text:
© Сергей Романюк, 2015
© ЗАО "Издательство Центрполиграф", 2015
Глава I
Шубино. Глинищи
Между Тверской и Большой Дмитровкой
Переулки соединяют здесь две крупные радиальные магистрали: Тверскую - дорогу на Тверь, а впоследствии на Петербург, и Большую Дмитровку - путь к городу Дмитрову. Тверская в конце 1930-х гг. была реконструирована. Так, в самом начале она была расширена с 16-18 до 60 метров, и сейчас с правой стороны она начинается с большого жилого дома, который аркой перекрыл Георгиевский переулок, получивший название от монастыря, основанного во владениях боярина Федора Андреевича, по прозванию Кошка, основателя знаменитого рода Кошкиных-Захарьиных-Романовых. Возможно, что в конце XIV в. или начале XV в. он и создал здесь небольшой монастырь с церковью Георгия, первой в Москве посвященной этому святому.
Одна из представительниц рода Кошкиных, дочь Юрия Захарьевича Аксинья (Ксения), вдова князя Д. Ромодановского, жившая в собственных палатах в Георгиевском монастыре, покровительствовала своей племяннице Анастасии, ставшей в 1547 г. супругой царя Ивана IV Грозного, почему и в преданиях этот монастырь прямо связывается с царицей Анастасией.
В Георгиевском монастыре находились две церкви - одна из них, посвященная святому Георгию, возможно, была упомянута в летописи в сообщении о пожаре 28 июля 1493 г.: "Того же месяца июля 28, в неделю, в 7 час дни, загореся церковь на Песку святый Никола, и в том часе вста буря велиа, и кину огнь на другую сторону Москвы реки к Всем Святым, а оттоле за Неглимну к каменной церкви к Егорию святому, в том часе нечислено нача горети в мнозех местех". Эта церковь была перестроена в 1701-1704 гг. Другая монастырская церковь была освящена во имя Казанской иконы и выстроена боярином Родионом Матвеевичем Стрешневым, жившим совсем близко отсюда, в 1652 г., а надвратная церковь во имя Спаса - в 1735 г. Монастырь ограбили, и он горел в 1812 г., а после уже не восстанавливался - его церкви были превращены в приходские в 1815 г.
Георгиевская церковь в бывшем Георгиевском монастыре
В Георгиевском монастыре были похоронены первый учитель Петра I Никита Зотов, князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский, его сын Иван Федорович, генерал-фельдмаршал А. Б. Бутурлин, вице-канцлер М. Г. Головин, многие из Стрешневых, князей Троекуровых, Гагариных, Мезецких, Мещерских, Ромодановских и многих других.
Церкви бывшего монастыря были разрушены в 1935 г. На месте большей, Георгиевской, выстроили школу, а на месте меньшей, Казанской, ничего нет, просто двор.
К концу XIX в. город настоятельно требовал новые источники энергии - конки не справлялись с пассажирским потоком, паровые машины на предприятиях уже ждали замены, газовое освещение никого не удовлетворяло. Единственным выходом был переход на электрическую энергию. В 1887-1888 гг. Общество электрического освещения построило на бывшей монастырской земле "символ" наступающих времен - первую в Москве электростанцию мощностью 612 киловатт, которая снабжала электроэнергией в основном центр города, сначала частных владельцев, а с 1893 г. от нее начали тянуть линии освещения. В помещении станции (No 5 по Большой Дмитровке), построенной по проекту архитектора В. Д. Шера в псевдорусском стиле, зимой 1901/02 г. была устроена электротехническая выставка, где впервые в Москве демонстрировался прообраз современных радио и телевидения - "телеграф без проводов". В 1905 г. здание было переоборудовано под гараж, находившийся там и в советское время. Теперь же бывший "правительственный" гараж превратился в уютный выставочный зал, получивший название Малый, или Новый, Манеж. В 1996 г. в нем происходило празднование 100-летия одного из старейших московских музеев - Музея истории города.
На противоположной стороне переулка - невыразительное строение из стекла и бетона, место которому где-нибудь в промзоне (1969 г., архитектор Л. Н. Павлов и др.), в котором помещается Государственная дума. Поставленное без учета дальних городских перспектив, оно грубо вторгается в застройку и особенно плохо смотрится со стороны холма Лубянской площади. На угол Большой Дмитровки выходит часть здания бывшего Благородного собрания, отстроенного после пожара 1812 г. архитектором А. Н. Бакаревым. Между этими зданиями во дворе находится редкий памятник гражданской архитектуры - палаты, принадлежавшие главе Стрелецкого приказа, боярину И. В. Троекурову. О них и о соседних палатах князя В. В. Голицына, находившихся на месте современного здания Думы по Охотному ряду, писал в 1927 г. в журнале "Строительство Москвы" академик И. Э. Грабарь: "Замечательнейшая по красоте архитектурная перспектива получится после завершения начатых работ по восстановлению древних домов XVII в. Голицына и Троекурова... Москва получит редчайшие образцы гражданской архитектуры XVII в., дошедшие до нашего времени в столь малом количестве". Надежды академика не сбылись - после реставрации палаты Голицына были снесены, но вот троекуровские остались, оказавшись во дворе воздвигнутого по красной линии Охотного ряда здания.
Палаты Троекурова - комплекс разновременных построек: самый низ датируется XVI в., над ним - постройка середины XVII в., а в конце этого же столетия все здание было надстроено. Тут с 1965 г. находился Музей музыкальной культуры, ранее располагавшийся в консерватории, а ныне переехавший в новое здание на 5-й Тверской-Ямской (улице Фадеева).
Параллельно Георгиевскому проходит Камергерский переулок, названный москвичами по придворным чинам двух видных и богатых здешних владельцев. Переулок этот назывался Квасным, потом Спасским - по Спасопреображенской церкви, стоявшей на его северном углу с Тверской улицей, Одоевским - по домовладельцу, Старогазетным - по типографии газеты "Московские ведомости", издававшейся неподалеку, и с 1923 по 1992 г. проездом Художественного театра, в честь театра, открытого в переулке в 1902 г.
Церковь Спаса Преображения, стоявшая на самом углу переулка с Тверской улицей, упоминается в документах не ранее 1621 г. По другую сторону переулка находилось кладбище. В большой пожар 1773 г. церковь сгорела, а в 1786 г. она, и в особенности колокольня, выходившая на улицу, были настолько ветхи, что московская Управа благочиния потребовала "весьма ветхую и к падению склонную и для проходящих по Тверской улице опасную каменную колокольню подкрепить и исправить починкою или, в предосторожность, дабы от нечаянного оной падения убивства народнаго последовать не могло, и совсем разобрать". Консистория предписала причту и прихожанам, чтобы они ветхую колокольню "всемерно старались возобновить", однако за неимением средств у прихожан на поправку церковь пришлось вообще закрыть и разобрать, что и произошло в 1789 г. Материал после разборки отдали на постройку церквей Дмитрия Солунского у Тверских ворот и Вознесения на Гороховом поле, а землю продали владельцам соседнего участка.
В XVII в. участок этот принадлежал боярину князю Григорию Григорьевичу Ромодановскому, бывшему воеводой и сыгравшему большую роль в присоединении Украины. По отзывам, он отличался "свирепостию характера и телесною силою, был больше солдат, чем вождь; превосходил всех военною пылкостию, неутомимою деятельностию, быстротою и львиным мужеством". Его убили стрельцы во время восстания 1682 г., дер жавшие на него обиды за суровое обращение с ними в походах. Участок перешел к его сыну боярину Михаилу и вдове Григория Григорьевича, за которой двор числился по переписи 1716 г. Владельцем с 30 октября 1758 г. записан князь Василий Сергеевич Долгоруков, который вскоре перепродал его сестрам графиням Екатерине и Наталье Головкиным. В ужасный пожар 14 июля 1773 г. все строения здесь сгорели, и участок продали князю Михаилу Ивановичу Долгорукову, выстроившему все заново. Главный дом находился посреди обширного двора. Тут жил его сын, известный поэт и мемуарист, любитель театра князь Иван Долгорукий.
В 1809 г. владельцем стал князь Павел Михайлович Дашков, сын известной в летописях русского Просвещения княгини Дашковой, урожденной Воронцовой, которая порвала с ним отношения: причиной раздора послужила женитьба сына на незнатной и бедной дворянке в то время, когда он командовал полком в западных губерниях. Княгиня, известная своим тяжелым нравом, прокляла сына. Дашков, приехав в Москву, в свой дом на углу Тверской, заболел и скончался. Вся усадьба перешла по купчей от 28 сентября 1810 г. к графу Ираклию Ивановичу Моркову, знаменитому воину, заслужившему во многих кампаниях высокие отличия. За штурм Очакова в декабре 1788 г. по представлению Суворова был произведен в полковники, награжден орденом Св. Георгия 4-й степени и золотой шпагой с надписью "За храбрость", но редкий случай - его наградили еще двумя Георгиями: за штурм Измаила, где его тяжело ранили, и за сражение с польскими повстанцами. Во время Отечественной войны 1812 г. он, командуя московским ополчением, участвовал в битвах при Бородине, Малоярославце, Вязьме и Красном, за что награжден орденом Св. Александра Невского. Умер Морков 76 лет в Москве, могила его сохранилась на Ваганьковском кладбище.
В. А. Тропинин. Ираклий Иванович Морков с семейством. 1813 г.
В доме Моркова, стоявшем в глубине участка, жил вместе с семьей его крепостной Василий Тропинин, ставший знаменитым художником. По словам современников, Морков был типом избалованного и своевольного вельможи екатерининского времени, и он только после продолжительных уговоров согласился освободить художника от крепостной зависимости, но еще долго не отпускал его семью.
Дом Моркова - прекрасный образец архитектуры русского классицизма - сохранялся до реконструкции Тверской, когда его снесли вместе с частью доходного жилого здания, выстроенного в 1891 г. по красным линиям Тверской и Камергерского переулка (архитектор Б. В. Фрейденберг), - оно, украшенное затейливой башенкой на углу, видно на многих фотографиях Тверской. Теперь же осталась только половина его по линии Камергерского. В доме в начале 1920-х гг. находилось кафе "Десятая муза", названное в честь музы кино. В нем собирались кинематографисты, подписывались контракты на постановку фильмов, принимались на работу операторы, художники, актеры. Приходили и поэты - Бурлюк, Каменский, Маяковский. В доме были квартиры скрипача И. В. Гржимали, певицы М. А. Дейши-Сионицкой.
Рядом - наиболее известное в этом переулке здание Московского Художественного театра. Участок, где стоит театр, в XVIII в. был разделен на две части переулком, продолжавшим соседний Дмитровский. В 1760-1770 гг. обе части вместе с переулком перешли к князю П. И. Одоевскому, построившему здесь деревянные хоромы. Новый, большой участок тянулся через весь квартал, и сад его выходил к теперешней Тверской площади. В 1812 г. хоромы сгорели, и к 1818 г. князь выстроил великолепное каменное здание с пышным шестиколонным портиком и двумя флигелями по сторонам.
В мезонине главного дома в 1820-х гг. жил В. Ф. Одоевский, основатель кружка "любомудров", молодых людей, изучавших философию, эстетику, близких по настроению к декабристам. Членами его были Д. В. Веневитинов, М. П. Погодин, А. И. Кошелев, И. В. Киреевский. "Две тесные каморки молодого Фауста... были завалены книгами, фолиантами, квартантами и всякими октавами, - на столах, под столами, на стульях, под стульями, во всех углах, - так что пробираться между ними было мудрено и опасно, - вспоминал М. П. Погодин. - На окошках, на полках, на скамейках - склянки, бутылки, банки, ступы, реторты и всякие орудия. В переднем углу красовался человеческий костяк с голым черепом на своем месте и надписью "Sapere aude" ("Осмеливайся познавать")".
Наследница П. И. Одоевского В. И. Ланская часто сдавала свой дом внаем. Так, в 1832-1836 гг. в главном доме жила чета Долгоруких, знакомых А. С. Пушкина, и возможно, что поэт бывал у них.
В 1851 г. дом перешел к С. А. Римскому-Корсакову, сыну известной в летописях Москвы Марии Ивановны Римской-Корсаковой, имевшей гостеприимный и хлебосольный дом на Страстной площади. "Она жила, что называется, открытым домом, давала часто обеды, вечера, балы, маскарады, разные увеселения, зимою санные катания за городом, импровизированные завтраки..." - писал П. А. Вяземский. С. А. Римский-Корсаков был женат на двоюродной сестре А. С. Грибоедова Софье Алексеевне, бывшей, по мнению некоторых литераторов, прототипом Софьи Фамусовой в "Горе от ума".
С. А. Римский-Корсаков перестроил дом по новой моде - снял портик, колонны, застроил промежутки между главным домом и флигелями, надстроил на них третий этаж и изменил декор фасада. Все это было сделано по проекту архитектора Н. А. Шохина.
Спустя 30 лет, с 1882 г., начинается театральная история этого дома. Архитектор М. Н. Чичагов переделал здание, приспособляя под театр, позади него на месте двора построил зрительный зал и сцену. В новом театре - он часто назывался Лианозовским (по фамилии владельца участка) - состоялся первый спектакль театра Ф. А. Корша, переехавшего через три года в собственное помещение в Петровском переулке. Здесь же начались и спектакли Мамонтовской оперы - 9 января 1885 г. состоялось представление "Русалки" А. С. Даргомыжского. С. И. Мамонтов приглашал в театр гастролеров - здесь пели знаменитые итальянцы Анжело Мазини и Франческо Таманьо. С 1889 г. в Камергерском переулке выступала труппа Е. Н. Горевой, которая была не столько антрепренером (кстати говоря, совершенно неопытным, ибо труппа распалась через два года), сколько замечательной актрисой, обладавшей красивым голосом и ярким сценическим темпераментом. В ее труппе участвовали такие известные актеры, как М. Дальский, М. Петина, Н. Рощин-Инсаров. На сцене театра Горевой 15 января 1891 г. состоялся дебют Л. В. Собинова - он был хористом в гастролировавшей труппе Н. К. Садовского - и М. К. Заньковецкой. В конце этого же года, 1 октября, здесь начались представления иного рода, о характере которых можно было судить по афише нового театра: "Большое монстр-гала-представление. Приключение на кухне. Большая юмористическая картина в пяти переменах. Французская шансонетная певица". В этом здании обосновался эстрадный театр "французского гражданина из Алжира" Саломона, ставший одним из самых известных в России. Договор с Шарлем Омоном - это был псевдоним Саломона - значил для актера очень многое, он открывал ему дорогу на любую эстрадную сцену России того времени. Тогда же театр в Камергерском переулке был в очередной раз переделан. После этого зал театра было "положительно трудно узнать, - писала "Московская иллюстрированная газета" в 1891 г., - не верится, чтобы частная антреприза для такого дела могла затратить так много денег для отделки помещения, которое положительно поражает роскошью своего убранства и чисто французским шиком". Этот-то пресловутый "шик" и пытались искоренить реформаторы старого театра К. С. Станиславский и В. И. Немирович-Данченко, когда сняли здание для Художественного театра. Благодаря энергии и средствам Саввы Морозова, бескорыстной работе одного из известнейших московских архитекторов Ф. О. Шехтеля (при участии известного впоследствии архитектора И. А. Фомина) интерьеры театра полностью изменились. По выражению Станиславского, "вертеп разврата превратили в изящный храм искусства". Он в особенности отмечал, что "в отделке театра не было допущено ни одного яркого и золотого пятна, чтобы без нужды не утомлять глаз зрителей и приберечь эффект ярких красок исключительно для декораций и обстановки сцены". Сезон в новом театре открылся вечером 25 октября 1902 г. спектаклем "Мещане", а утром этого же дня артисты скромно справили свое новоселье. Снаружи здание почти не переделывалось - только установлены двери изящного рисунка с козырьками и светильники (в которых поставили новинку - два дуговых фонаря), а также барельеф А. С. Голубкиной "Пловец" над правым входом. Долгое время часть первого этажа сдавалась под различные торговые помещения: на старых фотографиях красуются вывески винного магазина "Кахетия", кондитерской "Миньон" и др. Даже в 1929 г. здесь помещался магазин игрушек "Мать и дитя", принадлежавший организации под причудливым названием "Охматмлад", что означало - "Охрана матери и младенца".
После многих лет работы театра в этом помещении назрела необходимость капитального ремонта здания. Было решено его значительно увеличить, для чего отрезали старую сценическую коробку и передвинули ее назад, пристроили к ней большое помещение, сделали новые гримерные, склады декораций, смонтировали новое техническое оборудование сцены и произвели еще множество других усовершенствований. Первый спектакль в обновленном здании был дан 1 ноября 1987 г.
Новое здание театра имени Станиславского и Немировича-Данченко
С правой стороны от главного здания на месте бывшего усадебного флигеля в 1914 г. по проекту Ф. О. Шехтеля предполагалось строительство здания для "научного электротеатра" и (в полуподвальном этаже) для кабаре "Летучая мышь". Вместо этого к концу года был построен дом, приспособленный для сдачи внаем под магазины, конторы и выставки. В Первую мировую войну в нем поместился госпиталь, который находился здесь и после взятия власти большевиками. Сюда были привезены участники заседания МК РКП(б) в Леонтьевском переулке, раненные взрывом бомбы 25 сентября 1919 г. Позже здание занимало общежитие рабфака имени М. Н. Покровского. Театру оно передано только в 1938 г.
До Большой Дмитровки протянулся основательный жилой дом (No 5/7), на углу которого находится известный многим книголюбам магазин "Педагогическая книга" (открытый в 1931 г.). В этом же доме был еще один известный книжный магазин букинистической книги - "Пушкинская лавка", в котором автору не раз случалось сделать желанную покупку, но этот благословенный уголок книжной мудрости исчез - в 2005 г. его закрыли.
Дом построен на территории бывшей усадьбы тех самых Стрешневых, благодетелей Георгиевского монастыря. Они, вероятно, обосновались в этом месте с весьма давних времен. Стрешневы, выходцы из незначительного дворянского рода, возвысились после брака царя Михаила Федоровича с Евдокией Лукьяновной Стрешневой, ставшей матерью "тишайшего" царя Алексея Михайловича и бабушкой Петра I. Ее отец, дяди, братья стали боярами, а потомки занимали высшие должности в Российской империи.
В XVII в. усадьба принадлежала боярину Родиону Матвеевичу Стрешневу, дальнему родственнику царицы Евдокии (четвероюродному брату), благополучно пережившему несколько царствований. Он занимал должность стольника при царе Михаиле и его сыне Алексее, он же был "поезжанином" (участником свадебного поезда) на его свадьбе с Марией Милославской, его в 1653 г. послали на Украину с известием, что русский царь принимает "под свою высокую руку" гетмана Богдана Хмельницкого. Стрешнев присутствовал на венчании на царство сына Алексея Михайловича Федора, он держал на золотом блюде царский венец. Его позднее назначили воспитателем молодого Петра I. Усадьба перешла его сыну Ивану Родионовичу, и до середины XIX в. она находилась в их роду.
Главный дом усадьбы расположен несколько в глубине ее, параллельно улице Большой Дмитровке, его можно увидеть, зайдя во двор с улицы. Здание окружали многочисленные строения, каменные и деревянные, жилые и хозяйственные.
В роду Стрешневых усадьба оставалась до перехода ее к мануфактур-советнику Герасиму Хлудову в 1860 г., а после него к И. П. Шаблыкину; при нем тут располагалась редакция газеты "Новости дня". Его внучка, Е. А. Обухова, построила существующий дом в 1913 г. по проекту архитектора В. А. Величкина.
Почти всю свою долгую историю дом на этом участке сдавали внаем. Его снимал Московский университет, так, например, согласно легенде к плану, хранящемуся в Архиве древних актов, датированному 1757 г., "в доме вдовы Натальи Алексеевой дочери Стрешневой" некий "Московского Императорского университета обержист Иван Мецкер" желает построить "для довольствия иностранных профессоров, магистратов и учителей обержу" (auberge - по-французски "гостиница", aubergiste - "содержатель гостиницы"). В 1825 г. купец Доминик Сихлер нанимает на 5 лет в "большом каменном корпусе уголные овалные жилые покои в обеих этажах... для житья и помещения в оных магазина для делания домашних уборов". Это был тот самый модный магазин, в который любила заходить Наталья Николаевна Пушкина, оставлявшая там немалую часть скудных заработков мужа. Впрочем, и перед переворотом 1917 г. здесь тоже были шляпные магазины Au Caprice и A la Mondaine. В 1868 г. тут находилась контора газеты И. С. Аксакова "Москва"; в 1884 г. - редакция юмористического журнала "Будильник". По исследованиям историка В. В. Сорокина, с 1840-х до начала 1860-х гг. здесь жил архитектор и знаток московской старины А. А. Мартынов; в 1867-1868 гг. снимает квартиру издатель га зеты "Москва" И. С. Аксаков, где его посещает Ф. И. Тютчев; в 1860-1870-х гг. здесь живет книгоиздатель А. И. Мамонтов - под его квартирой в подвале находилась типография. Здесь в 1872 г. были отпечатаны "Детские песни", составленные женой издателя, под редакцией П. И. Чайковского, в 1880-1890-х гг. живет редактор и издатель журнала "Природа и охота" Л. П. Сабанеев, автор замечательной книги "Рыбы России".
В 1866 г. Л. Н. Толстой снял 6 комнат в бельэтаже старого усадебного дома, "прекрасно меблированных, с дровами, самоварами, водой и всей посудой, серебром и бельем столовым за 155 рублей в месяц". У него на квартире собирались многие знакомые, которым он читал новые главы "Войны и мира".
В 1880 г. тут помещалась редакция журнала "Будильник", в котором было напечатано 10 произведений А. П. Чехова, жил председатель Московского библиографического кружка А. Д. Торопов, обладатель большой библиотеки, у которого собирались московские библиофилы. Во владении селились и студенты университета, впоследствии такие выдающиеся ученые, как астроном В. К. Цераский, зоолог-дарвинист Я. А. Борзенков, физик В. Я. Цингер, а также артист Н. Х. Рыбаков, для которого Островский написал роль Несчастливцева в "Лесе".
Как выяснил знаток московской шахматной истории Ю. Н. Шабуров, после Октябрьского переворота тут был организован первый в Москве шахматный клуб, а в октябре 1920 г. проведена первая Всероссийская шахматная олимпиада, чемпионом которой стал А. А. Алехин.
В большом угловом доме жили знаменитый тенор Леонид Собинов, писатель Лев Кассиль, женатый на его дочери Светлане, артисты М. И. Прудкин, С. В. Гиацинтова, Н. П. Хмелев.
На другой стороне переулка - дом No 2, построенный в 1931 г. кооперативом "Крестьянская газета имени Л. Б. Красина" по проекту архитектора С. Е. Чернышева. В нем жили многие известные писатели - Н. Н. Асеев, Э. Г. Багрицкий, В. В. Вишневский, В. М. Инбер, Ю. К. Олеша, Л. Н. Сейфуллина, М. А. Светлов, И. П. Уткин и др. Многих тут и арестовали, и, в частности, Бруно Ясенского, автора нескольких романов и поэтических сборников. Он родился в Польше, занимался революцией во Франции и приехал в СССР для того, чтобы помогать коммунистам своим недюжинным талантом, а вместо этого его арестовали по абсурдному обвинению и в 37 лет расстреляли.
Но в этом московском переулке каких только жителей не арестовывали, а потом убивали: тут и латыш Генрих Юссак, начальник транспортного отдела, и русский Владимир Бубекин, редактор "Комсомольской правды", и болгарин Михаил Михайлов, зубной врач, и еврей Яков Каменецкий, экономист, и грузин Адам Тандилошвили, работавший на дому по пошиву тапочек...
Совсем невидное, скромное здание рядом (No 4), построенное в 1830-1840-х гг., может похвастаться многими известными жильцами. В нем находилась гостиница Ипполита Шевалье, бывшая в числе первых в Москве. Гостиница была популярна среди завзятых балетоманов, посетителей недалеко расположенных театров. Специально для них ресторан гостиницы предлагал "готовый ужин, состоящий из чашки бульену и трех блюд, по одному рублю серебром". Ресторан занимал две небольшие комнаты и залу с несколькими круглыми столами для немногих избранных посетителей. С рестораном соединялся зимний сад, полукруглое помещение которого можно увидеть со двора. Во времена вошедшего в моду le style russe, с его половыми в расшитых рубашках навыпуск и громом музыкальных машин, ресторан сохранял благородную классическую обстановку со служителями во фраках и французской кухней.
Неудивительно, что именно эту гостиницу порекомендовали французскому путешественнику Теофилю Готье, приехавшему в Москву в январе 1860 г.: "Вскоре я прибыл в гостиницу, где в большом, мощенном деревом дворе под навесами стояла самая разнообразная каретная техника: сани, тройки, тарантасы, дрожки, кибитки, почтовые кареты, ландо, шарабаны, летние и зимние кареты, ибо в России никто не ходит, и, если слуга посылается за папиросами, он берет сани, чтобы проехать сотню шагов, которая отделяет дом от табачной лавки. Мне дали комнаты, уставленные роскошной мебелью, с зеркалами, с обоями в крупных узорах наподобие больших парижских гостиниц. Ни малейшей черточки местного колорита, зато всевозможные красоты современного комфорта... Из типично русского был лишь диван, обитый зеленой кожей, на котором так сладко спать, свернувшись калачиком под шубой". Островский упоминает об этом ресторане в "Не сошлись характерами. Картины московской жизни" - герой его задолжал всем: "и портному, и извозчику, и Шевалье".
В 1851 г. здесь проживал И. И. Пущин, декабрист и лицейский друг Пушкина. В гостинице несколько раз останавливался Л. Н. Толстой. В первый раз он пробыл здесь в декабре 1850 г. недолго, переехав вскоре на Сивцев Вражек. Второй раз приехал в 1858 г. В дневнике 15 февраля Толстой записал: "Провел ночь у Шевалье перед отъездом. Половину говорил с Чичериным славно. Другую не видал, как провел с цыганами до утра..." Третий раз он посещает этот дом 23 декабря 1862 г., когда приезжает в Москву с женой. Фет вспоминал, как он "с восторгом узнал, что Лев Николаевич с женой в Москве и остановились в гостинице Шеврие, бывшей Шевалье... Несколько раз мне, при проездках верхом по Газетному переулку, удавалось посылать в окно поклоны дорогой мне чете". Описание гостиницы, где жил Толстой, встречается и в "Казаках", и в "Декабристах".
Здесь у Толстого часто бывали его знакомые, представители московского литературного мира - А. Н. Островский, А. А. Фет, Д. В. Григорович и др.
Эта гостиница связана и с последними днями П. Я. Чаадаева. Он был одиноким человеком и часто обедал либо в Английском клубе, либо "у Шевалье". За день до кончины, 13 апреля 1856 г., уже плохо себя чувствуя, Чаадаев, как обычно, побывал здесь.
И с третьим известным именем мы встречаемся тоже в этом доме. В конце мая 1855 г. сюда приехал Н. А. Некрасов. Врачи посоветовали ему пить искусственную минеральную воду, которая производилась в Москве. Некрасов прожил тут, возможно, до середины июня, когда переехал на дачу в Петровском парке, нанятую В. П. Боткиным.
По исследованиям Ю. А. Федосюка ("Чайковский в родном городе". М., 1960) тут в 1868 г. жила замечательная певица Дезире Арто, гастролировавшая в Москве. Чайковский подпадает под обаяние ее голоса и начинает настойчиво ухаживать за ней. Был даже назначен день помолвки, но, как писал отцу сам композитор, "во-первых, ее мать... противится этому браку, находя, что я слишком молод для дочери, и по всей вероятности, боясь, что я заставлю ее жить в России. Во-вторых, мои друзья и, в особенности, Рубинштейн употребляют самые энергические усилия, дабы я не исполнил предполагаемый план женитьбы. Они говорят, что, сделавшись мужем знаменитой певицы, я буду играть весьма жалкую роль мужа моей жены. То есть буду ездить за ней по всем углам Европы, жить на ее счет, отвыкну и не буду иметь возможности работать, словом, что, когда любовь моя к ней немножко охладеет, останутся одни страдания самолюбия, отчаяние и погибель", в чем они, весьма возможно, были правы. Однако все вскоре разрешилось - Арто уезжает на гастроли и выходит замуж. Чайковский как будто спокойно встречает это известие и не вспоминает о ней, но, как писал его друг, через год Арто выступает в Москве, и Чайковский присутствует на спектакле: "Когда в 1869 г. Арто в первый раз выступила на сцене Большого театра, мне пришлось сидеть в партере рядом с Чайковским, волновавшимся очень сильно. При появлении артистки на сцене он закрылся биноклем и не отнимал его от глаз до конца действия, но едва ли мог много видеть, потому что у него самого из-под бинокля катились слезы, которых он как будто не замечал".
Интересно отметить, что еще недавно видная со стороны улицы надстройка на самом верху здания была разрешена в 1879 г. только временно - она предназначалась для ателье "фотографа Императорских театров" М. Н. Канарского.
Правая сторона Камергерского переулка заканчивается жилыми доходными домами, стоящими на бывшем участке Георгиевского монастыря. Они были выстроены в 1870-х гг., принадлежали Синодальному ведомству и, как правило, предназначались для сдачи внаем. В доме No 6 16 мая 1886 г. родился русский поэт В. Ф. Ходасевич: "Это событие произошло в 1886 году, 16 мая по старому стилю, в полдень. Родители мои жили в Москве, в Камергерском переулке, в доме Георгиевского монастыря, впоследствии перешедшем к Синодальному ведомству. Дом был кирпичный, нештукатуреный, двухэтажный - верхние этажи, надстроенные позже, - и приходился как раз напротив того дома, в котором тогда помещался театр Корша, затем - увеселительное заведение Шарля Омона и, наконец, Художественный театр, существующий в этом здании по сей день". Мемориальной доски на этом здании в честь незаурядного поэта нет, но есть другая. Дом отмечен мемориальной доской в честь композитора С. С. Прокофьева. Он переехал сюда в квартиру второй жены и провел последние годы жизни (1947-1953) в доме No 6. Тогда он, несмотря на тяжелую болезнь, работал над балетом "Сказ о каменном цветке" и последний фрагмент этого балета закончил за несколько часов до смерти. В 2008 г. здесь открыли занимающий три этажа музей композитора, где в экс позиции восстановлен его кабинет, показаны личные вещи, автографы, скульптурные и живописные портреты, эскизы декораций, звучит музыка Прокофьева, на большом экране показываются постановки его опер и балетов, на стенах фотографии Москвы.
На Тверскую площадь выходит часть Столешникова переулка. До 1922 г. эта часть - от площади до Большой Дмитровки - называлась Космодамианским, или Шубинским, переулком по церкви свв. Космы и Дамиана, называвшейся "на Ржищах", или "что в Шубине", по прозвищу владельца участка, находившегося, вероятно, рядом, боярина Иакинфы Шубы, воеводы великого князя Дмитрия Донского, павшего в бою с Ольгердом. В 1368 г. литовский князь Ольгерд напал на Московское княжество, и князь Дмитрий Иванович отправил ему навстречу сторожевой полк под командованием бояр Дмитрия Минина и Иакинфы Шубы. "Уже Ольгерд, как лев, свирепствовал в Российских владениях, не уступая монголам в жестокости, хватал безоружных в плен, жег города", - рассказывает Н. М. Карамзин. У Тростенского озера он ударил со всею силой на московские полки, и они были истреблены совершенно. Тогда же и погиб воевода Иакинфа Шуба. Москву, однако, Ольгерд взять не смог - он три дня простоял под городом, ограбив все окрестные селения.
Первое документальное упоминание о Космодамианской церкви как о деревянной относится к 1625 г. - ее здание заменили в следующем году на каменное. Главный ее престол освящен во имя Благовещения Богородицы, придел с юга Космы и Дамиана, а с севера - Воскресенский, перенесенный из одноименной, что в Скоморошках, церкви, стоявшей на углу Столешникова и Большой Дмитровки.
Обветшавшую Космодамианскую церковь начали перестраивать в 1703 г., но окончить ее удалось только через 20 лет из-за указа Петра I о запрещении каменного строения по всей России в 1714 г.
Колокольни при церкви нет, ибо построенная в 1857-1858 гг. вместо старинной была в советское время разрушена. Уцелели кованые железные двустворчатые двери в северном и южном порталах и белокаменная надгробная доска на южной стене. В церкви долгое время (с 1930 г.) находилась библиотека иностранной литературы, а перед тем как она была возвращена церкви - типография.
Эта церковь памятна тем, что в 1916 г. в ней отпевали В. И. Сурикова - в последние годы он жил рядом, в гостинице "Дрезден" на Тверской.
Рядом с церковным участком была большая усадьба (No 6), принадлежавшая в XVII в. князьям Жировым-Засекиным, а в первой половине XVIII в. - князьям Сонцовым-Засекиным и Жировым-Засекиным и перешедшая в 1752-1755 гг. к капитан-поручику О. И. Кожину. Он построил между 1760 и 1764 гг. в глубине участка двухэтажные каменные палаты, дошедшие до нашего времени и надстроенные его сыном, гвардии прапорщиком Н. О. Кожиным в 1810 г. Двор этого дома был свидетелем драмы, разыгравшейся в сентябре 1812 г., когда там французами были расстреляны 18 человек, обвинявшихся в поджогах. В 1820-1860-х гг. здесь помещалась гостиница "Германия". В конце 1830-х гг. в ней жил декабрист И. А. Фонвизин.
В соседнем доме на углу с Большой Дмитровкой (No 8/13) также находилась гостиница, известная под разными именами - "Блеск", "Централь", "Версаль", переименованная в советское время в "Спартак". Об этой гостинице писал И. А. Бунин в рассказе "Казимир Станиславович": "...никто из приезжающих в "Версаль" не предъявлял визитных карточек... гостиница была скверная".
На месте этого дома до 1816 г. стояла Воскресенская церковь, "что в Скоморошках", то есть в местности, населенной артистами того времени - скоморохами. Она впервые упоминается в 1472 г.; три придела ее были построены в 1600 г. князем Василием Жировым-Засекиным, один из них (верхний) был его, а потом князя Алексея Козловского домовой церковью, который в 1772 г. сообщал в Московскую консисторию, что придел находится на его "содержании". От церкви к его дому вел переход через арку к противоположной стороне переулка.
В числе многих московских церквей, погоревших в пожар 1812 г., ее не стали восстанавливать - еще в 1806 г. ее посчитали настолько ветхой, что даже запретили проезд через Космодамианский переулок. Она, как было написано тогда, "по ветхости угрожает падением", и в 1816 г. ее разобрали вместе с каменной аркой.
В доме, построенном в 1820-х гг. и надстроенном в 1873 г., жили историк И. Д. Беляев, опубликовавший исследование об урочище "Старые Скоморошки", архитектор А. П. Белоярцев, издатель, выпускавший в продолжение многих лет московские справочные книжки, Карл Нистрем. В 1924 г. - редакция шахматного журнала "64", издательство по физкультуре и спорту, а также театральная студия имени М. Н. Ермоловой.
В доме находилось множество магазинов, и, в частности, оптический "А. И. Мильк и сын", в котором А. П. Чехов обычно заказывал пенсне.
Сейчас вся левая сторона переулка занята зданием Российского центра хранения и изучения документов новейшей истории, бывшего Института марксизма-ленинизма, которое было выстроено первоначально для хранения и работы с документами архива Ленина, к которым позже присоединились документы Маркса, Энгельса и Сталина. Скучное ящикоподобное здание строилось по проекту архитектора С. Е. Чернышева в 1926 г., а в 1980 г. к нему пристроили не лучше прежнего новое (No 3/15) со стороны Большой Дмитровки (архитектор Ю. Н. Шевердяев) с барельефными изображениями мрачных лиц основоположников марксизма-ленинизма.
На его месте до 1973 г. стояло скромное двухэтажное здание, в котором жил знаменитый типографщик и книгопродавец С. А. Селивановский. Со стороны переулка была вывеска типографии с датой ее основания - 1796 г. После некоторого перерыва она просуществовала до 1859 г. и была самой долговечной среди частных типографий. В ней печатались многие сочинения Н. М. Карамзина и К. Ф. Рылеева. В 1797 г. Селивановский издал один из первых путеводителей по Москве - "Историческое и топографическое описание первопрестольного града Москвы...", а в 1827-1831 гг. лучший московский путеводитель начала XIX в. - "Москва, или Исторический путеводитель по знаменитой столице Государства Российского...", написанный Иваном Гурьяновым. В его четырех объемистых томах, которые давно надо было бы переиздать, содержится множество драгоценных сведений о Москве того времени.
В 1822-1825 гг. Селивановский начал выпуск энциклопедического словаря, однако издание его приостановилось после выступления декабристов на Сенатской площади. В типографии полиция произвела обыск, отпечатанные тома увезли в Петербург, ибо до сведения начальства дошло, что в "Словарь" Селивановского проникли свободолюбивые идеи. Один из декабристов, В. И. Штейнгель, говорил о Селивановском: "Он и без привлечения в общество содействует достижению его целей изданием книг, распространяющих свободные понятия". В доносе из Москвы бдительные наблюдатели сообщали, что Селивановский сам участвовал в "заговоре 14-го Декабря... У него печатались манифесты злоумышленников, но для сокрытия всего, - прибавляли для пущей важности соглядатаи, - даже самые литеры после отпечатания были перелиты".
У Селивановского в этом доме бывали многие известные литераторы, жил П. М. Строев, археограф, собиратель летописного русского наследия. Один из посетителей, профессор Московского университета, ботаник и филолог М. А. Максимович, вспоминал: "Помню, когда, бывало, ни зайдешь к П. М. Строеву, жившему в доме Селивановского на Дмитровке, - вечно застаешь его над Ключом к Истории Карамзина". Тогда Строев составлял указатель к знаменитому труду Н. М. Карамзина "История государства Российского". Эта "циклопическая", по выражению его биографа, работа вышла в 1836 г. в двух томах, о которых отозвался А. С. Пушкин в "Современнике": "Издав сии два тома, Г. Строев оказал более пользы Русской Истории, нежели все наши историки с высшими взглядами, вместе взятыми... Г. Строев облегчил до невероятной степени изучение Русской Истории". Сам знаменитый историк Н. М. Карамзин после пожара 1812 г. квартировал у Селивановского. В 1820-х гг. в этом доме жил С. Н. Бегичев, член Союза благоденствия, друг А. С. Грибоедова.
После смерти С. А. Селивановского и дом, и типография перешли к его сыну, тоже издателю. Он устраивал у себя литературные вечера, на одном из которых в октябре 1837 г. во время чтения Н. А. Полевым драмы "Граф Уголино" В. Г. Белинский познакомился с артистом П. С. Мочаловым. Типография действовала долгое время - еще в 1864 г. в газете "Московские ведомости" объявлялось: "Типография, словолитня и гальванопластика Семена Селивановского в Москве, 1793 года... Принимает книгопечатание. Адресовать на Большую Дмитровку, в дом г-жи Петровой (внучки С. И. Селивановского. - Авт.), в контору типографии". В 1870-х гг. тут помещались меблированные комнаты, в которых в разное время жили артисты Б. В. Корсов, Л. И. Градов-Соколов, Ф. П. Горев, писатели Д. В. Аверкиев и В. А. Слепцов. В 1920-х гг. тут обосновалась столовая кооператива "Коммунар".
Церковь Св. митрополита Алексия на Глинищах
В связи со строительством нового здания Института марксизма-ленинизма открылся еще один проезд с Большой Дмитровки на Тверскую площадь. Любопытно, что он повторяет направление старинного Квасного переулка, видного на планах Москвы второй половины XVII в. и позднее отошедшего к частным владениям.
Недалеко от него проходит Глинищевский переулок (с 1943 по 1991 г. - улица Немировича-Данченко), названный по местности Глинищи, где стояла церковь Св. митрополита Алексия, построенная в 1685-1690 гг. дьяком приказа Большой казны Иваном Алферьевым, похороненным около нее в 1700 г. В 1787 г. построили новую колокольню вместо старой у ограды с южной стороны от церкви. Алексеевская церковь - единственная в Москве - сохраняла изразчатое покрытие глав, столь типичное для древнерусской церковной архитектуры. В ней находился оригинальный иконостас с иконами знаменитых изографов XVII в.
Несмотря на протесты Грабаря, Нестерова, Васнецова, Юона и многих других известных художников, церковь снесли в 1934 г. На ее месте построили большой жилой дом (No 5-7, 1938 г., архитектор А. В. Щусев, скульптор Г. И. Мотовилов), в котором поселились многие известные артисты. Тут в 1938-1943 гг. жил В. И. Немирович-Данченко, в 1943-1972 гг. - М. Н. Кедров, в 1938-1959 гг. - О. Л. Книппер-Чехова, в 1938-1946 гг. - И. М. Москвин, в 1938-1973 гг. - А. К. Тарасова, в 1938-1974 гг. - В. А. Орлов, в 1967-1982 гг. - Б. А. Смирнов. Кроме них в доме жили Б. А. Мордвинов, А. А. Вишневский, Н. П. Хмелев, С. И. Юткевич, М. М. Тарханов, К. Н. Еланская, И. Я. Судаков, И. А. Туманов, В. П. Марецкая и др.
Высокий, в разных своих частях имеющий от 8 до 12 этажей, с крупными членениями фасада, рассчитанный на обозрение с большого расстояния, дом громоздок и, более того, подавляюще велик для небольшого переулка с невысокой застройкой.
На углу переулка и Тверской (No 1/10) - щедро украшенное здание, в котором находится бывшая кофейня Филиппова. Родоначальником известной московской династии пекарей был Максим Филиппов, который пришел в Москву в 1806 г. и занимался не только выпечкой, но и продажей вразнос пирогов с разной начинкой и калачей. Продолжателем его дела был сын Иван, ставший владельцем уже трех пекарен и получивший в 1855 г. за ассортимент и качество звание "Поставщика двора Его Императорского Величества", а с 1890 г. фирмой управлял его сын Дмитрий, которому принадлежали 34 различных торговых и промышленных предприятия в Москве, на которых работали 1472 человека.
В Москве славились все филипповские изделия, а в особенности калачи и пирожки (переданная Гиляровским сплетня о филипповских пирожках с изюмом и так охотно повторяемая никак и ничем не подтверждается). Тесто для калачей после замеса выносилось на холод, что способствовало молочнокислому брожению и придавало калачам особый вкус. Они были смесными, из смеси пшеничной и ржаной муки, крупитчатыми или толчеными, обварными и тертыми, тесто для которых очень долго обминали и терли, от куда и пословица "Не терт, не мят - не будет калач" и выражение "тертый калач", то есть "опытный человек". У калача различали "животок" с губкою и ручку, дужку или перевясло. Вообще с калачами связаны многие выражения и пословицы и в числе их - "В Москве калачи, как огонь, горячи".
Княгиня Зинаида Волконская
Д. И. Филиппов значительно расширил дело и построил на Тверской в 1911 г. по проекту архитектора Н. А. Эйхенвальда обширное здание (надстроенное в 1934 г.) для булочной и кофейни, украшенной росписями художников П. П. Кончаловского и И. И. Нивинского. В оформлении принимал участие скульптор С. Т. Коненков. В советское время ее превратили в ресторан "Астория" ("Центральный"). В гостинице "Люкс", находившейся в том же здании, в 1919 г. было общежитие Комиссариата внутренних дел, переданное в следующем году Коминтерну. В здании в разное время жили многие коммунистические деятели - Хо Ши Мин, М. Торез, В. Ульбрихт, П. Тольятти, Г. Димитров и др.
На правом углу Глинищевского переулка и Тверской - дом No 2/8, построенный в 1940 г. (архитектор А. Г. Мордвинов), с открытым в 1958 г. книжным магазином под названием "Москва".
В Глинищевском переулке особенно чувствуется несоответствие громоздких поздних зданий при сопоставлении их с архитектурным памятником XVIII-XIX вв. (дом No 6). Еще сравнительно недавно это здание было несимметрично - левая его часть сгорела, и ее разобрали в начале 1920-х гг. Реставраторы вернули дому первоначальный облик, а интерьеры бывших жилых квартир переделали для пропагандистской организации - Комитета советских женщин, переименованного после развала СССР в Союз женщин России.
У дома No 6 по Глинищевскому богатое прошлое. Он прежде всего известен своими жильцами - в нем в 1823 г. останавливались будущий декабрист, литератор А. А. Бестужев, известный позднее под псевдонимом Марлинский, декабристы П. А. Колошин и П. А. Голицын, а в 1863 г. здесь была первая семейная квартира молодой актрисы, только что выпущенной из театрального училища, Гликерии Федотовой. У нее часто бывал ее учитель, великий русский актер М. С. Щепкин, а в 1830-х гг. тут останавливалась знаменитая итальянская певица Анжелика Каталани, подарившая свою шаль так восхитившей ее цыганке Стеше, о которой вспоминает Пушкин в стихах, посвященных Зинаиде Волконской.
До строительства этого дома в глубине участка стояли деревянные хоромы, принадлежавшие полковнику Ивану Телепневу, - они изображены на первом сохранившемся плане участка 1756 г. Через некоторое время хоромы сменились каменными палатами князей Черкасских, с 1778 г. принадлежавшими президенту Вотчинной коллегии М. В. Дмитриеву-Мамонову, который, возможно, и строит дошедшее до нашего времени здание. Пройдя через несколько рук, дом обретает нового владельца - купца 2-й гильдии Николая Обера. Сам он и жена его, Мари-Роз Обер-Шаль ме, были хорошо известны в Москве. В 1803 г. Н. Обер стал участником не обыкновенного в Москве зрелища - полета на воздушном шаре. Вместе с известным аэронавтом Жаком Гарнеренем он поднялся на шаре, заполненном горячим воздухом, с поля у Крутицких казарм и опустился недалеко от подмосковной усадьбы князя Вяземского Остафьево.
Жена его имела на первом этаже модный магазин женского платья и предметов роскоши. Магазин, по воспоминаниям современника, был сборным пунктом высшего и богатого московского общества, и часто перед праздниками был "у мадам Обер-Шальме такой приезд, что весь переулок заставлен каретами". В этом магазине покупала наряды Наташа Ростова. Она вместе с Ахросимовой из Старой Конюшенной едет в первую очередь "к Иверской и мадам Обер-Шальме, которая так боялась Марьи Дмитриевны, что всегда в убыток уступала ей наряды, только бы поскорее выжить ее от себя", - пишет Л. Н. Толстой в "Войне и мире". В убыток себе мадам Обер-Шальме торговала не так уж часто, она не гнушалась контрабандой, и недаром за высокие цены в магазине и необыкновенную изворотливость ее прозвали "обер-шельмой". Она, видимо, выполняла и шпионские поручения Наполеона. Он вызывал ее к себе в Кремль, расспрашивая о "настроении умов в России". Мадам Обер-Шальме была вынуждена покинуть разоренную и сожженную Москву вместе с наполеоновской армией. Она погибла вместе со многими французами при переправе через Березину, а дом ее, уцелевший в пожаре 1812 г. - там квартировал наполеоновский генерал, - занял московский обер-полицмейстер.
Дом вскоре перешел к одному из ее сыновей, спасшемуся в горниле войны, Лаврентию Оберу. Он сдавал его под гостиницу, называвшуюся сначала "Север", а потом "Англия". В ней, как сообщал "Указатель зданий города Москвы" 1826 г., "нумера расположены спокойно, вины и стол хороши". В гостинице несколько раз останавливался в 1828-1832 гг. А. С. Пушкин. Тут он работал над такими шедеврами, как "Кавказ", "Монастырь на Казбеке", "К бюсту завоевателя", "Дорожные жалобы" и др. В этом доме 29 марта 1829 г. последний раз встретились два великих славянских поэта - Александр Пушкин и Адам Мицкевич. В память этого события 21 июля 1956 г. была установлена мемориальная доска скульптора М. И. Мильбергера с горельефами беседующих поэтов и строками из их стихотворений:
Он говорил о временах грядущих,
когда народы, распри позабыв,
в великую семью соединятся.
Хоть встретились немного дней назад,
но речь вели они, как с братом брат.
Владелец дома Л. Обер был хорошо знаком с Пушкиным. В своих воспоминаниях, опубликованных в 1880 г., он рассказал о встречах с ним у себя и в салоне княгини Зинаиды Волконской, неподалеку, в доме на углу Тверской и Козицкого переулка.
Дом стоит на земле усадьбы князя И. А. Вяземского (деда известного поэта Петра Вяземского), который продал ее за 25 тысяч рублей жене статс-секретаря Г. В. Козицкого Екатерине Ивановне, обладавшей несметным состоянием. Она происходила из семьи уральских владельцев горных заводов Твердышевых. Богатство их, по преданию, началось от 500 рублей, подаренных Петром I трем братьям, крестьянам Твердышевым, перевозившим его через Волгу. "Шли бы вы промышлять на Урал, - сказал им Петр, - посмотрели бы вы, что делает там у меня Демидов". Так или иначе, но документально известно, что Твердышевы в компании с их родственником Иваном Мясниковым строят на Урале несколько заводов и становятся богачами. В конце XVIII в. все их состояние переходит к четырем дочерям одного из них. Каждой достается по два завода и по 19 тысяч крепостных, не считая денежных капиталов.
Муж Екатерины Твердышевой Григорий Васильевич Козицкий учился в Киевской духовной академии, Лейпцигском университете, был одним из образованных людей своего времени, знатоком древних и новых языков. Козицкий, рекомендованный императрице Екатерине братьями Орловыми, был назначен статс-секретарем при принятии прошений, помогал ей в переводах и заведовал ее литературными делами. Он пользовался репутацией тонкого стилиста, много переводил и издавал, его основным трудом был прозаический перевод "Метаморфоз" Овидия, получивший высокую оценку современников. Он кончил жизнь самоубийством: по "причине меланхолии" закололся ножом, нанеся тридцать две раны. Отпевали его в соседней церкви Григория Богослова в 1775 г. Его дочери известны в истории русской культуры: старшая, Александра, в замужестве графиня Лаваль, славилась своим светским салоном в Петербурге, ее дочь Екатерина стала женой декабриста С. П. Трубецкого и последовала за ним в ссылку, младшая, Анна, вышла замуж за князя А. М. Белосельского-Белозерского.
Вдова приобрела участок с каменным домом 27 мая 1787 г. и тогда же заказала архитектору М. Ф. Казакову построить в габаритах старого каменного дома, возведенного еще в 1776 г., новый дворец, законченный после 1791 г. (план нового строения был датирован 25 января 1791 г.).
Дом был великолепен и внутри и снаружи. Интерьеры были так роскошны, что это обстоятельство послужило причиной отказа университетских властей от найма его для размещения студентов и профессоров после пожара 1812 г., когда собственный дом университета на Моховой стоял обгорелым и закопченным остовом. Как писал ректор университета И. А. Гейм о доме Козицкой, только нижний его этаж "по простой своей отделке был бы способен для помещения в нем университетских студентов и кандидатов", а второй этаж "отделан так богато и убран так великолепно, что никаким чиновникам, а того менее студентам, в оном жить никак не можно, чтоб не испортить штучных полов и штофных обоев, огромных дорогих трюмо и прочее...".
После Козицкой дом перешел к ее дочери, княгине А. Г. Белосельской-Белозерской. Ее падчерица княгиня Зинаида Волконская жила в этом доме - "известная в свое время красавица, женщина очаровательного ума, блестящих художественных дарований, друг Пушкина, Мицкевича, Гоголя, Шевырева, Веневитинова, она оставила след в истории нашего художественно-литературного развития", - пишет о ней князь С. М. Волконский.
Ее салон пользовался большой популярностью, его посещали все самые известные представители русских культурных кругов. "В Москве дом княгини Зинаиды Волконской, - вспоминал князь Вяземский, - был изящным сборным местом всех замечательных и отборных личностей современного общества. Тут соединялись представители большого света, сановники и красавцы, молодежь и возраст зрелый, люди умственного труда, профессора, писатели, журналисты, поэты, художники. Все в этом доме носило отпечаток служения искусству и мысли. Бывали в нем чтения, концерты, дилетантами и любительницами представления Итальянских опер. Посреди артистов и во главе их стояла сама хозяйка дома... Помнится и слышится еще, как она, в присутствии Пушкина и в первый день знакомства с ним, пропела Элегию его, положенную на музыку Геништою:
Погасло дневное светило,
На море синее вечерний пал туман.
Пушкин был живо тронут этим обольщением тонкого и художественного кокетства. По обыкновению, краска вспыхивала в лице его. В нем этот детский и женский признак сильной впечатлительности был несомненное выражение внутреннего смущения, радости, досады, всякого потрясающего ощущения".
Пушкин обращался к хозяйке:
Среди рассеянной Москвы,
При толках виста и бостона,
При бальном лепете молвы
Ты любишь игры Аполлона.
Царица муз и красоты,
Рукою нежной держишь ты
Волшебный скипетр вдохновений,
И над задумчивым челом,
Двойным увенчанным венком,
И вьется и пылает гений.
Певца, плененного тобой,
Не отвергай смиренной дани,
Внемли с улыбкой голос мой,
Как мимоездом Каталани
Цыганке внемлет кочевой.
В доме выступали талантливые великосветские любители - виолончелист граф Михаил Виельгорский, певица Екатерина Риччи и др., да и сама хозяйка обладала прекрасным голосом. "Поет как ангел", - говорил П. А. Вяземский. Концерты проходили "на сцене комнатного театра, чрезвычайно красивого, - отмечал князь Петр Шаликов в рецензии на один из концертных вечеров в декабре 1826 г. - Глаза мои, - продолжал он, - несколько раз прочитывали на фронтоне театра следующую справедливую надпись: "Ridendo dicere verum" (смеясь, говорить правду); а по бокам с одной стороны: "Molière" (французский драматург), с другой: "Cimarosa"" (итальянский композитор. - Авт.).
Но не только такие вечера происходили в этом доме. В Москве, скованной страхом после казни декабристов, многие старались забыть о жестоких наказаниях, постигших восставших. Только некоторые восприняли это как крушение всех надежд на поворот России от деспотизма к нормальному существованию, и в числе их был Петр Вяземский. Узнав о казни декабристов, он пишет: "При малейшей возможности, тотчас вырвался бы я из России надолго... Для меня Россия теперь опоганена, окровавлена: мне в ней душно нестерпимо... Я не могу, не хочу жить спокойно на лобном месте, на сцене казни!.."
Соглядатаи сообщали, что в Москве "между дамами, две самые непримиримые и всегда готовые разрывать на части правительство, - княгиня Волконская и генеральша Коновницына. Их частные кружки служат средоточием всех недовольных, и нет брани злее той, какую они извергают на правительство и его слуг...".
Григорий Григорьевич Елисеев
Княгиня Зинаида 26 декабря 1826 г. открыто устроила у себя вечер, на котором приветствовала уезжавшую на каторгу к мужу Марию Николаевну Волконскую, написавшую об этом вечере: "В Москве я остановилась у Зинаиды Волконской... она меня приняла с нежностью и добротой, которые остались мне памятны навсегда; окружила меня вниманием и заботами, полная любви и сострадания ко мне. Зная мою страсть к музыке, она пригласила всех итальянских певцов, бывших тогда в Москве, и несколько талантливых девиц московского общества; я была в восторге от чудного итальянского пения, а мысль, что я слышу его в последний раз, еще усиливала мой восторг. В дороге я простудилась и совершенно потеряла голос, а пели именно те вещи, которые я лучше всего знала; меня мучила невозможность принять участие в пении. Я говорила им: "Еще, еще, подумайте, ведь я никогда больше не услышу музыки"".
Через два года княгиня Зинаида уехала из России и поселилась в Риме, купив там виллу, в которой ныне британское посольство. В саду виллы автор был рад видеть скульптурные бюсты тех, кто был близок княгине Волконской.
В Москве в ее бывшем дворце на Тверской регулярно сдавались помещения: там находился пансион Э. Х. Репмана, Русский охотничий клуб, Московский коммерческий суд, Первая женская гимназия, инженерное училище, литературно-художественный кружок и др.
В 1870-х гг. дом приобрел подрядчик Малкиель, разбогатевший на интендантских подрядах. Это о нем писали тогда: "Немудрая, кажется, вещь - солдатская подошва, но г. Малкиель блистательно доказал, что при некотором проворстве рук из нее можно выкроить баснословное богатство, громкое, хотя и не весьма почетное имя, удивление современников и даже бессмертие в потомстве. Все это, конечно, при условии, чтобы подошва была с гнильцой, с фальшецой и с изъянцем, а при удобной оказии и просто картонная".
Новый владелец, купив этот дворец, неузнаваемо его переделал согласно моде - были сняты классические портик и колонны, изменен фасад (1874 г., архитектор А. Е. Вебер), а очередную капитальную перестройку предпринял Г. Г. Елисеев, глава крупной гастрономической фирмы. Для переделки был приглашен петербургский инженер Г. В. Барановский, позднее построивший здание для той же фирмы на Невском проспекте. Варвары от гастрономии сломали историческую лестницу дворца, проходивший когда-то под домом проезд, в который могли въезжать кареты, стал главным входом в магазин, а комнаты первого и второго этажей превратились в огромный торговый зал, сверкающий причудливой декоративной об работкой стен и яркими огнями изящных огромных люстр. В нем было "все - от кальвиля французского с гербами до ананасов и невиданных японских вишен", - писал Гиляровский в очерке "История двух домов", рассказывая о торжественном открытии этого "храма Бахуса" 23 января 1901 г.
После большевистского переворота дом назывался 1-м Домом Совнаркома. В 1935 г. в нем поселили больного писателя Н. А. Островского, в квартире которого в 1940 г. открылся музей.
Рядом с бывшим домом Козицкой в 1899 г. был выстроен жилой дом (No 1) по проекту архитектора Г. В. Барановского. Далее по переулку в 1913 г. появился дом No 1а (архитектор В. В. Воейков), а на соседнем, узком и длинном участке No 3, протянувшемся от переулка до Пушкинской площади, в 1899-1901 гг. были построены доходные жилые дома, плотно заполнившие его (архитектор И. Ф. Мейснер, чья квартира была здесь). В этом доме жили известные артисты М. Ф. Ленин (1908-1912 гг.), немало претерпевший в связи со своим псевдонимом (его фамилия была Игнатюк, а псевдоним он взял в память любимого учителя артиста А. П. Ленского задолго до помощника присяжного поверенного Ульянова), и К. Н. Рыбаков (1912-1913 гг.), сын знаменитого актера. Он исполнял в Малом театре ту же прославившую отца роль Несчастливцева, который "не надо забывать, списан с отца артиста, и когда в названном спектакле Рыбаков произнес слова "сам Николай Хрисанфыч Рыбаков подошел ко мне" и так далее - теперь, как принято говорить, "зал задрожал от аплодисментов", а у артиста, не ожидавшего оваций, когда он заканчивал реплику, текли из глаз слезы". Здесь же жил Ф. П. Горев, необыкновенно популярный артист, сыгравший более 300 ролей. "Недюжинный артист с преобладанием чувства над рассудком, вдохновения над техникой", как о нем писали.
В одном из корпусов на территории этого владения в 1874-1875 гг. помещалась мастерская мельхиоровых и гальванопластических изделий Н. Г. Глухова, с которым работал электротехник П. Н. Яблочков, занимаясь усовершенствованием аккумуляторов, динамо-машины, дуговых ламп; при опытах по электролизу впервые получили дугу без регулировки межэлектродного расстояния, что послужило основой для будущей "свечи Яблочкова".
Единственный в этом переулке памятник архитектуры - дом No 5. Первым известным владельцем участка, на котором он стоит, в документах записан купец М. Н. Дудин, а существующий дом был сооружен в несколько приемов в конце XVIII в. при владельцах - генерале Ф. М. Шестакове, П. М. Лобкове и А. И. Лобковой, матери известного библиографа, друга Пушкина С. А. Соболевского. Возможно, что именно в этом доме Соболевский устроил в апреле 1828 г. проводы уезжавшего из России польского поэта Адама Мицкевича, на которых присутствовали московские литераторы и ученые. Мицкевичу преподнесли серебряный кубок с выгравированными на его дне именами присутствовавших и с вложенными в него стихами Е. А. Баратынского. Мицкевич писал об этом прощальном вечере: "Я был глубоко растроган, импровизировал благодарность по-французски, принятую с восторгом. Прощались со мною со слезами".
В конце 1820-х - начале 1830-х гг. здесь жила известная певица Екатерина Риччи, урожденная Лунина, двоюродная сестра декабриста.
Этот старинный дом во второй половине XIX в. сдавался под квартиры. Сюда приехал будущий знаменитый историк В. О. Ключевский в 1861 г., когда поступил в Московский университет. "Квартира наша - да и что описывать ее - превосходная комната, с мебелью, в два окна, перегороженная ширмами. Перед окнами длинный забор и сад купеческого клуба; часто буду слушать здесь музыку. Так как дом, в котором мы живем, - не в самой Тверской, а в переулке, то здесь меньше шума, нет неугомонной скакатни экипажей, словом, прекрасно!" - сообщал в письме Ключевский.
В 1872-1873 гг. здесь жил И. В. Самарин, один из самых популярных артистов Малого театра, учившийся у М. С. Щепкина.
В конце XIX - начале XX в. дом принадлежал городу, и в нем помещалась городская типография. Здание и его прекрасные интерьеры были отреставрированы под руководством архитектора А. В. Оха, и в нем сейчас Институт искусствознания.
Угол с Большой Дмитровкой образует жилой дом, построенный в 1934-1939 гг. (No 21, архитекторы В. Н. Владимиров и Г. Н. Луцкий) для работников милиции на месте церкви 1698 г. По ней переулок раньше назывался Сергиевским - ее главный престол был освящен во имя Успения, но москвичи знали ее по приделу преподобного Сергия. Издавна она была деревянной, но в 1652 г. было выстроено каменное здание, замененное через 46 лет другим. К нему в 1700 г. пристроили Никольский придел и в 1702 г. выдали антиминс (платок, который кладется на церковный престол для богослужения) в "новопостроенную церковь".
Красивую церковь - особо выделялись ее пышные наличники - сломали и выстроили существующее здание. В газетах того времени можно было прочесть письма новоселов, которые "не удовлетворены ни планировкой, ни качеством отделочных работ, ни оборудованием квартир".
Почти вся противоположная сторона Козицкого переулка была занята большой усадьбой Салтыковых, к которым она перешла, вероятнее всего, в начале XVIII в., когда была продана графу Семену Андреевичу.
Салтыковы играли видную роль в истории России. Произошли они, по родовому преданию, от некоего Прушанина (или Прашинича), пришедшего в XIII в. в Новгород из Прусских земель, от которого пошли Чоглоковы, Шеины, Морозовы. Известно, что сын его участвовал в Невской битве под водительством князя Александра Невского, а потомок его был убит в Куликовской битве. Впоследствии Салтыковы играли ведущие роли при московском дворе.
Удивительно, но почему-то именно семья Салтыковых дала Москве больше всего губернаторов. Первым из них был боярин Алексей Петрович, служивший астраханским губернатором, главой Провиантского приказа и заменивший собой М. Г. Ромодановского в 1713 г. и покинувший в 1716 г. губернаторский пост в результате обвинений в растратах. Родной брат царицы Прасковьи, супруги Иоанна V Алексеевича, Василий Федорович Салтыков был назначен на этот пост в марте 1730 г., но пробыл на нем очень недолго - он скончался в октябре этого же года, третьим - Семен Андреевич Салтыков (1732-1739). При Петре I он стал генерал-майором, членом Военной коллегии, а при его внуке Петре II он выступил против Меншикова, и именно он арестовал бывшего временщика, а при Анне Иоанновне он был "в великой силе", поддержав ее против тех, кто намеревался ограничить самодержавие, что, конечно, не осталось без вознаграждения: он получил чин генерал-аншефа, придворное звание обер-гофмейстера, орден Св. Андрея Первозванного. Его назначили московским главноначальствующим и первоприсутствующим в Московской конторе Сената, а через год был оглашен именной указ "о пожаловании Семена Салтыкова в российские графы". Императрица снабдила нового губернатора подробной инструкцией, "чтоб во всем здесь, на Москве, надлежащий добрый порядок содержать и всякие непорядки, конфузии и замешания по крайней возможности престережены и отвращены были". Он занимался ремонтом зданий в Кремле - Ивановской колокольни, Архангельского и Спасского соборов, а также в нескольких московских церквях, занимался правилами дорожного движения. Так, он объявил, что, "несмотря на прежние указы, многие люди и извозчики ездят в санях резво, и верховые их люди перед ними необыкновенно скачут и на других наезжают, бьют плетьми и лошадьми топчут; за такую езду указ грозил жестоким наказанием или даже смертною казнью". Салтыков утверждал правила постройки московских домов - "чтоб в два этажа строить дома в Москве запретить", что долго еще не принималось во внимание. При нем Москву 29 мая 1737 г. поразил один из самых страшных пожаров - тот самый, который занялся от свечки, оставленной в доме в приходе Антипия у Колымажного двора, у киота, откуда и пошла пословица: "Москва от копеечной свечи сгорела".
Сын С. А. Салтыкова фельдмаршал Петр Семенович Салтыков, известный победами над знаменитым прусским полководцем королем Фридрихом, "прославился" тем, что покинул столицу в тяжелые дни чумы, охватившей город. Он писал в Петербург: "Кругом меня во всех домах мрут, и я запер свои ворота, сижу один, опасаясь и себе несчастия". Он уехал в свою подмосковную усадьбу Марфино, а в Москве остался командовать генерал Петр Еропкин, решительно подавивший бунт. В декабре этого же года Салтыков скончался.
Последним, пятым из Салтыковых, московским губернатором был его сын, также фельдмаршал, Иван Петрович Салтыков. Он сделал замечательную военную карьеру, выказав храбрость и полководческий талант, и был назначен Павлом I московским военным губернатором и главночальствующим гражданской частью. По словам известного мемуариста Ф. Ф. Вигеля, "в графе Иване Петровиче Салтыкове можно было видеть тип старинного барства, но уже привыкшего к европейскому образу жизни; он любил жить не столько прихотливо, как широко, имел многочисленную, но хорошо одетую прислугу, дорогие экипажи, красивых лошадей, блестящую сбрую; если не всякий, то по крайней мере весьма многие имели право ежедневно садиться за его обильный и вкусный стол. В обхождении его, весьма простом, был всегда заметен навык первенства и начальства; вообще он был ума не высокого, однако же не без способностей и сметливости; он не чужд был даже хитрости, но она в нем так перемешана была с добродушием, что его же за то хвалили. Как воин, он более был известен храбростию, чем искусством".
В. Г. Перов. Портрет М. П. Погодина. 1872 г.
Салтыков плодотворно трудился в Москве до отставки в 1804 г., испрошенной им по возрасту и из-за пошатнувшегося здоровья.
В Москве насчитывалось три дома, принадлежащие Салтыкову: в одном из них, в усадьбе, выходившей и на Тверскую улицу, и на Большую Дмитровку, жила его дочь Прасковья, которая вышла замуж за сенатора Петра Васильевича Мятлева, представителя древнего дворянского рода, происходившего от легендарного Ратши, родоначальника Бутурлиных, Челядниных, Кологривовых и многих других известных фамилий. От него считали свой род и Пушкины:
Мой предок Рача мышцей бранной
Святому Невскому служил.
Одно время управляющим усадьбой был крепостной Салтыковых Петр Погодин, сын которого Михаил родился здесь 11 ноября 1800 г. и впоследствии стал знаменитым историком, журналистом и писателем.
В усадьбе отдельные строения сдавались внаем. Так, например, в 1828 г. здесь находился известный в Москве пансион Кистера, в котором тогда учился будущий знаменитый историк Грановский, участвовавший там в литературных вечерах.
По Большой Дмитровке стоял усадебный дом (No 17), который сдавался Купеческому клубу. В нем до переезда в собственное здание на Малой Дмитровке находился Купеческий клуб, образованный в 1804 г. и пере ехавший сюда в 1839 г. Клуб был очень популярен, в нем принимали известных гостей города: в 1843 г. здесь выступал Ф. Лист. Рассказ о нем написал московский бытописатель В. А. Гиляровский: "Во время сезона улица по обеим сторонам всю ночь напролет была уставлена экипажами. Вправо от подъезда, до Глинищевского переулка, стояли собственные купеческие запряжки, ожидавшие, нередко до утра, засидевшихся в клубе хозяев. Влево, до Козицкого переулка, размещались сперва лихачи, и за ними гремели бубенцами парные с отлетом "голубчики" в своих окованных жестью трехместных санях".
Купеческий клуб, как и многие другие, существовал в основном за счет карточной игры, которая затягивалась далеко за полночь, а обеды в клубе славились по всей Москве: "Стерляжья уха; двухаршинные осетры; белуга в рассоле; "банкетная телятина"; белая, как сливки, индюшка, обкормленная грецкими орехами; "пополамные расстегаи" из стерляди и налимьих печенок; поросенок с хреном; поросенок с кашей. Поросята на "вторничные" обеды в Купеческом клубе покупались за огромную цену у Тестова, такие же, какие он подавал в своем знаменитом трактире. Он откармливал их сам на своей даче, в особых кормушках, в которых ноги поросенка перегораживались решеткой: "чтобы он с жирку не сбрыкнул!" - объяснял Иван Яковлевич. Каплуны и пулярки шли из Ростова Ярославского, а телятина "банкетная" от Троицы, где телят отпаивали цельным молоком.
Все это подавалось на "вторничных" обедах, многолюдных и шумных, в огромном количестве.
Кроме вин, которых истреблялось море, особенно шампанского, Купеческий клуб славился один на всю Москву квасами и фруктовыми водами, секрет приготовления которых знал только один многолетний эконом клуба - Николай Агафоныч...
На обедах играл оркестр Степана Рябова, а пели хоры - то цыганский, то венгерский, чаще же русский от "Яра"".
Уже после переезда Купеческого клуба на Малую Дмитровку в доме на Большой Дмитровке обосновался театр-варьете мулата Томаса из сада "Эрмитаж", который, как было сказано в одном из газетных обзоров городских развлечений, "достиг верхов безобразия". В журнале "Ресторанная жизнь" в 1913 г. помещалось такое объявление о нем: "Уютный зал têt-à-têt, salon café Harem; первый раз в России Индейский оркестр, во главе танцовщица принцесса Чуха-Муха".
В советское время давались опереточные представления, там же был и "концертный зал имени Моцарта".
В 1926 г. удалось получить это помещение для оперной студии К. С. Станиславского, которая была образована еще в 1918 г. при Большом театре для того, "чтобы выработать актера, могущего не только петь, но и играть".
Некоторые постановки студии вызывали весьма резкую критику со стороны коммунистов от искусства. Так, мелодичный "Вертер" был снят с репертуара, несмотря на успех у зрителей: рецензия в "Красной газете" вышла под названием "Кому и зачем мог понадобиться "Вертер", этот музыкальный ублюдок?".
Но, несмотря на это, власти неизменно поддерживали и оперную студию Станиславского (именно студийная постановка "Евгения Онегина" была представлена для дипломатических миссий в помещении английского посольства на Поварской), и музыкальную, организованную в Художественном театре Немировичем-Данченко, и в июле 1926 г. обоим предоставили помещение Дмитровского театра.
В 1941 г. вышло "Постановление Правительства о слиянии Музыкального театра имени Вл. И. Немировича-Данченко и Оперного театра имени К. С. Станиславского". Театр получает новое название - Московский государственный музыкальный театр имени народных артистов СССР К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко, которое со странноватым добавлением "академический" считается самым длинным названием театра в мире.
В 2000-2006 гг. театр подвергся реконструкции, и к нему были пристроены новые обширные помещения (архитектор А. В. Боков и др.), верхние части которых своими мрачными фасадами, похожими на казематы, выходят в основном в Козицкий переулок.
В самом конце XIX в. все бывшее салтыковское владение перешло к товариществу "Алексея Бахрушина Сыновья".
Часть усадьбы была застроена в 1904 г. большим комплексом жилых домов по проекту архитектора К. К. Гиппиуса. В одном из этих домов, фасад которого выходит в переулок, находилась квартира с двумя мастерскими и живописной школой известного художника конца XIX - начала XX в. С. Ю. Жуковского, у которого учились художник И. И. Нивинский и поэт В. В. Маяковский. Также в одном из этих домов с 1899 по 1909 г. жил певец Л. В. Собинов, а в 1930-х гг. - кинорежиссер Дзига Вертов. Здесь находилось издательство "Польза" В. М. Антика, известного своими сериями "Народный университет", "Педагогическая академия", "Универсальная библиотека" и др. Тут была последняя перед насильственным изгнанием квартира А. И. Солженицына, в которой 12 февраля 1974 г. он был арестован и увезен в Лефортовскую тюрьму, откуда выслан в Германию.
Козицкий переулок - это первый московский адрес поэта А. Т. Твардовского. Приехав в Москву в 1928 г., он остановился у друга в студенческом общежитии, которое помещалось в доме No 5, но вскоре нашел себе квартиру напротив, в доме No 2 (строение 7).
Глава II
Столешники
Между Большой Дмитровкой и Петровкой
Четыре переулка в этом районе города ограничиваются большими и оживленными магистралями - Большой Дмитровкой и Петровкой, старинной московской улицей, шедшей от городского торга у стен Китай-города к Высоко-Петровскому монастырю.
Самый короткий из всех переулков - Копьевский, бывший Спасский, переименованный в 1922 г. по церкви Спаса, "что в Копье", 1636 г., имевшей редкую для московских посадских церквей шатровую форму. Название ее объясняли тем, что тут, недалеко от Кузнецкого моста, жили мастера-копейщики, изготовлявшие копья, хотя никаких доказательств этому не найдено. Время ее возникновения неизвестно, но по документам она уже существовала в 1621 г. В 1812 г. храм ограбили французские оккупанты, но он уцелел, однако церковное начальство решило его закрыть и снести - приход был совсем уж маленьким, только три дома числилось в нем. В июне 1817 г. ее разобрали, а строительные материалы передали в Чудов монастырь для ремонта, а участок ее отвели под проезд при планировке Театральной площади. Переулок соединяет Большую Дмитровку и Петровку, но фактически оканчивается, выходя на Театральную площадь. Перед большевистским переворотом часть его, шедшая по площади и позади Большого театра, называлась Щепкинским проездом.
В маленький переулок выходят всего несколько зданий, два из которых стоят на двух углах с Большой Дмитровкой. На левом углу - под No 1/6 здание Театра оперетты.
В начале XVIII в. весь квартал (до улицы Кузнецкий Мост) занимала немалая усадьба Ладыженских, старинного рода, давшего многих служилых людей, а в середине века она принадлежала князьям Прозоровским, производившим себя от князей Ярославских. У них в усадьбе стояли обширные каменные палаты, которые, значительно перестроенные, еще видны, если войти на улицу Кузнецкий Мост и обернуться сразу же направо: они стоят в глубине небольшой площадки (No 2). Это одно из немногих в Москве мест, связанных с А. В. Суворовым. В семье отставного генерала князя Ивана Андреевича росла дочь Варвара на выданье. Отец Суворова настоял на том, чтобы сын сделал предложение: помолвка состоялась 18 декабря 1773 г., а 16 января 1774 г. состоялась свадьба. Жизнь четы Суворовых не сложилась, они то сходились, то расходились, но последние годы жизни провели отдельно друг от друга.
В начале XIX в. усадьба перешла к князю Дмитрию Щербатову, сын которого Иван оказался замешанным в возмущении Семеновского гвардейского полка, он был знаком со многими декабристами, за сестрой его Натальей ухаживали Якушкин и Шаховской, в этом доме часто бывал его родственник Чаадаев. Судьба Натальи Дмитриевны Шаховской была не менее трагична. Совместная жизнь ее с Федором Шаховским была недолгой. После 14 декабря 1825 г. он просил отправить его в Петербург, как писал позже "желая ускорить оправдание мое перед лицом государя императора". Уехал в Петербург, оставил беременную жену и шестилетнего сына, не предполагая, что обратно уже не вернется.
Ссылка, беспокойство за семью, пережитые несчастья тяжело отразились на здоровье Шаховского. Он сошел с ума. В марте 1829 г. он был переведен в суздальский Спасо-Евфимиев монастырь, где отказался принимать пищу и умер 24 мая того же года. Оставшись с двумя детьми, Наталья Дмитриевна Шаховская прожила долгую жизнь, она умерла в возрасте 89 лет в 1884 г.
В середине XIX в. все владение оказалось в руках купцов Солодовниковых, один из которых, Григорий, полностью изменил всю застройку, построив здесь в 1894 г. большое театральное здание по проекту архитектора К. В. Терского. Здесь в спектакле мамонтовской оперы впервые пел Шаляпин, а дирижером выступил С. В. Рахманинов.
Угол Копьевского переулка занимает полностью перестроенный жилой дом (No 2/4), состоявший из нескольких разновременных частей. Та, что выходила на Театральную площадь и в Копьевский переулок, была выстроена в 1897 г. по проекту А. Ф. Мейснера. В доме жили хормейстер Большого театра У. И. Авранек и исследователь творчества Л. Н. Толстого, автор книги "Л. Н. Толстой в Москве" Н. С. Родионов. Дом был отмечен мемориальной доской в честь А. А. Горского, реформатора старого классического балета, жившего здесь в 1906-1924 гг., но это, конечно, не помешало сломать дом. Теперь вместо этого дома, снесенного в 1995 г., построено театральное здание, а на угол Копьевского и Большой Дмитровки выходит лишь старый фасад.
Дом No 3 постройки 1895 г. (архитектор В. П. Загорский) находится на территории бывшей усадьбы князей Щербатовых и Голицыных, где во дворе сохранялись старинные палаты. Около дома в 1917 г. стояли два орудия, направленные на цитадель обороны юнкеров - гостиницу "Метрополь". Обстрел продолжался 1 и 2 ноября. "...Снаряды, то и дело ударяясь о стены гостиницы, рвались с неимоверным треском, - вспоминал командир артиллеристов. - Со стен на тротуар летели кирпичи, железо, стекло. Точно в какой-то гигантской ступе кто-то дробил сильно звенящий предмет. Особенное удовольствие вызывало у солдат попадание в окна". После интенсивного обстрела здание гостиницы утром 2 ноября 1917 г. было занято большевиками.
За улицей Кузнецкий Мост (часть ее между Петровкой и Большой Дмитровкой называлась Кузнецким переулком) выходит следующий переулок - Дмитровский, который сохранил название древней дороги к Дмитровской слободе. До 1922 г. он назывался Салтыковским, по владельцу участка No 2/10 Сергею Васильевичу Салтыкову.
Сергей Васильевич Салтыков
Имя его было связано с одной из самых охраняемых тайн русских самодержцев. Его назначили камергером двора великого князя Петра Федоровича (будущего императора), и, женатый на фрейлине императрицы Елизаветы Петровны, Салтыков сразу же занял видное месте при дворе. "Он был прекрасен, как день, - пишет Екатерина II, - и, конечно, никто не мог с ним сравниться ни при большом дворе, ни тем более при нашем. У него не было недостатка ни в уме, ни в том складе познаний, манер и приемов, какой дают большой свет и особенно двор. Ему было 26 лет; вообще и по рождению, и по многим другим качествам это был кавалер выдающийся; свои недостатки он умел скрывать: самыми большими из них были склонность к интриге и отсутствие строгих правил; но они тогда еще не развернулись на моих глазах".
Он был первым в длинном ряду фаворитов Екатерины II, и, как установлено в работе О. И. Иванова "Павел - Петров сын?", Салтыков, а не болезненный Петр Федорович и был отцом будущего императора Павла I. Правда, ходили разнообразные слухи: об одном таком сообщалось в статье "Исторического сборника вольной русской типографии". От Салтыкова Екатерина "родила мертвого ребенка, замененного в тот же день родившимся в деревне Котлах, недалеко от Ораниенбаума, чухонским ребенком, названным Павлом". Красавца Сергея Салтыкова тут же убрали из Петербурга, и послали за границу сообщить королю Швеции о рождении наследника престола, и потом определили по дипломатическому ведомству, посылая его то в одну европейскую столицу, то в другую, где он пользовался успехом, делая немалые долги. О нем мало что известно, и даже дата его кончины нигде не установлена.
Участок на углу Большой Дмитровки и Дмитровского переулка "Двора Его Императорского Высочества благоверного государя великого князя Петра Федоровича действительный камергер и нижнего саксонского округа чрезвычайный посланник" С. В. Салтыков купил за 300 рублей 7 мая 1756 г., а 24 мая его служитель подал челобитную о позволении постройки на порожнем участке "деревянного строения" - хором, трех изб с сенями, кухни, двух погребов, двух сараев, конюшни и амбара. Насколько известно, Салтыков не жил здесь, но известно, что его жена скончалась 24 апреля 1813 г. в Москве, в собственном доме, на углу Большой Дмитровки.
В 1858 г. Лев Николаевич Толстой приехал сюда зимой из Ясной Поляны вместе с сестрой и ее детьми. В тот же вечер (12 декабря) он посетил А. А. Фета и после посещения записал в дневнике: "Надо писать тихо, спокойно, без цели печатать". Тогда он увлекался педагогической деятельностью и пропагандировал новую систему обучения грамоте. Московский комитет грамотности пригласил его в Москву с тем, чтобы вынести свое суждение о его методе и сравнить его с другими. Через два дня после приезда Толстой давал пробный урок в школе при текстильной фабрике Ганешина на Девичьем поле.
Толстой жил в этом доме до весны следующего года, упорно - по 8 часов в день - работая над романом "Семейное счастье". Толстой уехал из Москвы 27 апреля 1859 г. и на протяжении следующих почти двух десятков лет приезжал в город лишь на короткие промежутки времени по неотложным делам.
В 1870-х гг. здесь располагалось Московское общество гимнастов, в 1890-1893 гг. редакция ежедневной "Московской иллюстрированной газеты" монархического направления, с литературными приложениями, где участвовали такие писатели, как Альбов, Буренин, Гнедич, Мамин-Сибиряк, Немирович-Данченко, Терпигорев, Ясинский; в 1920-х гг. располагалось издательство "Земля и фабрика"; в продолжение нескольких лет дом занимали гостиницы и меблированные комнаты, называвшиеся по-разно му: "Тулон", "Ноблесс" и последняя уже в советское время, в 1920-1930-х гг., - "Россия". В 1902 г. несколько месяцев в меблированных комнатах "Тулон" жил В. Я. Брюсов; тут останавливались также артисты Художественного театра Л. М. Леонидов и А. И. Адашев, руководитель известной в Москве театральной школы "Адашевка", где преподавали мхатовцы Л. А. Суллержицкий, Р. В. Болеславский, В. И. Качалов, В. В. Лужский и из которой вышли Е. Б. Вахтангов и С. Г. Бирман и другие известные артисты. Здесь жил певец, композитор и знаменитый вокальный педагог У. Мазетти, работавший в 1899-1919 гг. в Московской консерватории и обучавший таких певцов, как Барсова, Нежданова, Обухова, Политковский.
На другом углу Дмитровского переулка в доме No 1/12 были квартиры книгопродавца И. Д. Ступина и артиста Д. Т. Ленского, автора популярного водевиля "Лев Гурыч Синичкин". В этом памятном доме многие годы находилась великолепная коллекция египетского искусства и ценнейшая библиотека Александра Васильевича Живаго, врача, в течение 30 лет работавшего в Голицынской больнице и увлекавшегося египетской куль турой. Во время многочисленных поездок в Египет он сумел собрать значительную коллекцию, став ученым-египтологом. После Октябрьского переворота ему помогли устроиться работать в Музей изящных искусств, где он стал ученым секретарем и экскурсоводом, и спасти его коллекцию, которая в 1940 г. перешла по завещанию в музей вместе с библиотекой, диапозитивами и архивом.
Другой собиратель не менее известной коллекции, но не с такой благополучной судьбой жил рядом в доме No 3. Владельцем его был купец Е. Е. Егоров. Архитектор И. Е. Бондаренко, автор многих прекрасных зданий русского модерна, вспоминал, как на торжественном открытии нового читального зала в Историческом музее, который он проектировал, он "увидел какого-то неряшливо одетого человека лет 50, с нечесаной головой и свалявшейся бородой, одетого в порыжелый и потертый старомодный пиджак и в стоптанные сапоги, никогда, очевидно, не чистившиеся. Он представлял что-то крайне нелепое среди публики во фраках... Это был Егор Егорович Егоров, богатый купец, пожертвовавший свое замечательное собрание икон музею. Коллекция его была известна всей Москве; действительно, в этом собрании находились уникальные вещи, иконы новгородской и московской школ XV и XVI веков. Одинокий Егоров скучал в своем огромном доме. Когда скука его одолевала, он ехал в Рогожскую к иконописцам-приятелям, отыскивавшим для него редкие иконы... Печальная судьба Егорова облетела московские газеты. Одиноко живущий в большом доме в Салтыковском переулке (на Петровке), Егоров никого не пускал к себе, исключая знатоков иконописи. Молва о его богатствах побудила каких-то бандитов пробраться к нему и зарезать его. Поднявший тревогу мальчик помешал грабителям. Оказалось, молва была не без основания: все комнаты были заставлены не только иконами, но и ценными золотыми и серебряными старинными вещами; много было парчи и других тканей; в бочонках из-под селедки нашли золотые монеты, кучи жемчуга и драгоценных камней. Много нашли денег в кредитных билетах, в рентах и в выигрышных билетах". Произошло это в ноябре 1917 г.
Теперь книжная и рукописная часть коллекции Егорова хранится в Российской государственной библиотеке, а иконы - в различных музеях.
В Дмитровском переулке нет домов старше второй половины XIX в. Правда, вызывает "подозрение" дом, расположенный внутри участка No 3, - он может быть и весьма старым, но документального подтверждения этому нет. В этом доме в 1850-х гг. жил армянский писатель Микаэл Налбандян; в 1860-х гг. - Л. Ф. Минкус, композитор, автор известных балетов "Дон Кихот" и "Баядерка"; в 1880-х гг. - актриса Н. В. Рыкалова, дебютировавшая двадцатилетней девушкой в кусковском театре Шереметева и поступившая потом в труппу Малого театра. На его сцене Рыкалова прославилась исполнением ролей пожилых женщин, и А. Н. Островский специально для нее написал роль Кабанихи в "Грозе". Здесь также жил скрипач В. В. Безекирский, ведший здесь "Общедоступные скрипичные классы".
Другой дом напоминает о судьбе и трагической смерти знаменитого русского ученого, палеонтолога В. О. Ковалевского. За свою короткую жизнь - он прожил всего 40 лет - Ковалевский успел сделать очень много. Его труды заложили основу новой науки - эволюционной палеонтологии, им был открыт названный его именем закон развития организмов в процессе приспособления их к окружающей среде.
К сожалению, научной деятельности Ковалевского мешала, по выражению его биографа, "горячка легкой наживы". Как писал сам Ковалевский, его "засосала нелепая мысль - вот обеспечу себя материально и затем примусь на свободе за научную работу". В последние годы он, будучи сам честным человеком, оказался замешанным в финансовые махинации нефтяной компании "Рагозин и Ко", и вскоре наступила трагическая развязка.
Газета "Московские ведомости" сообщала: "Утром 16 апреля 1883 г. прислуга меблированных комнат "Ноблесс" по заведенному порядку стала стучать в дверь одного из номеров, занимаемого с прошлого года доцентом Московского университета титулярным советником В. О. Ковалевским, но, несмотря на усиленный стук, отзыва не было получено. Тотчас же об этом было дано знать полиции, по прибытии которой дверь была взломана. Оказалось, что Ковалевский лежал на диване одетый, без признаков жизни; на голове у него был одет гуттаперчевый мешок, стянутый под подбородком тесемкой, закрывающий всю переднюю часть лица".
Ковалевский покончил жизнь самоубийством, вдыхая хлороформ.
Владимир Онуфриевич Ковалевский
Он был женат на Софье Корвин-Круковской. Брак их был устроен для того, чтобы невеста могла выйти из-под родительского надзора и жить самостоятельно. Жених, однако, не на шутку увлекся ею, и брак их вскоре превратился из фиктивного в фактический. Перед смертью Ковалевский писал в неотправленном письме к брату: "Напиши Софье, что моя всегдашняя мысль была о ней и о том, как я много виноват перед нею и как я испортил ей жизнь..." Софья Ковалевская тяжело переживала смерть мужа - она отказывалась от еды и чуть сама не погибла.
Меблированные комнаты "Ноблесс", где умер В. О. Ковалевский, находились в доме No 9, два этажа которого показаны на плане 1825 г. В 1887 г. тут квартировал артист Ф. П. Горев. Там же была и типография и словолитня товарищества "С. П. Яковлев". Здесь жил классик научно-популярной литературы Даниил Данин. В 1995 г. дом кардинально перестроили.
В другой гостинице "Сан-Ремо", которая находилась на месте дома No 7, с декабря 1917 по июнь 1918 г. жил В. В. Маяковский.
Хорошо отделанный дом под No 11 с двумя эркерами был выстроен в 1887 г. по проекту архитектора П. Ф. Красовского.
На правой стороне в перестроенном в 1880 г. доме (архитектор К. В. Гриневский) в 1911 г. находилась редакция популярного в Москве юмористического журнала "Будильник". Рядом находится дом No 6, в котором в 1850-1870 гг. жил А. С. Никитин - архитектор московских театров и Оружейной палаты.
Дмитровский переулок выходит на Петровку, на углу которой в здании (No 8), стоявшем здесь ранее, в 1888 г. в семье врача С. Д. Шагиняна родилась дочь, названная Мариэттой. Она стала известной писательницей, которая не только выжила в мрачные годы сталинского террора, но и получала премии и ордена, а ведь она осмелилась написать, что "открыла" калмыков в родословной Ленина, за что ее книгу запретили. Хорошо еще, что она назвала деда Ленина Израиля Бланка украинцем. С 1909 г. тут при художественном магазине К. Лемерсье находилась известная в Москве картинная галерея, где каждый год с сентября по май проходили выставки русских и иностранных художников. Галерею закрыли в 1934 г., ее здание разобрали и в конце мая 1954 г. построили школу по индивидуальному проекту. Теперь здесь новый дом (2005 г., архитектор Д. В. Александров и др.).
Наверное, самым популярным из московских переулков был когда-то Столешников. Почти в каждом его доме магазин, ныне запрещено автомобильное движение через переулок, и пешеходы здесь полные хозяева. Московские архитекторы разработали проекты превращения его и прилегающих участков в единый торговый центр, но пока тут обосновались дорогие магазины иностранных фирм, в которых видны в основном слоняющиеся продавцы. Поэтому когда-то оживленный Столешников, куда со всей Москвы приезжали купить особенно вкусные пирожные и торты, хорошие вина или редкие книги, опустел и превратился в заповедник для состоятельных покупателей.
Название переулка возникло в связи со слободой, где жили столяры, называвшиеся "столешниками". Переулок носил и название Рождественского по церкви, стоявшей на небольшой площади у Петровки, а также Мамоновым и Вагиным по фамилиям домовладельцев. В 1922 г. Столешниковым стали называть и соседний Космодамианский переулок, шедший от Большой Дмитровки к Тверской. По сведениям известного исследователя Москвы Н. А. Скворцова, в 1668 г. Гранатный двор находился в "Столечниках на Петровке".
Церковь Рождества Богородицы в Столешниках
У выхода переулка на Петровку стояла церковь Рождества Богородицы, выстроенная в основе своей в начале 1650-х гг., а ее шатровая колокольня - в 1702 г., но впоследствии церковное здание многократно перестраивали и изменяли. Ее трапезная и приделы были полностью перестроены в 1836-1841 гг. Церковь реставрировали в 1925 г. - восстановили старинное пятиглавие с кокошниками и... вскоре после реставрации снесли. В феврале 1926 г. в газете "Вечерняя Москва" можно было прочитать заметку под заглавием "Церковь, которую надо снести". В ней говорилось: "Все знают церковь на углу Петровки и Столешникова пер. Еще прошлым летом был поднят вопрос о сломке этой церкви, но вмешательство Главнауки при остановило разрешение этого вопроса. Главнаука на одном из куполов усмотрела признаки исторической ценности и никак не хочет лишить жителей Петровки этого "приятного" соседства. Мы получили несколько писем от читателей, в которых они настаивали на сломке этого, никому не нужного здания, от чего значительно выиграет уличное движение в этом районе". Конечно, мнение нескольких читателей уважили, а в архиве осталась запись: "Разборка закончена 15 сентября 1927 г.". Через семьдесят лет - в 1997 г. - на ее месте поставили небольшую часовню (архитектор А. Н. Оболенский).
Самое молодое здание в переулке - угловое с Большой Дмитровкой (No 5/20), его начали строить еще в 1914 г., но из-за военного времени оно оставалось неоконченным, и только в 1925 г. его достроил кооператив "Правдист" по проекту архитектора Н. А. Эйзенвальда. В доме были квартиры замечательного мастера слова К. Г. Паустовского, его друга писателя Р. И. Фраермана, а также М. Е. Кольцова, Е. Д. Зозули. Здесь жила талантливый москвовед, автор интересных исследований по театральной Москве Н. А. Шестакова, написавшая очерк о доме и его жильцах. Дом этот находится на месте усадьбы, принадлежавшей в конце XVIII в. генерал-аншефу графу И. Г. Чернышеву, очень близкому к Павлу I и получившему от него невиданный еще чин "генерал-фельдмаршала по флоту". От него усадьба перешла к сыну, Григорию Ивановичу, хозяину известного подмосковного имения Ярополец. Пушкин знал и его и его жену, бывал в Яропольце, и не исключено, что он и его родители посещали Чернышевых в их московском доме. Г. И. Чернышев жил открытым домом, давал дорогие праздники и, несмотря на богатство, все время испытывал денежные затруднения. К 1813 г. московская усадьба перешла к гвардии поручику Н. О. Кожину - тогда там на пересечении улицы и переулка стоял трехэтажный дом с закругленным углом. В 1831-1835 гг. Кожин сдавал помещения для питейного дома "Миюзский". По сведениям историка В. В. Сорокина, здесь в конце 1820-х гг. у своего университетского товарища Дмитрия Тиличеева, прототипа персонажа из драмы "Странный человек", бывал М. Ю. Лермонтов; в конце 1840-х - начале 1850-х гг. в доме находилась одна из первых московских фотографий "Дагерротипное заведение Пейшиса". В 1861 г. в газете "Московские ведомости" в номере от 10 августа москвичи прочитали объявление: "...я открыл в Москве музыкальный магазин под фирмою П. И. Юргенсон. Адрес: на углу Столешникова переулка и Большой Дмитровки, дом Засецкого". Здесь началась славная история знаменитой музыкальной издательской фирмы. Юргенсон вскоре перевел магазин по соседству в дом напротив, а с 1882 г. он приобрел большой участок в Хохловском переулке, где была построена большая нотопечатня.
Часть помещений в доме в Столешниковом переулке Юргенсон предоставил Русскому музыкальному обществу, где принимал посетителей Н. Г. Рубинштейн. Его в 1863 г. посетил здесь Рихард Вагнер, дирижировавший тремя концертами в Москве, встреченными любителями музыки с необыкновенным энтузиазмом.
Самое старое здание в Столешниковом переулке находится во дворе дома No 9 - левая часть его показана на планах XVIII в. Оно стояло на большом, малозастроенном участке, принадлежавшем в начале XIX в. Жану Ламиралю, который с Петром Йогелем (о нем писал Лев Толстой в "Войне и мире") был лучшим в Москве учителем танцев. В его доме, уцелевшем в 1812 г., после изгнания наполеоновской армии разместилась Тверская полицейская часть, а также "воинская и пожарная команды и огнегасительные с лошадьми инструменты", те самые, которые по приказанию генерал-губернатора Ф. В. Ростопчина были вывезены перед оставлением города, что послужило веским доказательством обвинения его в пожаре 1812 г.
Ламираль, уехав во Францию, продал участок князю П. П. Гагарину, а потом виноторговцу Леве. Большой участок в 1873 г. разделился на две части: левая принадлежала семейству Леве, которые построили дом No 7 (1903 г., архитектор А. Э. Эрихсон) с известным в Москве винным магазином, а правая часть в 1874 г. застроена ныне существующим домом (No 9, архитектор В. Н. Карнеев). Его владельцем был Д. Н. Никифоров, автор нескольких книг о Москве. В их числе интересные записки старожила "Из прошлого Москвы" и двухтомная "Старая Москва", изданные в 1900-х гг.
На третьем этаже этого же дома в продолжение почти половины столетия, с 1889 по 1935 г., прожил переехавший из соседнего дома другой москвич и москвовед, но значительно более известный, автор популярных очерков "Москва и москвичи" В. А. Гиляровский. "Было удивительно, - писал К. Г. Паустовский, - как может память одного человека сохранять столько историй о людях, улицах, рынках, церквах, площадях, театрах, садах, почти о каждом трактире старой Москвы". Он знал всю Москву - от высших представителей московской бюрократии до самых ее низов, и буквально "вся Москва" перебывала в его квартире. С Гиляровским дружили А. П. Чехов, И. И. Левитан, Ф. И. Шаляпин и многие другие деятели русской культуры. Здесь жил и искусствовед В. М. Лобанов, в работах которого содержатся драгоценные сведения о жизни и творчестве художественной интеллигенции Москвы.
Рядом находится дом No 11 с нарядной отделкой фасада, построенный для купцов Карзинкиных в 1883 г. архитектором И. С. Богомоловым, который известен архитектурным проектом знаменитого московского памятника А. С. Пушкину. В. А. Гиляровский жил здесь в 1886-1889 гг.; в этом доме была последняя квартира поэта Мусы Джалиля и здесь жила известная актриса Д. В. Зеркалова.
По контрасту с этим ярким домом соседний (No 13/15) выглядит очень буднично. Появился он в 1902 г. (проект Э. М. Розена), и в нем сразу же поместилась гостиница "Марсель". В ней перед Октябрьским переворотом 1917 г. жил пользовавшийся тогда огромным успехом певец А. Н. Вертинский. Современник вспоминал, как "он отсюда ходил на спектакли в костюме Пьеро, с густо набеленным лицом; ждавшие его у подъезда поклонницы провожали его до театра (в Петровских линиях. - Авт.), где он распевал "Затяните потуже на шейке горжеточку"".
Владимир Алексеевич Гиляровский
В этом здании часто устраивались разнообразные выставки. Так, в ноябре 1902 г. открылась нашумевшая выставка объединения "Мир искусства", в декабре 1902 г. - программная выставка прикладного искусства модерна, первая в России показывающая произведения нового стиля, в феврале 1905 г. - выставка Союза русских художников, где посетители увидели великолепные иллюстрации А. Бенуа к "Медному всаднику".
В начале XIX в. на месте дома No 13 было два отдельных участка. Один из них, на углу с Петровкой, в 1738 г. принадлежал премьер-майору Е. Л. Милюкову, в 1760-х гг. - бригадиру И. А. Маслову, в 1814-1828 гг. - князю М. П. Голицыну, в 1840 г. - княгине В. Г. Долгоруковой, а потом надворному советнику А. С. Мельгунову. В одном из строений на этом участке в 1820-х гг. жила замечательная балерина и хореограф Фелицата Виржиния Гюллень-Сор, а в 1830-х гг. находился женский пансион Елизаветы Дельмас.
Второй по переулку участок, значительно меньший по размеру и застроенный деревянными строениями, принадлежал в 1770-х гг. протоколисту А. Е. Левшину, а в начале XIX в. - А. Г. Решетникову, арендовавшему московскую губернскую типографию, издателю нескольких развлекательных журналов - "Дело от безделья...", "Прохладные часы...". Типографщики того времени являлись не только предпринимателями, но и любителями и знатоками литературы. Сюда, к Решетникову, ходил Погодин из дома родителей на Земляном Валу менять книги для чтения. Потом он и жил в этой семье, много помогавшей Погодиным, особенно во время занятия Москвы французами.
В доме Решетникова в 1820-х гг. находилась редакция журнала "Галатея", здесь же жил издатель журнала, поэт и переводчик С. Е. Раич, находилась книжная лавка и библиотека для чтения Бува, в начале 1830-х гг. снимал квартиру, помещавшуюся над типографией, П. Я. Чаадаев.
В 1845 г. оба участка были объединены в руках его сына И. А. Решетникова. В то время участок был заполнен одно- и двухэтажными каменными строениями. Там москвичи могли в 1853 г. познакомиться с тех нологической новинкой: "Зала для снимания дагерротипных портретов Абади... Портреты снимаются в несколько секунд, невзирая ни на какую погоду, и выдаются не иначе, как по достижении полного успеха, как в искусстве, так и в самом сходстве портрета".
На этом участке в начале 1860-х гг. открылась гостиница "Англия", в которую Стива Облонский приглашает Левина:
" - Ну что ж, едем? - спросил он. - Я все о тебе думал, и я очень рад, что ты приехал, - сказал он, с значительным видом глядя ему в глаза. - Едем, едем, - отвечал счастливый Левин... - В "Англию" или в "Эрмитаж"? - Мне все равно.
- Ну, в "Англию", - сказал Степан Аркадьич, выбрав "Англию" потому, что там, в "Англии", он был более должен, чем в "Эрмитаже". Он потому считал нехорошим избегать этой гостиницы..."
Правда, эта гостиница, как вспоминает В. М. Голицын, "почему-то сделалась излюбленным пристанищем дам полусвета, приезжавших из Петербурга, а то из самого Парижа". В 1867 г. именно эту гостиницу выбрал М. Е. Салтыков-Щедрин, очевидно, не из-за ее специфической репутации, а вот другой постоялец хорошо знал, куда и зачем он ехал. Сюда вечером 25 июня 1882 г. приехал генерал М. Д. Скобелев, прославившийся подвигами во время русско-турецкой войны 1877-1878 гг. и геройским подавлением народного сопротивления независимых среднеазиатских государств. Он после ужина прибыл в гостиницу к известной всей Москве (вернее, определенным потребителям) проститутке по имени Элеонора Ванда Роза, или Шарлотта Альпенроз. В середине ночи она в панике прибежала к дворнику и сказала, что у нее только что умер клиент. Его тут же узнали и перевезли в гостиницу "Дюссо" в Театральном проезде, где он остановился. Так сердце бравого генерала, пережившего столько смертельных опасностей, спасовало перед Элеонорой-Вандой-Розой-Шарлоттой Альпенроз...
Чтобы как-нибудь спасти реноме храброго воина, его поклонники до сих пор ищут следы страшных и тайных интриг врагов России, но найти так ничего и не могут.
Здесь жили историк М. В. Довнар-Запольский, автор исследований по истории экономики, в том числе интересной работы "Торговля и промышленность Москвы в XVI-XVII вв.", патологоанатом А. И. Абрикосов, писатель Пантелеймон Романов, работавший тогда над созданием романа-эпопеи "Русь". Среди других живших здесь были знаменитые певцы Богумил Корсов и его жена Александра Крутикова; в 1920-1930-х гг. в доме жили известный дирижер Большого театра В. В. Небольсин, артисты оперетты Т. Я. Бах и Г. М. Ярон.
Правая, четная сторона Столешникова переулка начинается от Большой Дмитровки неброским, недавно полностью перестроенным домом No 10, где находился нотный магазин Петра Юргенсона, переведенный сюда 1 августа 1864 г. из дома на против. В доме поселился музыкальный критик Н. Д. Кашкин: "В нанятом им Юргенсоном помещении было несколько лишних комнат, и две из них наняли у него мы с покойным К. К. Альбрехтом... Ларош (музыкальный критик. - Авт.) начал бывать у меня, когда я переселился уже в это помещение. В одной из задних комнат магазина стояли две рояли, которыми мы с Ларошем и пользовались для игры в четыре руки, а иногда и на двух фортепиано; магазин был хорошо снабжен различными переложениями всякого рода, и мы пере играли много музыки..."
В дни помпезного празднования 850-летия Москвы не остановились перед сносом незаурядного архитектурного и исторического памятника в Столешниковом переулке. Перед визитом президента московские власти решили убрать мозоливший глаза начальству старинный дом No 12, который в пушкинское время принадлежал купцу Д. Вагину. Он сдавал его под канцелярию московского обер-полицмейстера, и сюда в январе 1827 г. вызывали А. С. Пушкина для дачи показаний по делу о "возмутительных стихах на 14 декабря 1825 года" - об отрывке из элегии "Андрей Шенье", запрещенном цензурой и ходившем по рукам:
О горе! О безумный сон!
Где вольность и закон? Над нами
Единый властвует топор.
И вслед за Пушкиным мы могли бы воскликнуть сейчас: "Где закон?" Небольшой двухэтажный дом, стоявший на месте левой части современного здания (No 14), также был связан с памятью о Пушкине. В середине июля 1826 г. его нанял сроком на один год "отставной прапорщик Евгений Абрамов сын Баратынский", и Пушкин, приехавший в Москву 8 сентября этого же года после михайловской ссылки, бывал в нем. Здесь у своего давнего знакомого, поэта Баратынского, он читал "Бориса Годунова". Владел тогда этим домом профессор Московского университета М. Я. Малов, "прославившийся" грубостью и ретивой защитой российских порядков. Это о нем говорили, что в одном из отделений университета "без Малова девять профессоров". После шумного протеста студентов на лекции Малова, в котором, в частности, принимали участие Лермонтов и Герцен, описавший позднее его в "Былом и думах", незадачливого профессора были вынуждены навсегда уволить из университета.
Здесь жил в 1806-1811 гг. юрист Николай Сандунов, который, как было сказано в его биографии, "принадлежит к числу достопамятных личностей Московского Университета". Он читал лекции законоведения в университете и "вместе служил оракулом города Москвы для вопрошающих о правосудии и для ищущих правосудия. Двери его дома были открыты для всех желавших его видеть". Участок этот также принадлежал династии купцов Лукутиных, один из которых был основателем промысла лакированных изделий в подмосковном селе Федоскине. В одном из многочисленных строений здесь располагался трактир, излюбленный извозчиками, самый удобный - он находился в центре - и славившийся хорошей едой. Как вспоминал Гиляровский: "В каждом трактире был обязательно свой зал для извозчиков, где красовался увлекательный "каток" (так назывался длинный стол с блюдами), арендатор которого платил большие деньги трактирщику и старался дать самую лучшую провизию, чтобы привлекать извозчиков, чтобы они говорили: "Едем в Столешников. Лучше "катка" нет!" И едут извозчики в Столешников потому, что там очень уж сомовина жирна и ситнички всегда горячие".
После перехода владения к купцам Карзинкиным вместо старых зданий в 1900 г. построен существующий дом (No 14) по проекту В. В. Баркова. В нем жили архитектор К. А. Дулин, автор здания Хлебной биржи в Гавриковом переулке, изобретатель системы записи звука на пленку П. Г. Тагер, певица И. Д. Юрьева, тенор, солист Большого театра А. М. Додонов, автор "Руководства к правильной постановке голоса и изучению искусства пения", преподававший в своей школе пения. Как и во многих других домах Столешникова, в нем находилось много магазинов. В один из них, посудный, фирмы "Торговый дом В. Бодри" захаживал Чехов и закупал там различную посуду и прочие товары для своего ялтинского дома.
Далее располагались строения, появившиеся после переделки Столешникова в пешеходную зону. Тогда построили большое здание гостиницы "Мариотт-Аврора" на Петровке и снесли несколько домов по правой стороне переулка под No 16 и 18. Из них особенно интересным внешне был двухэтажный дом No 16, отделанный керамической плиткой по фасаду с элементами декора в стиле модерн. В соседнем доме No 18 находились меблированные комнаты "Ливерпуль", ставшие в советское время гостиницей "Центральная". На первом этаже были разные магазины, а также кафе "Густые сливки", облюбованное московскими литераторами.
Петровский переулок с левой стороны начинается щедро украшенным домом (No 30/1), три этажа которого были построены в 1893 г. по проекту архитектора Л. Н. Кекушева, а два последних надстроены в 1937 г. В доме жил Сергей Александрович Бахрушин, известный коллекцией табакерок XVIII в., художественной мебели, а также картин, среди которых были работы Репина, Коровина, Левитана. В этом доме с 1914 по 1917 г. находилась редакция журнала "Рампа и жизнь", популярного, хорошо иллюстрированного журнала, рассказывавшего о жизни театров Москвы, Петербурга и провинции, помещавшего стихи, рассказы, статьи и материалы о знаменитых актерах XIX в. Бессменным редактором его был Л. Г. Мунштейн, который "всегда отстаивал интересы актерской братии и воевал с антрепренерами". Его стихотворные пародии, эпиграммы под псевдонимом Лоло были широко известны, его называли "рифмующим фельетонистом". Его рассказы, пародии, романы издавали почти каждый год.
С правой же стороны Петровский переулок начинается домом (No 28), в котором только опытный глаз заподозрит классический особняк второй половины XVIII в. Он принадлежал действительному статскому советнику князю Г. Г. Шаховскому, потом его сыну Борису Григорьевичу, известному театральному деятелю, устроившему крепостной театр на Макарьевской ярмарке, из которого вышли многие известные артисты. У него был театр и в Москве, где-то в Серпуховской части, но где - неизвестно, так же как неизвестна и его дальнейшая судьба, но есть косвенные свидетельства, что и здесь, на Большой Дмитровке, могли устраивать театральные представления. Дом этот перешел к его дочери Елизавете Шаховской, которая вместе с матерью, урожденной баронессой Строгановой, долго жила за границей, там влюбилась в принца д'Аренберга, бывшего одним из главных участников революционных волнений в Нидерландах, и вышла за него замуж. Узнав, что ее подданная, владевшая 13 тысячами крепостных, вышла замуж за революционера, милосердная и добросердечная Екатерина II приказала Синоду их развести (несмотря на то что у них уже был ребенок), так как "по его развратности, от чего Боже сохрани, может выйти беда", а матери и дочери вернуться на дорогую родину.
В России Е. Б. Шаховскую выдали замуж за ее однофамильца князя Петра Федоровича Шаховского, и, как писал современник, "надолго ли сие я не знаю, новобрачный сильно кашляет, знаки давно примечены - у него чахотка. Как быть? Хоть на час, да вскачь". Но он прожил после этого еще почти полстолетия, а молодая красавица жена скончалась в следующем году 23 лет от роду.
Говорили тогда, что она отравилась: "Сие происшествие, особливо в лучшем обществе столь необыкновенное, произвело много шуму и различных толков". Уверяли даже, что принц д'Аренберг проник в Россию и пробрался в дом к красавице княгине и в результате свели счеты с жизнью и он и она...
Следующая владелица, дочь от брака с П. Ф. Шаховским Варвара Петровна Шаховская, вышла замуж за Павла Андреевича Шувалова, участника войн с Наполеоном, сопровождавшего его в качестве представителя России в изгнание на остров Эльба, владельца крупных металлургических заводов в Перми, скончавшегося в декабре 1823 г. и оставившего двух маленьких сыновей. Овдовев, Варвара Петровна уехала в Швейцарию и провела там несколько лет на вилле, стоявшей на берегу Женевского озера. В 1826 г. она встречает и по страстной любви выходит замуж за швейцарского француза, получившего графский титул от французского короля и вступившего в русское подданство, - Адольфа Александровича Полье. Они переезжают в Россию. Граф прожил в России всего около трех лет, но его имя осталось в русской истории. Он серьезно интересовался минералогией, что отметил сам Гумбольдт, известный немецкий естествоиспытатель и географ, с которым он путешествовал по Уралу, и благодаря Полье было открыто первое в России месторождение алмазов: он приехал на принадлежащий его жене Бисертский завод и приказал тщательнее, чем обычно, промывать отвалы золотоносной породы. При промывке четырнадцатилетний подросток Павел Попов обнаружил 5 июля 1829 г. полукаратный кристалл алмаза, за что получил вольную. Потом нашли еще два, из которых один подарили Гумбольдту (этот алмаз хранится в Берлинском музее), а другой отправили в Петербург.
В следующем году граф А. А. Полье 35 лет от роду скоропостижно скончался от чахотки. Его безутешная вдова в Парголове, имении под Петербургом, построила храм в его память и проводила там ночи напролет... Пушкин ее знал, он писал Наталье Николаевне 30 июля 1830 г.: "Я еще не видел Катерины Ивановны (тетки ее Е. И. Загряжской. - Авт.); она в Парголове, у графини Полье, которая почти сумасшедшая; она спит до 6-ти часов вечера и никого не принимает".
Через три года она вместе с сыновьями и сестрой друга Пушкина Ю. К. Кюхельбекер уехала за границу, и тогда в петербургском обществе распространились слухи о ее замужестве. Пушкин записал в дневнике: "Из Италии пишут, что Гр[афиня] Полье идет замуж за какого-то Принца, вдовца и богача - похоже на шутку, но здесь об этом смеются и рады верить", в сентябре 1835 г. спрашивал жену, "верить ли, чтоб Гр[афиня] Полье вышла замуж наконец за своего Принца". Слухи вскоре оправдались в 1836 г.: она в третий раз вышла замуж. Ее муж Джордж Вильдинг, англичанин, вдовец, был женат на представительнице древней дворянской фамилии из Палермо и получил звонкий титул князя ди Бутера и ди Радоли. Его назначили посланником неаполитанского короля при петербургском дворе, и супруги переехали в столицу России.
Приходясь, по матери, внучкой княгини В. А. Шаховской, урожденной баронессы Строгановой, княгиня Бутера унаследовала значительную часть строгановских богатств и обладала огромным состоянием, которое за границей казалось неисчерпаемым: одних своих собственных у нее было 65 тысяч десятин земли, да в общем владении с князем С. М. Голицыным 269 тысяч десятин, а в общем владении с другими наследниками Строгановых - еще 867 тысяч десятин. Всеми уважаемая и любимая за ее доброту, широкое гостеприимство и радушие, княгиня В. П. Бутера охотно помогала тем, кто обращался к ней с просьбой о вспомоществовании. Когда позже она постоянно жила за границей, к ней часто обращались за денежной помощью молодые офицеры, и она никогда не отказывала в ней.
Они были хорошо известны в петербургском свете и были знакомы с пушкинской семьей: именно муж и жена Бутера были свидетелями на свадьбе Дантеса и Екатерины Гончаровой.
Однако и третий муж Варвары Петровны прожил недолго - он скончался в 1841 г., и на этот раз она покинула Россию навсегда и жила за границей. Скончалась она 24 декабря 1870 г. О другой владелице этого дома, Варваре Васильевне Голицыной, известно то, что она держала тут театр, в зале которого помещались 130 зрителей.
Перед Октябрьским переворотом дом занимало реальное училище И. И. Александрова, известного московского педагога и математика. В советское время тут находилась 12-я опытная школа памяти декабристов.
Этот дом известен в московских летописях как один из имеющих подземный ход. О нем рассказывали на заседании общества "Старая Москва" - там якобы нашли прикованные к стенам скелеты...
Петровский переулок переменил несколько названий. В XVIII в. это был Хлебный и Хлебин, потом Богословский - по храму Св. Григория Богослова, стоявшему на месте пустыря на левой стороне. Он был выстроен заново на месте древнего храма, построенного в 1638 г. и перестроенного в 1709-1722 гг. Постройка нового большого храма производилась в 1876-1879 гг. по проекту архитектора Иосифа Каминского (брата более известного архитектора Александра), который оставил от старинной церкви лишь шатровую колокольню. В 1922 г. переулок стал Петровским (по близости к Высоко-Петровскому монастырю), а в 1946-1992 гг. назывался улицей Москвина - по фамилии актера, выступавшего в здании (No 3), построенном для одного из первых частных театров в Москве.
Сразу после отмены театральной монополии в 1882 г. молодой помощник присяжного поверенного, любитель театра Ф. А. Корш основал частный театр, которому было суждено прожить долгую жизнь, - его закрыли лишь в 1932 г. В советское время он именовался театром "Комедия" и Московским драматическим.
Федор Адамович Корш (1852-1923) окончил известный московский Лазаревский институт восточных языков и юридический факультет Московского университета. У него была неплохая практика, но "внутри горел огонь искусства" - без театра он не мог существовать. После отмены государственной монополии на театральные представления его театр буквально расцвел.
Федор Адамович Корш
Дебют театра Корша 30 августа 1882 г. - комедия Гоголя "Ревизор" - прошел с исключительным успехом в здании в Камергерском переулке, где теперь находится Художественный театр. В Богословском переулке театр Корша начал свои представления с 1885 г. Братья Петр, Василий и Александр Бахрушины отдали Ф. А. Коршу большой участок на 12 лет на весьма выгодных условиях, и вдобавок еще и пожертвовали 50 тысяч рублей на строительство театра. Здание было построено необычайно быстро. Как вспоминал брат А. П. Чехова Михаил, театр "выстроился быстро, по щучьему велению. Его строили и днем и ночью, при электрических дуговых фонарях... И когда он был открыт, в нем сильно пахло сыростью и в некоторых местах текло со стен".
Как писал сам Корш, сложнейший проект был разработан архитектором М. Н. Чичаговым необыкновенно быстро: 5 мая 1885 г. в основание театра был положен первый камень, а уже 30 августа состоялось торжественное открытие, на котором были показаны отрывки из "Горя от ума", "Ревизора" и "Доходного места". Особенностью нового театра было электрическое освещение сцены, зрительного зала, фойе и артистических уборных.
"Это тогда было новостью необыкновенной, - писала ведущая артистка театра А. Я. Глама-Мещерская, - и даже в Большом и Малом театрах еще пользовались газом; правда, новое освещение было далеко не совершенно. Лампочки давали свет желтоватый и горели ненадежно... Тем не менее впечатление новое освещение производило огромное".
Театр вскоре стал очень популярен. Корш снизил цены на билеты чуть ли не вдвое, и к нему пошел небогатый зритель - мелкие чиновники, учащаяся молодежь, ремесленники. Театр славился актерами: там выступали П. Н. Орленев, В. Н. Давыдов, А. П. Кторов, И. М. Москвин, А. А. Остужев, Е. М. Шатрова и другие известные артисты. На его сцене нередко шли классические пьесы. Самым исполняемым автором был А. Н. Островский, а из его пьес - "Гроза". Впервые в Москве, "у Корша", увидела свет "Власть тьмы" Л. Н. Толстого, поставлены "Нора" и "Доктор Штокман" Г. Ибсена. Этот театр - место рождения Чехова-драматурга: в 1887 г. поставлен "Иванов". "Пьесу я написал нечаянно, - вспоминал Чехов, - после одного разговора с Коршем". На репетициях начинающий драматург скромно сидел в уголке партера и не вмешивался в постановку, а на премьере очень волновался. На следующий день он отправил письмо брату: "Театралы говорят, что никогда они не видели в театре такого брожения, такого всеобщего аплодисменто-шиканья, и никогда в другое время им не приходилось слышать стольких споров, какие видели и слышали они на моей пьесе. А у Корша не было случая, чтобы автора вызывали после 2-го действия".
Но здесь шли и невзыскательные творения сейчас уже основательно забытых авторов - ведь "у Корша" каждую пятницу была премьера. Большой заслугой Ф. А. Корша были его утренники, на которые за время существования театра было разослано несколько сот тысяч бесплатных билетов для учащихся. Корш отправлял и бесплатные билеты неимущим студентам, жившим в Ляпинском общежитии (Большая Дмитровка, 26). На этих утренниках, как правило, ставились пьесы классического репертуара: "Московская молодежь очень любила Коршевский театр, дававший ей возможность за двадцать-тридцать копеек наслаждаться игрой тех самых артистов, которых вечером смотрели взрослые зрители за дорогую цену. Корш шел навстречу молодежи и ласково относился к ней".
Театр Корша (Петровский переулок, No 3)
Благодаря умелой коммерческой хватке театральная антреприза Корша оказалась самой длительной в истории русского театра. В 1917 г. из-за плохого здоровья Корш отошел от театра, в последние годы он жил под Москвой, в Голицыне, а его театр преобразовали в товарищество артистов и в 1925 г. включили в сеть государственных. В 1933 г. его закрыли. "31-го января был последний спектакль в театре "Корш", - писал известный артист Н. М. Радин тогда. - Бесславно кончил он свое 50-летнее существование; люди, ликвидировавшие его, не посчитались ни с чем - ни с прошлым, в котором было много значительного, ни с самолюбием работавших там актеров, ни даже с почтенной юбилейной датой. Приказом Наркомпроса художественный состав распределен между московскими театрами, которым, конечно, не очень приятно обременять себя таким "принудительным ассортиментом", и здание со всем инвентарем, кроме декораций и костюмов, передано МХАТу, который 1-го марта начинает там играть".
В настоящее время здесь помещается так называемый Театр наций, основанный в 1987 г. под названием Театр дружбы народов, который занимается организацией гастролей, проведением фестивалей и пр.
Здание театра памятно тем, что в нем в день открытия сезона 1897/98 г. состоялась одна из первых в Москве демонстраций кинофильмов, которые были сняты актером - энтузиастом кино В. А. Сашиным-Федоровым.
Театр Корша построен на части огромной усадьбы (No 3, 5 и 7), принадлежавшей в начале XVIII в. князю И. Г. Долгорукову, перешедшей от него к сестре А. Г. Салтыковой и продавшей ее содержателю полотняной фабрики купцу Савве Тетюенинову, у которого здесь, вероятно, она и находилась. От него усадьба перешла к братьям Твердышевым, а в 1793 г. вся усадьба переходит к богачу, заводовладельцу М. П. Губину, который заказал проект одного из самых представительных московских дворцов архитектору М. Ф. Казакову, в 1790-х гг. выстроившему прекрасное здание (Петровка, 25), один из шедевров классицизма. Особенно красиво торжественное обрамление окон на боковых крыльях дома.
Рассказывали, что владелец дома покрыл крышу такими толстыми и прочными листами железа с собственных заводов, что она простояла без ремонта более ста лет. После Губина усадьба досталась его племяннику Н. А. Рахманову, а от него - его дочери Е. Н. Самариной, которой усадьба и принадлежала до Октябрьского переворота.
Здание арендовали несколько учебных заведений: там находился известный пансион Циммермана, с 1871 по 1905 г. одна из лучших московских частных гимназий Ф. И. Креймана, в которой учились поэт В. Я. Брюсов, композитор С. И. Василенко, историк Ю. В. Готье, языковед А. А. Шахматов и многие другие деятели науки и искусства, потом женская гимназия В. В. Потоцкой, реальное училище Виноградова и Козинцева. После переворота 1917 г. в доме обосновались воинские части, а в 1922 г. дом занял "физико-механо-ортопедический институт"; еще сравнительно недавно тут находился Научно-исследовательский институт ревматизма, с 15 декабря 1999 г. - Музей современного искусства.
На части усадьбы в 1934 г. выстроили дом (No 25а) под общежитие работников милиции (архитекторы Н. И. Гребенщиков, В. С. Совков).
Позади построек, выходивших на Петровку, находился большой сад с прудом. В XIX в. тут обосновалось цветоводческое хозяйство Фомина, а пруд зимой служил катком, где проводились и спортивные состязания: так, в 1893 г. "Московская газета" сообщала, что "на катке сада при театре Корша 6 февраля состоялись состязания дам-конькобежцев на призы". В 1896 г. территория сада была застроена - на ней появились шесть почти одинаковых жилых домов (No 5) по проекту архитектора А. Л. Обера. Это редкий в то время пример свободной постановки строений, ибо в большинстве случаев дорогую в центре города землю старались полностью использовать под застройку.
В 1920-х гг. эти дома были 1-й Московской рабочей коммуной печатников и пищевиков. Здесь с 1906 по 1909 г. была квартира пианиста К. Н. Игумнова, а в 1918-1923 гг. у своего друга поэта А. Б. Мариенгофа здесь жил С. А. Есенин. На двери их квартиры на третьем этаже висело объявление: "Поэты Есенин и Мариенгоф работают. Посетителей просят не беспокоить". Есенин тогда действительно много работал - он заканчивал "Пугачева". Также здесь жили артисты М. И. Бабанова, Д. Н. Орлов и В. О. Топорков.
На другой, четной стороне Петровского переулка стоят рядом два здания (No 6 и 8), олицетворяющие 300 лет истории московского зодчества на его главнейших этапах - московского, или нарышкинского, барокко XVII в., классицизма XVIII в. и модерна рубежа XIX-XX вв.
Во многих трудах, посвященных Москве, утверждалось, что дом No 6 построен в 1830-х гг. В это время здесь жил известный архитектор, создатель послепожарной Москвы Осип Иванович Бове - ему и приписывалось авторство. В некоторых работах высказывалось предположение, что дом старше - второй половины XVIII в. Но когда реставраторы начали производить натурные исследования этого дома, то под штукатуркой выявились детали XVII в., а здание оказалось древними палатами, да еще почти полностью сохранившимися. На заднем фасаде сейчас можно увидеть архитектурные детали нарышкинского барокко конца XVII в. - сочные, виртуозно выложенные наличники окон, орнаментальный пояс-поребрик, сдвоенные угловые колонки.
Историю дома исследовала искусствовед Е. И. Острова. В 1716 г. участком, где стоял дом, владел стольник Дмитрий Протасьев - он первый, документально подтвержденный хозяин. В 1731 г. дом переходит к князьям Трубецким, и при них, вероятно, в конце XVIII в. фасад получает современное оформление. Одна из Трубецких вышла замуж за архитектора О. И. Бове, что тогда вызвало удивление и осуждение высшего московского света. Как писала современница, "Москва помешалась: художник, архитектор, камердинер - все подходят, лишь бы выйти замуж". Лакей и архитектор стояли на одной ступеньке общественной лестницы...
В 1833 г. "чиновница 7-го класса Авдотья Бове" продала главный дом и большую часть владения, оставив за собой небольшую долю (где сейчас дом No 8). Надо сказать, что супруги Бове часто сдавали главный дом внаем. Так, в конце 1820-х гг. в нем постоянно жил генерал-майор М. А. Дмитриев-Мамонов, один из создателей ранней преддекабристской организации - "Ордена русских рыцарей". Дмитриев-Мамонов в 1812 г., будучи одним из самых богатых людей в России, вызвался на свой счет набрать, обмундировать и вооружить целый полк. Тогда, в начале Отечественной войны, как писал А. С. Пушкин в своем неоконченном романе "Рославлев", "везде повторяли бессмертную речь молодого графа Мамонова, пожертвовавшего всем своим состоянием. Некоторые маменьки после того заметили, что граф уже не такой завидный жених". Он был назначен шефом полка в чине генерал-майора и за участие в сражениях при Тарутине и Малоярославце был награжден золотой саблей с надписью "За храбрость".
У него рано обнаружились признаки душевной болезни, которые послужили причиной взятия в опеку его имения. Прожил он долгую жизнь и погиб на 73-м году, когда на нем случайно загорелась рубашка, облитая одеколоном.
Одним из владельцев бывшего дома Бове в 1840-х гг. был богатый золотопромышленник, известный в Москве меценат П. В. Голубков. Сохранилось описание дома, сделанное этнографом П. И. Небольсиным. Здесь находились картинная галерея с произведениями Рубенса, Греза, Тенирса и коллекция различных редкостей, в которой были шкатулка наполеоновского маршала Мюрата и рукописный экземпляр "Путешествия из Петербурга в Москву" Радищева. Перед захватом власти большевиками дом принадлежал генерал-майорше М. В. Сокол, инициалы которой можно видеть в кружевном переплетении ограды балкона. В 1920-х гг. тут помещался Всерокомпом - Всероссийский комитет помощи больным и раненым красноармейцам. Около 10 лет в этом доме прожил известный певец Г. М. Нэлепп.
А что же с загадкой дома? Когда же он появился и кому принадлежал? Первая известная дата владения домом - 1716 г. А раньше? Документов нет, или, скорее, они еще не обнаружены. Нашлась только любопытная запись в дневнике исследователя истории Москвы И. М. Снегирева, сделанная 3 декабря 1846 г.: "...от П. Ф. Карабанова (владелец прекрасной коллекции древностей, знаток истории Москвы, живший неподалеку. - Авт.) слышал, что дом Голубкова у Св. Григория Богослова принадлежал последнему патриарху". Речь идет о патриархе Адриане (1690-1700) - противнике петровских реформ, после смерти которого Петр I уничтожил патриаршество и учредил Синод. Возможно также, что дом выстроил кто-то из семьи Нарышкиных, как предположила автор книги об этом доме Л. Н. Данилова.
Известно, что в этих местах, согласно переписи 1668 г., находился двор "головы стрелецкого" Федора Нарышкина, брата влиятельного при Алексее Михайловиче и Петре I Кирилла Полуэктовича Нарышкина, отца царицы Натальи. От Федора это владение могло перейти к Кириллу, и потом к его сыну Льву Кирилловичу, и в свою очередь от него - к дочери Анне Львовне, в 1731 г. получившей двор с обширными каменными палатами в приданое при выходе замуж за князя Андрея Юрьевича Трубецкого.
С этим домом, так причудливо и таинственно соединившим черты нарышкинского барокко и зрелого классицизма, соседствует детище другого времени, близкого нам. Отличительные признаки нового стиля - мягкие, изогнутые очертания оконных проемов, орнамент из текучих линий, женские головки с распущенными волосами - характеризуют декор эпохи модерна конца XIX - начала XX в. Первоначально этот дом (No 8) был построен супругами Бове для себя, но уже в нашем столетии небольшой ампирный дом был совершенно неузнаваемо перестроен - он стал не отличим от многих особняков, выстроенных тогда в новомодном стиле модерн. Дом был построен для богатого бакинского купца, одного из нуворишей капиталистической Москвы Н. А. Терентьева с необыкновенной роскошью - в газетах писали об обстановке, заказанной в Париже и стоившей сотни тысяч франков. Интересно отметить, что проект этого особняка, построенного в 1902 г., принадлежит архитектору И. А. Иванову-Шицу, автору зданий Купеческого клуба (ныне театр Ленком) и университета Шанявского (ныне здание Академии общественных наук), отмеченных печатью сухости, рационалистичности, свойственной одному из направлений этого стиля. В советское время дом был совершенно беспардонно нахлобучен двумя этажами, никак не гармонирующими с его отделкой. В середине 1920-х гг. в здании находилось посольство Мексики, а совсем недавно - редакция глянцевого пропагандистского журнала "Советский Союз".
Переулок кончается хозяйственными строениями бывшей усадьбы богатого купца Г. А. Кирьякова (No 10/23), главный дом которой сохранился - он был построен в конце XVIII в. с участием М. Ф. Казакова. Кирьяковы - одни из тех немногих купцов, которым по грамоте городам 1785 г. было присвоено звание именитых граждан, получивших значительные привилегии, вплоть до жалования дворянства. Он, как и его родственник (они были женаты на родных сестрах) и сосед, живший по другую сторону Петровского переулка, купец Михаил Губин, имели значительную торговлю, и в том числе с заграницей, оба они завели прибыльные текстильные фабрики. В 1840-1850-х гг. усадьбой владел известный в Москве коллекционер П. Ф. Карабанов. Его посещали здесь историки И. М. Снегирев, А. А. Мартынов и М. П. Погодин, оставивший описание коллекций. "Кто бы мог поверить, - восклицал он, - что в Москве, где столько любителей и знатоков, есть еще огромные собрания, не описанные и почти неизвестные... Глазам своим не верил я, видя пред собою многочисленные сокровища, собранные с таким знанием дела и в такой полноте, сохраняемые в таком порядке: сосуды, чаши, братины, чарки, ложки, образа, кресты, серьги, перстни, медали, монеты, рукописи, столбцы, рисунки, книги, автографы, портреты. Взоры мои перебегали от одних предметов к другим, и я не знал, на чем остановиться, так все любопытно, важно, ново". Сам хозяин дома не был чужд истории Москвы - он опубликовал список градоначальников Москвы, а также несколько других справочных работ. В середине XIX в. здесь жил князь М. А. Оболенский, археограф, руководитель Московского архива Министерства иностранных дел. В конце 1880-х гг. тут помещалось Мариинское училище, а в начале XX в. - зубоврачебная школа и лечебница, где применялся механотерапевтический массаж, а в советское время - физиотерапевтическая поликлиника.
Глава III
Охотный Ряд
Сейчас Охотный Ряд - это короткая и широкая улица, соединяющая Театральную и Манежную площади, на которой всего четыре здания. Три из них стоят на северной стороне - здание Государственной думы, Дом Союзов и дом на углу Большой Дмитровки и Театральной площади, в котором помещается вестибюль двух станций метро - "Охотный Ряд" и "Театральная", а на южной стороне всего одно здание - гостиница "Москва".
На ее месте и находился сам торговый Охотный ряд, название которого было хорошо известно в старой Москве - оно служило синонимом вкусной и разнообразной пищи. Охотный ряд был аналогом знаменитого "чрева Парижа". Как писали в середине XIX в., площадь Охотного ряда "есть первая в своем роде, во всей Москве по многочислию и разнообразию предметов, до кухни относящихся".
До нас дошли самые разнообразные отклики об этом колоритном месте - одни хвалили качество и разнообразие здешних товаров, а другие ругали грязь и нравы торговцев...
Путеводитель 1827 г. так писал о главном московском рынке: "Все, что только может льстить вкусу и удовлетворить самых отличнейших лакомок, находится здесь в изобилии, и все самое лучшее, что только можно назвать редкостью, например, свежие огурцы в Феврале месяце, разные фрукты гораздо прежде должнаго времени произращенные, лучшие припасы для стола, всякаго рода живность и свежая зелень, столь хорошо соблюденная, что и летом не может быть свежее - все сие можете вы найти здесь; охотник до хорошаго стола и даже прихотник, наверно, может здесь удовлетворить вполне своим желаниям... Стечение народа, особенно пред праздниками, бывает великое. В торговые дни, особенно в Воскресенья, вся площадь пред сим рядом бывает уставлена привозными из деревень съестными продуктами".
Московский бытописатель начала XX в. П. И. Богатырев писал, что Охотный ряд - "...это какое-то "государство в государстве": здесь свои нравы, свои обычаи, здесь ядро московского старого духа. В Охотном ряду всегда можно найти такие гастрономические редкости, которые по карману только очень богатым людям. Тут можно найти зимой клубнику и свежую зелень. Все лучшие московские трактиры, где вас удивляют осетриной, телятиной и ветчиной, снабжаются Охотным рядом. Здесь же можно нарваться и на недоброкачественную провизию, на этот счет тут охулки на руку не положат".
Писатель П. Д. Боборыкин отмечал в 1898 г., что "Охотный ряд до сих пор наполовину первобытный базар; только снаружи лавки и лавчонки немножко прибраны, а на дворах, на задах лавок, в подвалах и погребах - грязь, зловоние, теснота! Но истый москвич без покупок в Охотном ряду обойтись не может".
Другой писатель, А. И. Вьюрков, даже в советское время вспоминал в рассказе "Быль московская": "...каких только продуктов не было в Охотном ряду! Для любителей имелась ветчина и сельди особого засола. В спросе были голландские сельди "с душком". Любители их терпеливо ожидали, когда бочка со свежими сельдями "тронется" и даст свой собственный "запах". Славился также Охотный нежинскими огурцами, белевской пастилой и маринованными грибами. Все, что страна добывала и производила съестного, все можно было получить в Охотном.
Охотный ряд
- Я, мой дорогой, - говорил приятелю известный московский адвокат, - географию нашей страны, ее флору и фауну в Охотном изучал. Тут весь наш юг, север, запад и восток представлены. Такого наглядного пособия во всем мире не сыщете. Да-с. Все наши области, моря, реки - тут как на ладошке".
В советское время, после введения так называемой новой экономической политики, Охотный ряд превратился в привилегированный рынок: "На этом рынке мы никогда ничего не покупали. Он был самый шикарный, самый дорогой, без барахолки, без особой толкучки, но зато с магазинами", - вспоминал князь С. М. Голицын в "Записках уцелевшего". Он продолжает описание Охотного ряда: "...там, где теперь гостиница "Москва", тянулись одно за другим двух- и трехэтажные здания, в плане образовывавшие букву "Г". Среди них выделялся большой рыбный магазин, в котором оптом и в розницу продавалась соленая и копченая красная рыба, икра и такая снедь, которая обыкновенным людям теперь и не снится. Над окнами и дверью этого магазина красовалась огромная вывеска с нарисованным на ней круглым, как шар, золотым карасем размером больше кита. Рядом в двух магазинах торговали дичью разных видов, кучами валялись замороженные серо-бурые рябчики и белые куропатки". А напротив, "сзади церкви Параскевы Пятницы помещались магазины разных солений. Запах возле них стоял приторный и тухлый, рядом выстраивались бочки с солеными огурцами, арбузами и разных пород грибов, вроде крохотных рыжиков и голубоватых груздей".
Название Охотному ряду, по общему мнению, дали охотники, привозившие на продажу добытую ими дичь. Охотный ряд путешествовал по Москве, сменив по крайней мере три места. Сначала охотники со своей добычей располагались рядом с Красной площадью, на левом берегу Неглинной на том месте, где сейчас находится северная часть здания Исторического музея. В начале XVIII в. из-за строительства оборонительных сооружений - болверков - Охотный ряд пришлось переносить на другой, правый берег Неглинной, откуда он уже переместился на то место, на котором оставался почти 200 лет и дожил до 30-х гг. XX столетия, до советских сносов.
Несомненно, местность эта была застроена еще в XIV в., если согласиться с тем, что церковь Параскевы, находившаяся напротив Охотного ряда, у современного здания Государственной думы, была построена до первого документального упоминания о ней в 1406 г. Совсем рядом, напротив нынешнего Дома Союзов, стояла и другая церковь - Святой Анастасии, известная с 1458 г., и, как справедливо замечает историк П. В. Сытин, "две церкви недалеко друг от друга могли быть поставлены лишь среди плотно заселенной местности...".
По его же словам, при Иване Грозном на берегу Неглинной находились три ряда лавок - Житный, Мучной и Солодовенный, которые были показаны на плане Москвы 1634 г. (Олеария), названные в легенде к нему "лавки для муки и солода". Они были обязаны своим появлением здесь, вероятнее всего, тому, что на запруженной Неглинной стояли мельницы, куда привозили зерно и где мололи муку и тут же продавали.
В пожар 1737 г. ряды сгорели и уже не восстанавливались. Место их отошло к частным владельцам - князьям Долгоруковым и Грузинским, а также под новостроящиеся здания Монетного двора. После прекращения монетного производства в Москве корпуса использовались по другому назначению: в них, в частности, поместили Берг-коллегию, в одном из помещений которой, как считал историк П. И. Бартенев, был заключен предводитель крестьянского бунта Емельян Пугачев.
Со временем здания стали ветшать, и по плану 1775 г. их предназначали на слом. Однако они еще долго стояли, пока в 1797 г. сюда не было решено перевести лавки с соседней Моисеевской площади, для чего, как писал историк Москвы М. С. Гастев, было решено отдать строения Монетного двора "кому-либо из частных людей, с тем чтобы получивший представил, в вознаграждение, дом в Казну, для пробирнаго мастерства, и всю мелочную торговлю с Моисеевской площади поместил бы у себя на том дворе, дабы она не была видима. Государь Император повелел в 1798 году отдать Монетный двор, на этом условии, бывшему тогда в Москве обер-полицмейстеру действительному статскому советнику Каверину", который выстроил для помещения лавок несколько каменных зданий.
Павел Никитич Каверин был хорошо известен в московском обществе. Как вспоминал П. А. Вяземский, "Карамзин всегда с уважением упоминал об одном случае, который хорошо характеризует его нравственные качества. Незадолго до вступления неприятеля в Москву граф Ростопчин говорил ему и Карамзину о возможности предать город огню и такою встречею угостить победителя. Каверин совершенно разделял мнение его и ободрял к приведению в действие. А между тем у небогатого Каверина все достояние заключалось в домах, кажется в Охотном ряду, которые отдавались внаем под лавки Московским торговцам". И действительно, в пожар 1812 г. лавки Каверина сгорели, и он в 1818 г. продал участок за 400 тысяч рублей серебром - огромную сумму (вот как ценилась уже тогда земля в центре города!), купцу первой гильдии Д. А. Лухманову; потом этот участок принадлежал дворянину А. А. Журавлеву, и при нем весь двор несколько раз перестраивался. В последний раз в 1892 г. участок был застроен по периметру двухэтажными зданиями (проект архитектора С. С. Эйбушитца) под рыбные и мясные лавки.
Охотнорядские мясники получили печальную известность при подавлении студенческой демонстрации в апреле 1878 г. Тогда студенты большой толпой пошли с красными флагами по Моховой улице, на углу Тверской им преградила путь полиция, но студенты прорвали оцепление и с пением революционных песен продолжили путь. Тогда по собственной инициативе явились мясники из Охотного ряда и страшно избили студентов; охотнорядцы и на следующий день продолжали бить попадавшуюся им на глаза учащуюся молодежь и заступавшихся за них. Теперь уже полиции пришлось укрощать разбушевавшихся охотнорядских "мамаев".
Впереди лавок Охотного ряда вдоль площади тянулись десятки деревянных лавочек и столов, заваленных овощами и фруктами. Это о них писал в повести "Однокурсники" П. Д. Боборыкин: "В воздухе разлит запах ядреных яблоков. Он шел от Охотного ряда. И глазом можно схватить ряд столов с горками фруктов, крымских груш, антоновки, виноградных кистей, арбузов, лимонов, кровяно-красных помидоров".
Ряд лавок кончался почти у самой Театральной площади трехэтажным казенным зданием, где располагался знаменитый московский Егоровский трактир, которым восторгались: "...кухня, русская кухня была великолеп на! Такой осетрины, ветчины, поросятины в редком трактире Москвы можно было найти; разве только в Большом Московском Гурина, у Тестова, да на Ильинке в Биржевом, да и то по значительно повышенным ценам, конечно, за обстановку. А блины? Ах, какие были это блины! Платили вы 20 копеек за десяток, и вам подавали блины с чем угодно: с ветчиной, с осетриной, с яйцами. Икра - дешевка, сметана даром. Ешь эти блины и не чувствуешь - во рту тают".
Московский бытописатель Богатырев рассказывал: "Достопримечательность Охотного ряда - это трактир Егорова, существующий более ста лет. Егоров, как говорили, принадлежал к беспоповской секте и не позволял курить у себя в трактире. Для курящих была отведена наверху довольно низенькая и тесная комнатка, всегда переполненная и публикой и дымом. По всему трактиру виднелись большие иконы старого письма, с постоянно теплящимися лампадами. Здесь подавался великолепный чай, начиная от хорошего черного и кончая высшего сорта лянсином. Кормили здесь великолепно, но особенно славился этот трактир "воронинскими" блинами. Был какой-то блинщик Воронин, который и изобрел эти превосходные блины (на вывеске ворона с блином в клюве и надпись "Здесь воронины блины"). Внутренняя обстановка его невольно внушала к нему особенное уважение. Вас прежде всего встречала известная дисциплина и непреклонная воля лица, стоящего ежеминутно на страже: "Я, мол, хозяин: нраву моему не препятствуй; что хочу, то и сделаю; а ты в чужой монастырь со своими уставами не ходи". Поэтому в постные дни вы здесь не услышите и запаха ничего скоромного, какие деньги ни предлагали. Кроме того, вам отнюдь не позволят курить".
Об этом трактире знали все живущие в Москве, и его старались посетить все приезжие:
В Москве везде найдешь забаву
По вкусу русской старины:
Там калачи пекут на славу,
Едятся лучшие блины.
Именно у Егорова покупали хорошую и свежую провизию: писатель Иван Шмелев вспоминал, как для поездки за город "послали к Егорову взять по записке, чего для гулянья полагается: сырку, колбасы с языком, балычку, икорки, свежих огурчиков, мармеладцу, лимончика...".
В начале XIX в. здесь находился питейный дом со странным названием "Стеклянный" - место сбора московских воров и бродяг. И когда происходили крупные кражи, то полиция отправлялась прямо сюда.
В советское время трактир исчез, и его место заняла редакция газеты "Рабочая Москва", а впоследствии новый корпус гостиницы "Москва".
Вообще вся улица Охотный Ряд еще по плану 1775 г. предназначалась под площадь, и даже церкви, стоявшие тут, должны были сноситься: московский главнокомандующий сообщил в 1791 г. митрополиту Платону о том, что храмы вместе со дворами причта и, в особенности, кладбища при них уничтожаются. Платон был против сноса церкви Св. Анастасии, но выговорил лишь оставление в неприкосновенности церкви Параскевы, "так как она тверда и строением не мала". Ему, однако, пришлось согласиться со сносом колокольни, сильно выступавшей на проезжую часть.
Храм св. Анастасии Узорешительницы находился напротив Большой Дмитровки и современного Дома Союзов примерно в 20-30 м от него. Главная церковь была освящена в память Нерукотворного образа Спаса, но храм был более известен по приделу в память святой Анастасии, облегчавшей страдания узников. По преданию, ее основала первая жена Ивана Грозного Анастасия Романова. В 1793 г. церковь снесли, а материал употребили на возведение новой колокольни у соседней Параскевиевской церкви, которая находилась примерно напротив современного входа в здание Государственной думы.
Церковь Преподобной Параскевы, благополучно дожившая до советского времени, впервые упоминается, по словам историка П. В. Сытина, еще во времена сына Дмитрия Донского, великого князя Василия I. Она именовалась "что позад Житново ряду". Любопытно отметить, что она, как и Анастасиевская, писалась "что у поль", то есть у мест поединков, которые происходили на нарочно выделенных для того полях (о полях см. в главе "Театральный проезд"). В некоторых работах церковь называется Параскевой Пятницкой, что неверно, ибо среди святых были две Параскевы - Белгородская (она была сербиянкой, раздавшей бедным все имущество и удалившейся в Иорданскую пустыню), в честь которой и освятили алтарь церкви в Охотном ряду, а другая - Пятницкая (ее родители чтили день пятницы, день приуготовления к распятию), которой были посвящены семь церковных алтарей в Москве.
Дворянское собрание. Ф. Дитц. До 1850 г.
Церковь Параскевы была заново построена в 1657 г., а в 1687 г. заменена новой соседним владельцем князем В. В. Голицыным. Это было большое здание, на первом этаже которого находилась церковь Параскевы, а наверху - Воскресения, бывшая княжеской домовой и соединявшаяся с голицынскими палатами переходом. Князь недолго молился в ней - через два года его арестовали и отправили в ссылку, а домовую церковь передали княгине Анне Грузинской и впоследствии присоединили к приходской Параскевиевской. В 1760 г. храм "возобновили в лучшем виде", и в 1793 г. к нему пристроили из материала снесенной Анастасиевской церкви высокую колокольню. После нашествия Наполеона церковь возобновили, и в 1815 г. московское дворянство пожертвовало средства на устроение двух новых приделов - Св. Александра Невского и мученицы Екатерины в честь императора Александра I и его сестры Екатерины Павловны. В церкви были также поставлены иконы, посвященные святым, праздники которых приходились на даты крупнейших событий Отечественной войны: Бородинского и Тарутинского сражений, освобождения Москвы, Березинской переправы, вступления в Париж, заключения мира и др. Таким образом, можно сказать, что церковь в Охотном ряду была первым московским памятником войны 1812 г.
Автор мемуаров С. М. Голицын отзывался о ней: "Прекраснейшая, одна из лучших, прославленная своим малиновым, самым в Москве мелодичным звоном колоколов, высилась посреди рынка белая, в белых кружевах..."
Но еще задолго до приведения в действие советских планов реконструкции города церковь снесли. Историю борьбы за спасение ее рассказали в журнале "Архитектура и строительство Москвы" в 1990 г. В. Козлов и В. Седельников. Узнав о замыслах уничтожения церкви, многие ученые и архитекторы выразили свое возмущение: "Утрата этого единственного в своем роде сооружения представила бы слишком большую утрату для истории древнерусского строительства". Но все решалось партийными властями, и 29 июня 1928 г. "был обрушен рабочими МКХ (Московского коммунального хозяйства. - Авт.) внутрь здания верхний восьмерик средней главы, украшенный изразцами и угловыми керамическими колоннами, причем ни один изразец не был вынут и сохранен. Работники Главнауки к изъятию ценных частей не были допущены". Как вполне справедливо отмечают авторы статьи, "сломка церкви Параскевы Пятницы высветила вполне определенные тенденции в отношении к памятникам прошлого, приведшие через год-два к массовому сносу церквей и монастырей".
Напротив лавок Охотного ряда, на его северной стороне, находились дворы знати: Долгоруковых, Голицыных, Троекуровых, Черкасских, Волынских.
Угловой участок с Тверской улицей (бывш. No 1) занимало владение князей Долгоруковых, на котором стояли каменные палаты. Еще в середине XVII в. они принадлежали боярину Юрию Алексеевичу Долгорукову, известному государственному деятелю царствования Алексея Михайловича. Долгоруков был особенно близок к царю, часто упоминался в дворцовых записях: "за столом был" у государя. "Князь Юрий, одаренный от природы умом обширным, деятельностию неутомимою и железною силою воли, - рассказывалось в "Сказании о роде Долгоруковых", - вскоре оправдал доверенность царскую... душевно преданный Алексею (царю Алексею Михайловичу. - Авт.), и пламенно любя свое отечество, он пользовался уважением всеобщим, хотя и не пользовался всеобщею любовию. Чрезмерная пылкость нрава и неукротимость во гневе соделали его для товарищей предметом боязни". Искусный военачальник, он отличался и за столом переговоров, и, как писал к нему царь, "будучи ты на посольских сездах, служа нам, великому государю, радел от чистаго сердца, о нашем деле говорил и стоял упорно свыше всех товарищей своих... Мы за это тебя жалуем, милостиво похваляем".
После кончины Алексея Михайловича Долгоруков при царе Федоре стал правителем государства, но позднее, уже в преклонных летах, удалился от дел, передав их сыну, который в 1682 г. во время восстания стрельцов был главой Стрелецкого приказа. Его убили восставшие стрельцы, которые "тщахуся, безумнии и глупии, государством управляти". Восставшие ворвались в Кремль, сбросили князя на копья, а отец имел неосторожность сказать жене его: "Не плачь, дочь! Щуку-то злодеи съели, да зубы остались целыми; всем им быть на плахе". Стрельцы вломились в дом, старика стащили с кровати и после мучений убили, потащили труп на Красную площадь и забросали там его рыбой, с криками: "Ешь ты сам рыбу!"
Другим известным владельцем этого участка был праправнук князя Юрия генерал-поручик Василий Владимирович Долгоруков, отличившийся в сражении с турками при Кагуле 21 июля 1770 г., когда русская армия численностью 23 тысячи человек разбила 150-тысячную армию врага. Долгоруков получил Георгиевский крест и вскоре вышел в отставку. Современники отзывались о нем как о "муже, одаренном блистательными способностями, душою нежною и благородною".
У Долгоруковых на углу с Тверской стояла их большая домовая церковь Святого Алексея митрополита, построенная в 1690 г. Старинные княжеские палаты были снесены еще в начале XIX в. - они уже не показаны на плане 1821 г. В XIX в. дома здесь сдавались внаем - тут помещались гостиницы Шевалдышева и "Париж". В советское время до сноса всех строений находилась гостиница "Международная", или, как она еще называлась, "27-й дом ВЦИК".
С востока соседом Долгоруковых было владение Голицыных, их старое родовое гнездо: так, по переписной книге 1638 г. оно числится за князем Андреем Андреевичем, после него принадлежало сыновьям, один из которых, Василий, выкупил его у братьев. После его смерти двор перешел к его сыну Василию Васильевичу Голицыну, одному из самых замечательных русских государственных деятелей, чьи реформаторские замыслы далеко опередили свое время. Он получил прекрасное образование, выделявшее его из среды придворных, и уже в молодые годы проявил себя в военной и административной областях. Его карьера началась при царе Федоре Алексеевиче, но взлет ее пришелся на регентство царевны Софьи. Немалую роль в этом сыграла близость В. В. Голицына к царевне, которая и не скрывалась тогда, противно старомосковским обычаям, по которым царевнам было два пути - либо в терем, либо в монастырь. Софья же, не таясь, шла поперек обычаев, признаваясь в любви. "Свет мой, братец Васенька, - писала она Голицыну, ушедшему в поход. - А мне, мой свет, не верится, что ты к нам возвратишься; тогда поверю, как увижу в объятиях своих тебя, света моего... Всегда прошу, чтобы света моего в радости видеть. Посем здравствуй, свет мой, на веки неисчетные".
Деятельность Голицына настолько обращала на себя внимание, что француз Невилль, побывавший в Москве в 1689 г., писал, что князем в Москве было возведено не больше и не меньше как 3 тысячи каменных домов, и он же "построил также на Москве-реке, впадающей в Оку, каменный мост о 12 арках, очень высокий, в виду больших половодий; мост этот единственный каменный во всей Московии...".
Голицын задумывал широкие реформы во многих областях жизни Московского государства: он высказывался за отмену местничества, за преобразование военного строя, за широкое распространение светского образования, посылку дворянских и боярских детей за границу и приглашение учителей оттуда. Голицын задумывал даже такие радикальные меры, как освобождение крестьян с землей, опередив почти на 200 лет события 1861 г. Это была широкая и тщательно продуманная программа кардинальных реформ, и, как справедливо отмечает В. О. Ключевский, "его мышление было освоено с общими вопросами о государстве, об его задачах, о строении и складе общества: недаром в его библиотеке находилась какая-то рукопись "о гражданском житии или о поправлении всех дел, яже належат обще народу". Он не довольствовался подобно Нащокину (А. П. Ордин-Нащокин, руководитель Посольского приказа. - Авт.) административными и экономическими реформами, а думал о распространении просвещения и веротерпимости, о свободе совести, о свободном въезде иноземцев в Россию, об улучшении социального строя и нравственного быта".
Все эти предположения, замыслы и планы рухнули вместе с падением царевны Софьи в ее борьбе с Нарышкиными. Голицына арестовали и 9 сентября 1689 г. прочли ему повеление: "Великие государи цари и великие князи Иоанн Алексеевич, Петр Алексеевич... указали у князь Василья и сына его князь Алексея Голицыных честь их боярство отнять за то, как они, великие государи, изволили содержать прародительские престол, и сестра их, великих государей, великая государыня благоверная царевна и великая княжна София Алексеевна, без их, великих государей, совету во всякое самодержавние вступала, а они, князь Василей и князь Алексей, угождая и доброхотствуя сестре их, великих государей, о всяких делах мимо их, великих государей, докладывали сестре их..." Голицына вместе с сыном отправили в далекую ссылку в Пустозерск, в Архангельскую губернию. Умер же он в селе Кологоры в 1714 г. По словам историка В. Н. Татищева, "человек был всякой хвалы достойный, токмо по зависти на его великую власть в несчастье впал".
Московский дом В. В. Голицына в Охотном ряду славился красотой и роскошью. Тот же Невилль свидетельствовал, что "собственный дом его был одним из великолепнейших в Европе, покрыт медными листами и внутри украшен дорогими коврами и прекрасной живописью".
Благодаря сохранившимся подробным описям, сделанным после ареста князя и конфискации его имущества, мы знаем, каким был голицынский дом и что в нем находилось. В здании насчитывалось 53 комнаты, в них находились "парсуны", как назывались тогда портреты, потолки были расписаны. Так, например, в большой столовой "в двух поясах" было "46 окон с оконицы стеклянными", она была "вся меж окон писана цветным аспидом (то есть под мрамор или яшму. - Авт.), а с четвертой стороны обито немецкими кожами золочеными", на потолке изображено с одной стороны "солнце с лучами, вызолочено сусальным золотом; круг солнца боги небесные с зодиями и с планеты писаны живописью", а с другой "месяц в лучах посеребрен". Вокруг потолка в "20 клеймах резных позолоченных пророческие и пророчиц лица"; с потолка спускалось "на железных трех прутах паникадило белое костяное о пяти поясех, в поясе по 8 подсвечников", на стенах висело много портретов, в частности великого князя Киевского Владимира, царей Ивана Васильевича, Федора Ивановича, Михаила Федоровича и Алексея Михайловича, еще три "персоны королевских", а также в четырех резных золоченых рамах немецкие гравюры, и там еще были такие ценные предметы, как пять зеркал. Опись только одной этой комнаты занимает несколько страниц. Голицын был не чужд и музыке - в описи есть "домра большая басистая".
Палаты В. В. Голицына в Охотном ряду
У князя насчитывалось множество драгоценных предметов - серебряные и позолоченные кубки, чаши, стеклянные, яшмовые бокалы; упомянута и библиотека, в которой было больше светских, чем церковных книг.
После ареста голицынское имущество конфисковали, и еще долгое время оно передавалось в самые разные места - монастыри, приказы, распродавалось, дарилось. Так, например, сохранился именной царский указ "об отдаче атаману донских казаков Фролу Минаеву за его службу кафтана князя Василия Голицина". Был он бархатный, "на пупках соболиных, опушок огоньки, кругом круживо золотное". А вот, скажем, картины и географические карты никому особенно были не нужны, и они распродавались на Гостином дворе. В числе их были живописные, золотом и красками изображения Богородицы, с ними и картины на холстах немецкой работы, "а на них писаны грады, и птички, и древа", а также "четыре части листов Света" (очевидно, карта мира).
Через шесть месяцев после ссылки Голицыных, 19 марта 1690 г., двор пожаловали детям имеретинского царя Арчила царевичам Александру и Матвею (стоимость его была тогда определена в огромную сумму 16154 рубля 10 алтын и 4 деньги). В нижних палатах дома поселилась супруга царя Арчила Екатерина Давыдовна, а верхние отводились для приезда царевичей: "Стоять им на том дворе, где ныне живет мать их царица Екатерина Давыдовна, и для того очистить и оттереть им верхние палаты". Домом долго владели князья Грузинские, в числе которых был Георгий (его обычно звали Егором) Александрович, прославившийся даже в жестокие времена крепостного права своим буйным нравом. О нем современники писали: "Совершенно дикий человек по своему нраву и поступкам; под его начальством было несколько разбойнических шаек, которые занимались грабежом на Волге". Он никого не боялся, делал наезды на соседей, грабил кабаки, следователей по жалобам третировал беспощадно, а то избивал. До нас дошли красочные описания его "подвигов": "Схватя Иванова за волосы, вытащил вон и, стащивши с крыльца во двор, бил его по щекам кулаками и таскал за волосы, а побивши, велел прогнать без всякого удовольствия".
В роду князей Грузинских дом находился почти до конца XIX в., неоднократно горел, денег на восстановление его всегда не хватало, помещения сдавались внаем, и здесь помещалось множество лавок. Так, к примеру, в "Московских ведомостях" в 1833 г. объявлялось, что "в доме Князя Грузинского в лавке у Елиазара Иванова Бухарина продаются грузди мелкие 1-го сорта в банках и в кадках по 44 коп., красные рыжики в банках и в кадках по 50 коп. ...пудами много дешевле, варенье сахарное и медовое, масло ореховое, маковое и конопляное по сходным ценам". В последнее время перед Октябрьским переворотом бывший роскошный дворец, а тогда обычный, внешне совершенно неказистый дом принадлежал купцу Д. Ф. Баракову, содержавшему в нем рыбную торговлю.
В середине 1920-х гг. голицынский дом, как и многие другие старинные постройки, стали реставрировать. Тогда сообщалось, что "археологическое обследование показало совершенно исключительный характер этого замечательного памятника гражданского строительства XVII века, с редким по тонкости убранством фасадов и полностью сохранившимся бытовым устройством внутренней части - лестницами, сводчатыми палатами и пр.".
Как вспоминал художник С. М. Голицын, "и засверкали красным кирпичом стены, белокаменные узорчатые наличники вокруг стен, белокаменные ряды сухариков и бегунков. И люди узрели такую жемчужину, что каждый, кто любил Москву, нарочно приезжал ею любоваться".
Но не тут-то было: на месте церкви и голицынского дома (а также стоявшего рядом дома боярина Троекурова) власти задумали построить большое здание Госбанка. Известный художник и искусствовед И. Э. Грабарь назвал эти предположения чудовищными: "Действительно, что может быть нелепее с точки зрения азбуки целесообразного городского строительства, как это ненужное строительное уплотнение и без того уплотненного центра... Не застраивать надо этот центр, а, наоборот, раскрыть его следует... разбив здесь сквер с чудесной единственной архитектурной перспективой. Когда этот сквер будет разбит, он объединит в одно целое как эти два замечательных дома (Голицына и Троекурова. - Авт.), так и соседний Дом Союзов, также первоклассный памятник архитектуры".
Главнаука считала, что "не только безусловно не может быть допущена сломка указанных строений, но даже и не должна быть допущена застройка их каким-либо новым зданием; весь район, включающий также Дом Союзов, несомненно, может быть использован для культурных целей, обогатив город новой достопримечательностью".
Но для советских чиновников все эти соображения были просто не нужны - они их не понимали и не хотели понимать. Дом Голицына был снесен.
Соперничал с великолепным голицынским дворцом соседний дом бояр Троекуровых, единственный дошедший до нас остаток большого живописного ансамбля, созданного в XVI-XVII вв. на берегу Неглинной напротив Китай-города.
Владельцы его были родовитыми Рюриковичами, а основателем рода считался князь Ярославский Михаил, по прозвищу Троекур. Самым известным из рода Троекуровых был князь Иван Борисович, чье имя часто встречается в описаниях событий в 1689 г. - борьбы царевны Софьи и ее сводного брата Петра, Милославских и Нарышкиных. Троекуров пристал к последним, и именно он объявил Софье, поехавшей к Троице-Сергиевой лавре, где укрылся царь Петр, чтобы она в монастырь не являлась, а если ослушается, то с ней будет поступлено "нечестно" (то есть не будет соблюдена честь ее, как члена царствующего дома. - Авт.). Пришлось царевне возвращаться в Москву, куда через некоторое время прибыл тот же Троекуров с приказом идти ей в монастырь. После падения Софьи Ивана Борисовича назначили главой Стрелецкого приказа.
Палаты бояр Троекуровых
Так как сын его, любимец Петра I Федор Троекуров, погиб молодым под Азовом, двор перешел к внуку Андрею, за которым он числился по переписным книгам Москвы 1738-1742 гг. Вдова его Екатерина Григорьевна вышла замуж за Никиту Федоровича Соковнина, за которым дом был в 1760-х гг. Это тот Соковнин, который, несмотря на близость к кружку Артемия Волынского, обвиненного в измене и при Анне Иоанновне казненного, отделался довольно легко: был не казнен, а сослан, но через год, с воцарением Елизаветы Петровны, возвращен из ссылки и пожалован чином генерал-майора. Умер Соковнин в 1770 г. уже генерал-аншефом.
В пожар 1812 г. старинные палаты сильно обгорели и частично разрушились. Их подправили, но во время ремонта не старались сохранить подлинную декоративную обработку - сбивали красивые наличники и растесывали окна. С 1816 по 1917 г. дом принадлежал Московскому мещанскому обществу, управлявшему одним из городских сословий - мещанами (это слово заимствовано из польского языка и означает "горожанин"). Оно сдавало его внаем под самые разнообразные надобности. Так, например, здесь помещалась гостиница "Лондон", в которой часто останавливались приезжавшие из деревень на своих лошадях помещики, а позднее во дворе гостиницы обычно стояли извозчики.
В 1920-х гг. реставратор П. Д. Барановский исследовал это здание и доказал, что палаты сохранились, но он, однако, не успел приступить к их восстановлению - тогда только выделили краской места, которые можно было бы восстановить в древнем виде. Вернулись к палатам в 1952 г. После археологических работ, исследования памятника в натуре, обмеров выяснилось, что основан он был не в XVII в., а в XVI в., и ранее принятая дата - 1691-1696 гг. - относится к надстройке третьего этажа и общей переделке всего дома боярином И. Б. Троекуровым. Здание складывалось постепенно, на протяжении многих десятков лет. В основании его находятся постройки XVI в., которые расширялись и изменялись и к которым по мере надобности пристраивались новые. Во время реставрации обнаружили гульбище, проходящее на уровне третьего этажа, бывшее, возможно, распространенной особенностью богатых домов.
Троекуровские палаты были спасены, в них в советское время помещался музыкальный музей до переезда его в новое, специально построенное помещение на улице Фадеева. Теперь же палаты полностью закрыты, и в них невозможно не то что войти, но и подойти близко, так как они находятся в закрытом дворе Государственной думы. Посмотреть издали на них можно с Георгиевского переулка.
В 1932 г. приступили к сносу зданий по обеим сторонам Охотного Ряда: на южной для постройки гостиницы Моссовета и на северной для так называемого дома СНК.
СНК - это правительство, или Совет народных комиссаров. Решение о строительстве здания для него приняли 2 августа 1933 г., и в декабре 1935 г., то есть через два с половиной года, оно было закончено. И неудивительно, что так быстро: ведь строил его инженерно-строительный отдел НКВД, Народного комиссариата внутренних дел. Автором проекта был А. Я. Лангман, создавший для этой организации еще несколько строений. Правда, ему еще кое-кто помогал: советы специалистов в далекой от архитектуры области оказались чрезвычайно ценными. Оказывается, "товарищи В. М. Молотов и Л. М. Каганович... дали ряд важных указаний, способствовавших созданию и улучшению образа советского административного здания". Вот на основании советов одного недоучившегося студента, тогда председателя Совета народных комиссаров, и другого, выучившегося на сапожника, тогда первого секретаря городского комитета коммунистической партии, и было воздвигнуто это сооружение. Как писал сам автор, "надо было во внешнем выражении здания добиться характерных черт, присущих нашей действительности, - величественной простоты и монументальности; необходимо было найти путь к социалистическому реализму". Такой же внушающей страх монументальностью обладает другое произведение этого же автора - здание НКВД в Фуркасовском переулке.
Но в то время дом СНК конечно же вызвал поток восторженных отзывов, сменившихся значительно позднее сдержанной критикой за отсутствие ансамбля, за то, что он остался "замкнутым в себе" и "безразличным к окружению". Удивляет незавершенность левого угла этого строения, резко обрывающегося у Тверской, но дело в том, что предполагалось продолжение здания по этой улице.
Прямоугольные жесткие очертания, ритмичные тяжеловесные деления, мерный ритм пилястр и окон придают этому сооружению какой-то бездушный характер. Эта схема приобрела довольно широкое распространение в сталинские времена. Единственным декоративным элементом на здании служит советский герб, все еще осеняющий высшее законодательное учреждение уже другого государства. В наше время слова "Охотный Ряд" ассоциируются с Государственной думой, нижней палатой Федерального собрания, которая получила здание бывшего Совнаркома.
В свое время планировалось перестроить в том же стиле и небольшое здание рядом с этим имперским строением. Это самый незаметный дом на улице, но самый богатый по событиям, которые оказались связанными с ним. Это здание Российского Благородного собрания, или Дома союзов, как оно стало называться в советское время, после передачи его профсоюзам.
В XVII в. тут, в ряду с соседними боярскими палатами, стояли и палаты бояр Волынских, родоначальником которых был Дмитрий Боброк с Волыни, тот самый, который прославился в Куликовской битве решительным ударом по войскам Мамая из засады.
В середине XVIII в. эта усадьба перешла от рода Волынских к Долгоруковым - ее получил князь Василий Михайлович Долгоруков после женитьбы на одной из Волынских. Князь стал знаменитым во время войны с Турцией в 1771 г., разбив вдвое превосходящую армию противника и завоевав Крым. Он очень хотел получить чин генерал-фельдмаршала, но Екатерина II наградила его орденом Св. Георгия I степени и титулом "Крымского", отчего Долгоруков так разобиделся, что вышел в отставку. В 1780 г. о нем вспомнили и назначили московским главнокомандующим (то есть главой московской администрации), и, несмотря на то что Долгоруков пробыл в этом качестве только два года до своей кончины, он сумел заслужить общую любовь добротой и доступностью, а главное, что было немаловажно, - бескорыстием.
Предполагается, что около 1781 г. дом по заказу князя переделывался архитектором М. Ф. Казаковым, который в 1785 г. еще раз его перестраивал, но уже для Благородного собрания, то есть для клуба дворянского сословия.
Тогда им был спроектирован и построен один из шедевров классической архитектуры - главный зал, названный в советское время Колонным. Для него Казаков выбрал обширный усадебный двор бывшего долгоруковского дома, уже ненужный для новых владельцев. Светлый, торжественный, просторный (площадь пола 600 кв. м) зал стал самым известным бальным и концертным залом Москвы. Французские путешественники, посетившие Москву в 1792 г., описывали дом собрания: "Посередине [дома] находится большой зал более чем сто на шестьдесят футов. Зал поддерживается 28 коринфскими колоннами, которые образуют вокруг галерею десяти-один на дцати футов. Эти колонны соединяются балюстрадой, которая несколько вредит архитектуре; впрочем, может быть, без нее колонны показались бы несколько высокими из-за небольшого интервала, который их разделяет. Вокруг большого зала расположены другие помещения, где играют, и большая столовая... Пантеон (общественный клуб) в Лондоне, сгоревший недавно (одно из самых красивых зданий Лондона, выстроенное в 1772 г. и сгоревшее в январе 1792 г. - Авт.), был единственным помещением, превосходившим московский клуб изяществом и красотой архитектуры".
Вот как отзываются о Колонном зале авторы лучшего исследования творчества Казакова, изданного в 1957 г.: "Свободный простор залитого светом пространства, обилие воздуха, как бы играющего в нежных переливах мягкой светотени простых и ясных форм, спокойный, светлый облик зала, столь созвучный при всей строгости его классической архитектуры радостным картинам солнечной природы, - все то, что дало право современникам зодчего назвать его творение "большой открытой галереей", глубоко запечатлевается в памяти каждого, кто когда-либо бывал в Колонном зале. В этом произведении Казаков создал один из лучших своих интерьеров - празднично-торжественный и простой. Величие и интимность слиты в классических формах Колонного зала в гармоническом единстве образа. Классически ясная композиция, богатство и простота архитектуры, яркость и образная сила художественной речи характеризуют здесь гений Казакова".
Сначала это был клуб только московских дворян, созданный по инициативе сенатора М. Ф. Соймонова и князя А. Б. Голицына, на чье имя был записан дом, но с февраля 1793 г., когда Екатерина II повелела считать его собственностью не частного лица, а всего собрания, здание стало официально принадлежать Благородному собранию. Впоследствии дворяне постановили установить в главном зале статую императрицы, изваянную скульптором Мартосом. Произошло это 21 апреля 1812 г., незадолго перед вступлением Наполеона в Москву. Многие тогда говорили о неблагоприятных предзнаменованиях, и особенно запомнилась современникам комета с ярким хвостом - будет беда, шептали москвичи. Потолок зала собрания украшала роспись, на которой художник изобразил орла с распущенными крыльями, окруженного мрачной темно-синей тучей, из которой сверкали молнии. Как передает современница, "многие тогда ви дели в этом дурное предзнаменование, которое и сбылось, и императору Александру Павловичу, посетившему тогда собрание, должно быть, это не очень полюбилось, потому что он, взглянув на потолок, спросил: "Это что же такое?" - и, говорят, нахмурил брови. Он был довольно суеверен и имел много примет...".
Дом собрания существенно пострадал от пожара 1812 г. Стендаль, прибывший в Москву с французской армией, записал в дневнике впечатления о Колонном зале: "...величественный и закоптелый. В Париже нет ни одного клуба, который мог бы с ним сравниться". В пожаре, в частности, были уничтожены росписи художников Доменико Скотти и Антония Канопи и лепные барельефы. После изгнания Наполеона дом долго не удавалось восстановить - у дворян не было средств. Только в декабре 1814 г. он, отстроенный архитектором В. А. Бакаревым, был открыт. В журнале "Амфион" была опубликована статья под названием "Чувства при открытии дома Московскаго Благороднаго собрания". Некий Иванов писал: "Несправедливые, завистливые Иноземцы! почто не были вы свидетелям торжества сего, совершаемаго на том месте, где за два года хищнические руки потрясали пламенниками, подобно неистовым Фуриям, и разливали повсюду пожар и опустошение, где уста варваров изрыгали ужасные вопли дикой радости, видя низвергающиеся во прах памятники искусства..."
По всей России славились балы в доме собрания, проходившие с октября или ноября и до апреля (в пост они заменялись концертами). По словам князя П. А. Вяземского, балы были "настоящим съездом России". Осенью в Москву прибывали длинные помещичьи обозы, привозившие своих хозяев со всем скарбом и припасами на долгую зиму на "ярмарку невест". Как писал Пушкин в "Путешествии из Москвы в Петербург", "Москва была сборным местом, для всего русского дворянства, которое из всех провинций съезжалось в нее на зиму. Блестящая гвардейская молодежь налетала туда ж из Петербурга. Во всех концах древней столицы гремела музыка, и везде была толпа. В зале Благородного собрания раза два в неделю было до пяти тысяч народу. Тут молодые люди знакомились между собою; улаживались свадьбы. Москва славилась невестами, как Вязьма пряниками".
Вот впечатления провинциала, приехавшего в начале XIX в. из Казани в Москву и попавшего на бал в Благородное собрание: "Вход в освещенные комнаты, особливо в огромнейший длинный зал, наполненные лучшим дворянством обоего пола, был поразителен. В тот вечер до четырех тысяч персон, собранных в одном доме, одетых в лучшее платье, особливо дамы и девицы, украшенные бриллиантами и жемчугом, составляли для меня восхитительное зрелище, каким я никогда не наслаждался.
Здесь видел я всех красавиц московских, всех почетнейших людей века Екатерины Великой и даже Елизаветы императрицы..."
Очень были популярны детские балы балетмейстера Петра Йогеля, который попал даже в классическую литературу - в роман "Война и мир". Йогель учил танцам многие поколения московской молодежи, и на балах встречались его ученицы бабушки и дедушки с внуками - ему "столько ног обязано своим образованием", писал журнал "Галатея".
В 1827 г. "Дамский журнал" так рассказывал о бале: "...данный г-ном Йогелем классический бал 21 декабря в доме Благородного собрания был самым блестящим по своему предмету. С танцовавшими детьми соединились и молодые дамы, и военные кавалеры. Гостей у суетившегося хозяина о непрерывном движении, происходившем в двух залах, было до 400".
Здание Российского Благородного собрания - одно из пушкинских мест Москвы. На балах в собрании бывал Пушкин, сначала как приглашенный, а после февраля 1827 г. - как постоянный "член-кавалер", а впервые Александр Сергеевич побывал здесь после приезда из Михайловского. Сохранились воспоминания современников о том, как они видели поэта в зале собрания. Т. П. Пассек писала о посещении зала 2 апреля 1829 г., когда она была на хорах: "Внизу было многочисленное общество, среди которого вдруг сделалось особого рода движение. В залу вошли два молодые человека. Один был блондин, высокого роста; другой - брюнет, роста среднего, с черными, кудрявыми волосами и выразительным лицом. "Смотрите, - сказали нам, - блондин - Баратынский, брюнет - Пушкин". Они шли рядом, им уступали дорогу". Об этом же дне вспоминал много позже А. И. Герцен: "О, боже мой, как пламенно я желал увидеть поэта! Казалось, что я вырасту, поумнею, поглядевши на него. И я увидел, и все показывали, с восхищением говоря: вот он, вот он!.."
Впечатления от посещений балов в Благородном собрании остались в седьмой главе "Евгения Онегина", когда Татьяну привозят в собрание, где она встретила своего будущего мужа.
Возможно, что в зале Благородного собрания Пушкин впервые увидел Наташу Гончарову, и произошло это в 1826 или 1827 г.: "Когда я увидел ее в первый раз, красоту ее едва начинали замечать в свете". Тогда ей было 14-15 лет, и она участвовала в одном из детских балов танцмейстера Петра Йогеля, который тогда часто устраивал их в Колонном зале. Устоявшееся мнение об их первой встрече на Тверском бульваре, в доме Кологривовых в 1828 г., несостоятельно, ибо не подтверждается ни словами самого Пушкина, ни воспоминаниями современников.
Пушкин, конечно, посещал не только балы, но и концерты в собрании, зал которого славился прекрасной акустикой. Концерты, дававшиеся и приезжими знаменитостями, и отечественными музыкантами, были очень популярны. Выступали на них пианист, создатель в России жанра ноктюрна, учитель Глинки Джон Фильд, знаменитая итальянская певица Анжелика Каталани, пианист Иоганн Гуммель, итальянский тенор Джованни Рубини, пианист и композитор Франц Лист. С 1860 г. в собрании регулярно проводились концерты Русского императорского музыкального общества. Тут выступали П. И. Чайковский, С. В. Рахманинов, А. Н. Скрябин, Ф. И. Шаляпин, Л. В. Собинов, Р. Штраус, К. Сен-Санс, А. Никиш, С. А. Кусевицкий и мн. др. Трудно даже просто перечислить все события и всех известных людей, связанных с этим зданием.
На литературных вечерах выступали Гончаров, Островский, Тургенев, а в связи с открытием в Москве памятника Пушкину 6 июня 1880 г. в зале Благородного собрания выступали многие известные писатели, и Достоевский произнес знаменитую речь о Пушкине.
Другая знаменитая речь также прозвучала в зале собрания: император Александр II 30 марта 1856 г. говорил о необходимости отмены крепостного права. "Лучше, - сказал он, - начать уничтожать крепостное право сверху, нежели дожидаться того времени, когда оно начнет само собой уничтожаться снизу".
В здании Благородного собрания проходили выставки, спектакли, благотворительные базары, представления живых картин, маскарады. Так, в 1830 г. залы были отданы под первую московскую выставку отечественных изделий. Как писал журнал "Московский телеграф", там, где "прежде гремела музыка и вертелись вихрем пары в вальсах и котильонах, теперь царство торговли и промышленности". На выставке, имевшей большой успех, было представлено более 20 тысяч различных экспонатов, размещенных во всех залах и комнатах собрания.
Летом 1905 г. началась перестройка здания Российского Благородного собрания. Автором ее был архитектор А. Ф. Мейснер, старавшийся не затронуть интерьеров казаковского шедевра. Здание было надстроено одним этажом, изменили фасад - вместо несколько худосочного портика с широко расставленными колоннами архитектор создал уравновешенный пропорциональный портик на высоком цоколе и увенчал его пологим куполом.
Во время Первой мировой войны здесь, как и во многих других московских учреждениях, разместился солдатский госпиталь; после Октябрьско го переворота дом собрания захватил экономический отдел Моссовета, а с 12 ноября - Московский совет профсоюзов, почему здание стало называться Дом союзов. Удобный и вместительный зал, называвшийся Колонным, интенсивно использовался большевиками для многочисленных митингов. Только Ленин с 1918 по март 1922 г. выступал здесь около 50 раз. Тут же созывались различные съезды, собрания, конференции и совещания. В Колонном зале устраивались новогодние елки, проходили крупные шахматные соревнования.
В советское время в тех залах, где во времена царской России царили радость, веселье, искусство, происходили мрачные события. Уже с первых лет советской власти коммунисты облюбовали Колонный зал для траурных церемоний. Первая состоялась здесь в марте 1919 г., когда в зале лежало тело Я. М. Свердлова. В дальнейшем Колонный зал был свидетелем еще многих траурных событий, но самыми известными были похороны Ленина в январе 1924 г. и Сталина в марте 1953 г.
В особенности прославился Дом союзов тем, что тут созывались неправедные судилища. Первыми были процессы над бывшими соратниками большевиков - социалистами, влияние которых на народные массы требовалось уничтожить (вспомним, что именно социалисты были самой популярной левой партией перед Октябрьским переворотом, - так, в свободных выборах 1917 г. они получили 16 миллионов голосов, а большевики - 10 миллионов). Как и многие более поздние процессы, этот 1922 г., за которым внимательно следил Ленин, проходил с многочисленными нарушениями. Уже тогда обвинение было таким же кровожадным: "приговор должен быть один: расстрел всех до единого...", но все же в то время не было отработанной процедуры пыток, да и западные друзья внимательно следили за первым громким политическим процессом, так что смертные приговоры отменили и посадили обвиняемых в тюрьму, однако впоследствии все они были уничтожены коммунистами. Правда, большевики не очень-то скрывали свою цель - уничтожить любую оппозицию. Нимало не стыдясь своих слов, "любимец партии" Бухарин откровенничал на "конгрессе друзей Советского Союза" в 1927 г.: "У нас тоже есть место для других партий. Но основное различие между существованием партий на Западе и у нас состоит в том, что единственное мыслимое положение у нас таково: одна партия является правящей, а все остальные сидят в тюрьме".
Дом союзов
Другой громкий процесс в Доме союзов - так называемый Шахтинский - проходил в мае-июне 1928 г. Это был полностью инсценированный процесс с выдуманными "вредителями", в их роли выступали квалифицированные специалисты, которым вменялась в вину организация взрывов, порча оборудования, пожары, связи с капиталистами Запада и даже преднамеренное осушение болот на пути предполагаемого вторжения империалистов (!). Вынесли одиннадцать смертных приговоров, из которых пять привели в исполнение. Тогда и появилось знаменитое людоедское изречение Горького: "Если враг не сдается, его уничтожают".
В конце 1930 г. в Колонном зале проходил так называемый процесс Промпартии, в котором подсудимые обвинялись во всех грехах. Горький и тут успел еще до суда объявить, что они "уличены и сознались в целом ряде гнуснейших преступлений против рабочих". В 1933 г. проходил процесс над инженерами, среди которых были и англичане, обвиненными в саботаже. Для газеты "Обсервер" это было "насилие, совершаемое под флагом правосудия и не имеющее ничего общего с судопроизводством, известным цивилизованному миру".
Но настоящий разгул репрессий наступил после убийства Кирова, которое, по всему вероятию, было выполнено по указанию Сталина. Московский Дом союзов исправно служил подмостками для сцен сфабрикованных обвинений, когда Сталин расправлялся со своими ближайшими сотрудниками. В августе 1936 г. в Октябрьском зале Дома союзов Зиновьев, Каменев и другие приговариваются к расстрелу, в январе 1937 г. на скамью садится следующая группа видных коммунистов (К. Радек, Г. Пятаков, Г. Сокольников и др.), обвиняемых в заговоре с Германией и Японией, и в марте 1938 г. проходит третий и последний большой открытый процесс, на котором Н. Бухарин, А. Рыков, Г. Ягода и другие обвиняются в тех же действиях - "измене родине, шпионаже, диверсиях, терроре, вредительстве, подрыве военной мощи СССР, восстановлении капитализма", а также в убийстве Горького, Кирова и Куйбышева. Залы Дома союзов заполнялись тщательно отобранной публикой, которая знала, как себя вести. Сталин внимательно относился к отбору присутствующих на процессах, приказывая заполнить зал работниками тайной полиции, безгласными секретаршами и низшими служащими.
Возможно, что последним политическим процессом, проведенным в Колонном зале Дома союзов, был процесс членов польского подпольного правительства, обманом захваченных и отправленных в Москву, где их в июне 1945 г. судили и расстреляли.
Слава богу, что все это уже принадлежит истории, которую, правда, не следует забывать. Теперь Дом союзов - одна из концертных площадок Москвы и место для проведения различных собраний.
Всю левую сторону улицы Охотный Ряд образует монументальное здание гостиницы "Москва", построенное первой в советское время.
Тогда в Москве почти совсем не было гостиниц. Несколько избранных сохранялись для немногих заезжих иностранцев, остальные превратились в конторы или квартиры для бюрократии, новые же не строились, ибо о туризме в нынешнем понимании слова и речи не было: пролетарские (от слова "пролетариат", то есть неимущий) туристы ездили группами и останавливались в убогих "домах колхозника" и "турбазах".
Дошло дело до того, что и приезжим партчиновникам негде было голову приклонить. Вот для таких-то постояльцев и решили строить в городе, в самом центре, на будущем проспекте, ведущем к Дворцу Советов, на месте множества магазинов и лавок совсем захиревшего в отсутствие продуктов Охотного Ряда, престижную гостиницу. В начале 1930-х гг. самым модным был стиль конструктивизма - сочетание простых геометрических объемов и без всяких украшений. Проект новой гостиницы "Моссовета" поручили сделать архитекторам Л. И. Савельеву и О. А. Стапрану. Однако главному архитектору счастливой жизни Страны Советов нужно было иметь в своей столице не скучные архитектурные изыски, а нечто торжественное и монументальное. Авторы прилепили к своему детищу огромный советский герб, но он положение не спас, и им дали для поправок талантливого Щусева, способного творить в любом стиле, нужном начальству в данный момент. Последовали долгие препирательства, обвинения и даже доносы. Так, для того, чтобы представить себе, какого накала достигали разгоревшиеся страсти, стоит процитировать появившееся в мрачном 1937 г. письмо Савельева и Стапрана под эпическим названием "Жизнь и деятельность архитектора Щусева", в котором были такие красноречивые пассажи: оказывается, что "за личиной" его "скрывается политическая нечистоплотность, гнусное честолюбие и антиморальное поведение", кроме всего прочего, он известен "среди архитекторов своими антисоветскими контрреволюционными настроениями", а "ближайшими к нему людьми были темные личности (следуют фамилии. - Авт.), ныне арестованные органами НКВД". И все это было напечатано не где-нибудь, а во всемогущем официальном партийном органе - "Правде"! После таких обвинений человек исчезал навсегда, но... Щусев не только выжил, но еще долгие годы был любимым архитектором советской власти.
В конце концов здание гостиницы "Москва" все-таки построили. Фасад его, выходивший на Манежную площадь, получился разнобоким: не советуясь друг с другом, левую часть делали Савельев и Стапран, а правую - Щусев. Москвичи выдумали объяснение, которое хоть и не было правдивым, но вполне могло быть таковым: будто бы Сталину положили на подпись рядом два разных проекта и он подмахнул оба; спорить же было немыслимо, и сделали разные фасады.
Первую очередь гостиницы, то есть корпус по Охотному Ряду и Манежной площади, окончили в декабре 1935 г., а в сентябре 1936 г. в законченном корпусе напротив Дома союзов открыли "образцово-показательный" магазин "Гастроном". Постояльцы получили оборудованную по последнему слову тогдашней техники гостиницу: в ней была автоматическая телефонная станция, в номер вызывали не звонком, а "световой сигнализацией американского типа" и, как объяснялось, "эта свето-цветовая сигнализация, заменившая звонки, использует шкалу цветов для определения, кто из персонала в каждом случае вызывается, и вместе с тем оживляет перспективу коридоров живописными красочными пятнами". Каждый гостиничный номер имел специально спроектированную мебель из металла и ценных пород дерева, а также такую "необходимую" вещь, как подслушивающие устройства: как писали тогда, выполнялась "установка на всестороннее обслуживание приезжего".
Жена известного революционного деятеля Федора Раскольникова вспоминала, как ее с мужем, занимавшим дипломатический пост за границей, поселили в один из приездов на родину в только что законченной гостинице "Москва". Она могла сравнить новую гостиницу с зарубежными: "Газеты писали, что по роскоши и комфорту подобной гостиницы нет нигде в мире. Вестибюль, обширные холлы, лестницы и широкие коридоры поражали обилием мрамора, малахита, яшмы и других, бесподобных по красоте, уральских камней. Но номера были ниже всякой критики. Безобразная тяжелая мебель, где ящики комодов и столов все не выдвигались или не задвигались. Дверь в ванную невозможно было закрыть - слишком большая ванна занимала часть порога. К тому же в ванне не было пробки и надо было изобретать, чем заткнуть отверстие. Плохого качества краска белой пудрой сыпалась на одеяла, ковры, портьеры. Получить чашку чая или бутылку нарзана было делом почти немыслимым".
Трудно даже просто перечислить всех известных жильцов гостиницы: тут маршалы и генералы, чиновники от науки и искусства, партийные деятели и делегаты разных съездов. В ней, как правило, останавливался комик Аркадий Райкин, тут при подозрительных обстоятельствах погиб - упал в проем лестницы - белорусский писатель Янка Купала, который, как рассказывают, весьма критически отзывался о военном искусстве советского командования, допустившего в первые же дни сдачу фашистам Белоруссии. Номера гостиницы были удобным местом для работы агентов госбезопасности. Автор мемуаров, известный патологоанатом Я. Л. Рапопорт вспоминал, как его пытались вербовать здесь. Тем, за кем следили, давали особые номера, позволявшие прослушивать все разговоры. В таком номере поселили военачальников Кулика и Гордова и вскоре арестовали их. Хрущев писал о генерале Гордове: "Он всю свою жизнь, все свои знания отдал Родине, отдал Красной Армии. Он все отдал для Победы, а когда борьба с врагом завершилась нашей полной победой - был арестован и казнен по распоряжению Сталина!" Он и Кулик были арестованы в январе 1947 г., только в августе 1950-го состоялся суд, все это время их допрашивали, но на суде они не признали себя виновными. "Следователь довел меня до такого состояния, что я был готов подписать себе смертный приговор", - сказал один из них. На следующий день после суда их расстреляли и через шесть лет реабилитировали.
Только в 1968-1977 гг. гостиницу достроили - добавили корпус на площадях Революции и Театральной по весьма сдержанному проекту И. Е. Рожина и др., который не спорил со сложившимся обликом Театральной площади.
Со временем старое здание, выстроенное с применением "ударного труда", как сообщалось, обветшало и давно уже не отвечало гостиничным нормам: требовался либо очень дорогостоящий ремонт, либо снос и строительство на его месте другого и по другому проекту. Энергичные протесты общественности против сноса не возымели цели: московские власти все-таки решили старое здание снести, а новое построить по старому, как говорили, "проекту Щусева", который вообще не был воплощен и, надо сказать, с его чудовищными арками, мощным полукруглым выступом "мюзик-холла" на 2 тысячи мест и некоей "трибуной" на углу площади и Охотного Ряда, совершенно не подходил к Театральной площади.
Надо было бы не реанимировать одно из самых неудачных зданий советского времени, к которому, правда, многие уже привыкли, как привыкают к уроду в семье, а построить новое, современное и по представительному международному конкурсу.
Глава IV
Театральный проезд
От Театральной площади вверх идет широкий Театральный проезд, выходящий на Лубянскую площадь. Его проложили и оформили после пожара 1812 г. на месте довольно узкой и крутой улицы, поднимавшейся от моста через Неглинную на крутой Лубянский холм мимо огромного по тому времени завода, где изготавливались пушки, - Пушечного двора.
Многие иностранцы, посещавшие Москву, обязательно упоминали об артиллерии Московского государства. В 1576 г. посол австрийского императора сообщал, что у московского государя не менее 2 тысяч орудий, а англичанин Д. Флетчер писал, что "ни один из христианских государей не имеет такого хорошего запаса военных снарядов, как русский царь, чему отчасти может служить подтверждением Оружейная палата в Москве, где стоят в огромном количестве всякого рода пушки, все литые из меди и весьма красивые". В числе московских достопримечательностей они, конечно, упоминали о Пушечном дворе. Так, советник посольства шлезвиг-гольштейнского герцога Олеарий писал о том, что "здесь же находится литейный завод, а именно в местности, которую они называют Поганым бродом, на реке Неглинной; здесь они льют много металлических орудий и больших колоколов. Здесь до сих пор находился очень опытный мастер по имени Ганс Фалькен из Нюрнберга; от него некоторые русские путем одного лишь наблюдения научились литью. При помощи особой сноровки он устраивал орудия таким образом, что 26 фунтов железа можно было с успехом выбросить из орудия при помощи 25 фунтов пороху; поэтому он так прославился в Голландии".
Пушечный двор занимал большую площадь (почти 30 тысяч кв. м) примерно между современными Театральным проездом, Рождественкой, Неглинной и Пушечной улицами. Одна сторона его прилегала к реке Неглинной, ибо, как обычно, производства, имевшие дело с огнем, располагались у воды. По периметру двор был застроен двухэтажными протяженными зданиями, занятыми мастерскими, кладовыми, кузницами и "пороховой продажей". Внутри двора находились литейный двор, "сарай для сверления пушек", а рядом - "покой для пожарной трубы". На Пушечном дворе изготавливались не только орудия - там отливались и колокола. На "Петровом" плане-рисунке Москвы конца XVI в. изображен большой огороженный участок с несколькими зданиями и большой печью, который был назван в легенде к плану как "дом, где отливаются военные орудия". На других планах также обязательно обозначался Пушечный двор с одной, а иногда и с двумя большими круглыми печами в центре его.
Но в XVIII столетии литейное и кузнечное производства, мастерские в центре города уже были анахронизмом. С постройкой нового Пушечного двора, вдали от города у Красного пруда, старый использовался в основном как арсенал и склад, где хранились орудия, бомбы, знамена, ружья, железо, свинец, сукно и пр. Там же продавали порох и изготавливали селитру, а также находилось присутствие Московского артиллерийского депо.
Только в начале XIX в. все имущество перевели на новый двор, старый же снесли, а строительный материал пошел на постройку Яузского моста.
После сноса Пушечного двора здесь образовалась большая площадь, также называвшаяся Пушечной и долгое время остававшаяся незастроенной. Только после 1812 г. занялись планировкой и распределением земли: территорию Пушечного двора разделили на несколько участков; из них два, находившиеся по Театральному проезду, купили в 1821 г. грузинские царевичи Окропир и Ираклий Георгиевичи.
После смерти последнего грузинского царя Георгия, правившего в 1798-1800 гг., Грузию присоединили к Российской империи. В 1803 г. царскую семью насильно вывезли в Россию, сыновей последнего царя отдали в кадетский корпус, и они уже не смогли вернуться на родину. Известно, что один из них - Окропир Георгиевич - участвовал в грузинском тайном обществе и был сослан в Кострому.
Сыновья царя Георгия построили на двух земельных участках большие жилые дома в классическом стиле: царевич Ираклий - на углу Неглинной улицы, а царевич Окропир - на углу Рождественки. К дому Ираклия со стороны двора в 1824 г. была пристроена церковь Рождества Богородицы, освященная 26 января грузинским архиепископом Досифеем.
Впоследствии оба участка объединились в руках Григория и Павла, сыновей Окропира. В середине XIX в. из дома на углу Рождественки отправлялись дилижансы в Петербург: здесь находилось так называемое 6-е заведение дилижансов. В 1860-1870-х гг. тут неоднократно устраивались музыкально-литературные вечера, находился известный в Москве магазин и библиотека Улитиных, а в доме на углу Неглинной в апреле 1872 г. открылся известный трактир Полякова, где играла "совершенно новейшей конструкции большая музыкальная машина".
К 1879 г. все это обширное владение перешло к Герасиму Ивановичу Хлудову, сыну основателя династии текстильщиков. Он с братом Алексеем приумножил семейное дело, создав большую Егорьевскую мануфактуру и другие фабрики, и Хлудовы таким образом стали крупнейшими русскими текстильными фабрикантами.
Герасим Хлудов перестраивает все здания на участке от Неглинной до Рождественки, во дворе ломает домовую церковь и строит бани, а на углу Театрального проезда и Рождественки открывается гостиница "Дюссо", перед которой стояли одни из первых в Москве два электрических фонаря системы Яблочкова. Гостиницу, как вспоминала жена Достоевского, "особенно любил Федор Михайлович". В этой гостинице Л. Н. Толстой поселил героев романа "Анна Каренина". Вронский после посещения Щербацких "...прикинул воображением места, куда он мог бы ехать... но прошел прямо в свой номер у Дюссо..."; Стива Облонский "...заехал в Охотный ряд, сам выбрал рыбу и спаржу к обеду и в двенадцать часов был уже у Дюссо, где ему нужно было быть у троих, как на его счастье, стоявших в одной гостинице: у Левина, остановившегося тут и недавно приехавшего из-за границы, у нового своего начальника, только что поступившего на это высшее место и ревизовавшего Москву, и у зятя Каренина, чтобы его непременно привезти обедать".
В 1882 г. в "Дюссо" остановился генерал М. Д. Скобелев. Утром 26 июня перед гостиницей стали собираться толпы народа - пронесся слух, что здесь скончался Скобелев. Но умер он не здесь - оказалось, что вечером генерал поехал в гостиницу "Англия" (на углу Столешникова и Петровки) к некоей Шарлотте Альпенроз, известной в Москве девице легкого поведения. Ночью она прибежала к дворнику и сообщила, что у нее в номере умер клиент. Прибывшие в гостиницу полицейские обнаружили тело Скобелева и тайно перевезли его в "Дюссо", откуда при огромном скоплении народа его проводили на отпевание в церковь Трех Святителей у Красных ворот, а оттуда отправили по Рязанской дороге для похорон в родовое имение Спасское.
Тогда ходило много самых разнообразных слухов, ничем, правда, не подтвердившихся. Они были связаны с вызывающим поведением генерала и его неоднократными резкими высказываниями о политике правительства и самом императоре Александре III. "Полетит, - говорил Скобелев о нем, - и скатертью дорога. Я, по крайней мере, ничего против этого лично иметь не буду". Говорили об отравлении, но вскрытие показало, что причиной была болезнь сердца.
После Г. И. Хлудова все владение перешло к его четырем дочерям, которые были замужем за отпрысками самых известных московских купеческих фамилий - Прохоровых, Востряковых, Найденовых и Лукутиных. При них все начинает перестраиваться: на углу Неглинной архитектор С. С. Эйбушитц в 1890 г. строит четырехэтажный дом с пышно украшенным фасадом, а в 1894 г. на углу с Рождественкой архитектор Л. Н. Кекушев возводит еще более пышное строение с высокой угловой башней. Во дворе же 29 апреля 1893 г. заново открываются роскошно отделанные Центральные бани.
В доме находились Русское общество любителей фотографии, Московское отделение Русского технического общества, кинематограф, ресторан, книжный магазин, жили актриса М. Ф. Андреева и архитекторы И. А. Ива нов-Шиц, И. В. Жолтовский и Л. Н. Кекушев.
Оба дома в советское время надстроили, а фасад углового с Рождественкой полностью переделали (архитектор С. Е. Чернышев, 1935 г.). Там находился МКХ, то есть Московское коммунальное хозяйство, подразделение Моссовета, управлявшее городским хозяйством. Сейчас в доме размещается Росморфлот; в феврале 1998 г. там случился большой пожар, продолжавшийся три дня. В здании на углу Неглинной - Министерство по чрезвычайным ситуациям, известное по аббревиатуре МЧС, к сожалению слишком часто появляющееся на телевизионных экранах и в газетах.
Напротив, на другой стороне Театрального проезда, обращает на себя внимание живописная композиция в русском стиле. Это одно из самых интересных произведений талантливого и трудолюбивого архитектора второй половины XIX в. Александра Степановича Каминского, умевшего работать в самых разных стилевых направлениях - он использовал в своих постройках и классицистические, и византийские, и русские, и барочные мотивы. Его оригинальная постройка в виде крепостной башни и отрезка стены оформляет Третьяковский проезд в Китай-город.
От этих строений Китайгородская стена поворачивала довольно плавной дугой в сторону улицы, делая Театральный проезд в этом месте существенно уже, - там в уютном уголке у стены первоначально стоял памятник первопечатнику Ивану Федорову.
Еще в 1870 г. Московское археологическое общество открыло подписку на его возведение, сравнительно скоро давшую значительные средства. Однако практически дело сдвинулось только к началу нового, XX в. Общество объявило конкурс на проект памятника, а городские власти выделили место для него у Китайгородской стены, рядом с Третьяковским проездом. Это был весьма удачный выбор - рядом с Печатным двором и на фоне старинной московской крепости. Советская власть и, к сожалению, та, что пришла ей на смену, последовательно разрушали этот замысел: сначала снесли стену, перенесли памятник, который в последнее время хоть стоял на фоне небольшого павильона, где находился популярный букинистический магазин "Книжная находка" (помнится, здесь было приобретено немало редких изданий о Москве...), а вот уже недавно сделали фоном Ивану Федорову дорогие магазины, предлагающие эксклюзивные товары определенным категориям покупателей, коим и дела нет до каких-то первопечатников. Совершенно прав известный исследователь современной Москвы Лев Колодный, когда пишет: "Физически памятник сохранился. Но морально уничтожен. Кто к этому руку приложил? Начальник управы, Китай-город", префект Центрального округа, главный архитектор города? Кто эти иваны, не помнящие родства? В начале XX века комиссия ученых при всем уважении к художнику не позволила ему, чтобы "усложненный, насыщенный символикой пьедестал отвлекал зрителя от главного - скульптурной части". А в начале XXI века чиновная рать сотворила такую градостроительную ситуацию, что зритель эту самую "скульптурную часть" с тротуара плохо видит, - нужно забраться на крышу автосалона, чтобы увидеть всю композицию и прочесть надпись на постаменте".
Жюри конкурса на проект памятнику Ивану Федорову возглавила председатель Московского археологического общества княгиня Прасковья Сергеевна Уварова. В составе его были такие признанные специалисты, как историки И. Е. Забелин и В. О. Ключевский, художник В. М. Васнецов, архитекторы С. У. Соловьев и К. М. Быковский.
Всего поступило 27 проектов из России и из-за границы (Болгарии, Сербии, Франции, Германии). Первое и второе места были отданы проекту скульптора С. М. Волнухина, а третье - Н. А. Андреева.
Работа над статуей заняла почти два года. Отливали ее литейщики из Италии отец и сын Робекки, пьедестал памятника проектировал архитектор И. П. Машков, много строивший в Москве.
Памятник открывали в ненастный день 27 сентября 1909 г., но, несмотря на дождь, собралось много народу: "Уже с утра около места торжества толпится многочисленная толпа. Ждет героически под непрерывным дождем. Прилегающие площади сверху представляют любопытнейшую картину - всюду раскрытые зонтики. Под зонтиками стоят на крыше гигантского здания, Метрополь", на других зданиях". Речей не произносили, только приносили к подножию венки, которых насчитали 99. После церемонии открытия в этот же день в аудитории Политехнического музея, которая, по сообщениям газет, "до тесноты была переполнена типографским людом", историк А. А. Кизеветтер прочитал лекцию о первопечатнике, а в Историческом музее тогда же выступали историки Е. В. Барсов и А. Н. Соловьев.
С. М. Волнухина поздравляли с творческим успехом. "В этой работе не только счастливо увековечен образ одного из лучших сынов нашего отечества, но вместе с тем Москва получила выдающееся художественное произведение - один из тех монументов, ценность которых не умалится и в будущем", - пророчески гласила телеграмма общества преподавателей графических искусств. И действительно, памятник первопечатнику - один из самых лучших в Москве, и со временем более и более очевидна его ценность, особенно на фоне бездарных скульптур, наводнивших город в последние годы.
Первопечатник, изображенный скульптором, рассматривает только что полученный оттиск, держа его правой рукой, а левой поддерживает печатную раму с литерами (при описании памятника многие авторы пишут о "печатном станке", но это именно рама с набором литер), положенную на невысокую скамейку с лежащей на ней "мацой" (так называлась подушка для набивки типографской краской). Некоторые шутники переиначивают "первопечатника" в "первоопечатника", чем развлекают самих себя. Книга, напечатанная 500 лет назад, явилась образцовым произведением, там не было ни одной опечатки, и если бы сейчас брали пример с Федорова, то не было бы десятков и сотен постыдных опечаток и ошибок, наполняющих современные нам издания.
На черном мраморе пьедестала с лицевой стороны высечено: "николы чудотворца гостунского диакон иван федоров", ниже изображен его издательский знак и дата "1563 19 апр."; с задней стороны надпись: "первее нача печатати на Москве святыя книги в лето 7070 первое априля въ 19 ради братий моихъ и ближнихъ моихъ".
Слева от памятника - археологический музей под открытым небом: обнаруженный при раскопках командой главного московского археолога А. Г. Векслера фундамент церкви Троицы в Полях.
Долгая история была у этого храма, история, начавшаяся в седые времена, когда он стоял совсем рядом с пустым полем за пределами города, с тем самым, на которое в древности выходили тяжущиеся доказать свою правоту. То была вполне легальная форма производства дел - судебные поединки, известные с давнего времени. Так, в Псковской судебной грамоте XIV в. есть упоминание о "поле", а в Судебнике 1497 г. подробно описаны обычаи поединка на поле и определены размеры пошлины, которая так и называлась - полевая пошлина: "А досудятся до поля, а у поля не стояв, помирятся, и боярину и диаку по тому расчету боярину с рубля два алтына, а диаку осмь денег..." Можно было и нанять за себя биться: "Жонка, или детина мал, или кто стар или немощен, или чем увечен или поп... ино наймита нанять волно". Вот отрывок из судопроизводства XVI в. между Сенкой, человеком бояр Приклонских, и поваром Микиткой: "И Сенка тако рек: уличаю, господине, их Божией правдою, целовав крест, да лезу с ним на поле битца и наймита шлю. И судья спросил Микитку повара: ты крест целуешь ли, и на поле с ним лезешь ли битися? И Микитка тако рек: яз, господине, крест целую, и на поле с ним битися лезу, и наймита против его шлю". По свидетельству автора церковного словаря Петра Алексеева, изданного в 1818 г., "есть древнее предание, что в городе Китае, что в Москве близ Никольских ворот, напред сего были три полянки с нарочною канавою, у которой по сторонам ставши соперники и наклонивши головы, хватали друг друга за волосы, и кто кого перетянет, тот и был прав, от чего якобы до днесь осталось урочищу прозвание у Троицы в Полях. Однако бывали там и другие побоища, так, что тяжавшаяся до крови дралися, а иногда друг друга и до смерти убивали на поле".
Вот около такого поля и находилась церковь Святой Троицы, прозывавшаяся "что у Старых Поль" или "на Старых Полях". Надо сказать, что в недальнем расстоянии от Кремля находились еще и другие храмы "в полях". На основании раскопок можно утверждать, что церковь здесь была, возможно, еще в XIII-XIV вв. Но в документах Троицкая церковь впервые упомянута в Никоновской летописи под известием о пожаре в 1493 г.: "Был пожар по Иван Богослов и по Старую Троицу, и Сретенская улица вся выгорела до всполья". Уже тогда эта церковь называлась Старой, и надо думать, что она была построена значительно раньше этого времени, а вот первое упоминание о ее каменном здании относится к 1566 г.: "Того же лета церкви каменые зделаны... храм Троица Живоначалнаа у Старых поль". С тех пор церковь много раз перестраивалась; в 1639 г. она считалась "строением боярина Михаила Михайловича Салтыкова", а в документе 1657 г. о ней сказано так: "Церковь каменная Живоначальныя Троицы, что на Старых Полях, в Китае-городе у стены, да у той же церкви три престола переделаны вновь каменные во имя Пресвятыя Богородицы Одигитрии, да Николы Чудотворца, да Бориса и Глеба. Строенье боярина Михаила Михайловича Салтыкова; да на той же Троицкой земле на кладбище поставлена церковь деревянная во имя Преподобного Чудотворца Сергия. Строенье Стольника Князь Ивана Алексеевича Воротынского".
Боярин Салтыков был племянником царицы Марфы Ивановны, матери царя Михаила Федоровича, и кравчим при его дворе (должность и придворный чин; кравчие прислуживали на обедах государя. - Авт.). Он владел частью современного участка No 8 на Никольской улице и строил там придел к Мироносицкой церкви, а двор Воротынского, ближнего боярина и советника царя Алексея Михайловича, также находился недалеко отсюда: в глубине его большого участка (нынешний No 17 по Никольской) стояли каменные палаты.
В 1825 г. началось строительство новой церкви, законченное в 1834 г., - это был ампирный храм с большой трапезной, куполом над четвериком и колокольней, возвышавшимися над зубцами Китайгородской стены. С разрушением укреплений Китай-города снесли и Троицкий храм - он ушел от нас неисследованным, осталась лишь обстоятельная книга о нем священника отца Николая Соловьева да несколько фотографий.
И вот недавно, в 1999-2000 гг., при реконструкции и ремонте зданий в Третьяковском проезде были проведены археологические работы, и, что очень важно, результаты их теперь наяву перед нами. Здесь можно видеть белокаменное основание Троицкой церкви 1566 г. - прямоугольник храма и плавные очертания апсиды, - а также белокаменные надгробия и архитектурные детали. Рядом стенд с рассказом о церкви, о раскопках, о найденных предметах и фотография восстановленного по черепу образа прихожанина, умершего в 1549 г. Возможно, что Троицкая церковь была приходской для поселения, расположенного у склона "Кучкова поля".
За археологическим музеем скромное трехэтажное строение, имеющее громкую и мрачную славу - это "расстрельный дом", о котором подробно рассказано в главе "Никольская улица" книги "Москва. Китай-город". Рядом нависает безобразная громада нового здания магазина "Наутилус", о котором можно прочитать там же. За ним далее - Лубянская площадь.
Глава V
На берегах реки Неглинной
Между Петровкой и Большой Лубянкой
Один из главных притоков Москвы-реки - река Неглинная, заключенная в трубу к 1823 г., проходит под одноименной улицей, делящей весь этот район на две части. Одна из них расположена на левом берегу Неглинной, все еще высоком и обрывистом, несмотря на подсыпки и перепланировки, а вторая - на правом, низком и в давние времена заболоченном. Переулок, который проходил от Петровки к реке, поэтому так и назывался - Грязный, иногда еще его называли Глухим, так как места эти редко посещались москвичами. Теперь же это - Рахмановский переулок, названный по фамилии владельца участка No 1/24 в начале XIX в. генерал-майора П. А. Рахманова. По описи 1737-1742 гг. на углу Петровки находилось владение отставного капитана И. Т. Боборыкина, перешедшее от его наследников к генерал-поручику, президенту Коллегии экономии, заведующему Соляной конторой П. В. Хитрову. На плане его владения, снятом в 1778 г., видно, что оно почти все было занято деревянными строениями.
Здесь в 1820-х гг. находилась мастерская итальянского скульптора Сальватора Пенно, известного конными фигурами у Музыкального павильона в усадьбе Кузьминки. С 1846 г. этим участком владел А. А. Альфонский - известный московский врач, хирург, профессор и ректор Московского университета в 1842-1848 и в 1850-1863 гг. В начале 1859 г. он продал его губернскому секретарю С. В. Пенскому, обладавшему прекрасной коллекцией рисунков, которая была пожертвована Музею изящных искусств в год его открытия через посредство друга музея архитектора Ф. О. Шехтеля. "Очень хорошо помнится тот день, - писал известный искусствовед А. А. Сидоров, - когда в чистенькую канцелярию музея был принесен огромный фолиант в красивом сафьяновом переплете с вытисненными на нем золотыми словами "Souvenirs de grands maîtres"". В коллекции Пенского были редчайшие экземпляры рисунков крупных художников - Веронезе, Тинторетто, Тьеполо, Рубенса, Фрагонара, Ватто. Она составила основу собрания Музея изящных искусств имени Александра III.
Владелец дома заказал Шехтелю проект нового здания на углу переулка и Петровки, но строительство его не было осуществлено, а шехтелевский рисунок фасада остался в московском архиве.
Здесь находилась больница доктора Я. Шкотта, тут жили статистик, земский деятель, автор книги о городском хозяйстве Москвы К. А. Вернер, известный театральный деятель, режиссер, постановщик феерий, "маг", как его называли в Москве, М. В. Лентовский.
Участок перешел во владение Государственной сберегательной кассы, и теперь мощная и несколько мрачноватая колоннада здания кассы (архитектор И. А. Иванов-Шиц) - переработка классических форм - отмечает излом трассы улицы Петровки. По проекту здесь находились архив и подсобные службы. Строительство его началось еще в 1914 г., но из-за событий военного времени здание не было закончено, - его достроили в начале 1920-х гг.
После Октябрьского переворота 1917 г. в этом доме разместились биржа труда, а потом Центральный институт труда, организованный А. К. Гастевым, поэтом и зачинателем НОТ - научной организации труда в СССР.
Гастев считал, что "русскому рабочему больше всего не хватает элементарной исполнительской культуры: умения подчиняться, точно соблюдать свои служебные обязанности независимо от того, приятно ему или нет", и активно пропагандировал новую систему обучения промышленных и военных кадров, основанную на научно обоснованных принципах ускоренной и программированной подготовки. Это вело к созданию неких "воспитательных машин", лишенных даже намеков на гуманистические основы. Он так и писал о производственных школах: "Общее образование в них - ненужная дань "гуманитарности"". Эта система пользовалась поддержкой государства, которому нужны прежде всего работающие и недумающие люди-автоматы. Несмотря на заслуги, в 1938 г. Гастева арестовали и убили, институт передали в Комиссариат авиапромышленности, и в этом здании разместили Институт авиатехнологии.
Рядом расположено еще одно здание сберегательной кассы, где располагался операционный зал, того же архитектора (No 3), появившееся к 1907 г. В XVIII в. это было отдельное владение капитан-поручика Семеновского полка Д. В. Сабурова, а его наследники владели этим участком еще в первой половине XIX в. Потом он перешел к графине С. В. Толстой, а последняя владелица, М. Н. Кристи, продала его казне для строительства операционного зала Государственной сберегательной кассы.
В 1830-1840-х гг. здесь жила Е. Ф. Муравьева, у которой собирались многие друзья декабристов, поскольку она была матерью Никиты, одного из основателей Союза спасения и автора проекта конституции, и Александра, члена Союза благоденствия. После нескольких лет каторжных работ Александру было позволено поселиться в деревне, но он отказался покинуть каторгу до тех пор, пока там находился его брат. Оба не дожили до амнистии, объявленной после смерти Николая I.
Противоположная сторона Рахмановского переулка от Петровки до Неглинной улицы в XVIII в. составляла одно владение князей Гагариных и Касаткиных-Ростовских. Главный дом усадьбы выходил на Петровку.
В конце XIX в. тут был трактир Зверева, где собиралось, как рассказывал В. А. Гиляровский, "общество маклаков, являвшихся на аукцион и сбивавших цены, чтобы купить даром ценные вещи... один из залов представлял собой странную картину: на столах золото, серебро, бронза, драгоценности, на стульях материи, из карманов вынимают, показывают и перепродают часы, ожерелья". В 1880-х гг. в строениях по переулку находилась типография А. А. Левенсона, в которой увидела свет первая книга А. П. Чехова - сборник рассказов под названием "Сказки Мельпомены". Малоизвестному тогда писателю пришлось печатать книгу в кредит, с рассрочкой на 4 месяца со дня выхода. В 1890-х гг. здесь помещалась редакция газеты "Русское слово", перешедшая в 1897 г. к известному издателю И. Д. Сытину, под руководством которого она превратилась в "фабрику новостей", как ее тогда прозвали, и стала одной из самых распространенных газет в России. На углу Петровки Трехгорный пивоваренный завод открыл ресторан с продажей пива, и, как вспоминали, "с очень приличной кухней и обороты этот ресторан "Трехгорный" делал огромные".
Теперь на углу с Петровкой находится здание, выстроенное кооперативом "Краснопресненское объединение" в 1929 г. (архитектор П. Н. Кучнистов), где долгое время находились различные коммунистические и советские организации, а теперь его занимает Московская городская дума.
Остальная площадь усадьбы была занята несколькими жилыми и нежилыми строениями, где находились многие популярные во второй половине XIX в. заведения. Так, многим была известна школа гимнастики и фехтования Якова Пуаре, которую, в частности, посещали Л. Н. Толстой и А. В. Сухово-Кобылин. В здании школы на временной сцене ставились спектакли, в которых принимали участие его красавицы дочери, а позднее многие из любителей-артистов вошли в хорошую труппу Художественного кружка.
В одном из зданий на участке, в том длинном двухэтажном неказистом строении (No 4), которое до весны 1984 г. стояло на месте современного здания для "Совмортранса" (проект русских и австрийских архитекторов В. В. Колосницына, М. В. Окуневой, П. Ляйбетседера, П. Хабрика и др.), выстроенного в 1995 г., квартировал в 1832-1834, 1835 и 1837 гг. В. Г. Белинский. Неблагонадежного студента исключили из университета, и он нашел приют у дальнего родственника, жившего в доме Касаткина-Ро стовского. В последующие годы жизнь Белинского здесь была, как правило, связана с бедственными для него событиями. И. И. Лажечников писал о доме, где жил Белинский: "Он квартировал в бельэтаже, в каком-то переулке между Трубой и Петровкой. Красив же был его бельэтаж! Внизу жили и работали кузнецы. Пробираться к нему надо было по грязной лестнице; рядом с его каморкой была прачечная, из которой беспрестанно неслись к нему испарения мокрого белья... я спешил бежать от смраду испарений, обхвативших меня... скорей, скорей на чистый воздух, чтобы хоть несколько облегчить грудь от всего, что я видел, что я прочувствовал в этом убогом жилище литератора, заявившего России уже свое имя". На доме - свидетеле жизненных невзгод великого русского критика - 10 февраля 1956 г. была открыта мемориальная доска с его барельефом.
Статус мемориального не спас дом Белинского от разрушения: доску сняли, и здание в 1984 г. снесли, обещая построить в точности такое же, что, как мы сейчас видим, почти исполнилось. Действительно построили, но не совсем такое, какое было.
Еще один переулок в этих местах - Крапивенский. Название его связывают с зарослями крапивы, якобы особенно буйно росшей здесь. Однако в Москве переулки обычно назывались по фамилии наиболее заметного домовладельца. В документе 1749 г. упомянут некий коллежский асессор Алексей Крапивин, живший тут, - возможно, от его фамилии и произошло название переулка. Он назывался также Сергиевским и Старым Серебреницким - по церкви Сергия Радонежского, называвшейся в патриарших книгах 1625 г. "что в Старых Серебрениках", что говорит о поселении здесь мастеров серебряного дела. Бытовало название и "что в Новых Сторожах", то есть там, где жили переселенные сюда, возможно, дворцовые сторожа. Называлась она и просто "у Трубы", той самой, через которую протекала Неглинная в стене Белого города. В 1652 г. она числится деревянной, а каменной названа в 1658 г. В XVIII в. церковь неоднократно перестраивалась: в 1702 г. с юга пристроили придел Усекновения главы Иоанна Крестителя, потом - с севера Никольский придел, и в 1749-1752 гг. появились восьмерик над основным четвериком и колокольня, которая была снесена в конце 1930-х гг., от которой оставался лишь низкий нижний ярус. Церковь служила семейной усыпальницей князей Ухтомских. В 1883 г. Сергиевский храм был передан Константинопольскому патриаршему подворью (то есть представительству патриарха в России), которое построило в 1887-1890 гг. около него доходные дома. Проек тировал их архитектор С. К. Родионов, использовав мотивы романского зодчества, ассоциируя их с Крестовыми походами на Ближний Восток, а также мотивы византийской архитектуры и мусульманской орнаментики. На фасаде со двора сохранились закладные доски с трудночитаемым текстом.
Напротив этих зданий находится скромный жилой дом (No 3), появившийся здесь между 1817 и 1845 гг., - это образец небогатого жилого дома в стиле ампир. В 1840-х гг. он принадлежал известному тогда театральному художнику И. Н. Иванову, автору занавеса нового Большого театра, открывшегося 6 января 1825 г., декораций и создателю многих театральных машин.
В Крапивенский переулок выходила и часть большого владения князей Одоевских (No 2/26), которая перешла к ним от князей Львовых после женитьбы князя Сергея Одоевского на княжне Елизавете Львовой. Это была барская усадьба с большим каменным домом в центре, садом и прудом. Во второй половине XIX в. усадьбу постигла судьба многих крупных дворянских владений в городе: перейдя в другие руки, старинные палаты сносятся, сады вырубаются, пруды засыпаются и все застраивается доходными домами.
Эта усадьба тоже была застроена скучными длинными жилыми зданиями, но старый дом во дворе сохранился. В пожар 1812 г. он не пострадал, ибо в нем квартировал начальник штаба наполеоновской армии маршал Л. Бертье. Правда, дом сохранился измененный и надстроенный, а на месте пруда сейчас каток общества "Динамо". Каток существовал и до 1917 г., он был когда-то катком Императорского речного яхт-клуба и считался лучшим в городе. На нем проводились чемпионаты России, и в том числе первый, на котором победил известный конькобежец Александр Паршин, пробежавший 3 версты (соревновались на такой дистанции; с 1908 г. первенство разыгрывалось на трех дистанциях - 500, 1500 и 5000 метров) за 7 минут 21 секунду.
В домах на этом участке жили медик П. Л. Пикулин, в 1882-1887 гг. - композитор и музыкальный педагог П. И. Бларамберг, в 1886-1888 гг. - артист В. Н. Давыдов, в 1890-х гг. находился театр "Альказар" и книгоиздательство В. М. Саблина. В 1940-х гг. жил конструктор авиационных двигателей А. А. Микулин, разработавший стройную систему оздоровления, в 1960-х гг. - писатель Г. П. Шторм.
По ту сторону Неглинной улицы переулки круто взбираются вверх на берега спрятанной реки. В 1932 г. они получили одинаковые имена, различаясь только номером: 1-й Неглинный, 2-й Неглинный, 3-й...
Начнем описание этих переулков с Сандуновского, названного по фамилии актеров, владельцев большого земельного участка, которые построили в 1808 г. Неглинные бани, прозванные Сандуновскими.
В Петербурге славилась певица Елизавета Семенова, по сцене Уранова (названная так Екатериной II по имени недавно открытой планеты), обладавшая великолепным меццо-сопрано, диапазон ее голоса простирался почти до трех октав, и она с ума сводила своих многочисленных поклонников. За ней начал ухаживать богатый и могущественный вельможа граф Александр Андреевич Безбородко. "Он не был женат, - рассказывает современник, - и беспереводно имел на содержании актрис и танцовщиц, которые жили в другом доме; в летнее время на даче его на Выборгской стороне бывали большие пирушки с пушечною пальбою, на которые, кроме его любимой красавицы, приглашаемы были его угодники, им взысканные и обогащенные, по большей части также с любовницами".
Но, однако, на этот раз нашла коса на камень. Уранова любила артиста Силу Сандунова, и Безбородко решил выслать его из Петербурга, но она решилась на смелый поступок: играя в опере, она с блеском закончила финальную арию, упала на колени перед ложей Екатерины и со словами: "Матушка царица! Спаси меня, спаси!" - протянула ей письмо, в котором рассказала все, что было. Екатерина сильно разгневалась, приказала обвенчать Уранову и Сандунова, но... жалует царь, да не жалует псарь, и Сандуновых не переставали преследовать "тьмочисленными" мелкими, но весьма чувствительными придирками три долгих года, пока они наконец не уехали в Москву.
Актер Сила Николаевич Сандунов происходил из грузинского дворянского рода Зандукели и славился в Петербурге и Москве мастерским исполнением комических ролей. Переехав в Москву, муж и жена совместно приобрели участок на берегу Неглинной и выстроили на нем бани, ставшие вскоре очень популярными. В конце XIX в. бани перешли во владение В. И. Фирсановой. Получив наследство после отца, богатого лесопромышленника и владельца многих домов в Москве, а также Середникова, известного подмосковного имения Столыпиных, Вера Ивановна заводит роскошные бани, ставшие очень популярными в Москве. В 1894-1895 гг. по проекту архитекторов Б. В. Фрейденберга и С. М. Калугина строится целый комплекс по Неглинной улице и между Сандуновским и Звонарским переулками, обошедшийся тогда в 2 миллиона рублей. Во внутреннем корпусе, за двориком, располагались отдельные номера, а в здании позади - 5- и 10-копеечные общие отделения. В корпусах, выходящих в переулки, находились квартиры. Сандуновские бани, как и Центральные, считались лучшими в Москве. Для них был специально проложен водовод до Москвы-реки и сооружена насосная станция. Здание ее, занимаемое сейчас посольством, сохранилось на Пречистенской набережной. В здании же по Неглинной улице находились торговые помещения со знаменитым нотным магазином П. И. Юргенсона на втором этаже. Юргенсоновское издательство, основанное в 1861 г., было крупнейшим в России, в его каталоге приводилось 35 тысяч названий. Магазин этот, продержавшийся много лет, к сожалению, не выдержал конкуренции и закрылся в августе 2003 г.
Супруги Сила и Елизавета Сандуновы
На противоположной стороне Сандуновского переулка находятся два больших здания. Одно из них (No 2) принадлежит Центральному банку Российской Федерации. Основное здание банка на Неглинной улице со скульптурами А. М. Опекушина, олицетворяющими Земледелие, Промышленность и Торговлю, было построено в 1890-1894 гг. по проекту К. М. Быковского. В конце 1920-х гг. его намеревались надстроить и изменить фасад - сделать более современным, по бокам пристроить два высоких крыла по проекту И. В. Жолтовского. Возвели, однако, только эти большие корпуса, один из которых и выходит в переулок.
Рядом с банковским корпусом расположено здание с большими оконными проемами, несколько напоминающее фабричное. Оно построено для мастерских Строгановского училища в 1914 г. инженером А. В. Кузнецовым, поборником функционализма в архитектуре. Это один из первенцев железобетонного строительства в Москве, где впервые появились горизонтальные ленточные окна, получившие в 1920-х гг. широкое распространение.
Следующий переулок - Звонарский - назван по слободе кремлевских звонарей, бывшей здесь в XV-XVII вв. На углу переулка и Рождественки стоит церковь Николы, "что в Звонарях", - "отличный пример барочного храма", как писал о нем рано умерший талантливый искусствовед В. В. Згура. Церковь очень выгодно стоит на высоком месте, и ее стройный барочный восьмерик виден издалека. Первоначально, еще до поселения звонарей, церковь находилась при кладбище нищих, бродяг, при так называемом божьем доме, то есть богадельне. В 1657 г. здание церкви обозначается в источниках как каменное.
Проект церкви, законченной в 1781 г., был заказан архитектору Карлу Бланку генерал-поручиком И. И. Воронцовым, у которого рядом была большая усадьба (там, где теперь МАРХИ - архитектурный институт). Церковь закрыли, вероятно, в начале 1930-х гг., там находились различные службы и мастерские, а примерно с 1960-х гг. - кафедра рисунка МАРХИ. В 1994 г. здание передали церкви, и теперь тут подворье Успенского Пюхтицкого (в Эстонии) женского монастыря.
Звонарский переулок был застроен небольшими двух-трех-этажными домиками, такими как No 7, 9 или 11. Только в 1914 г. в него проникает строительная горячка. На участке No 5 архитектором Ф. А. Ганешиным строится жилой дом по улице и здание для ювелирной фабрики фирмы "Ф. А. Лорие" во дворе. Это бывшее производственное сооружение недавно полностью переделано для конторы нефтяной фирмы "Лукойл". Авторы перестройки здания - архитекторы П. П. Павлов, М. П. Павлов - получили европейский приз за реконструкцию городов. На красном фоне неоштукатуренного кирпича выделяются большие керамические панно с лебедями и фирменным логотипом фирмы (автор - скульптор О. А. Иконников). Ниже по переулку стоит дом No 1 - часть крупного жилого комплекса, который должен был состоять из девятиэтажного дома по Неглинной для меблированных комнат и магазинов с обзорной площадкой на плоской крыше, а также нескольких жилых корпусов. Весь комплекс проектировал и начал строить И. Г. Кондратенко, но из-за военного времени удалось возвести только один дом. Вместо домиков No 7, 9, 11 построены новые дома.
Этот переулок - одно из чеховских мест в Москве. А. П. Чехов жил в доме Фирсановой (No 2/14). Парадный вход в его квартиру на первом этаже и сейчас там же, где и был, - с переулка. О. Л. Книппер сняла ее в ноябре 1901 г. и тогда же писала Чехову, что квартира ему понравится - просторная, в пять комнат с высокими потолками, центральным отоплением и, что было еще необычно тогда, с электрическим освещением: "Электричество будет у Маши (Марии Павловны Чеховой. - Авт.), в столовой и в кабинете твоем, уж куда ни шло - 3 лампочки -45 р. в год". Чехов прожил в этой квартире с перерывами с мая по ноябрь 1902 г. В этом же доме жили артисты Московского Художественного театра И. М. Москвин и Л. М. Леонидов, балерина Адель Джури.
Последний переулок - Нижний Кисельный. В доме No 3 поселился в начале своей театральной карьеры в Малом театре А. И. Южин-Сумбатов, в 1900-х гг. - известный литературовед В. В. Каллаш, в 1929 г. жил поэт Муса Джалиль. В здании рядом (No 5) находилась кондитерская "для свадеб и балов" Федора Завьялова, о котором вспоминал в своей книге "Москва и москвичи" В. А. Гиляровский. Такие кондитеры нанимали барские особняки, на которых появлялась вывеска: "Сдается под свадьбы, балы и поминовенные обеды", и тогда всю ночь они то сверкали огнями свадеб, то оглашались возгласами "вечная память".
Название этого переулка, как и соседних, за Рождественкой - Большого и Малого Кисельных, - объяснялось, возможно, тем, что здесь жили "кисельники", готовившие кисель для поминок: ведь рядом находились три монастыря - Рождественский, Сретенский и Варсонофьевский, а при них по традиции - кладбища.
На левой стороне Большого Кисельного переулка - единственное большое здание (No 11, 13/15), построенное в 1914 г. (архитектор А. В. Иванов) на месте обширной старинной усадьбы князей Несвицких, а потом Голицыных, где находились старинные каменные палаты. В угловом доме No 11 в 1918 г. поселился Комитет по делам печати, а впоследствии различные учреждения большевистской тайной полиции.
На этой стороне стояли небольшие рядовые дома XIX в., почти все уже снесенные, из которых остался дом No 5, построенный для купца Якова Сукачева архитектором А. С. Каминским в 1874 г. Другое строение этого же архитектора - на углу переулка и Большой Лубянки (No 7/15), на земле богатых купцов Ивана и Андрея Затрапезных, владельцев Ярославской текстильной мануфактуры, владевших в начале XVIII в. большими палатами там. После пожара 1812 г. застройка обновилась, а новый дом был построен в конце 1880-х гг. А. С. Каминским, он радикально переделывался уже в 1914-1917 гг. архитектором А. А. Остроградским для контор (на верхних этажах) и магазинов (на первом этаже). Напротив, на левом углу, - довольно длинный дом (No 16/13) на бывшей усадьбе английского банкира Якова Рованда, который приобрел ее у генерал-лейтенанта А. М. Лунина в 1799 г., когда он распродавал дома на Немецкой улице. В июле 1799 г. он продал небольшой хозяйственный двор И. В. Скворцову, долгое время считалось, что здесь родился А. С. Пушкин.
Церковь Введения во храм Пресвятой Богородицы (бывший Варсонофьевский монастырь)
В 1858 г. владельцем стала фирма, выпускавшая различного рода точные инструменты, основанная самородком-умельцем, крестьянином Владимирской губернии, ставшим механиком в Московском университете. К XX в. фирма была самой крупной в России, в этом доме она оборудовала лабораторию для испытания точных приборов, а 25 января 1904 г. при ней открыли обсерваторию, при которой образовалось Московское общество любителей астрономии. Здесь получили путевку в науку такие известные в будущем астрономы, как члены-корреспонденты Академии наук, руководитель общества С. Н. Блажко, исследователь Марса Г. А. Тихов, академик, директор Пулковской обсерватории А. А. Михайлов.
Почти вся противоположная сторона Большого Кисельного переулка занята сейчас невысоким, как бы распластавшимся зданием, предназначенным для учреждения без вывески (это Федеральная служба охраны Российской Федерации и служба специальной связи и информации). Абсолютно чуждое по формам, оно подавляет всю застройку бывшего когда-то уютным московского переулка, да еще для подъезда к нему хозяева жизни перегородили весь переулок.
Почти все здания в нем еще в первые годы власти большевиков были захвачены большевистской тайной полицией. Она же заняла и немалую часть соседнего Варсонофьевского переулка и, в частности, выстроила для себя уродливое здание, где находится поликлиника, на месте великолепной церкви бывшего Варсонофьевского монастыря.
Он назывался Вознесенским Варсонофьевским, "что на рву", и существовал уже в начале XVI в. По преданию, монастырь основала мать митрополита Филиппа Варсонофия. Близ него был "убогий дом", то есть кладбище для странников, убогих, бездомных и погибших насильственной смертью. Варсонофьевский монастырь памятен в русской истории событиями, разыгравшимися после смерти царя Бориса. Власть тогда захватил Лжедмитрий I, или Гришка Расстрига, как называл его летописец, имея в виду недавнее монашество в кремлевском Чудовом монастыре. Он приказал "задавити" жену и сына царя Бориса Марию и Федора Годуновых и похоронить здесь, а останки царя Бориса, бывшие в Архангельском соборе, "оттоле вынять и велел положить в Варсунофьеве монастыре". Впоследствии царь Василий Шуйский распорядился перенести их с почестями отсюда в Троице-Сергиев монастырь.
Главный храм бывшего Варсонофьевского монастыря начал строиться в 1709 г., но из-за запрета Петра I на каменное строительство в Москве был достроен только в 1730 г. Это был, по определению академика И. Э. Грабаря, первоклассный памятник архитектуры: "Он отличался исключительной стройностью, соразмерностью пропорций и законченностью прекрасно найденных форм, служивших источником неоднократного подражания и заимствования в течение XVIII в.". В 1764 г. в числе более чем 400 монастырей Варсонофьевский монастырь был упразднен, и в его кельях обосновались части Московского гарнизона.
Рядом с бывшим монастырским участком (No 5), застроенным в советское время, в глубине двора стоят старинные палаты (No 7) по крайней мере XVIII в. Тогда они были двухэтажными, с антресолями на дворовом фасаде, выходившем в обширный сад, который простирался до соседнего переулка. Весь этот огромный участок в середине XVIII в. принадлежал генерал-майору М. Л. Измайлову. Позже усадьба перешла к К. М. Мальцовой, бывшей жене поэта Василия Львовича Пушкина. В 1874 г. главный дом был капитально перестроен и надстроен двумя этажами, а торцом к переулку по проекту архитектора П. П. Скоморошенко поставлен жилой дом.
Далее по левой стороне переулка находится гараж все тех же доблестных чекистов - специальная автобаза No 1. Отсюда в 1930-1940-х гг. каждый вечер выезжали десятки грузовиков, вывозя трупы расстрелянных в разные места Москвы и Подмосковья - на Донское, Калитниковское, Ваганьковское, Рогожское кладбища, в Бутово, в совхоз "Коммунарка" на Калужском шоссе. Вот слова очевидца: "Ворота автобазы открывались для того, чтобы выпустить очередную машину, наполненную трупами, а потом, после выполнения задания и возвращения из рейса, впустить ее обратно. После таких поездок машины обязательно мылись из шланга, и по двору текли кровавые ручейки".
По словам чекиста Судоплатова, организатора многих "спецопераций", то есть убийств, тут находилась и токсикологическая "лаборатория Х", непосредственно подчинявшаяся министру госбезопасности. Задачей ее была разработка особых ядов, быстро действующих и удобных для использования, разрешение на применение давалось только членами Политбюро. При ней находилась и так называемая спецкамера, где производились опыты над обреченными на смерть заключенными. Гитлеровским нелюдям было у кого учиться.
С невинными чекисты расправлялись рядом - в доме No 7, где находились боксы с круглосуточно работавшими расстрельными командами, а также в угловом с Большой Лубянкой здании No 9/11. В первые же дни большевистского переворота этот дом, где находилось страховое общество "Якорь", послужил штаб-квартирой Всероссийской чрезвычайной комиссии, и там находился кабинет ее руководителя Ф. Э. Дзержинского. По воспоминаниям, расстреливали в так называемом "корабле" Чрезвычайки. "Так называлось помещение архива бывшего страхового общества... Внутри этого здания имеется темный полуподвальный, не большой, но высокий, в два этажа, зал, напоминающий собой трюм корабля. Кроме нар для заключенных, посреди этого зала имеется несколько маленьких глухих комнат для прежних сейфов, где и расстреливали заключенных".
На правой стороне Варсонофьевского переулка, на углу с Большой Лубянкой, здание (No 7), имитирующее декоративную обработку своего соседа, жилого дома Российского страхового общества (No 5 по Большой Лубянке, 1905-1907 гг., архитекторы Л. Н. Бенуа и А. И. Гунст). Во дворе этого здания скрылся интересный архитектурный памятник - палаты князей Хованских XVII в.
На той же стороне переулка несколько доходных домов, появившихся в конце XIX - начале XX в. В 1900 г. строится дом No 4, в котором в 1901-1905 гг. жила балерина Е. В. Гельцер, а в советское время многие квартиры заняли сотрудники самой здесь распространенной организации - так, в 1920-х гг. тут квартировал Артузов. Cын каким-то ветром занесенного в Россию швейцарца-итальянца сыровара Фраучи, Артур Артузов, как его называли, превратился в ценного сотрудника ВЧК-НКВД, успешно занявшегося контрразведкой, но всех его заслуг, однако, не хватило, чтобы спастись от расстрела.
В 1896 г. один из лучших московских архитекторов Л. Н. Кекушев возвел соседний пятиэтажный дом (No 6), где в конце 1898 - начале 1899 г. жил композитор А. Н. Скрябин, а в начале 1900-х гг. - архитектор И. В. Жолтовский. Автором дома No 8 был архитектор Н. Г. Фалеев (1892 г.). В 1930-х гг. в нем жил известный артист, чтец В. Н. Яхонтов, основатель "театра одного актера".
Вероятно, в одном из этих домов и жила обладательница "милейшего в Московской губернии носика" Эллочка Щукина, жена инженера Щукина, персонажа бессмертного романа И. Ильфа и Е. Петрова. Именно сюда, в Варсонофьевский переулок, направился Остап Бендер в поисках разъехавшихся после аукциона стульев.
Переулок заканчивается, а по нумерации начинается пересечением с Рождественкой. На правом углу с ней стоит дом No 2/10 начала прошлого века. В советское время, как и многие другие дома здесь, он также занимался НКВД - здесь находилось его общежитие - в начале 1920-х гг. тут квартировал член коллегии ГПУ Я. Х. Петерс, репрессированный своими же сотоварищами в 1938 г. На противоположном углу - бывшая усадьба, от которой сохранился и главный дом, и флигель, но, правда, перестроенные. На месте левого флигеля в 1896 г. архитектор И. А. Иванов-Шиц построил доходный дом. В 1860-х гг. помещения тут арендовали музыкальные классы известного пианиста Иосифа Венявского. До большевистского переворота здесь размещалась гостиница "Берлин", или "Париж-Англия", в которой в 1883 г. останавливался художник В. В. Верещагин, приехавший тогда на свою выставку, открытую в залах Немецкого клуба на Софийке.
Глава VI
Лубянка
Между Большой Лубянкой и Мясницкой
Крутой и высокий левый берег реки Неглинной издавна назывался Неглинным верхом, или Кузнецкой горой. От нее шла дорога вниз к мосту через Неглинную, около которого находилась Кузнецкая слобода. Кузнецы, гончары - люди, чьи ремесла связаны с огнем, - располагались поодаль от городских стен и рядом с водой.
Неглинный верх - одно из самых высоких мест в городе, водораздел между бассейнами рек Яузы и Неглинной. По самому гребню его проходила древняя дорога в Ярославль и Ростов Великий - современная улица Большая Лубянка, а еще раньше Сретенка.
После успешных походов Ивана III и его сына Василия Ивановича бывшие вольные республики Псков и Новгород были присоединены к Московскому государству. Многих москвичей переселяли на новоприсоединенные земли, и в Москву вывезли несколько сот семей новгородцев и псковичей. Псковская летопись за 1510 г. так описывала эти события: великий князь Василий Иванович "триста семей Псковичь к Москве свел, и в то место привел своих людей... и бысть во Пскове плачь и скорбь велика, разлучения ради". Великий князь "подал им дворы по Устретенской улице" и "не промешал с ними ни одного москвитина". Здесь образовалось поселение псковичей, где они построили Введенскую церковь на площади у пересечения Кузнецкого Моста и Большой Лубянки. В Новгороде была улица Лубяница, и новгородцы, вероятно, принесли с собой родное им имя, сохранившееся в названиях Лубянской площади и двух улиц Лубянок - Большой и Малой.
Большую и Малую Лубянку разделяют здания бывшего ОГПУ-НКВД-МГБ-КГБ, а теперь ФСБ. В начале Малой Лубянки с ее левой стороны высится здание, выстроенное в 1928-1931 гг. архитектором И. А. Фоминым в аскетичном стиле конструктивизма, как сам архитектор определял его - "пролетарского классицизма". Голые стены, большие стволы полуколонн, лишенные энтазиса и капителей, производят удручающее впечатление. Дом первоначально предназначался для квартир сотрудников этой организации, но потом был занят конторами и кабинетами.
На Малой Лубянке у самой Лубянской площади, там, где теперь пересечение Фуркасовского переулка и безымянного проезда, находилась одна из древних московских церквей - Усекновения главы Св. Иоанна Предтечи, выстроенная, по преданию, в 1337 г. во времена Ивана Калиты. До тотальной борьбы большевиков с религией дожил ее скромный четверик, датируемый 1643 г., с колокольней 1740-х гг. В церкви находились древние иконы Иоанна Предтечи, Божией Матери Виленской, Екатерины Великомученицы. Церковь снесли при постройке нового здания для НКВД в 1944-1945 гг. (проект архитектора А. В. Щусева).
По церкви переулок назывался Ивановским или Предтеченским, а его современное название обязано "иноземцу французской нации, портному мастеру" Пьеру Фуркасе, имевшему небольшой двор рядом с церковью.
Левая сторона Малой Лубянки занята конторскими зданиями той организации, которая распространилась здесь на много кварталов. Участок под No 5 принадлежал 3-й гимназии, основное здание которой - бывший дворец князей Голицыных - выходил фасадом на Большую Лубянку, а на Малой Лубянке находились различные здания, принадлежавшие гимназии. В одном из них в меблированных комнатах в 1853 г. жил историк П. И. Бартенев, в 1860-х гг. - главный врач Ново-Екатерининской больницы, выдающийся хирург Александр Иванович Поль, в 1870-х гг. - Николай Иванович Кареев, будущий знаменитый историк, специалист по истории Западной Европы, а тогда молодой преподаватель в 3-й мужской гимназии.
Вообще Малая Лубянка не может похвастаться интересными сооружениями, за исключением, может быть, только здания французской католической церкви Св. Людовика, которое построено по проекту Александра Жилярди. Скромное здание церкви оживлено лишь приземистым строгим шестиколонным тосканским портиком и невысокими колокольнями по его сторонам.
Впервые вопрос о строительстве церкви для большой французской колонии в Москве был поднят в царствование Екатерины II. На просьбу позволить постройку в центре города она ответила пожеланием, чтобы церковь была возведена в Немецкой слободе. Но позднее ее убедили дать разрешение на постройку в центре, так как почти все прихожане жили вблизи Кузнецкого Моста.
Деревянное здание церкви, освященное в честь святого Людовика 30 марта 1791 г., находилось на маленьком нанимавшемся дворе и было очень скромным. В 1806 г. весь участок был продан в полную собственность церкви, и уже существенно позднее прихожане собрали средства на постройку каменного здания.
По сообщению официальных документов, церемония закладки церкви состоялась 3 апреля 1833 г. В основание была положена закладная доска с именами присутствующих - аббата Шибо, синдиков (то есть старшин прихода) М. Аллара и Л. Обера, архитектора Жилярди, производителя работ (constructeur) Кампиони и др. Отстроенное здание церкви было освящено 23 ноября 1836 г.
С обеих сторон въезда на участок выстроили церковные дома - с левой стороны здания для богадельни Св. Дарьи в 1885 г., основанной в память жены благотворителя графа де Кенсона Дарьи Петровны, урожденной Одоевской, а с правой - жилой дом 1889 г., в котором до 1908 г. жили Гедике, служившие органистами в католической церкви, несмотря на то что они были лютеране. На стене левого дома устроены солнечные часы, на которых латинская надпись: "sicut umbra declinaverunt", то есть "как тень уклоняющаяся" ("яко сень уклонишася"). Это строка из сотого псалма Псалтыри, описывающего страдания еврейского народа: "Дни мои - как тень уклоняющаяся, и я иссох, как трава. Ты же, Господи, вовек пребываешь, и память о Тебе в род и род" (Псалтырь, 100: 12-13)
Французская церковь
Церковь Св. Людовика являлась центром для французской московской колонии, рядом были французские благотворительные учреждения, гимназия, школа. В конце XIX в. французы смогли построить большое здание (проект архитектора О. Ф. Дидио) для двух школ, находившихся в Милютинском переулке (No 7а): женской школы Св. Екатерины, в ней училась популярная артистка В. П. Марецкая, и мужской - Св. Филиппа Нэрийского, открытой на средства семьи виноторговцев Депре, в которой имя Филипп носили старшие в каждом поколении дети. На этом здании укреп лена доска со следующей надписью: "Французский лицей в Москве. Доска установлена 25 сентября 1997 года по случаю государственного визита в Российскую Федерацию президента Французской республики Жака Ширака".
Вплотную к этому зданию на участке No 9 перед Первой мировой войной собирались строить восьмиэтажный дом для французской колонии в Москве сначала по проекту Р. И. Клейна, который был отвергнут и передан А. У. Зеленко и И. И. Кондакову. В большом жилом комплексе предполагалось также поместить театр, библиотеку, коммерческий музей и генеральное консульство Франции. Война помешала строительству - был только сломан дом, стоявший с XVIII в., а уже в советское время на этом участке построили два особнячка.
Милютинский переулок берет начало от Мясницкой улицы, там, где после сноса в 1926 г. церкви Св. Евпла образовался нелепый безобразный пустырь, никак не украшавший это место в течение многих десятков лет.
Церковь освящена в память святого, имя которого отнюдь не было популярно в Москве. Можно думать, что в этих местах устроились новгородцы, переселенные из родного города, ведь день этого святого приходится на 11 августа, на тот самый день, когда был заключен мир с Новгородом в 1471 г. Внушительное здание ее построено в 1750-1753 гг. по прошению генерал-майорши Д. Л. Томиловой и других прихожан. В нем до разрушения сохранялись великолепный иконостас, паникадило, подвесные подсвечники и стенная роспись XVIII в.
Эта церковь была приходской для Веневитиновых - в ней происходили обряды бракосочетания отца и матери поэта Дмитрия Веневитинова, отставного гвардии прапорщика Владимира Петровича Веневитинова и княжны Анны Николаевны Оболенской, 18 апреля 1798 г. и его сестры Софьи и лейб-гвардии Конного полка графа Георгия Евграфовича Комаровского 9 февраля 1830 г.
На первом этаже церкви находился храм св. Евпла и придельный Михаила архангела, а на втором - Троицкий, который закончили в 1761 г., а между этажами проходило широкое гульбище. Биографы утверждают, что именно отсюда мальчиком Пушкин видел императора Александра I. В "Путешествии из Москвы в Петербург" (черновом варианте) Пушкин писал, что он "стоял с народом на высоком крыльце Николы на Мясницкой. Народ, наполнявший все улицы, по которым должен он был проезжать, ожидал его нетерпеливо. Наконец показалась толпа генералов, едущих верьхами. Государь был между ими. Подъехав к церкви, он один перекрестился, и по сему знаменью народ узнал своего государя".
Биографы решили его поправить, так как посчитали, что Пушкин не мог видеть императора, стоя на крыльце церкви Николы в Мясниках, и они поставили его повыше - на высокое гульбище над первым этажом церкви Евпла. Однако они не знали, что Сергей Львович снял дом рядом с церковью Николы, который находился на некотором расстоянии от улицы, а сама церковь выходила на Мясницкую, и для Пушкиных вполне естественно было выйти из дома, пройти к своей приходской церкви (и не имело никакого смысла ехать по всей Мясницкой к церкви Евпла) и наблюдать оттуда за проездом императора.
Снесли церковь в советское время одной из первой. Протестовали многие - и отдельные ученые, и архитекторы, и учреждения. Так, Главнаука в заключении, подписанном завотделом по делам музеев Н. Троцкой (супругой Льва Давыдовича), считала, что церковь "представляет историко-художественный интерес, являясь цельным и единственным в своем роде образцом памятника переходной эпохи, объединившим архитектурные приемы Петровского времени с западноевропейскими воздействиями", члены общины верующих отправили властям просительное письмо с 83 подписями. Однако все было напрасно: 6 июля 1925 г. ВЦИК РСФСР принял постановление о сносе. В газете "Рабочая Москва" от 25 марта 1926 г. сообщалось: "На углу Мясницкой и Милютинского переулка имеется церковь Св. Евпла. Это здание сильно мешает уличному движению. Силами безработных эта церковь разбирается. Уже снята колокольня и разобрана часть здания. Работы окончатся в середине лета". Журнал "Строительство Москвы" поместил фотографию церкви с подписью: "Здесь по инициативе центрального правления Государственного объединения машиностроительных заводов (ГОМЗы) будет сооружен 9-этажный "Дворец трестов"". Церковь снесли, но "гомза" так ничего и не построила, и только в 1996 г. здесь началось строительство делового центра, которое никак не закончится (и может быть, к лучшему, ибо появление еще одного шедевра современной архитектуры одного из известных московских архитекторов, весьма возможно, окончательно испортит этот отрезок Мясницкой).
В начале переулка - массивный доходный дом (No 3), выстроенный в 1897 г. по проекту архитектора Н. Г. Фалеева. В 1910-1915 гг. в нем жил архитектор И. Ф. Мейснер, а в доме, стоявшем до постройки современного, жил у владельца О. Л. Свешникова, торговавшего книгами на Никольской улице, известный историк и археограф К. Ф. Калайдович. Современное здание в 1932 г. надстроили для квартир служащих ГУЛАГa - Главного управления лагерей НКВД.
С ним рядом находится одно из самых высоких зданий старой Москвы - дом No 5. Его назначение выдают выразительные, единственные в своем роде в Москве скульптуры по обеим сторонам у входа - мужчина и женщина, разговаривающие по телефону. Это здание Центральной телефонной станции, возведенное по проекту шведского архитектора И. Г. Классона под наблюдением А. Э. Эрихсона. Сначала в 1902-1904 гг. была построена квадратная в плане башня в глубине участка, а к 1914 г. к ней пристроено здание по красной линии переулка. Это была одна из лучших телефонных станций в мире - тогда журнал "Нива" сообщал, что по строенная станция "является последним словом техники и строительного искусства. До сих пор стокгольмская станция считалась первой по внутреннему оборудованию, но московская станция превзошла ее во всех отношениях".
Скульптуры у входа на телефонную станцию
В самом начале ноябрьских боев 1917 г. станция была занята отрядом юнкеров, отключивших телефоны большевистских ревкома и полков. Около станции была возведена баррикада из кабельных барабанов, а вход завален мешками с мукой. Большевики прекрасно понимали значение телефонной станции в вооруженной борьбе, и вскоре войска под командованием Г. А. Усиевича начали боевые операции по ее захвату. Ввиду большой важности объекта Военно-революционный комитет решил использовать не артиллерию, а пулеметы и бомбомет, который установили на тогда еще не полностью отстроенном доме No 20. Только после трехдневного обстрела утром 1 ноября 1917 г. офицеры и юнкера войск законного правительства подчинились ультиматуму о сдаче.
За апсидами французской церкви находится краснокирпичное строение бывших образовательных учреждений (о них рассказано ранее), а далее особняк (Милютинский переулок, 9) с двумя полукруглыми ризалитами, и рядом стоял еще один небольшой особняк под No 9а. Он уступил свое место новому восьмиэтажному строению с элементами декора, вторящими соседнему. Это произведения архитектора А. Я. Лангмана. Он уже с конца 1920-х гг. становится главным архитектором могущественной организации Советского Со юза, его тайной полиции, и, как отмечают авторы очерка о нем в книге "Зодчие Москвы", имя Лангмана "мы не встретим среди имен участников важнейших всесоюзных конкурсов: он был занят строительством". Конечно, проекты НКВД не нуждались в конкурсах и обсуждениях. Здесь он построил уютное гнездышко для высокопоставленных энкавэдэшников - как рассказывает один из тех, кто уцелел в те времена, "большинству оперативных работников ОГПУ конца 20-х так или иначе становилось известно об устраиваемых на квартире Ягоды шикарных обедах и ужинах, где он, окруженный своими любимчиками, упивался своей все возрастающей славой...". В конце 1920-1930-х гг. в этом доме жили чуть ли не все известные палачи из ГПУ-НКВД - начальник контрразведывательного отдела ОГПУ, сын итальянского сыровара Фраучи, более известный под фамилией Артузов, начальник секретного отдела ОГПУ Дерибас, начальник иностранного отдела Трилиссер (работавший под псевдонимом Москвин), руководитель разведывательных органов Фитин, благополучно окончивший свою жизнь заведующим фотоателье, известный мокрыми делами Судоплатов, ответственный секретарь "особого совещания" НКВД Буланов, старший майор госбезопасности Фельдман, избивавший на допросах своих же бывших сослуживцев, разведчик, начальник ГУЛАГа Наседкин, как ни странно, не расстрелянный, нарком легкой промышленности Уханов, бывший председателем Мособлсовета, подписывавший распоряжения о сносе церквей, чекист Деканозов, ставший послом в Германии перед войной, арестованный и расстрелянный вместе с группой сподвижников Берии, а также замнаркома НКВД Агранов, один из самых одиозных чекистов, которого выразительно описал писатель-эмигрант Роман Гуль: "...кровавейший следователь ВЧК Яков Агранов, эпилептик с бабьим лицом, не связанный с Россией выходец из Царства Польского, ставший палачом русской интеллигенции. Он убил многих известных общественных деятелей и замечательных русских ученых... Агранов уничтожал цвет русской науки и общественности, посылая людей на расстрел за такие вины, как "по убеждениям сторонник демократического строя" или "враг рабочих и крестьян" (с точки зрения убийцы Агранова). Это же кровавое ничтожество является фактическим убийцей замечательного русского поэта Н. С. Гумилева".
Валерий Яковлевич Брюсов
На углу Сретенского переулка - зримое свидетельство строк того, как в начале XX в. тихий до того Милютинский переулок не избежал строительной лихорадки, охватившей всю Москву. Возможно, именно об этих местах писал В. Я. Брюсов:
Недавно я прошел знакомым переулком
И не узнал заветных мест совсем.
Тот, мне знакомый мир, был тускл и нем, -
Теперь сверкало все, гремело в гуле гулком!
Воздвигались здания из стали и стекла,
Дворцы огромные, где вольно бродят взоры...
И действительно, в 1904-1905 гг. на углу со Сретенским переулком на участке, который в 1746 г. принадлежал фабриканту А. Я. Милютину, а потом его племяннику Михаилу Андреевичу, застроившего его в 1790 г. каменными зданиями, "воздвигся" Российским обществом застрахования капиталов и доходов большой дом, выходящий и на Малую Лубянку (No 11, 1904 г., архитектор В. В. Шауб); напротив него произведение архитектора В. В. Шервуда (No 13, 1899-1900 гг.), а у выхода переулка на Сретенский бульвар вырос весьма представительный дом страхового общества "Россия" с квартирами для состоятельных жильцов (1899-1902 гг., архитектор Н. М. Проскурнин).
В доме No 11 находилось РОСТА (Российское телеграфное агентство), чей художественный отдел был на пятом этаже, там работали над "Окнами РОСТА" В. В. Маяковский, М. М. Черемных и др.
Сретенский переулок выходит к Большой Лубянке. Дом No 1/22 в этом переулке - один из московских адресов Ильи Ильфа. Он переехал сюда из комнатушки при типографии "Гудок" в Большом Чернышевском переулке в 1925 г. в небольшую комнату на втором этаже под колбасной коптильней, и здесь он стал знаменитым: его узнала вся страна как одного из авторов романа "Двенадцать стульев".
Примерно посередине этого короткого переулка за красную линию застройки выходит двухэтажный дом, который показан на планах XVIII в., но, может быть, он значительно старше.
По левой стороне Милютинского переулка в доме No 15 (1884 г., архитектор Б. В. Фрейденберг) находился подпольный склад революционных изданий, в котором полиция в 1908 г. конфисковала около 140 пудов (!) книг, брошюр и листовок.
В доме рядом (No 17) в 1870-х гг. размещались меблированные комнаты Петра Леонидовича Карлони, позднее "Родина", где в сентябре 1884 г. остановился И. Е. Репин, писавший тогда портрет композитора П. И. Бларамберга. Зимой 1908 г. здесь жила скульптор А. С. Голубкина, приехавшая в Москву из ее родного города, так как в Зарайске работать с обнаженной натурой было немыслимо. Она обратилась в Училище живописи, ваяния и зодчества за позволением работать вместе с учениками, но ей отказали, так как она числилась в списках неблагонадежных. Единственным, кто возмутился таким отношением к скульптору, был Валентин Серов, уволившийся вообще из училища. Голубкиной пришлось поселиться здесь и посещать частную художественную школу Ф. И. Рерберга неподалеку, на Мясницкой (в доме No 24), которая совсем не удовлетворяла ее методикой преподавания.
Соседний дом (No 19) - одна из работ 1840-х гг. ведущего московского архитектора середины XIX в. М. Д. Быковского, автора Голицынской галереи на Петровке, многих церквей, усадьбы Марфино под Москвой и других построек. Здесь он построил для надворного советника И. Д. Лорис-Меликова, племянника известного деятеля последних лет царствования Александра II генерала М. Т. Лорис-Меликова, особняк сдержанных и благородных пропорций (в него включили и части палат 1770-х гг.). На соседнем пустопорожнем участке в 1907 г. предполагалось построить "каменный в два света подвальный театр" по проекту архитектора И. А. Иванова-Шиц, но это не было сделано, и тут находились дровяной склад и конюшни, а в 1927 г. его застроили жилым домом, фасад которого оживлен тремя эркерами и балконами на углу, по проекту архитектора Л. С. Животовского. В нем с 1930-х гг. до кончины в 1946 г. жил карикатурист и автор плакатов Дени (В. Н. Денисов), в молодости в конце 1930-х гг. жил поэт С. С. Наровчатов, а также "правдист" Д. И. Заславский, сделавший своей профессией травлю честных деятелей искусства. Удивительно, как он смог выжить при Сталине, который не мог не знать его наскоков на Ленина в 1917 г. - ведь он разоблачал Ленина как немецкого шпиона, платного агента германского Генерального штаба, но для Сталина было важнее то, что Заславский писал все, что было угодно его хозяину. Как сказано о нем: "Одиозный Заславский - одна из омерзительнейших фигур в истории не только межэтнических отношений, но и в сфере советского цензурного террора".
Правая сторона Милютинского переулка продолжается за бывшим участком Евпловской церкви: вплотную к нему небольшие строения (No 2 и 4), принадлежавшие церковному причту, далее - четырехэтажный дом (No 6), стоящий на большом участке, выходившем на Мясницкую и принадлежавший генералу Ф. И. Глебову и впоследствии его жене Елизавете Петровне Глебовой-Стрешневой, владелице красивой усадьбы на северо-западе Москвы. Часть, выходившая в переулок, в 1841 г. разделилась на пять участков и была распродана разным владельцам. На участке под No 6 мещанин из города Солигалича Павел Мачихин построил двух этажный каменный дом, который следующий владелец, потомственный почетный гражданин Карп Шапошников, объединил с новым строением (1874 г., архитектор Г. П. Пономарев), а в 1913 г. архитектор Г. А. Гельрих надстроил дом двумя этажами для его сына Василия, владельца строительной фирмы.
Архитектор Афанасий Григорьевич Григорьев
В этом доме, кроме торговых контор, находились редакции нескольких газет и журналов: "Торгово-промышленной газеты", "Вестника финансов, промышленности и торговли", "Русского филателиста". В 1914-1917 гг. помещались курсы "Знание", а в советское время - школа-семилетка "Красный строитель".
Участок рядом (No 8) был приобретен на имя Авдотьи Ламони, жены много работавшего в послепожарной Москве архитектора Карла Ивановича Ламони, но почти сразу же его купил "коллежский советник и кавалер" Афанасий Григорьевич Григорьев и в мае 1842 г. получил позволение построить "каменный на подвалах с жилыми покоями дом в два этажа" и террасой с левой стороны. Интересной особенностью интерьера этого дома, вызванной небольшими размерами его, была парадная комната с полуциркульными окнами, занимавшая всю длину по фасаду, разделенная арками и воспринимавшаяся как анфилада.
Герб рода Милютиных
В январе 1844 г. известный тогда архитектор, обвенчавшись вторым браком с вдовой его друга архитектора Ф. М. Шестакова, переехал в этот дом и прожил в нем 24 года, до кончины в 1868 г. Рядом с ним - трехэтажный жилой дом под реконструкцией (No 10), также стоящий на земле усадьбы Глебовой-Стрешневой. В 1842 г. тогдашняя владелица купчиха Анна Эларова получила разрешение выстроить двухэтажный каменный дом, позднее надстроенный. В 1847 г. он перешел к семье Колли, выходцев из Шотландии, занимавшихся коммерцией и банковскими операциями, в Москве был известен банкирский дом "Колли и Ашенбах". В этом доме жили и ученые из семьи Колли: физик, профессор Московского университета Роберт Андреевич, и его брат химик-органик, профессор Московского технического училища Андрей Андреевич, установивший строение глюкозы.
В конце XVII - начале XVIII в. Милютинский переулок назывался Казенным, возможно, по Казенной слободе. Нынешнее название переулок получил, как это часто случалось в Москве, по фамилии самого приметного его жителя Алексея Яковлевича Милютина, который в 1714 г. завел здесь "шелковую, лентную и позументную фабрику на свои собственные деньги и своими мастеровыми людьми, своим старанием прежде других фабрик". Его лично знал Петр I, по рассказам, Милютин показал ему сотканные на ткацком станке собственного изобретения шелковые ткани и получил разрешение завести фабрику.
Первое время она помещалась в нескольких "деревянных поземных хоромах", а сам хозяин жил в "одинаких жилых малых полатах", в которых "с нуждою" помещался. Дело шло медленно, оно требовало много расходов и внимания. Были приглашены армяне-мастера из Астрахани "для чистки и пряжи и крашения шелков" и для обучения учеников "ленты и позументы ткать, гладкие и фигурные узоры набирать и рисовать, чему он сам умеет". Постепенно производство расширялось, продукции требовалось все более, и приходилось ленты делать "новых маниров", для чего приходилось "обрасцов по нескольку из-за моря выписывать". В 1720-х гг. строятся каменные производственные помещения.
При императрице Анне Иоанновне он, "находясь при Высочайшем дворе комнатным истопником", пожалован в потомственные дворяне. Роду Милютиных был дан герб, где изображались три серебряные вьюшки (прозрачный намек на придворные обязанности нового дворянина).
Его мануфактура была самой старой и самой большой в Москве - к концу XVIII в. на ней трудились 350 работников. После кончины основателя она перешла к его племяннику Михаилу.
Его внуки удостоились отдельных статей в энциклопедии. Самый старший, Дмитрий, реформатор русской армии, прожил долгую жизнь - он видел Пушкина, участвовал в войнах на Кавказе и против Турции, был военным министром и умер 95 лет в чине генерал-фельдмаршала в начале прошлого столетия. Средний брат, Николай, прожил 54 года, он был выдающимся государственным деятелем, активным участником освобождения крестьян от крепостной зависимости. Самый младший, Владимир, жил меньше всех - он скончался в 29 лет, но и за время, отведенное ему судьбой, стал известен как незаурядный публицист, автор нескольких талантливых книг по экономике. О родовом доме в Милютинском переулке сохранились интересные воспоминания Дмитрия Милютина.
Николай Алексеевич Милютин
Дмитрий Алексеевич Милютин
После пожара 1812 г. фабрика постепенно пришла в упадок и закрылась, а владение разделилось на два участка - No 14 и 16.
Участок под No 14 в 1829 г. купила М. Ф. Секретарева, а в 1882 г. он переходит во владение купца Фердинанда Фульда, торговавшего химическими, москательными товарами и мелкими металлическими изделиями, потом к полковнику Херодинову, у которого в 1850-1860 гг. главный дом нанимала семья купца Ивана Васильевича Щукина, у которого было 11 детей, и многие из них стали известными собирателями и знатоками.
Дом No 14 известен тем, что связан с памятью поэта Валерия Брюсова. Его дед, крепостной крестьянин из Калужской губернии, получил вольную, переехал в Москву и разбогател на торговле пробкой, а вот отец, получив наследство, занимался самообразованием и увлекся литературой. Мать Брюсова была дочерью мещанина из Лебедяни, поэта-самоучки. Они наняли дом в Милютинском переулке, и в нем 1 (13) декабря 1873 г. родился будущий поэт, основатель русского символизма.
В метрической книге Евпловской церкви было записано: "...родился Валерий, - крещен 6-го числа, родители его Московский 2-й гильдии купеческий сын Мясницкой слободы Яков Косьмин Брюсов и законная его жена Матрона Александровна, оба православного вероисповедания, восприемники были: Лебедянский второй гильдии купеческий сын Яков Александрович Бакулин и Московской 2-й гильдии купеческая дочь девица Елизавета Косьмина Брюсова, крестил священник Дмитрий Добронравов с причтом".
В этом доме Брюсовы жили до 1877 г., когда был приобретен собственный дом на Цветном бульваре (No 22).
Здесь же жил П. И. Бартенев, издатель исторического журнала "Русский архив".
Вернемся к милютинскому участку - дом No 16, стоящий по красной линии улицы, сохранился по крайней мере с XVIII в., позднее он был надстроен третьим этажом. Этот участок в 1829 г. перешел к майору Платону Митькову - его брат Михаил был членом Северного общества декабристов. Дом во дворе - одно из пушкинских мест Москвы. В 1834-1837 гг. тут жили родственники А. С. Пушкина - его тетка Елизавета Львовна с мужем Матвеем Михайловичем Сонцовым (Солнцевым) и двумя дочерьми - кузинами поэта. Он писал Наталье Николаевне 11 мая 1836 г. о посещении этого дома: "Был я у Солнцевой. Его здесь нет, он в деревне. Она зовет отца к себе в деревню на лето. Кузинки пищат, как галочки". В 1837 г. Сергей Львович Пушкин, живший в этом доме, узнал о гибели своего сына. Е. А. Баратынский вспоминал, что он "как безумный долго не хотел верить" страшному известию. "Мне остается одно, - сказал тогда ему Сергей Львович, - молить Бога не отнять у меня памяти, чтоб я его не забыл".
Дом No 16 по улице - памятник театрального прошлого Москвы. В его подвале - восемь окон слева от входа во двор были лет двадцать назад заложены - в 1912 г. начались спектакли "Летучей мыши", первого московского театра миниатюр, выросшего на основе капустников артистов МХТ. На занавесе вместо чайки была изображена летучая мышь:
Мышка, ты так мила, резва,
Мышка, твоя афишка
Мала, пестра,
Смешна, остра...
Создатель этого театра, артист Никита Балиев, был одним из первых конферансье в России. Даже это слово - "конферансье" - до его выступлений не было известно. Атмосфера отдыха, непринужденной беседы, общения со зрителем - все это было заслугой Балиева. Обладая незаурядным вкусом, он сумел поставить дело так, что выступать на подмостках его театра считали за честь многие известные артисты. Современники вспоминали, что на эти актерские "ужины шуток" приглашалась вся Москва, а сам Балиев приобрел репутацию "самого большого мастера на самые маленькие пьесы". Биография этого театра началась с маленького подвальчика в доме Перцова, на Пречистенской набережной. Здесь после спектаклей собирались актеры и их гости, шутили, смеялись, отдыхали, выступали перед товарищами на маленькой сцене. Но Шаляпин и Собинов не пели, а... демонстрировали французскую борьбу, Станиславский показывал фокусы, а Качалов танцевал польку.
Помещение театра в Милютинском переулке уже значительно больше старого. Стены его были украшены панно, в углу зрительного зала виднелся фонтан в виде струившей слезы трагической маски, сделанной известным скульптором Н. А. Андреевым. Театр был необыкновенно популярен в Москве - его зеленоватая карточка с изображением летучей мыши и со словами ""Летучая мышь" разрешает вам посетить ее подвал" была предметом сокровенных желаний многих, здесь выступали такие знаменитости, как Шаляпин и Баттистини, Собинов и Качалов, Савина и Варламов. Здесь состоялся дебют будущей известной певицы Валерии Барсовой. К сезону 1915 г. театр перешел в свое третье помещение, в подвал только что отстроенного дома в Большом Гнездниковском переулке, 10.
В подвале же этого дома обосновалось тоже театральное предприятие - так называемая массалитиновская школа, руководимая артистами Художественного театра Н. О. Массалитиновым, Н. А. Подгорным и Н. Г. Александровым. В этом же памятном в истории русского театра месте 24 ноября 1916 г. спектаклем "Зеленое кольцо" родилась 2-я студия Художественного театра.
В доме No 16 в 1920-х гг. были и квартиры актеров К. Н. Еланской, И. Я. Судакова, И. М. Раевского.
В 1920-х гг. здесь был клуб ветеранов польского рабочего движения. Перед ними неоднократно выступал Юлиан Мархлевский, один из основателей Коммунистической партии Польши, именем которого переулок назывался в 1927-1990 гг.
Издавна этот переулок был центром притяжения для поляков, живших в Москве, и неудивительно, что в нем была построена католическая польская Петропавловская церковь.
История появления первой в Москве католической церкви начинается с времени Петра, когда его близкий помощник генерал Гордон, католик по вероисповеданию, испросил разрешения на строительство церкви. До того московские власти наотрез отказывались давать такое позволение - в Москве давно существовали протестантские кирхи, но католических и в заводе не было - как огня боялись покушений на "чистоту" православной веры. После 1812 г. многие католики переселились из бывшей Немецкой слободы в центр города, и они начали ходатайствовать о постройке церкви поблизости. Городские власти в лице генерал-губернатора князя Д. В. Голицына были отнюдь не против, но требовался и отзыв представителя официальной церкви. Голицын запросил митрополита Филарета, но не только он, но и Синод заняли непримиримую позицию: "Построение вновь церкви иностранного вероисповедания близко к центру города и на видном месте не может признано удобным и приличным и не может не сопровождаться неблагоприятными впечатлениями древней столицы, которой средоточие ознаменовано древнею святынею и священными памятниками православной церкви и царского благочестия..." К чести Голицына, он не прислушался к мнению мракобесов и разрешил строительство. Краеугольный камень здания польской римско-католической церкви был заложен 16 сентября 1839 г. (архитектор А. О. Жилярди), а освящение возведенного здания по измененному проекту (архитектор А. Ф. Шимановский) состоялось в июне 1849 г. Кроме церкви на участке находились богадельня и женская гимназия, жилой дом для причта и библиотека римско-католического благотворительного общества, где проходили заседания религиозно-философского общества памяти Владимира Соловьева, и еще многие другие учреждения. В этой церкви отпевали "святого доктора" Федора Петровича Гааза. Толпы собрались его проводить на Немецкое кладбище. В ней крестили Владислава Ходасевича. Он вспоминал: "Очень важная во мне черта - нетерпеливость, доставившая мне в жизни много неприятностей и постоянно меня терзающая. Может быть, происходит она от того, что я, так сказать, опоздал родиться и с тех пор словно все время бессознательно стараюсь наверстать упущенное... Первым проявлением моей нетерпеливости было то, что я поспешил увидеть свет на две недели раньше, чем мне полагалось. Это событие произошло в 1886 году, 16 мая по старому стилю, в полдень... Поторопившись родиться, поторопился я совершить первую в моей жизни бестактность: досточтимому отцу Овельту, настоятелю польской церкви (что в Милютинском переулке), при погружении меня в купель совершенно отчетливо показал я нос. Достоверное предание о сем происшествии сохранилось в семье".
Польская церковь Петра и Павла
В советское время в здании бывшей церкви находились польский клуб, Госпольтеатр, польское культурно-просветительное общество "Труд". С уничтожением национальных обществ, газет, театров большевики вознамерились устроить в бывшей церкви кинотеатр - разобрали внутренние стены, пробили новые проемы, но в 1946 г. передали здание институту "Гипроуглемаш", который его значительно перестроил для своих нужд. Первоначальная псевдоготическая декоративная обработка сохранилась на стенах обеих флигелей.
Участок бывшей католической церкви с начала XVIII в. принадлежал князю Михаилу Петровичу Черкасскому и его наследникам, у которых его прикупила в 1777 г. вдова гвардии майора В. Л. Петрово-Соловово и соединила со своим участком на углу с Бобровым переулком (No 20). На этом участке перед самым 1917 г. началось строительство большого и красивого доходного дома (No 20/2) по проекту архитектора В. Е. Дубовского, но из-за войны достраивалось по упрощенному проекту А. М. Калмыкова. В 1930-х гг. в доме была квартира архитектора К. С. Алабяна, автора театра Красной армии, павильона Армении на ВСХВ и многих жилых зданий. С 1934 по 1946 г. в доме жил известный художник Е. Е. Лансере, удивительно разнообразный по своим интересам, - он был, как его называли, "гениальным иллюстратором" книг, акварелистом, театральным художником, скульптором, мастером станковой картины и монументалистом. И во всех этих областях изобразительного искусства Лансере добился удивительных успехов.
Б. М. Кустодиев. Портрет Е. Е. Лансере. 1913 г.
Бобров переулок, названный по фамилии купца Василия Бобра, до 1922 г. назывался Юшковым - по владельцу углового с Мясницкой дома (No 21). В Бобровом переулке, почти на самом переломе, стоит дом (No 4), выходящий за красную линию, что заставляет предположить его древность. И действительно, он датируется по крайней мере XVIII в. (в конце века владельцем был надворный советник Ф. М. Протасьев), но здание требует натурных обследований, так как в нем могут быть обнаружены и более древние части. Здесь в 1875-1886 гг. помещалась одна из самых известных дореволюционных московских газет - "Русские ведомости". Это владение приобрели с помощью железнодорожного магната, соиздателя газеты В. К. фон Мекка. Редакция занимала две комнаты в бельэтаже, одна - кабинет редактора, а другая, с одним длинным столом, была занята сотрудниками. Вход в редакцию был со двора, и там же находилась типография. Этот невзрачный дом помнит многих известных деятелей русской культуры, сотрудничавших в "Русских ведомостях". Имена Д. Н. Мамина-Сибиряка, К. А. Тимирязева, Н. К. Михайловского, И. И. Мечникова неоднократно появлялись на страницах этой популярной в кругах передовой русской интеллигенции газеты. П. И. Чайковский в 1872-1876 гг. вел в газете "Музыкальную хронику"
Соседний участок No 6 застроен несколькими зданиями, самое старое из которых, правое от входа, впервые показано в архиве Московской городской управы на плане 1822 г. (позже надстроенное), а самое молодое - прямо напротив входа в глубине, архитектора И. П. Машкова 1901 г. Тут жила семья коллекционеров Лезиных. Художник М. С. Сарьян вспоминал, что в их уютной квартире часто бывали его товарищи С. Жуковский, И. Аладжалов, П. Петровичев, Л. Туржанский и др. Это также адрес прекрасной актрисы, одной из "великих старух" Малого театра Е. Д. Турчаниновой.
Здания, выходящие во двор, теперь занимает Тургеневская библиотека, которая при прокладке так называемого Новокировского проспекта (теперь проспект Академика Сахарова) лишилась своего исконного помещения на Тургеневской площади, выстроенного в 1885 г. (по проекту архитектора Д. Н. Чичагова) специально для нее на пожертвованные В. А. Морозовой средства. Тургеневка пользовалась огромной популярностью, там "открывался для пытливого юношеского ума и чувств свободный выход в необъятный простор мировой мысли и литературы", - вспоминал многолетний посетитель библиотеки известный искусствовед С. Н. Дурылин.
Я вспоминаю, как хорошо было работать в том старом здании, как много было там интересных и редких изданий, как много журналов и газет.
Бобров переулок, дом No 6
После сноса исторического здания, приуроченного к "празднику Октябрьской революции" в ноябре 1972 г., для прокладки Новокировского проспекта к Лубянской (Дзержинского) площади, Тургеневская библиотека четверть века ютилась в случайных помещениях, совершенно неподходящих для нее. Только в 1995 г. город нашел средства для своей библиотеки, и с того времени начались энергичные работы по перестройке и приспособлению старых жилых строений по проекту А. Асадова и др. Были найдены древние палаты, которые выделены белым цветом на строении справа (строение 1) с восстановленными "нарышкинскими" наличниками на окнах; декор палат сохранен и на внутренних стенах читального зала, как и декор, более поздний, середины XVIII в., когда усадьба принадлежала Петрово-Соловово. "Тургеневская читальня" была открыта 9 февраля 1999 г.
Во дворе библиотеки - бюст Тургенева, отлитый по модели С. Т. Коненкова.
На противоположной стороне переулка, на месте огромного жилого дома страхового общества "Россия" (вензель его - "СОР" - вплетен в чугунную вязь решетки ворот со стороны Боброва переулка) в XVIII - первой половине XIX в. ближе к Фроловому переулку, находился так называемый старый почтамт, который с 1742 г. располагался в палатах архиепископа Феофана Прокоповича. Он в 1727 г. жаловался канцлеру Головкину, что живет очень "тесно": "Может быть то глянуть на мой на Чистом Пруде дом... какъ мы тамъ пространно живем, где кроме меня и церковные многие служители, и дворяне, и конюхи, и контора, и колодники, и домовые разного звания и разных нужд слуги".
В 1785 г. для почтамта наняли дом И. И. Лазарева на Мясницкой улице, но старый дом продолжал использоваться для почтовых нужд (там жили почтамтские чиновники, находились почтамтские школа и больница) до продажи с торгов в 1872 г. На его месте в 1881 г. выстроили (архитектор Н. В. Карнеев) здание панорамы "Царь-град", позже, в 1886 г., переделанное антрепренером М. В. Лентовским по проекту М. Н. Чичагова под "Скоморох" - "театр общедоступных и народных представлений". Его охотно посещал простой народ, сюда часто приезжали крестьяне из подмосковных деревень. С. Т. Коненков, учившийся поблизости отсюда и бывавший в театре, рассказывал, что на его стенах были надписи для неопытных театралов: "Шапки снимать", "С места на место не переходить - отовсюду хорошо видно", "Бис - значит повторить" и т. д. В театре с успехом прошла премьера пьесы Л. Н. Толстого "Власть тьмы". Автор сам наблюдал за репетициями и подготовкой костюмов.
Страховое общество "Россия" приобрело в 1898 г. несколько участков в квартале между Милютинским и Фроловым переулками и построило в 1899-1901 гг. огромный жилой комплекс по проекту архитектора Н. М. Проскурнина (с участием О. В. Дессина), в 148 квартирах которого жили преуспевающие адвокаты, врачи, предприниматели. Здесь были квартиры архитектора О. В. Дессина, знаменитого юриста, председателя Первой Государственной думы С. А. Муромцева, адвоката и театроведа С. Г. Кара-Мурзы, ботаника Д. П. Сырейщикова, всемирно известного офтальмолога академика М. И. Авербаха, минералога А. Е. Ферсмана, химика Н. С. Курнакова, математика Н. Н. Лузина, физикохимика П. А. Ребиндера, физиков И. Е. Тамма, В. Ф. Миткевича, Н. Д. Папалекси. Здесь же жили артист Н. П. Хмелев; артист оперетты Ю. О. Хмельницкий; Наташа Ковшова, участница Великой Отечественной войны, погибшая в бою и получившая посмертно звание Героя Советского Союза. В правом корпусе с 1920 по 1925 г. помещался Наркомпрос, возглавляемый А. В. Луначарским, и сюда в так называемое ЛИТО, то есть литературный отдел Главполитпросвета, который, по мысли коммунистов, должен был руководить литературой в новой России, приходит на работу М. А. Булгаков: он 30 сентября 1921 г., на третий день после приезда в Москву, подает заявление о зачислении на работу и становится секретарем отдела, и вскоре он с женой с помощью руководителя Главполитпросвета Н. К. Крупской прописываются в "нехорошей" квартире No 50 дома No 10 по Большой Садовой. Он протоколирует заседания, составляет лозунги, но этот ЛИТО влачил жалкое существование, и в декабре его уже не стало, и Булгаков переходит в редакцию "Торгово-промышленного вестника", который также прожил недолго.
В советское время в доме находилось Главное артиллерийское управление Красной армии, которое, как утверждается на мемориальной доске, посетил Ленин.
К Боброву переулку примыкает совсем коротенький Фролов переулок, получивший название от древней церкви Фрола и Лавра, находившейся между этим переулком и Мясницкой.
Святые Флор (или, как чаще произносили, Фрол) и Лавр (иногда - Лавер) в России почему-то стали считаться покровителями домашнего скота, хотя ничего в их житии не говорит о каких-то особых связях со скотоводством. "Умолил Фрола и Лавра, жди лошадям добра", "Флор и Лавер до рабочей лошади добер", - говаривали в деревнях. В этот день на лошадях не работали, их кормили в полную сыть, купали и чистили. Крестьяне пекли особые печенья с изображением конского копыта и отдавали их священнику. Около церкви каждый год 18 августа происходил своеоб разный праздник - со всей Москвы приводились лошади с вплетенными в гривы и холки цветами и лентами, и их здесь окропляли святой водой.
Церковный приход состоял в основном из обитателей Мясницкой слободы, ремесленников, разного трудового народа - портных, калашников, хлебников. По переписи XVII в. в приходе жили, кроме сравнительно состоятельных прихожан, и Купреянка Дементьев, который "кормился в миру", Иван Ерохов - "обнищал, не видит", Жданка Ондреев, "нищ, не видит, детей нет".
Слобожане выстроили в 1657 г. рядом со старой деревянной новую каменную церковь на земле, пожертвованной тяглецами Мясницкой сотни Александром Марковым и Никитой Гавриловым. В церкви находился резной золоченый иконостас с иконами, современными храму, а на тумбах клиросов были изображены древние философы, державшие свитки с изречениями, - Платон, Аристотель, Солон. На южной стене церкви сохранялась железная дверь с "замечательно богатым наличником" XVII в., великолепная по форме шатровая колокольня. По словам архитектора В. П. Десятова, обследовавшего церковь, она являлась "прекрасным памятником русского искусства".
Еще в 1925 г. были поползновения разрушить эту церковь - МСНХ (то есть Московский совет народного хозяйства) вознамерился на ее месте выстроить здание машиностроительного треста, но тогда удалось церковь отстоять. Однако в период строительства метро этого сделать уже не получилось: в 1932 г. власти, "принимая во внимание необходимость постройки основной шахты Метростроя", постановили "разрешить Сокольническому райсовету церковь так называемого Флора и Лавра закрыть, а здание ее снести" и, конечно, снесли. Произошло это в 1934 г. Под ее алтарем во время строительства метро был обнаружен узкий тоннель, разделявшийся на три извилистых хода. Их, к сожалению, не исследовали и засыпали, а возможно, что и сейчас там лежат клады, зарытые москвичами в тяжелые времена. Существует проект восстановления церкви известного архитектора А. А. Анисимова.
На углу Фролова переулка - здание театра под странным и ничего не говорящим названием "Et Cetera" (что по-латыни значит "и так далее"). Здание выросло такое, что оно вызывает у жителей и прохожих оторопь: нагромождение не поддающихся логическому объяснению разных форм, "объединенных" большим гвоздем со шляпкой, а в этих формах неожиданно видны порталы, колонны, детали классической архитектуры, как-то неуклюже прилепленные ни к селу ни к городу, и все это перебивается случайным образом окнами произвольной формы.
Это сооружение вызвало такие отзывы специалистов: "...архитектурные детали нарисованы оскорбительно плохо. С основным объемом они монтируются очень странно. Это выглядит так, будто триумфальными арками и величественными римскими колоннами решили украсить цирк-шапито, причем, пока украшали, настоящие колонны и арки сперли, и вместо них штатный художник шапито что-то такое сварганил по мотивам". "Градус абсолютной дикости, которую транслирует в окружающие переулки (с застройкой 1890-1900-х гг.) новое здание, от этого подскакивает неимоверно. До такой степени, что глазам перестаешь верить, осознавая, что вот это построено в самом центре Москвы... Не столько театр, сколько богатая дача в коттеджном поселке, где все правила вкуса легко поправлены вкусом владельца. Если поверить, что театр начинается с вешалки, трудно себе представить, что должны будут показывать на сцене "Et Cetera", дабы соответствовать стилю здания".
Как можно было возводить такое бредовое сооружение здесь, в старом московском переулке, - непонятно. Это значит не только не уважать себя как творца, но еще и не уважать то дело, которым ты занимаешься, и, более того, не уважать людей в этом городе, да и сам город, в котором, как оказалось, можно так гадить. Это здание - яркий пример беспардонной, какой-то наглой архитектуры, вторгнувшейся в Москву в последнее время. Хуже этого трудно было бы что-то придумать.
Неудивительно, что один из архитекторов, который начал работать над зданием, был вынужден отказаться от авторства. Он заявил: "Мне просто стыдно, что про меня могут подумать, что я это спроектировал". На доске, помещенной на стене театра, приводятся фамилии архитекторов: А. Великанов (это он отказался), А. Боков, М. Бэлица, А. Кузьмин.
Глава VII
Лубянская площадь
"Я была на Лубянке", "Мы вернулись с Лубянки", "Нам надо на Лубянку", - если для молодых в этих словах содержится только сообщение об одной из московских площадей или же станции метро, то люди старшего возраста от таких слов вздрагивают. Еще сравнительно недавно слово "Лубянка" означало вездесущую и безжалостную тайную советскую полицию. "Попасть на Лубянку" - означало или верную смерть, или каторжные работы, и не только для себя, но и всех близких. Тут находилась штаб-квартира самой тайной и в то же время самой известной советской организации.
Слово "Лубянка", возможно, пришло в Москву из Новгорода. В 1471 г. великий князь Иван III, продолжая политику своих предшественников, обрушился всей военной мощью на наиболее экономически и культурно развитую часть русских земель.
По древней традиции часть мирного населения побежденной страны насильно переводилась в страну-победительницу: "Тое же зимы поимал князь велики болъших бояр Новгородцкых и боярынь, а казны их и села все велел отписати на себя, а им подавал поместиа на Москве под городом; а иных бояр, которые коромолю дръжали от него, тех велел заточити в тюрмы по городам". Переведенцы-новгородцы заселили места около современной Лубянской площади, где несколько церквей связано с посе лениями выведенных жителей и в числе их церковь Св. Софии (од но именная главному храму Великого Новгорода), принесли на чужую землю свои, привычные им имена и, в частности, "Лубяницу", превратившуюся в московскую "Лубянку".
Предполагается, что на Лубянской площади, где-то в районе выхода Никольской улицы на площадь, находилось село Кучково, о котором позднее вспоминалось в сказаниях в числе "сел красных" вокруг Москвы. В "Повести о зачале царствующего великого града Москвы" рассказывается, как "в лето 6666 (1158) Великому князю Юрью Владимировичю грядущю из Киева во Владимир град к сыну своему князю Андрею Юрьевичю и прииде на место, идеже ныне царьствующий град Москва, обо полы Москвы реки села красныя, сими же селы владающу тогда болярину некоему богату сущу, имянем Кучку Стефану Иванову. Той же Кучка возгордевься зело и не почто великого князя подобающею честию, яко же довлеет великим княземь, но и поносив ему к тому жь. Князь великий Юрьи Владимирович, не стерпя хулы его той, повелеваеть того болярина ухватити и смерти предати. По сему тако бывшу. Сыны же его видев млады суще и лепы зело, имянем Петр и Аким, и дщерь едину такову же благообразну и лепу сущу, именем Улиту, отосла во Владимир, к сыну своему ко князю Андрею Юрьевичю". ("Когда в 1158 году великий князь Юрий Владимирович шел из Киева во Владимир к сыну своему Андрею Юрьевичу, он дошел до того места, где ныне царствующий город Москва, и [увидел] по обеим берегам Москвы-реки красивые села, которыми владел тогда некий богатый боярин по имени Степан Иванович Кучка. Тот боярин очень возгордился и не только не почтил князя подобающим образом, как необходимо великим князьям, но еще и поносил его. Тогда князь Юрий Владимирович, не стерпев такой хулы, повелел его схватить и предать смерти. Так и было сделано. А молодых и красивых сыновей его, Петра и Акима, и такую же красивую единственную его дочь Улиту отослал во Владимир, к сыну своему Андрею Юрьевичу".)
В этих же местах находилось и Кучково поле, о котором упоминается в летописи 1379 г.: "Потят [зарублен] бысть мечем на Кучкове поли Иван Василиев сын тысячьского на Москве повелением великого князя Дмитриа". Сообщалось также, что в 1394-1395 гг. москвичи копали ров от Кучкова поля до Москвы-реки по застроенным местам.
В XVII в. на месте современной площади находилась стрелецкая слобода с деревянной церковью Феодосия Печерского, которая, по всему вероятию, стояла невдалеке от Гребневской, - как говорят, еще в начале XIX столетия старожилы видели там могильные плиты. По челобитью стрельцов (в приходе храма Феодосия насчитывалось их 135 дворов) во главе с полковником Михаилом Зыбиным в 1652 г. была получена храмозданная грамота на построение каменной трехпрестольной церкви.
В июле 1662 г. на церковной ограде нашли "прелестное" письмо, род прокламации, в которой приводились имена бояр и купцов, виновных во всех тогдашних бедах - тяжелом финансовом положении, невыносимых налогах и введении быстро обесценившейся медной монеты. Прокламацию всенародно читали и обсуждали у церкви, и отсюда народ двинулся на Красную площадь, а оттуда в Коломенское к царю Алексею Михайловичу. Так начался известный в истории Москвы скоротечный Медный бунт. В Коломенском толпу рассеяли, многих поймали, пытали и убили, а некоторых казнили у той самой церкви Феодосия на Лубянке, откуда и отправились бунтовщики, - власти решили наказать их там, где они провинились.
Храм снесли при устройстве в 1707-1708 гг. оборонительных сооружений (болверков) в ожидании нападения победоносного после Нарвы шведского короля Карла XII. Укрепления эти занимали почти всю территорию будущей площади, и только по ее северной границе проходила улица Лубянка. Правильное устройство площади началось в послепожарное время - был засыпан ров и убраны остатки болверков.
Здесь часто устраивались разного рода развлечения. Вот в 1851 г. сообщалось, что состоится "большое кормление зверей и змей и укрощение оных, в воскресенье 11 марта, в 6 часов пополудни, в Большом Зверинце Карла Берга, состоящем на Лубянской площади...". Зверинец этот помещался в деревянном балагане, куда, в частности, зазывали тем, что "между вновь привезенными находится большой живой гремучий змей из Америки, не виданный еще в России". Как-то объявили, что на Лубянской площади "будет показываться БОЛЬШОЙ ИНДИЙСКИЙ СЛОН с острова Цейлон, самец 20 лет от роду, 300 пудов весу, 5 аршин вышины. Сей редкий и по силе своей известный гигант доведен до такой покорности, что по приказанию своего вожатого исполняет не только разные уди вительные и забавные штуки, но дает целое БОЛЬШОЕ ИНДИЙСКОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ". Об этом покорном гиганте и рассказывал Гиляровский в очерке "Лубянка": "Вдруг по весне слон взбесился, вырвал из стены бревна, к которым был прикован цепями, и начал разметывать балаган, победоносно трубя и нагоняя страх на окружившие площадь толпы народа. Слон, раздраженный криками толпы, старался вырваться, но его удерживали бревна, к которым он был прикован и которые застревали в обломках балагана. Слон уже успел сбить одно бревно и ринулся на толпу, но к этому времени полиция привела роту солдат, которая несколькими залпами убила великана".
В 1844 г. также в нарочно устроенном балагане не только показывались "молодой величественный лев", а с ним леопарды, разного рода гиены и прочие животные, но и объявлялось, что всем будет "любопытно видеть сирену, столь редкое явление, получеловек-полурыба. Она поймана три года назад в реке Шельде и жила только три дня". Но не только редких животных, вроде сирен, можно было видеть на площади. В театре Лаврентии Казановы показывали представление "Взятие крепости Гаэты" и другие пьесы, в которых "главными действующими лицами" были обезьяны. Можно представить себе ажиотаж москвичей, стремившихся увидеть таких необыкновенных животных, - ведь не было ни радио, ни телевидения, да и постоянного зоопарка...
Фонтан работы И. П. Витали
В 1834 г. в центре площади поставили фонтан Мытищинского водопровода, откуда водовозы брали воду для доставки москвичам. Московские фонтаны были не просто утилитарными сооружениями, но и произведениями высокого искусства. Фонтан на Лубянской площади известный скульптор Иван Витали украсил четырьмя фигурами мальчиков, символизировавших четыре океана, поддерживавших большую чашу, выше которой находилась еще и малая чаша, которую поддерживали три орла. Вода изливалась в бассейн из четырех маскаронов (то есть скульптурных украшений в виде маски) в постаменте.
В 1934 г. в видах "упорядочения" трамвайного движения фонтан убрали и перенесли к зданию Александринского дворца в Нескучном саду, переданному тогда Академии наук (Ленинский проспект, 14), где он и стоит теперь, но с некоторой недостачей - нет малой чаши и орлов.
Более 10 лет центр Лубянской площади оставался пустым, пока в 1948 г. там не появилась цветочная клумба. В 1958 г. вместо нее поставили памятник главному чекисту Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. Скульптор Е. В. Вучетич создал, думается, лучшую свою статую, строгую по силуэту, очень выразительную, символизировавшую в глазах многих насилие, террор и убийства миллионов невинных людей. На пьедестале поместили эмблему органов госбезопасности - меч и щит, обрамленные дубовым венком.
Как олицетворение неисчислимых бедствий, испытанных народами России, памятник Дзержинскому был свергнут в ночь с 22 на 23 августа 1991 г. Тогда на площади собрались немалые толпы народа, шел постоянный митинг, храбрые чекисты перепугались и просили помощи. На площадь приезжали Ельцин и Руцкой успокаивать митингующих. Сначала пытались стащить памятник с пьедестала своими силами, что сулило непредвиденные осложнения - он мог обрушиться и задавить людей. Только автокранами удалось его убрать, и символ прошлого, раскачиваясь, повис на тросах. Памятник положили на автоплатформу и увезли. Довольно долгое время в центре площади стоял кургузый пьедестал памятника постыдным деяниям, с надписями тех, кто был в августовские дни там. Бронзовый Дзержинский ныне пребывает в Парке искусств на Крымском Валу в обществе убранных с московских улиц и площадей изваяний других деятелей советской эпохи, время от времени возникают бредовые идеи восстановить его, но этого не будет, а на Лубянской площади надо было бы поставить фонтан работы скульптора И. П. Витали.
Почти всю северную сторону Лубянской площади занимает здание универмага "Детский мир", заменившего собою другой магазин - Лубянский пассаж, возведенный, в свою очередь, на месте дома князя Алексея Алексеевича Долгорукова, который в 1820 г. приобрел себе участок от Комиссии для строений и застроил его по периметру двухэтажными зданиями, сдаваемыми под торговлю и жилье.
Универмаг "Детский мир"
В доме Долгорукова в 1830-х гг. происходила аукционная продажа одной из самых значительных коллекций предметов искусства XIX столетия, собранных Александром Сергеевичем Власовым. Еще в молодости он заинтересовался собирательством, но после женитьбы на княжне Марии Белосельской-Белозерской (сестре известной Зинаиды Волконской) он, получив значительное наследство - 4 тысячи душ и до 165 тысяч рублей деньгами и вещами, - смог посвятить уже все свое время поискам редких и ценных произведений. В его коллекции прежде всего привлекала внимание картинная галерея с такими шедеврами, как работы Леонардо да Винчи, Рафаэля, Рубенса, Рембрандта. В собрании книг находились уникальные раритеты, славились резные камни и античные скульптуры. "Не гоняясь за многочисленностью редкостей, он придерживался превосходства во всех родах", - писал историк А. Ф. Малиновский. Власов скончался в 1825 г., и у него осталось наличными 113 рублей 40 копеек и на 1 миллион 800 тысяч рублей долгов. Его имущество стало распродаваться с аукционов, которые проводились сначала в доме купца Сырова на углу Маросейки (No 2), а впоследствии на Лубянской площади в доме Долгорукова. Один из аукционов посетил Пушкин, сообщавший Наталье Николаевне, что побывал там в среду 9 декабря 1831 г.
На месте дома Долгорукова новый владелец выстроил в 1883 г. по проекту архитектора А. Т. Вейденбаума здание, специально предназначенное для торговли, - Лубянский пассаж. Открытие его 70 "роскошно отделанных магазинов" в трех галереях состоялось 25 сентября 1883 г. Освещался пассаж днем через стеклянную крышу, а вечером новинкой - электричеством (правда, на всякий случай оно везде дублировалось газовым освещением). Там были устроены кофейня и, как особо отмечалось, дамские и мужские уборные. Как писали тогда, "это здание в значительной степени украшает Москву и вполне удовлетворяет своему назначению".
В последние годы перед сносом Лубянский пассаж, с его темноватыми, загроможденными какими-то ящиками и коробками проходами, не был особенно популярным. В нем обосновались бесчисленные конторы, а магазинов оставалось уже немного, да и таких, которые не привлекали покупателей, вроде коллектора учебных пособий. Единственное место, которое никогда не пустовало, - это уютный пивной бар на углу с Рождественкой...
На месте Лубянского пассажа ныне большой магазин для детей. "Детский мир" был построен в 1954-1957 гг. по проекту известного архитектора А. Н. Душкина, автора, в частности, таких станций метро, как "Кропоткинская" (бывшая "Дворец Советов") и "Маяковская". В процессе и проектирования, и постройки пришлось несколько раз менять задания.
Лубянский пассаж
На Лубянскую площадь здание "Детского мира" выходит огромными, почти во всю высоту стен, арочными проемами, напоминая этим традиционный облик русских гостиных дворов с арками по фасаду. Существенное расширение Рождественки у здания объясняется тем, что предполагалось вообще расширить эту улицу. Теперь же эта площадка используется как стоянка автомобилей.
В советское время, когда по всей России было туго с детскими (и не только) товарами, сюда стремились сотни тысяч жаждущих "достать" необходимое - от одежды до тетрадей. В последнее время "Детский мир" опустел, и ему приходится отдавать часть своих площадей отнюдь не под детские товары.
Теперь, спустя почти полвека, этот магазин уже устарел и требует крупного ремонта.
Вся восточная сторона площади занята расползшимися офисами одной организации, менявшей свое имя много раз - ЧК, ВЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД, МВД, МГБ, КГБ. Но как бы она ни называлась, суть и главная задача ее была одна - защита власти и ее деяний.
Лубянская площадь, здание ФСБ и памятник жертвам политических репрессий
С первых же дней Советского государства возникло это страшное учреждение, возымевшее неограниченную власть над умами и телами граждан страны. После переезда правительства в Москву оно расползлось по всей округе. "На моей памяти это учреждение - обычно про него говорили "это" или "оно" - разрасталось, пуская свои метастазы по соседним улицам и переулкам, - писал Лев Разгон, один из несчетных узников советской системы. - Оно захватило всю Большую Лубянку от площади до Сретенских ворот и Лубянку Малую, оно заглотило многоэтажный универмаг и девятиэтажный жилой дом; и постепенно на всех окнах домов этого района появились одинаковые шелковые занавески, и подолгу вечерами эти окна светились уютным адским светом. Были среди этих домов такие, мимо которых и ходить-то было страшно. В этих домах пытали и убивали. Но там не было слез. Там могли только кричать и кричали от боли, от ужаса, от страха..."
Сегодня в знаменитом комплексе помещается Федеральная служба безопасности России.
На углу площади, Пушечной улицы и Большой Лубянки высится мрачное здание, "украшенное" эмблемами Советского государства - огромным гербом над входом и щитами с молотком, серпом, пятиконечной звездой, снопом злаковых и какими-то палками. Под этими эмблемами во время августовской революции 1991 г. пестрели надписи "Долой КГБ", но оно весьма благополучно пережило все невзгоды и все еще там. Оно было возведено в 1979-1982 гг. по проекту бригады архитекторов под руководством Б. В. Палуя и Г. В. Макаревича. Во время постройки все было тщательно огорожено высоким забором, но, когда оттуда выезжал грузовик, все-таки можно было уловить редкое зрелище - уходящий вглубь на много десятков метров котлован, на дне которого копошились крошечные фигурки рабочих. Здание сооружено вместо нескольких строений по Большой Лубянке и Кузнецкому Мосту. Среди них в глубине двора находилось и то, к которому каждый день выстраивалась огромная очередь родственников арестованных, надеясь узнать об их судьбе.
На другом, правом углу улицы Большая Лубянка стоит здание, ставшее как бы символом занимающей его организации, - именно оно доминирует на площади.
Почти сразу после объявления Москвы столицей нового государства выселили большой жилой дом страхового общества "Россия", переоборудовали его под офисы и тюремные камеры, и ЧК устроилась в нем надолго.
В XVIII в. здесь находился двор князей Дадианов, владетелей Мингрелии с XIV в., которые признали себя вассалами России - в 1694 г. князь Георгий Дадиан принял русское подданство и выехал в Россию. Усадьба князей Дадианов (или Дадьяновых) находилась в самом начале улицы Большая Лубянка, и, как показано на плане 1772 г., в глубине двора параллельно улице стоял главный дом - обширное каменное строение, принадлежавшее тогда сыну князя Георгия генерал-майору Петру Дадиану. Судя по фасаду главного дома, изображенного на плане 1790 г., это было двухэтажное здание, со смешанным барочным и классицистическим декором. На Лубянскую площадь выходили каменные двухэтажные строения с лавками. Обгоревшие в пожар 1812 г. постройки были куплены с аукциона Федором Семеновичем Мосоловым, известным в Москве любителем и заводчиком скаковых лошадей. Его приятель С. П. Жихарев, автор "Записок современника", неоднократно вспоминал о скачках, где лошади мосоловского завода оставляли "весьма далеко, чуть не за флагом" даже знаменитых орловских рысаков. Мосолов был известен и своей коллекцией различных предметов искусства, в частности картин, где находились произведения Рубенса, Корреджо, Рембрандта, Ван Дейка, Веласкеса, многих голландских художников. Как писал тот же Жихарев, "после двадцатипятилетнего обладания картиною, мрамором или хорошим оттиском эстампа он любовался ими точно так же, как и в первый день их приобретения... Не раз случалось нам заставать его совершенно одного, медленно прохаживающегося по картинной галерее своей и отыскивающего в произведениях кисти Рубенса, Джордона, Риберы, Веласкеса, Остада, Вернета и прочих новых красок и нового для себя наслаждения".
После кончины Ф. С. Мосолова в 1840 г. усадьба перешла к его вдове, впоследствии к дочерям, а с 1857 г. - к племяннику, тамбовскому помещику Семену Николаевичу Мосолову, о котором вспоминал писатель Д. В. Григорович: "Помимо личных симпатий, меня привлекала... артистическая атмосфера, страстная любовь к художеству хозяина дома. С. Н. Мосолов владел знаменитою картинною галереей в Москве, на Лубянке; отправляясь в деревню, он брал с собой только собрание своих гравюр, также весьма ценное. Привязанный к своей коллекции, как к родному детищу, он редко выезжал из дому; но стоило ему получить известие из Лейпцига или Парижа о продаже собрания гравюр, он немедленно укладывался и летел за границу. В жару аукциона ему ничего не стоило заплатить тысячу талеров за редкий оттиск гравюры Рембрандта, любимого его мастера".
Коллекции С. М. Мосолова перешли к его сыну Николаю Семеновичу, талантливому офортисту, получившему за свои работы звание академика. Живописную коллекцию он распродал и собирал только графику. По словам мемуариста Н. И. Шатилова, "в то время, когда я познакомился с ним (нач. 70-х), он почти совсем не работал, а занимался главным образом собиранием оригинальных офортов Рембрандта и современных офортистов и граверов. У него можно было видеть снимки со всех картин выдающихся иностранных художников. Бывая ежегодно за границей, Мосолов следил за всем, что делалось в искусстве на Западе". Свою коллекцию он завещал передать в Румянцевский музей.
В большом доме, кроме квартиры хозяина, находилось Варшавское страховое общество и фотоателье Фридриха Мебиуса (переехавшее позднее на Кузнецкий Мост). Кроме барского дома, на мосоловском участке находилось несколько строений, сдаваемых внаем. В одном из них помещался известный в Москве гастрономический магазин Генералова, в другом трактир, над которым находились меблированные комнаты. В. А. Гиляровский оставил нам колоритные воспоминания: "Mосолов, сам тамбовский помещик, сдал дом под номера какому-то земляку-предпринимателю, который умер в конце восьмидесятых годов, но и его преемник продолжал хранить традиции первого. Номера все были месячные, занятые постоянными жильцами. Среди них, пока не вымерли, жили тамбовские помещики (Мосолов сам был из их числа), еще в семидесятых годах приехавшие в Москву доживать свой век на остатки выкупных, полученных за "освобожденных" крестьян. Оригинальные меблирашки! Узенькие, вроде тоннеля, коридорчики, со специфическим "нумерным" запахом. Коридорные беспрерывно неслышными шагами бегали с плохо луженными и нечищеными самоварами в облаках пара, с угаром, в номера и обратно... В неслышной, благодаря требованию хозяина, мягкой обуви, в их своеобразной лакейской ловкости движений еще чувствовался пережиток типичных, растленных нравственно и физически, но по лакейской части весьма работоспособных, верных холопов прежней помещичьей дворни. И действительно, в 1881 году еще оставались эти типы, вывезенные из тамбовских усадеб крепостные. В те года население меблирашек являлось не чем иным, как умирающей в городской обстановке помещичьей степной усадьбой... Понемногу на место вымиравших помещиков номера заселялись новыми жильцами, и всегда на долгие годы. Здесь много лет жили писатель С. Н. Филиппов и доктор Добров, жили актеры-москвичи, словом, спокойные, небогатые люди, любившие уют и тишину".
Н. С. Мосолов продал свой участок в апреле 1894 г. Петербургскому страховому обществу "Россия", а в 1897 г. журнал "Зодчий" сообщил, что правление общества решило строить доходный дом вместе с французской компанией. Казалось бы, обо всем договорились, французский архитектор Шедан прислал проект, и уже фундаменты вышли на поверхность, как дело расстроилось, и пришлось строить по измененному проекту, который выполнил архитектор Н. М. Проскурнин в сотрудничестве с архитектором общества В. А. Величкиным. К концу 1898 г. здание было в основном закончено. Под часами в центре фасада поместили надпись "Страховое общество Россия", на первом и втором этажах разместились конторы крупных компаний и различные магазины, выше находилось несколько квартир и меблированные комнаты "Империаль". По разысканиям историка В. В. Сорокина, в 1906-1907 гг. здесь жил пианист К. Н. Игумнов, помещалась женская гимназия Н. Е. Шписс.
После возведения этого здания справа от него, через улицу Малая Лубянка, в 1900-1902 гг. было построено парное к нему в том же стиле (архитектор А. В. Иванов), но еще более вычурно украшенное, в котором поместилась контора известного тогда общества "Кавказ и Меркурий", чьи пароходы выполняли пассажирские и грузовые рейсы по международным и внутренним линиям.
Все изменилось с воцарением новых большевистских хозяев. Из Петербурга перебазировались советские учреждения, и с ними одно из самых важных - ВЧК (Всероссийская чрезвычайная комиссия) выбрала для себя здания на Большой Лубянке. Постепенно она разрасталась, и в 1919 г. дом страхового общества "Россия" на Лубянской площади заняла Московская ЧК, а впоследствии другие подразделения, для чего производились значительные переделки. Позади него, на углу Фуркасовского переулка, в 1932-1933 гг. по проекту архитекторов А. И. Лангмана и И. Г. Безрукова воздвиглось мрачное сооружение, мимо которого можно было проходить, но не останавливаться. Как-то я остановился у стены его, но тут же ко мне подошел солдат с винтовкой с примкнутым к ней штыком, выразительно показав ею в сторону: "А ну, проходи, а не то..."
Уже с 1920 г. устроили там внутреннюю тюрьму, значительно увеличенную в начале 1930-х гг. В единственном исследовании в обширной москвоведческой литературе, посвященном Лубянке, сделанном историком К. А. Аверьяновым, подробно описывается эта тюрьма, о которой ранее ничего не было известно. Называли ее "нутрянкой", режим был очень строгим, запрещались свидания и передачи. В инструкции по управлению тюрьмой говорилось, что "внутренняя (секретная) тюрьма имеет своим назначением содержание под стражей наиболее важных контрреволюционеров и шпионов на то время, пока ведется по их делам следствие, или тогда, когда в силу известных причин необходимо арестованного совершенно отрезать от внешнего мира, скрыть его местопребывание, абсолютно лишить его возможности каким-либо путем сноситься с волей, бежать и т. п.". В 1956 г. в ней было 118 камер на 350 мест; прогулочные дворы, отгороженные высокими стенами, находились на крыше, куда заключенных поднимали грузовые лифты. В этой тюрьме побывали виднейшие соратники Ленина, члены Политбюро и ЦК, военачальники, иностранные коммунисты, деятели культуры, очень многие известные люди - тут и Бухарин с Каменевым, и Мейерхольд, и Тухачевский с Блюхером, похищенный в Париже генерал Кутепов, и еще многие и многие... Теперь, как говорят, почти вся бывшая тюрьма переделана в кабинеты.
В разгар террора в конце 1930-х гг., когда арестовывали десятки и сотни тысяч, выяснилось, что "большой дом" уже недостаточно большой, и в 1939 г. заказали архитектору А. В. Щусеву сделать проект нового строения. Сначала предполагалось возвести помпезное сооружение с огромной, высотой в шесть этажей, аркой с затейливым обрамлением больших часов над ней, заимствованным из здания страхового общества, но затем решили ограничиться более скромным и сдержанным фасадом. Из-за войны к 1948 г. выстроили только правую часть здания, - так и стояли рядом два строения, одно еще дореволюционное, а второе советское, резко от него отличающееся. В 1986 г. оба здания объединили одним фасадом.
На здании мемориальная доска главы этой организации на протяжении 15 лет Ю. В. Андропова. Ее было сняли, но недавно восстановили.
Левая сторона Мясницкой улицы теперь начинается небольшим пустырем, на который выходит украшенное русским декором здание под No 3, построенное в 1897 г. по проекту архитектора В. Е. Сретенского для Московской духовной консистории (в православной церкви учреждение по управлению епархией; название произошло от латинского слова consistorium, то есть место собрания или совет).
Автор с москвичами у пьедестала памятника Дзержинскому 23 августа 1991 г.
Небольшое строение, стоявшее перед консисторским домом на месте нынешнего пустыря, имело давнюю и интересную историю. В нем находилось Рязанское архиерейское подворье, впервые упоминаемое в 1588 г., когда сюда было велено поместить неожиданно приехавшего за милостыней константинопольского вселенского патриарха Иеремию. Его пребыванием московские власти воспользовались для учреждения в России патриаршества. Он не соглашался, но после долгих уговоров, которые проходили и в Кремле, и здесь, на Мясницкой, куда приезжал Борис Годунов, патриарх уступил, и в январе 1589 г. первым московским патриархом стал Иов.
Патриарх Иов
В Рязанском подворье жил и скончался в 1722 г. назначенный Петром I "местоблюстителем патриаршего престола" Стефан Яворский, знаменитый проповедник, который, по словам современника, имел удивительный дар: "Он своими поучениями мог возбуждать в слушателях смех или слезы, чему много способствовали движения тела, рук, помавание очей и лица пременение, что природа ему дала". Тут он работал над полемическими сочинениями, и тут его посещал святитель Димитрий Ростовский, его друг и сотрудник. Некоторое время, до получения двора на Пресне, на подворье жил грузинский царь Вахтанг со свитой. С 1774 по 1801 г. здесь обосновалась Тайная экспедиция (давние традиции Лубянки!), где допрашивали Емельяна Пугачева и Н. И. Новикова. Здание это наводило страх на москвичей, известно было, что там пытали заключенных в каменных мешках. "Старожилы Московские еще запомнят железные ворота сей Тайной, обращенные к Лубянке; караул стоял во внутренности двора. Страшно было, говорят, ходить мимо, и страх сей служил к обузданию строптивых", - писал И. Г. Гурьянов, автор московского путеводителя начала XIX в. По словам Гиляровского, он видел, как разрушали это здание, и видел подвалы, а в них какие-то ниши, в которых, как ему рассказывали, находили прикованные цепями скелеты.
Напротив, на правой стороне Мясницкой, примерно на месте нынешнего выхода из подземного перехода, стояла небольшая скромная Успенская церковь, более известная под именем Гребневской иконы Богоматери. Рассказывается, что икона была поднесена Дмитрию Донскому казаками из города Гребень (пишут иногда - из станицы Гребневской), а Иван III брал ее с собой в поход против Новгорода, и после битвы при Шелони в 1471 г., положившей конец независимости Новгородской республики и укрепившей московское самодержавие, построил деревянную церковь, в которой и поставил икону. История эта была записана на доске в храме. Точная дата строительства каменного здания церкви неизвестна, но по ряду признаков оно могло относиться к XVI в. и, возможно, более точно к 1514-1520 гг. Есть также и основания датировать ее временем после 1570 г.
У церкви был придельный храм Дмитрия Солунского, упоминаемый в 1585 г., который имел, что необычно, свой, отдельный от основной церкви приход. Над алтарем его высилась древнейшая в Москве шатровая колокольня. В 1711 г. церковь ремонтировали, заменили главу и построили трапезную. В церкви был прекрасный иконостас с древними иконами, замечательная надпрестольная сень с оловянными украшениями и слюдяными вставками, фреска XVI столетия, паникадило XVII столетия. Гребневскую икону в наполеоновское нашествие прятали в церковной главе.
В советское время уникальную древнюю церковь реставрировали, но уже в 1926 г. власти поставили вопрос о ее сносе "ввиду узости места для проезда трамвая". Общественность поднялась на защиту: общество "Старая Москва" отмечало, что "Гребневская церковь, построенная в XVI в. и совершенно исключительная по ряду деталей, отразивших влияние новгородской архитектуры, и занимающая совершенно особое место среди московских памятников по своеобразной группировке составных ее частей, ни в коем случае не может быть сломана". Академия наук считала, что "уничтожение этого памятника было бы невознаградимой утратой". Тогда храм удалось отстоять, пожертвовав только трапезной, поздними пристройками и оградой, но 25 марта 1933 г. президиум Моссовета постановил: "В связи с прокладкой шахты No 13 и No 14 Метростроя церковь Гребневскую закрыть, а здание передать Метрострою для машин". Вскоре же церковь была сломана, и началась проходка шахты, во время которой было обнаружено захоронение Леонтия Магницкого, автора первой русской арифметики.
Церковь Гребневской иконы Богоматери
В церкви нашли также тайный ход из алтаря, аналогичный тайнику церкви Флора и Лавра у Мясницких ворот. Его, совершенно неизученным, в спешке засыпали.
В 1985-1987 гг. в процессе расширения КГБ выстроили непритязательное сооружение для этой организации; на доске, помещенной на стене, объявляется, что архитекторами Вычислительного центра были те же Палуй и Макаревич. Они попытались как-то прилепить свой шедевр к старому доходному строению в Лубянском проезде. Результат их усилий особенно безобразно выглядит со стороны "Детского мира".
На Лубянской площади стоял дом издателя и просветителя Николая Ивановича Новикова - он находился сразу же с левой стороны за мостом через ров у Никольской башни Китай-города. Автор записок, известный агроном А. Т. Болотов, издавался у Новикова и писал, что в 1782 г. он жил "подле Воскресенских ворот", но, приехав в Москву 30 января 1783 г., нашел его "уже женившимся и живущим в ином месте, подле Никольских ворот, в особом и просторнейшем доме". Новиков купил его у московской 1-й гильдии купца И. Я. Климова 4 мая 1782 г., а тот еще в 1773 г. приобрел у "иноземца, партикулярной аптеки аптекаря Ивана Федорова сына Мейера".
Напротив, с правой стороны от моста, стояла университетская типография. Как она, так и новиковский дом отошли под площадь: "1806 года при обозрении в натуре онаго дому оказалось... сей дом весь сломан, а земли обращены под улицы".
В 1823 г. свободный участок в этом месте отдавался под застройку, и его получил титулярный советник Петр Иванович Шипов.
Там, где сейчас скверик перед Политехническим музеем, находилось большое здание, известное в Москве под названием "Шиповская крепость". Крепостями в Москве назывались дома, в которых селился малоимущий, а то и совсем неимущий народ, бродяги, сомнительные личности, да и просто уголовники. Известны были Абрикосовская, Ржанова, Олсуфьевская крепости. Та, что на Лубянке, называлась Шиповской по фамилии владельца, о котором рассказывал московский бытописатель Д. Н. Никифоров: "Бездетный камергер Шипов, пожертвовавший дом Человеколюбивому обществу, имел привычку каждое утро совершать прогулку пешком. Во время последней в своей жизни прогулки он упал на тротуар и моментально скончался". Гиляровский также писал о владельце дома, принадлежавшего "известному богачу, имевшему в столице силу, человеку весьма оригинальному: он не брал с жильцов плату за квартиру, разрешал селиться по скольку угодно человек в квартиру, и никакой не только прописки, но и записей не велось...".
Построен дом был в 1825-1826 гг. (приписывается архитектору Ф. М. Шестакову), и спервоначалу это был московский доходный дом, кстати говоря один из первых тогда. Нижние этажи его сдавались под торговлю, а остальные занимались жильцами. В частности, в 1833-1834 гг. тут снимались помещения для "натурного класса", основанного группой художников и превратившегося в конце концов в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. В 1847 г. владелец сдал дом в аренду Московскому комитету попечительства о бедных Императорского Человеколюбивого общества, а с 1867 г. комитет становится его владельцем. Примерно с середины XIX в., по-видимому из-за соседства с Толкучим рынком, состав жильцов изменился и дом превратился в одну из московских "крепостей". По воспоминаниям, здесь "в лавках торговали платьем и всяким старьем; тут были и трактиры, и полпивные, и закусочные. Дом этот пользовался незавидной репутацией".
Снесли Шиповскую крепость сравнительно недавно - в 1967 г. Я помню множество самых разнообразных магазинов там и, в особенности, очень неплохой букинистический магазин на стороне здания, обращенной к Китай-городу.
После сноса на этом месте устроили сквер, где теперь находится один из самых значительных московских и, более того, общероссийских мемориалов - Соловецкий камень, привезенный с Соловецких островов, на которых зарождалась система рабских лагерей, устроенных потом по всей стране. Памятник открыли 30 октября 1990 г. в День памяти жертв политических репрессий. "Этот камень стал символическим надгробием для миллионов жертв тоталитарного коммунистического режима, убитых и захороненных в тайных местах. Этот камень - символ общенародной скорби, напоминание о величайшей трагедии XX века", - написано рядом с ним.
Позади Шиповской крепости до Ильинских ворот раньше шла длинная площадь, называвшаяся Малой Лубянской или Арбузной, так как на ней исстари торговали фруктами и овощами, а по зимам мороженым мясом, а также рыбой и птицей с возов. Здесь обычно покупали свой товар разносчики, которые доставляли его по всей Москве, "вплоть до самых окраин, нося на голове пудовые лотки и поставляя продукты своим постоянным покупателям, - рассказывал Гиляровский. - У них можно было купить и крупного осетра, и на пятак печенки для кошки. Разносчики особенно ценились хозяйками весной и осенью, когда улицы были непроходимы от грязи, или в большие холода зимой. Хороших лавок в Москве было мало, а рынки - далеко".
При распланировании территории здесь предполагалось отвести несколько участков "для постройки балаганов яблочной торговли".
Теперь на месте Малой Лубянской площади находится внушительное здание Политехнического музея.
Глава VIII
Китайгородский проезд
Крыло "Делового двора" поворачивает в Китайгородский проезд, названный так потому, что он проходит вдоль стены Китай-города, восстановленной при строительстве гостиницы "Россия". В 2006 г. начались работы по реставрации и восстановлению укреплений Китай-города с Наугольной башней и Космодемьянскими воротами, которые планировалось завершить к концу лета 2008 г., но ничего из этого не сделано, однако здание гостиницы было снесено.
На левой стороне Китайгородского проезда - несколько зданий, возведенных в советское время для различных учреждений. Сразу же за "Деловым двором" - новые корпуса (No 5), пристроенные в 1930-х гг. архитектором С. Е. Чернышевым, а во дворе торцом к проезду находится здание поликлиники Наркомата тяжелой промышленности с барельефами на темы здравоохранения, построенное в 1935 г. архитектором Д. Н. Чечулиным; за ним строение того же С. Е. Чернышева (No 7, 1932 г.), но переделанное в 1948-1952 гг.
За этими строениями до набережной Москвы-реки идут бывшие владения Воспитательного дома, построенного на Васильевском луге, низменном и болотистом месте на левом берегу Москвы-реки, выше устья реки Яузы. Через него протекала речка Рачка, бравшая начало несколько севернее нынешнего Чистого пруда.
Первые упоминания о луге встречаются в летописных сообщениях о пожарах, причем каждый раз отмечается, что пожар доходит до Васильевского луга и там заканчивается, что говорит о незастроенности этих мест. Вот известие летописи 1468 г.: "Того же лета месяца Маия в 23 день, в 2 час нощи, загорелся посад на Москве, горело вверх по рву за Богоявленскую улицу мимо Весяковых двор, от Богоявления улицею по Иван Святы на пять улиц, а от Ивана Святаго на подол по Васильевской луг..." А вот весьма колоритный рассказ 1487 г. об одном из московских пожаров, в котором также упоминается Васильевский луг: "Перед Великим днем в сенех у великого князя чернець возопи из народа великому князю... глаголя: "горети Москве на Велик день". Князь же великый яко урода его повеле поимати на Угрешу его посла в манастырь к Николе..." Но, как оказалось, зря этого "урода" сослали: "Збысть же ся его слово: августа 13 день, того же лета, в среду, в час 10 дни, загореся на Москве на посаде церковь Благовещениа на Болоте древянаа, и по стену городную дворы всех богатых гостей и людей всех с пять тысяч погоре, и церквей с тридцать погоре, по Петровской мост, и по Неглинну, и по Устретение каменное на Кучкове поле, и по Златоуст церковь каменую и по Все Святые на Кулижке, и по Васильевской луг..."
В "росписи худых мест" Китайгородской стены 1629 г. Васильевский луг называется "лужком": "от Варварских ворот до Кузмодемьянских ворот, что на Васильевский лужок". Он же упоминается и в "Наказе о городском благочинии", утвержденном царем Алексеем Михайловичем в 1649 г., где, в частности, предписывается "быти в объезде в Белом Каменном городе, от Покровской улицы по Яузские ворота и по Васильевскому лужку, для береженья от огня и от всякого воровства".
Известно, что на Васильевском луге находилась церковь Андрея Критского.
Часть луга была занята великокняжеским садом, который также назывался Васильевским. Историки Снегирев и Забелин относят его возникновение ко времени княжения великого князя Василия III (отсюда, может быть, и название).
В XVIII столетии это был довольно большой сад, "длиною по Китай-городу 435 саж., по Белому городу 160 саж., по поперечнику от Китая по Белому городу 118 саж., да и в другом конце от Китая к Яузским воротам 295 саж.". Перепись перечисляла: "...в нем в 5 поделях садового строения 10199 дерев, да в грядах 2837 дерев, почек и прививков 850, да 3 гряды пенков, 349 дерев груш сарских и волоских, 750 прививков в грядах, 9 гряд почек; 194 куста вишен, 42 куста слив, 57 гряд малины, 54 гряды да 246 кустов смородины красной, 41 гряда черной". Сад сдавался на откуп, и в газете того времени можно было увидеть такое объявление: "За Варварскими вороты, в Белом городе, желающим взять на откуп Васильевский сад с размножением дерев, и при нем бани с сторожками и принадлежностями, впредь на 20 лет, явиться в Собственной Вотчинной Канторе".
Начиная примерно с XVIII столетия Васильевский луг начинает постепенно застраиваться. Сюда из-за Никитских ворот перевели Гранатный двор после огромного пожара, происшедшего 13 мая 1712 г., когда огонь распространился от Пречистенских ворот на большую площадь в Белом и Земляном городе. По словам архивного документа, тогда "...много богатства и пожитков и кладовых палат выгорело, и Государев конюшенный двор, что у Антипия Чудотворца, со всеми припасы и с кареты, и Петровское кружало со всяким питием, и погребы все, и палаты выгорели, и Гранатный двор со всеми припасы. И того ж числа во 2 часу ночи разорвало пороховую казну, и в тот пожар во многих местах погорело и подохло, и от Гранатного двора побито людей многое число, а по смете 2700 человек, и такого ж жестокого пожару нихто не помнит".
Выдающийся государственный и общественный деятель И. И. Бецкой
Позднее Гранатный двор перевели подальше от центра города, в Симоново, а тут, на Васильевском лугу, все изменилось после воцарения Екатерины II. Луг отвели для строительства большого здания еще невиданного в Москве учреждения - Императорского Воспитательного дома, предназначенного для приема и воспитания подкидышей, "несчастнорожденных" детей.
Создателем его был известный просветитель екатерининского времени Иван Иванович Бецкой, познакомившийся с идеями французских энциклопедистов, и в особенности Жан Жака Руссо. Благодаря Екатерине II, поклоннице идей века просвещения, ему удалось на практике применить свои педагогические идеалы воспитания нового человека, нравственного, честного, трудолюбивого, и тем самым подготовить создание просвещенного "третьего сословия" достойных граждан в закрытых, свободных от дурного влияния семьи и улицы учебно-воспитательных учреждениях. По его проекту воспитанники дома должны были быть свободными людьми. Бецкой писал: "Все воспитанные в сем доме обоего пола и дети и потомки в вечные роды останутся вольными и никому из партикулярных людей ни под каким видом закабалены или укреплены быть не могут (то есть не могут быть крепостными, принадлежащими частным лицам. - Авт.)".
И это было написано за 100 лет до отмены крепостного права! Бецкой далеко опередил свое время в вопросах женского образования, физического воспитания, полного отрицания телесных наказаний, столь широко применяемых тогда. По мысли и трудами Бецкого в России были созданы первое женское учебное заведение, коммерческое и мещанское училища, а также воспитательные дома в Петербурге и Москве.
Манифест, возвещавший учреждение Московского воспитательного дома, обнародованный в 1763 г., гласил: "Божией милостию мы, Екатерина Вторая, Императрица и Самодержица Всероссийская и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем и каждому. Призрение бедным и попечение о умножении полезных обществу жителей суть две верховные должности и добродетели каждого Боголюбивого владетеля. Мы, питая их всегда в Нашем сердце, восхотели конфирмовать [то есть утвердить] ныне представленный Нам Генералом-поручиком Бецким проект с планом, о построении и учреждении общим подаянием в Москве как древней столице Империи Нашей, воспитательного дома для приносных детей с особливым гошпиталем сирым и неимущим родильницам".
Ломоносов отозвался одой:
Блаженство общества всемерно возрастает;
Монархиня труды к трудам соединяет;
Стараясь о добре великих нам отрад,
О воспитании печется малых чад...
После издания манифеста Сенат объявил подписку на добровольные взносы для нового учреждения: "Чтоб оному содержану быть от единого щедрого подаяния тех, которые Бога и ближнего по евангельской заповеди любят и о благосостоянии отечества всеусердно пекутся". Екатерина показала пример и внесла 100 тысяч, а самым щедрым дарителем был известный богач, горнозаводчик и филантроп Прокофий Акинфиевич Демидов. Воспитательный дом обладал многими привилегиями: освобож дался от всех пошлин и городских повинностей, мог заводить фабрики, заводы, мастерские и аптеки, в его пользу поступала четвертая часть сбора с "публичных позорищ", к которым относились театральные представления, балы и прочие развлечения. Дому была предоставлена так называемая карточная привилегия, в силу которой он получал доход с каждой колоды карт, продаваемой в России. При Воспитательном доме работали первые в России банковские учреждения - сохранная и ссудная казны.
Открытие Воспитательного дома состоялось в день рождения императрицы 21 апреля 1764 г. В программе торжества объявлялось, что оно пройдет "с надлежащейю духовною и светскою церемениею, и как ходом из собора церковная церемония вступит и подобающее пение совершится, тогда всех присутствующих просит угощением, а затем кормить нищих и бедных свадьб обвенчать до 50 и дать каждой награждение достойное и пристойную иллюминацию в тот день сделать". Первых питомцев нарекли Екатерина (ее нашли в приходе Богоявления в Елохове) и Павел (найденный у Денисовских бань недалеко от этой церкви) - в честь императрицы и наследника престола.
Сначала новое учреждение разместили в Китай-городе и разослали в губернии такие объявления: "В Китае-городе: близ Варварских ворот быв. Чернышевский и Колычевский домы с частью Строгановского (находившиеся у пересечения Никитникова и Ипатьевского переулков. - Авт.) выстроены и так соединены, как надобность требует, в которых принимаются приносные младенцы и родильницы и что Воспитательный Дом открыт для посещения публики по средам после полудня".
Но впоследствии для строительства собственного дома отвели значительно более обширный участок. Бецкой просил "Всемилостивейше указать дать место, называемый Гранатный Двор, с Васильевским садом подле Москвы-реки, со всею около лежащею казенною землею и строением". Он также просил отдать мельницу на Яузе, а "старую городовую стену [Белого города] употребить в строение". Бецкой писал Екатерине: "Таким учреждением прославится достохвальное государствование Вашего Императорского Величества", на что императрица согласилась и начертала: "Быть по сему".
От Конторы главной артиллерии и фортификации передавались "Гранатный двор и все принадлежавшие к нему строения, а именно: пороховой магазин, каменные караульни, анбар; за городскою стеною на берегу реки Москвы - каменный же магазин с караульнею и проч."; от Вотчинной канцелярии - "Васильевский сад со всеми строениями, бани и перевоз при них", от Камер-коллегии - "две торговые бани на Яузе, Устенские, при устье ея, с перевозом против них через Москву-реку, и Островския, на островах ея"; от Московской губернской канцелярии - "больверк и на нем деревянные строения, ветхия палатки, где была школа солдатских детей, кузницы, вниз по Яузе, постоялые дворы, лавки и проч. с землями, к ним принадлежавшими"; и от Московской адмиралтейской конторы - "мучная мельница, при устье Яузы, с землею и строениями".
Для возведения здания Воспитательного дома позволили брать строительные материалы из разбираемой стены Белого города. Московский генерал-губернатор писал императрице: "Воспитательного дома Опекунский совет... просил учинить к зданию оного вспомоществование такими казенными материалами, которые напрасно пропадают, т. е. обвалившейся по Белому городу во многих местах стены и из разобранных ворот. Складенный и просто в грудах лежащий кирпич, белый камень и бут, сколько всего того собрать можно, приказать отпустить в Воспитательный дом. А как оные материалы, вместо того чтобы, лежа на открытом воздухе без всякой пользы истребляемыя, могут быть употреблены к общественному сему строению с заменою немалого кошта... предложено от меня Московской губернской канцелярии... означенные требуемые материалы отпустить в Воспитательный дом. О сем донося... испрашиваю апробацию". Апробация, то есть одобрение, была дана, и строители приступили к делу.
Удивительно, но автор такого сооружения, одного из самых величественных и значительных в Москве, начатого постройкой в первые годы царствования Екатерины II, так и остается неизвестным: иногда проект приписывается петербургскому архитектору Ю. М. Фельтену, но без достаточных к тому оснований; называются также имена К. И. Бланка и М. Ф. Казакова.
По первоначальному замыслу грандиозный комплекс должен был состоять из двух пятиэтажных обширных зданий с внутренними дворами, называемых "квадратами", так как в плане они имели квадратные очертания. Один предназначался для мальчиков, другой - для девочек, а соединял квадраты выдвинутый к Москве-реке центральный корпус - "кор деложа" (от фр. corps de logis), увенчанный бельведером с куполом и шпилем и двумя церковными главами. Позади зданий - обширный двор, предназначенный для отдыха воспитанников. Периметр участка охватывало протяженное двухэтажное "окружное" строение.
"Московские ведомости" сообщали, что питомцы Воспитательного дома 27 сентября 1770 г. переезжают "в новопостроенный в Васильевском саде каменный квадрат". Опекунский совет нарочно выбрал этот день для переезда - в годовщину коронации Екатерины II. Тогда питомцы, "одетые в нарочно к сему времени деланное белое одеяние с приличным юношескому возрасту из зелени украшением шли из своих отделений", проходили в парадную залу таким порядком: сначала кормилицы, неся на руках детей, потом те дети, которые уже могли ходить, а за ними попарно более взрослые питомцы, которые обращались к собравшимся "преклонением глав и помаванием рук, показывая знаки своего к ним высокопочитания и глубочайшей преданности". После речей "ввечеру была перед оным Домом иллюминация"; и с тех пор до советского времени Воспитательный дом нес свою почетную и полезную обязанность.
Воспитательный дом строился длительное время и все-таки не был завершен: из двух квадратов к 1767 г. закончили только западный, в 1771-1781 гг. возвели центральный корпус и еще несколько сооружений, а часть окружного строения выстроил И. Жилярди в конце XVIII в. В здании находилась церковь, освященная митрополитом Платоном в 1788 г. во имя конечно же Екатерины, тем более что святая считалась покровительницей родов и новорожденных детей. Иконостас и схему росписи проектировал архитектор К. И. Бланк. Церковь находилась с левой части центрального корпуса на четвертом и пятом этажах; она сгорела в первые годы после переворота 1917 г., исчезли и церковные главы по сторонам бельведера.
От Воспитательного дома к Солянке выходил длинный прямой "проспект", заканчивавшийся воротами, на пилонах которых скульптор И. П. Витали установил две аллегорические группы, изображавшие "Милосердие" и "Воспитание". За много лет они обветшали, в 1955 г. их сняли, а в 1970 г. скульптор М. П. Оленин выполнил из бетона копии старых скульптур.
В 1812 г. здание удалось отстоять от огня, и благодаря усилиям главного надзирателя дома Ивана Акинфиевича Тутолмина воспитанники нашли там надежный приют. "Во время неприятельского вторжения 1812 го да, среди пожаров, грабежей и убийств, - было начертано на надгробном памятнике Тутолмина, - сохранил он человеколюбивое заведение Воспитательный дом с питомцами и служащими при оном; давал в нем пристанище несчастным жителям столицы и с ними разделял последнюю свою пищу".
Здание Воспитательного дома решено в формах классицизма - строгий, сдержанный декор, ясная организация архитектурных масс, выделение оси симметрии. Из этого образа выпадают только барочные, несколько игривые криволинейные формы центрального купола.
Во главе управления Воспитательным домом находился Опекунский совет, члены которого были ответственны за определенный участок работы и работали без всякой оплаты, а повседневная деятельность руководилась главным надзирателем.
При Воспитательном доме открыли "секретно-родильный госпиталь", куда женщины могли обращаться, не называя свою фамилию, не отвечая ни на какие вопросы и даже пряча лицо под маской. Потом открыли и "законно-родильный госпиталь", куда могли обращаться замужние женщины, не имевшие возможности оплаты акушерской помощи. При доме существовал и Повивальный институт, готовивший акушерок, первым директором которого был известный врач В. М. Рихтер. Воспитательный дом заботился не только о знаниях будущих акушерок, но и об их нравственности, "дабы через то сохранено было посеянное в них благонравие и неиспорченность нравов".
Питомцы получали общее первоначальное образование, а с 14-15 лет их обучали ремеслам, и в возрасте 18-19 лет они поступали на работу. При Воспитательном доме существовали так называемые классические классы, где давали образование, позволявшее поступать либо в Медико-хирургическую академию, либо на медицинский факультет университета, по окончании выпускники обязывались служить в воспитательных домах и благотворительных учреждениях. Путешественник из страны, известной своими благотворительными традициями, англичанин Уильям Кокс, побывавший в России в 70-80-х гг. XVIII в., признавался, что он "никогда не видал лучшего и более совершенного благотворительного учреждения, и я должен заметить еще раз, - и об этом следует постоянно напоминать, - что наружный вид детей вполне соответствует той особой заботливости, с какою пекутся об их здоровье; на это обстоятельство я невольно обратил особенное внимание".
В Воспитательном доме зародилось одно из крупнейших учебных заведений - Высшее техническое училище, выросшее из ремесленной школы, в которой питомцев должны были "обучать разным ремеслам и наукам с целью сделать их полезными членами общества".
После советского переворота здание Воспитательного дома передали отделу охраны материнства и младенчества, а в конце 1920-х гг. назвали Дворцом труда и отдали профсоюзным организациям - центральному и 42 отраслевым советам, а вместе с ними и бесчисленному множеству редакций: тут были и "Пролетарий связи", и "В помощь санитарке", и "Лесной рабочий", и "Бумажник и печатник", и еще много других. Ильф и Петров живо описали обстановку "Дворца" в романе "Двенадцать стульев". Они хорошо знали его - ведь они работали в редакции газеты, находившейся здесь: "По этажам и коридорам топали ноги секретарш, машинисток, управделов, экспедиторов с нагрузкой, репортеров, курьерш и поэтов. Весь служебный люд неторопливо принимался вершить обычные и нужные дела, за исключением поэтов, которые разносили стихи по редакциям ведомственных журналов. Среди них двигался Никифор Ляпис, молодой человек с бараньей прической и неустрашимым взглядом... он был своим человеком и знал кратчайшие пути к оазисам, где брызжут светлые ключи гонорара под широколиственной сенью ведомственных журналов". Авторы рассказывали о похождениях халтурщика-поэта, пытавшегося пристроить поэму о трудовых подвигах Гаврилы на разных поприщах, - они пародировали многочисленные стихи "на случай", написанные Маяковским.
Перед войной все здание, согласно постановлению Совета народных комиссаров от 19 марта 1938 г., передали артиллерийской академии, переведенной из Ленинграда, и для нее по проекту архитектора И. И. Ловейко в 1938-1940 гг. пристроили правый "квадрат" для учебных помещений.
У академии славное прошлое: она была основана в 1820 г. и называлась Михайловской, в советское же время ее назвали именем Дзержинского, не имевшим никакого отношения к артиллерии, теперь же тут - Военная академия ракетных войск стратегического назначения имени Петра Великого.
Глава IX
У Чистого пруда
Между Мясницкой и Покровкой
До нас дошел первый документ, где встречается имя "Москва" - это летописное упоминание в записи от 1147 г.: "...и прислав Гюрги и рече: "приди ко мне брате, в Москов". Святослав же еха к нему с детятем своим Олгом, в мале дружине, пойма с собою Володимира Святославича; Олег же еха наперед к Гюргеви, и да ему пардус. И приеха по нем отец его Святослав, и тако любезно целовастася, в день пяток, на Похвалу святей Богородици, и тако быша весели. На оутрии же день повеле Гюрги устроити обед силен, и створи честь великоу им, и да Святославу дары многи, с любовию, и сынови его Олгови и Володимеру Святославичю и муже Святославле учреди. И тако отпусти и". Произошло это 4 апреля (11 апреля по новому стилю) 1147 г.
В разгар феодальных распрей Юрий (Гюрги в летописях) Долгорукий пригласил своего союзника, князя Святослава Ольговича Черниговского, на свидание в Москву. Сначала в Москву прибыл сын Святослава Олег и подарил Юрию шкуру барса ("пардуса"). В Москве они пировали ("устроили обед силен") и обменялись подарками.
Итак, в 1147 г. летопись случайно упомянула Москву, где остановились двое князей с дружинами, но не осталось никаких указаний на то, как, когда и кем был основан этот город. Возникновение крупного города, оставившего свое имя в истории страны и мира, неизбежно обрастает легендами и преданиями, в особенности тогда, когда источников либо вообще нет, либо обидно мало, или они противоречат самим себе.
Так и Москва, о начале которой сложено немало рассказов, преданий и легенд, которые появились довольно поздно - в первой половине XVII в., когда москвитяне задумались о корнях своего государства и задались вопросом "и почему было Москве царством быть и кто то знал, что Москве государством слыти". Многие из которых рассказывают о совершенно невероятных событиях, как, например, предание о построении Москвы князем Олегом, основанное на сообщении летописи, что он вообще "нача грады ставити многие" и поэтому, мол, построил Москву, хотя и нет и не может быть вообще никаких сведений о том, что Олег был в этих дальних диких местах. К таким выдумкам можно отнести и рассказ о князе Даниле, который, взяв с собою "некоего греченина именем Василия млада и знающа зело и ведающа чему впредь быти", отправился в поездку по княжеству "и въехав с ним во остров темен и непроходим зело, в нем ж бе болото велико и топко, и посреде того болота и острова узре князь великий Данило Иванович зверя превелика и пречюдна троеглава и красна зело. И вопросиша Василия греченина, что есть видение се пречюднаго зверя. И сказа ему Василий греченин: "Великий княже, на сем месте созиждется град превелик и распространится царьствие треугольное, и в нем умножатся разных различных орд люди, то есть прообразуют зверя сего троеглавого"".
Наряду с этими и им подобными легендами есть и такие, которые могут быть связаны с реальными лицами. Так, например, поздний рассказ, упоминающий некоего Стефана Кучко. Князь Юрий Долгорукий, направляясь из Киева во Владимир, "прииде ва место, идеже ныне царьствующиий град Москва". Там стояли "обо полы Москви реки села красные, сими же селы владающу тогда Болярину, богату сущу, именем Кучку Стефану Иванову". Оказалось, что "Кучка возгордевься зело не почте Великого Князя подобающею честию, яко же довлеет великим княземь, но и поносив ему к тому жь. Князь же Великий Юрьи Владимирович, ве стерпя хулы его той, повелевает того Болярина ухватити и смерти предати. И сему тако бывши. Сыны же его видев млады сущи и лепы зело, имянем Петр и Аким, и дщерь едину такову же благообразну и лепо сущу, именем Улиту, отосла во Владимир, к сыну своему ко князю Андрею Юрьевичю".
О Кучке древние источники не сообщают нам ничего, но вот Кучковичи, его родственники, упоминаются в летописи во вполне достоверном рассказе об убийстве князя Андрея Боголюбского, сына Юрия Долгорукого, этими самыми Кучковичами.
У одного из многочисленных авторов, писавших об этих легендарных временах, А. П. Сумарокова в его "О перьвоначалии и созидании Москвы" есть даже прямое указание на то, что дом Кучки находился у Чистого пруда: "А жилище Кучково было у Чистого пруда". По преданию, тело убитого владельца сел по приказу князя и бросили в пруд, отчего якобы он стал называться Поганым. Но это легенда, а в действительности в Москве пруд назвали так потому, что около него селились иноземцы, которых правоверные москвичи называли "погаными", то есть язычниками. В Древнем Риме христиане, жившие в основном в городах, называли крестьян, веровавших в старых богов, paganus, то есть язычниками.
Еще в позапрошлом веке из-за незнания топографии старинной Москвы утвердилось мнение, что этот пруд находился на месте современного Чистого пруда и сначала назывался Поганым оттого, что в него спускались отбросы от мясных боен, находившихся у Мясницких ворот Белого города. Версия эта неосновательна хотя бы потому, что для мясников не было никакого смысла идти с отбросами километр до пруда и бросать их там. Они обходились с "отходами производства" значительно проще и гигиеничнее - закапывали их в землю. Вблизи Мясницких ворот при раскопках в Костянском переулке обнаружили большое количество костей животных (откуда и его название).
Но, как выяснилось после внимательного прочтения многих документов, Поганый пруд находился внутри стен Белого города и можно предположить, что он располагался там, где было много дворов иноземцев, между Мясницкой улицей и Покровкой - внутри квартала, ограниченного Архангельским, Потаповским и Сверчковым переулками.
А вот там, где была стена Белого города и где ныне проходит Чистопрудный бульвар, долгое время находились пруды, оставшиеся от крепостного рва. На планах середины XVIII в. показаны три пруда, один из них, ближе к Покровским воротам, большой, и два других, по направлению к Мясницким воротам, значительно меньше. Тогда существовал и проект устроить вдоль крепостной стены бульвар, где "по способности места надлежит быть трем прудам", длиной 60, 24 и 38 саженей, показанным на архивном чертеже. Возможно, что пруды перед стеной явились причиной наименования нынешнего пруда, устроенного на их месте только в начале XIX в., во множественном числе - Чистые пруды.
Название Лучникова переулка произошло, по одной версии, от торговцев луком, а по другой - от ремесленников, изготовлявших метательное оружие - луки. До 1922 г. переулок назывался Георгиевским по церкви, здание которой стоит в Лубянском проезде (No 9). Она называлась в древности "у старой Коровьей площадки", а в переписи 1638 г. - "Егорий в Лушках", то есть в лужках для выгона скота, ведь Георгий издавна считался на Руси покровителем скотоводства.
Еще одно название этой церкви - "что у старых тюрем", которые, очевидно, стояли за пределами посада, на торной дороге, которая проходила от Ильинских ворот по современным Лучникову и Милютинскому переулкам, Сретенке в направлении к северо-восточным городам Переяславлю и Владимиру. Ее каменное здание было возведено на средства богатого купца Гавриила Никитича Романова в 1692-1694 гг. Георгиевскую церковь закрыли в 1932 г. и передали соседнему ведомству, и за долгие годы хозяйничанья большевиков-чекистов она была настолько обезображена, что, глядя теперь на изящное здание с красивыми барочными наличниками окон, со стройной колоколенкой, завершенной острым шатриком над ярусом звона, трудно представить себе, что это представляло собой еще недавно.
Большой Златоустинский переулок. 1913 г.
Рядом с церковью стоял Армянский двор, где останавливались купцы с Востока; в 1635 г. он перешел к англичанам и стал называться Новым Английским двором (Старый находился на Варварке). После разрыва торговых отношений с Англией двор конфисковали и в нем разместили монетный двор, где чеканилась медная монета. Участок огородили тыном, а сверху на 10 саженей (около 20 метров) в глубь его натянули сети, чтобы помешать перекидывать отчеканенные монеты на улицу. На месте этого двора в XVIII в. уже находилось несколько участков частных лиц.
Дом No 1/11 по Лучникову переулку принадлежал к XVIII в. - это был пример обычного обывательского строения, не лишенного определенного изящества благодаря крупному русту. Дом, на первом этаже которого работала закусочная, работавшая когда-то всю ночь (редкий случай в Москве), сломали, и на его месте выстроен в 1997 г. новый в формах, похожих на архитектурные формы соседнего, через переулок. Левая часть дома No 5 по Лучникову переулку показана на плане 1827 г. Через 50 лет архитектор М. И. Никифоров капитально перестраивает его, увеличивая до четырех этажей и делая справа пристройку. В этом доме жил поэт А. М. Жемчужников. Напротив, во дворе дома No 4, находятся мало кому известные палаты XVIII в., в которых, может быть, есть и части значительно более старые. Этот дом в начале XIX в. принадлежал И. В. Скворцову, владельцу того самого участка на углу Малой Почтовой улицы и Госпитального переулка, где 26 мая 1799 г. родился А. С. Пушкин.
Из Лучникова переулка мы выходим в Большой Златоустинский переулок, названный по монастырю, стоявшему в нем с XV в. и разрушенному советской властью в XX в. Она же и переименовала переулок в июне 1930 г. в Большой Комсомольский в разгар антирелигиозной кампании, - возможно, что какой-нибудь чин из ОГПУ просто приказал переименовать переулок, ведь тогда здесь планировался для них жилой дом (часто пишут, что переименовали его потому, что в переулке находился центральный комитет комсомольцев, но это ошибка).
В самом начале левой стороны переулка - два дома. Дом под No 1 построен в 1871 г., а No 3 был построен архитектором В. В. Шаубом в 1900 г. для конторы и магазина Невской ниточной мануфактуры. Эти два здания располагаются на большой усадьбе, которая в начале XVIII в. принадлежала стольнику Федору Михайловичу Клешнину, а с 1738 по 1775 г. - генерал-аншефу и кавалеру ордена Св. Александра Невского Ивану Алексеевичу Салтыкову (брат его Глеб был женат на Салтычихе) и его жене Анастасии Петровне, урожденной Толстой, у которых в центре участка стояли каменные палаты. В 1758 г. владелец просил переменить на них кровлю, и к этому прошению был приложен план, на котором изображены каменные палаты глаголем, стоящие в глубине участка, в 8 саженях от линии переулка. Потом они принадлежали княгине М. С. Голицыной (7 февраля 1777 г. в "Московских ведомостях" объявили о продаже его), купцу Ф. И. Кожевникову и его сыну.
У них снимал квартиру историк и журналист М. П. Погодин с семьей (матерью и братом), у которого с 27 марта 1829 г. за дружеским завтраком собрались А. С. Пушкин, А. Мицкевич, С. Т. Аксаков, А. Н. Верстовский, М. С. Щепкин, А. С. Хомяков и др. Это была одна из последних встреч двух великих славянских поэтов. Погодин записал в дневнике: "27. <...> Завтрак у меня: представители русской образованности и просвещения... Разговор от еды и <?> до Евангелия, без всякой последовательности, как и обыкновенно. Ничего не удержал, потому что не было ничего для меня нового, а надо бы помнить все пушкинское. Верстовскому и Аксакову не понравилось... Нечего было сказать о разговоре Пушкина и Мицкевича, кроме: предрассудок холоден, а вера горяча". С. Т. Аксаков передавал свои впечатления: "С неделю назад завтракал я с Пушкиным, Мицкевичем и другими у Михаила Петровича. Первый держал себя ужасно, гадко отвратительно; второй - прекрасно. Посудите, каковы были разговоры, что второй два раза принужден был сказать: "гг., порядочные люди и наедине сами с собою не говорят о таких вещах"".
А. С. Пушкин еще раз приезжает сюда к Погодину: 23 марта 1830 г. он проводит день в обществе Н. И. Надеждина, А. С. Хомякова, Н. М. Языкова, К. Ф. Калайдовича, Ю. И. Венелина, и др., а также преподавателей Московского университета Д. М. Перевощикова и М. А. Максимовича. Погодин рассказывал об этой встрече в письме С. П. Шевыреву: "Литературных новостей множество. Пушкин здесь. Как бы ты думал - его ругают во всех почти журналах... Мои отношения к нему прежние, то есть очень хорошие... Языков тоже здесь, привез нам множество драгоценных исторических материалов и предан "Московскому вестнику" душевно... И Хомяков здесь. Вчера были они все вместе у меня, и недоставало тебя для этой кадрили поэтов. Другая кадриль была Славянских археологов..."
На месте дома No 5 находились постройки Златоустовского монастыря. Он был одним из древних в Москве - несомненно, существовал еще до первого упоминания его в Новгородской летописи 1412 г. о кончине архидьякона новгородского митрополита владыки Ивана: "Ездил владыко Иван на Москву к митрополиту Фотею; и тамо преставися Иаким диакон, месяца марта 9, и положен бысть в монастыри святаго Иоана Златоустаго".
Монастырь значился как "изначала гостей Московских строение". Небольшой и не очень известный монастырек на восточной окраине города дожил до того дня, когда на него обратил внимание сам великий князь Иван III. Монастырь "уже и оскудевати начят" и весьма нуждался в поновлении, но помогло то обстоятельство, что монастырский собор был освящен в память Иоанна Златоуста, соименного великому князю. В 1479 г. Иван III разобрал "преже бывшую древяную" церковь и вместо нее заложил каменное здание собора монастыря, освященного также во имя Иоан на Златоуста, "понеже бо имя его наречено бысть, егда бывает праздник Пренесения Ивана Златоустаго". Уже построенное здание долго стояло неосвященным, так как великий князь и митрополит не могли прийти к очень важному соглашению, как ходить с крестами - по солнцу или против. Иван III построил в монастыре также и еще одну церковь - Св. Тимофея, память которого праздновалась в день рождения великого князя: "в той бо день родися". В Никоновской летописи было сказано: "того же лета (6987, то есть 1479 г. - Авт.) князь великый Иван Васильевичь заложи церковь каменную Ивана Златоустого, а преже бывшую древяную, разобрав, бе же та церковь изначала гостей Московских строение, и понеже бо имя его наречено бысть, егда бывает праздник Пренесения Ивана Златаустого генваря 27; а в застинки тоя церкви повеле церковь другую учинити того же месяца 22 Тимофея Апостола, в той бо день родися; а ту разобранную церковь повеле поставити в своем манастыре у Покрова в Садех".
Златоустовский монастырь
Через 200 лет старый собор обветшал и был выстроен по образцу московского Успенского новый большой пятиглавый собор также во имя Иоанна Златоуста, переделанный в 1707-1708 гг. В начале XVIII в. Златоустовский монастырь стал интенсивно отстраиваться, что, вероятно, было связано с семьей Апраксиных, щедро жертвовавших в монастырь. Адмирал Федор Матвеевич Апраксин, близкий соратник Петра Великого, в 1713 г. выстроил Благовещенскую церковь, через год поднялась и монастырская колокольня.
Окончательно монастырь отстроили в первой половине XVIII в. Посетившая монастырь императрица Елизавета Петровна пожертвовала 2 тысячи рублей на строительство еще одной церкви - во имя Свв. Захарии и Елисаветы, возведенной над святыми воротами монастыря в 1742 г. по проекту архитектора И. Ф. Мичурина, и, наконец, в 1757 г. построили Троицкую церковь.
На монастырском кладбище были погребены князья Хилковы, Мосальские, Пронские, Урусовы, Засекины, Барятинские, царевичи Касимовские, Ф. М. Апраксин, любимец Петра граф А. И. Румянцев, генерал-аншеф М. А. Матюшкин, на могильном памятнике которого было написано, что он с "веселым и доброхотным сердцем, забыв прежде понесенные военные труды и все прежние случаи смерти (!), поступал смело, воевал крепко, побеждал с триумфом". Москвичи вспоминали "небольшой, но типичный монастырский дворик, весь утопающий в зелени старых лип и разросшейся сирени, с большим храмом посередине".
Большевики монастырь закрыли, кладбище заровняли и на их месте предполагали построить здание для Института востоковедения. Главный монастырский собор Иоанна Златоуста разобрали зимой 1932/33 г. (он стоял как раз на месте строения, где столовая), остальные церкви и здания сломали в основном летом 1933 г. Однако свои права предъявила значительно более важная организация, чем какой-то институт, и к застройке освободившегося участка приступил "инженерно-строительный отряд ОГПУ", который и выстроил к 1935 г. по проекту Л. З. Чериковера и Н. И. Арбузникова несколько жилых домов. При шефе чекистов Ягоде в одном из них, во дворе, получили квартиры, вероятно за какие-то особые заслуги перед этой организацией, писатели А. Н. Афиногенов и будущий секретарь писательского союза А. А. Фадеев вместе с семьей - там же жила и его супруга, актриса А. И. Степанова. Также на бывшей монастырской земле товариществом "Домострой" выстроен дом No 7 (1925 г., архитектор В. Н. Волокитин).
Дома No 9 и 11 находятся на большом участке, приобретенном знаменитым московским зодчим, имя которого неразрывно связано с целым периодом истории московской архитектуры, - М. Ф. Казаковым. Участком владел капитан-командор Иван Сенявин, дочери которого продали его Луганского пикинерного полка (пикинерами, или копейщиками, назывались пехотинцы, вооруженные длинными пиками) квартирмейстеру Петру Белавину, который имел его недолго - всего два года, и перепродал 26 августа 1782 г. за 4 тысячи рублей Матвею Федоровичу Казакову. Двухэтажный дом на углу был построен Казаковым вскоре после покупки: в то время архитектор занимался проектированием и возведением здания Московского университета, и план его дома напоминает план одного из крыль ев университета, но в меньшем размере.
Дом самого Казакова сохранился - он находится на углу с Малым Златоустинским переулком под No 11. В 1875 г. его надстроили третьим этажом и оформили новым фасадом по проекту архитектора М. Д. Быковского. Предполагают, что в доме Казакова находилась руководимая им архитектурная школа. Здесь же, возможно, составлялся его знаменитый "фасадический" план Москвы, на котором должны были быть изображены все здания в пределах Земляного города. Дом известного архитектора, по воспоминаниям его учеников, "был открытым для любителей-художников, а также и ученых людей, и всякий интересовался его беседой". Теперь же дом этот находится на грани разрушения, и у города, для которого архитектор так много сделал, не находится средств, чтобы спасти его дом...
После 1812 г. (как известно, М. Ф. Казаков не пережил разрушения города, созданного и его талантом) усадьба делится на три участка. На одном из них (No 9) уже к середине XIX в. стоял двухэтажный каменный дом, принадлежавший деду известного композитора Александра Скрябина, который ребенком жил здесь. После ранней смерти матери его воспитывали тетка Лидия Александровна и бабушки Елизавета и Мария Ивановны. Лидия Александровна окончила пансион Ларме и Мага, помещавшийся в том же здании, где позднее находилась консерватория, она очень любила музыку и много, хотя и бессистемно ею занималась. Музыка очень часто звучала в этом доме, а для маленького Саши не было большей радости, чем подаренные ему музыкальные игрушки, в трехлетнем возрасте он мог часами сидеть у рояля и что-то наигрывать, а пяти лет он играл обеими руками и верно копировал мелодии шарманщиков, заходивших во двор.
По воспоминаниям его тетки, архимандрит Златоустовского монастыря был знаком с дедом Александра и бывал у них в гостях: "он (архимандрит. - Авт.) очень любил музыку, - тайком от своих послушников заводил музыкальный ящик. Первым делом, когда он приходил к нам, сажал Сашу за рояль, садился сам около него и подолгу слушал его игру". В 1881 г. Саша, следуя семейной традиции, поступил во Второй кадетский корпус.
Дом его деда в Большом Златоустинском переулке не уцелел: на его месте в 1913 г. по проекту И. С. Кузнецова было построено производственное здание для обувной фирмы "И. Д. Баев" - контора и оптовый склад переведены сюда 1 сентября.
Возвратимся в начало переулка. Угловой дом No 2 - один из самых представительных на Мясницкой, спроектированный архитектором Ф. О. Шехтелем и построенный для владельца крупнейшей русской фарфоровой фирмы М. С. Кузнецова. Дом уже начал строиться, и, как писали в газетах, фасад был уже отделан "большими глыбами розового радомского песчаника", когда 30 мая 1898 г. состоялась церемония официальной закладки.
В начале XVIII в. это владение принадлежало Зыбиным - флотскому кригс-комиссару Александру Ефимовичу, оказавшемуся замешанным в заговор против императрицы Анны Иоанновны, за что он поплатился плетьми и ссылкой, и потом его наследникам и, в частности, бригадиру и санкт-петербургскому обер-полицмейстеру Ивану Александровичу Зыбину, а с 1787 г. - камергеру князю Ивану Петровичу Тюфякину, главе театральной дирекции. От него вся усадьба перешла к сыну, последнему в роду князей Тюфякиных, действительному камергеру и директору Императорских театров в 1819-1821 гг. Петру Ивановичу. В отставке он жил в Париже, и там его сделал одним из героев своей талантливой мистификации "писем" Омер де Гелль П. П. Вяземский. Пишется, что здесь в 1813 г. находился Московский Английский клуб, но это не подтверждается документами.
Погодин 23 апреля 1830 г. заключил купчую крепость на покупку его усадьбы. Через неделю, 29 апреля 1830 г., он писал Шевыреву: "Поздравь меня на новоселье, любезный Степан Петрович. Я купил себе дом и совсем уже в него перебрался и разобрался, и пишу теперь тебе с высокого Парнаса, с которого виды на несколько верст кругом. Приезжай: кабинет для тебя чудо! Не знаю, как удастся мне эта спекуляция. Вот в чем дело. Дом на прекрасном месте (князя Тюфякина, где был пансион Перне) на стрелке четырех улиц (двух частей Мясницкой, переулка Златоустинского и Лубянского), большой каменный, с верными жильцами. Указал мне его приятель, Юрцовский, кондитер и любитель литературы (его кондитерская находилась неподалеку, на месте дома No 11. - Авт.). Я тотчас отнесся к князю, который живет в Париже, и он, не получая никакого дохода от дурного управления, согласился при посредстве Новосильцевых уступить мне его за 30000 рублей... В моем мезонине я теперь царь: ни один звук до меня не доходит, и я, окруженный книгами, имея пред глазами живые картины, занимаюсь всласть. Дай Бог силы и здоровья!"
Недруги Погодина не преминули обыграть эту "спекуляцию" и напечатали пасквиль: историю о том, как Погодин обманул хозяина дома. К своему большому сожалению, Погодин, находясь в стесненном финансовом положении, был вынужден через четыре года продать этот так любимый им дом. "Плакал, - писал он, - вспоминая с Лизой (с женой. - Авт.). Как мало мы дорожим. Оставляем дом, где родимся, женимся. Мы все кочуем. Было очень горько". Владение приобретает в 1834 г. генерал-майорша Екатерина Петровна Бахметьева, а в 1868 г. - жена поручика Наталья Ивановна Новосильцева; в 1879 г. эту усадьбу приобретает купец, лесоторговец И. Г. Фирсанов и в следующем году дарит ее дочери Вере, которая продает ее в 1893 г. М. С. Кузнецову, владельцу "фарфоровой империи", самой большой фирмы России, производившей и торговавшей фарфоровыми и фаянсовыми изделиями. Он строит в 1898 г. внушительное здание (No 2/8) с обширным магазином своей продукции на первом этаже. Проект его был разработан Ф. О. Шехтелем. Акцент сделан на огромные проемы окон, занимающих второй и третий этаж; на пилястрах, отделяющих арки, поставлены огромные, грубоватые головы Меркурия, бога торговли; величина окон еще более подчеркивается измельченным ритмом узких и высоких окошек последнего этажа. Представительное и тяжеловесное здание должно было отражать солидность и богатство фирмы.
Основал дело еще его дед, старообрядец Терентий Яковлев, владевший небольшой фабрикой в Гжели, потом его наследник Сидор Терентьевич расширил производство, построив фабрику в Дулеве и в Риге. Внук Матвей Сидорович с ранних лет освоил производство, окончил коммерческое училище и после смерти отца остался единоличным владельцем: он поставил себе целью стать единственным игроком на рынке, в чем почти и преуспел. Две трети всего фарфора и фаянса в России выпускались на кузнецовских фабриках, и они успешно продавались на рынках Монголии, Персии, Афганистана и других азиатских стран. Его "восточные" товары широко расходились в Средней Азии, а "китайский" фарфор даже вытеснял настоящий из Китая. Он подготавливал наступление и на западные рынки - фирма Кузнецова должна была стать мировым монополистом.
В России он скупил известные фабрики Ауэрбаха и Гарднера, и кузнецовский фарфор считался одним из самых лучших: он заслужил звание "Поставщика Двора Его Императорского Величества".
О нравах монополиста передавали такой рассказ: Кузнецов купил у Врубеля сделанную им вазу и стал, без разрешения художника, переносить его роспись на другие изделия. Протесты Врубеля не помогли, хозяин просто указал ему на дверь, но тогда Кузнецова вызвал на дуэль отличный стрелок Валентин Серов, всегда защищавший своих друзей. Кузнецов спасовал и извинился перед Врубелем.
Магазин фарфора и фаянса Кузнецова в этом доме был хорошо известен в Москве. Современник вспоминал, как он встретил в нем Антона Павловича Чехова - он покупал там кафельные плитки для своего дома в Ялте: "Я советовал ему взять изразцы голубого цвета - под цвет моря и голубого неба, но Антон Павлович сказал:
- Куда нам, старикам! Нам надо коричневые..."
В доме Кузнецова неоднократно проводились художественные выставки. Так, в 1907 г. здесь состоялась выставка картин под названием "Голубая роза", которое стало нарицательным для движения символистов. Она была организована журналом "Золотое руно" на средства его издателя Николая Рябушинского, в которой участвовали П. Кузнецов, Н. Сапунов, М. Сарьян, С. Судейкин, Н. Крымов, А. Фонвизин, А. Матвеев и другие талантливые молодые художники и скульпторы. В залах выставки, декорированных нежно-голубыми и серебристыми тканями, звучала музыка, выступали поэты Андрей Белый и Валерий Брюсов.
Перестроенный полностью дом No 4 по переулку состоял из разновременных строений: его самая старая часть, от перелома его до дворового проезда, выходила в Лучников переулок. В нее были включены стены трехэтажного особняка XVIII в., принадлежавшего Ю. А. Нелединскому-Мелецкому, популярному поэту того времени, некоторые стихотворения которого превратились в народные песни (вспомним хотя бы "Выйду ль я на реченьку..."). По воспоминаниям Вяземского, "он давал иногда великолепные праздники и созывал на обеды молодых литераторов - Жуковского, Д. Давыдова и других. Как хозяин и собеседник, он был равно гостеприимен и любезен. Он любил Москву и так устроился в ней, что думал дожить в ней век свой. Но, выехав из нея 2 сентября (1812 г. - Авт.), за несколько часов до вступления французов, он в Москву более не возвращался. Он говорил, что ему было бы слишком больно возвратиться в нее и в свой дом, опозоренный присутствием неприятеля. Это были у него не одни слова, но глубокое чувство. Кстати замечу, в этом доме была обширная зала с зеркалами во всю стену. В Вологде, куда мы с ним приютились, говорил он мне однажды, сокрушаясь об участи Москвы: "Вижу отсюда, как Французы стреляют в мои зеркала", и прибавил, смеясь: "впрочем, признаться должно, я и сам на их месте дал бы себе эту потеху"". Дом после 1812 г. перешел к другому владельцу, который сдавал его "Школе рисования в отношении к искусствам и ремеслам", известной более под именем Строгановского училища, основанного в 1825 г. С. Г. Строгановым, известным меценатом, археологом и коллекционером, для подготовки специалистов прикладного искусства. Возможно, в этом доме в 1820-х гг. жила семья Каролины Яниш, будущей известной поэтессы. Поэт Адам Мицкевич давал ей уроки польского языка и часто посещал семью Яниш.
В 1840-х гг. дом перешел в руки богатой купеческой семьи Мазуриных. Преступление, совершенное одним из Мазуриных в 1866 г. в этом доме, - он убил и ограбил своего приятеля ювелира, - нашло отражение в романе Ф. М. Достоевского "Идиот". Настасья Филипповна говорит: "...дом мрачный, скучный, и в нем тайна. Я уверена, что у него в ящике спрятана бритва, обмотанная шелком, как у того московского убийцы; тот тоже жил с матерью в одном доме и тоже перевязал бритву шелком, чтобы перерезать одно горло". Убийца был осужден к 15 годам каторги, но уже через 9 лет московские газеты сообщали, что видели его за границей. Еще один случай, но не такой трагический, а скорее комический, случился в этом же доме в 1870 г. Тогда Москва прочла в газете, что "5-го февраля, в доме Мазуриной, во время бывшего там свадебного вечера, в задних сенях дома был сломан мошенниками замок и унесено до 2 пудов медных форм, в которых находились приготовленные для стола заливное и мороженое".
К концу XIX в. участок перешел к известной семье купцов Бахрушиных, которые в 1882, 1900 и 1903 гг. застраивают его несколькими жилыми домами, которые сейчас все полностью перестроены.
В России была широко известна фирма Стахеевых, купцов из города Елабуги. Основатель ее занимался торговыми операциями в Приволжье и Сибири, а его потомки скупали хлеб и зерновые продукты и отправляли их в Центральную Россию и за границу, привозили чай, сахар, текстильные товары и еще многое другое. В начале XX в. Стахеевы имели нефтяные промыслы, собственные пароходства, фабрики, мельницы и десятки магазинов во многих городах России.
Один из Стахеевых - Николай Дмитриевич - вложил крупные средства в добычу донбасского угля и эмбинской нефти, а также занимался в Москве покупкой домов. Его великолепный особняк с прекрасными сохранившимися интерьерами, построенный архитектором М. Ф. Бугровским, находится на Новой Басманной (No 14), а здесь, в Большом Златоустинском, тот же архитектор возводит протяженное здание (No 6), где до большевистского переворота помещались "Большая Сибирская гостиница" и магазины на первом этаже. Сразу же после того, как в 1918 г. в Москве обосновались захватившие власть большевики, здание было занято ВСНХ (то есть Высшим советом народного хозяйства), в 1920-х гг. здесь были Комитет по делам изобретений, Центральный дом крестьянина и общество "Долой неграмотность", Центральный совет профсоюза работников сельского и лесного хозяйства (Всеработземлес), сельскохозяйственный музей, а в 1930-х гг. - Народный комиссариат земледелия, а также редакция журнала "Наука и жизнь". В июне 1929 г. в этом здании проходил I Всероссийский съезд крестьянских писателей под лозунгом "Нам нужен особый крестьянский писатель, идеологические устремления... которого были бы пролетарскими", где выступали Горький и Луначарский. Если последний убеждал писателей не входить ни в какие компромиссы с "чуждой идеологией" и решительно наступать на капиталистические элементы в деревне, то Горький, целиком поддерживая Луначарского, отметил, что надо работать над языком, и как-то двусмысленно посетовал, что, видите ли, те, "которые были вчера кочегарами, пастухами, сегодня уже пишут".
В этот дом в июне 1926 г. приехал из Воронежа с семьей Андрей Платонов, работавший там губернским мелиоратором, и его поселяют в доме Всеработземлеса, помещавшегося на четвертом этаже, - это его первый московский адрес. Через месяц его увольняют и выселяют отсюда. В его записях появляются такие слова: "Безработица. Голод. Продажа вещей. Травля. Невозможность отстоять себя и нелегальное проживание: все отсюда... Я остался в чужой Москве - с семьей и без заработка". Так начинается нелегкая московская биография писателя Андрея Платонова, ставшего знаменитым через много лет после смерти в 1951 г.
На угол с Маросейкой выходит большое здание издательской фирмы И. Д. Сытина, возведенное в 1913-1914 гг. по проекту архитектора А. Э. Эрихсона, который много строил для этой самой крупной в России издательской и книготорговой фирмы, распространение которой остановил лишь большевистский переворот в 1917 г. Эрихсону принадлежит и проект выразительного здания редакции газеты "Русское слово" на углу Тверской и Настасьинского переулка, а также сытинской типографии на Пятницкой улице. Здесь было выстроено представительное шестиэтажное здание для правления и главного склада, с магазинами на первом этаже. Новое строение появилось в быстро менявшейся Москве начала прошлого века вместо одного из самых замечательных архитектурных памятников Москвы, включенного в альбом лучших зданий, составленный М. Ф. Казаковым, и безжалостно разрушенного барочного дворца князей Шаховских XVIII в.
Это был трехэтажный дворец с высоким вторым парадным этажом, украшенный красивым барочным рисунком наличников окон и с двумя изящными флигелями. Он был настолько хорош, что приписывался знаменитому архитектору Растрелли. Это событие - потеря уникального памятника архитектуры - никак тогда не отразилось в прессе.
Здесь в конце XVII в. по улице располагались лавки мясного ряда, а за ними усадьба Ивана Ивановича Салтыкова, обозначенная на плане улицы, снятом в 1670 г. В 1715 г. палатами в глубине участка владел стольник князь Иван Иванович Щербатов, в 1754 г. - его сын князь Семен Иванович, в 1759 г. - брат Семена, капитан 1-го ранга князь Тимофей Иванович; в 1791 г. - его дочь Ирина Тимофеевна (1730-1808), принесшая усадьбу как приданое в род князей Шаховских, владевших ею весь XIX в. Ее муж майор князь Петр Александрович (1724-1791), возможно, и построил после сломки старых палат новомодный дворец, стоявший на красной линии Маросейки и фланкированный двумя флигелями. После него дворцом владел сын, бригадир князь Василий Шаховской, а последним был его внук, тоже Василий, продавший в 1903 г. родовой княжеский дворец купцу из сибирского города Нижнеудинска золотопромышленнику Петру Щелкунову, который продал его фирме И. Д. Сытина в 1912 г. Во время Первой мировой войны в этом здании располагался Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам, в советское время находились учреждения - секции ВСНХ (Высшего совета народного хозяйства), редакция газеты "Советская торговля" - и квартиры: так, в конце 1950-х гг. здесь жил писатель, автор сценариев многих фильмов, и в их числе "Ленин в Октябре" и "Ленин в 1918 году", успешно искажавших историю, необыкновенно популярный ведущий телепрограммы "Кинопанорама" А. Я. Каплер.
На противоположном углу Большого Златоустинского переулка и Маросейки - рядовой четырехэтажный доходный дом с магазинами на первом этаже, который состоит из двух малоразличимых частей. Угловая часть была построена в 1872 г. (архитектор А. Л. Обер), а часть далее по улице - в 1896 г. (архитектор И. П. Залесский).
Маросейка, дом No 17
Именно на углу с переулком в XVII в. и находилось Малороссийское подворье, давшее, вместе с кабаком "Малороссийка", название улице, называвшейся до этого Покровкой.
Здесь в середине XVII в. стояли два двора дьяка Андрея Немирова, которые позднее приобрела казна и устроила там Малороссийское подворье. 12 января 1670 г. царь указал "малороссийских городов казакам и мещанам, которые учнут к Москве приезжать для всяких своих дел и с товарами, являться и приезды свои записывать в Малороссийском приказе и ставиться на Малороссийский двор".
Рядом с ним, фасадом на Малый Златоустинский переулок (на месте левой четырехэтажной части дома No 2/13), находился двор гетмана Ивана Самойловича, и двор этот еще долго назывался "гетманским".
В XVIII и XIX вв. бывший Малороссийский двор застраивается жилыми зданиями с магазинами и лавками на первом этаже. Надо сказать, что эти дома, стоявшие на оживленной проезжей и прохожей Маросейке, начиная с "питейной фартины" или просто кабака, были всегда полны самыми разными лавками и магазинами. На плане 1716 г. рядом с лавками на улицу выходила аптека, которая под названием "Маросейская" работала еще в 1917 г., в 1826 г. тут был магазин оптика Пристлея, в 1885 г. располагалась театральная типография, а также магазин Р. Кольбе - "большой выбор бронзовых бра, люстр и подвесов". А в марте 1851 г. тут открывается известное в Москве "гастрономическое заведение" А. Д. Белова, которое стало одним из лучших в городе. Д. А. Покровский, автор очерка о Маросейке и соседних местах, в журнале "Исторический вестник" в 1893-1894 гг. писал о беловском магазине, где "...красуется золотая вывеска, отмеченная свиною головой: такова странная эмблема гастрономии, которою отличил ее старинный московский жрец и служитель, купец Белов, свое некогда знаменитое торговое заведение. Во время оно, лет 30-40 назад, эта свиная голова торговала на всю Москву почти без конкуренции, и ее собственник наживал барыши какие хотел, пока не завелся у Арбатских ворот другой гастроном, француз Мора... Гастрономический магазин Белова в старину пользовался большой популярностью в Москве: нельзя было старательной хозяйке сделать лучшего комплимента, как сравнив ее ветчину или дичь с Беловской; и когда гость желал польстить самолюбию хозяина, то, пробуя сыр или колбасу, прямо говорил: "вот сейчас видно, что Беловский товар". И наоборот, смиренные бедняки, не дерзавшие, по скудости кошельков, и двери отворить в это святилище утонченного обжорства, подавая на стол продукты из ближайшей овощ ной лавочки, с сокрушенным сердцем и поникшею главою признавались, что "уж извините, хорошая колбаса, ну, только не Беловская: Белов нам не по карману"". И еще в последние годы царской России объявлялись на Маросейке "гастрономия, вина, кондитерская, колбасная, колониальная торговля и бакалея фирмы "Наследники А. Д. Белова"". Рядом, на углу с переулком, был известный московский магазин А. Ф. Дютфуа, в котором продавалась самая различная стеклянная посуда - и столовая, и химическая, и парфюмерная, вырабатываемая на собственном заводе в Бутырках. Еще и сейчас на изящных керамических декоративных панно, помещенных между витринных окон, можно разглядеть латинскую букву D, знак магазина.
Это место улицы Маросейки связано с памятью о Пушкине. Здесь жил его давний знакомый Михаил Александрович Салтыков - еще со времен "Арзамаса", где он был избран почетным членом или, как их шутливо называли, "почетным гусем". С младых ногтей он уважал свободу, был проникнут "духом вольтерьянства", уволен от службы Павлом I, а при Александре стал попечителем Казанского учебного округа, где вводил либеральные порядки, а по выходе в отставку переселился в Москву, где позднее занимал должности и сенатора, и опекуна Опекунского совета, и вице-президента Российского общества садоводства. Его так характеризовал Д. Н. Свербеев в своих воспоминаниях: "Замечательный умом и основательным образованием, не бывав никогда за границей, он превосходно владел Французским языком, усвоив себе всех французских классиков, публицистов и философов, сам разделял мнения энциклопедистов и, приехав в первый раз в Париж, по книгам и по планам так уже знал все подробности этого города, что изумлял этим французов. Салтыков, одним словом, был типом знатного и просвещенного Русского, образовавшегося на французской литературе, с тем только различием, что он превосходно знал русский язык..."
Сюда Пушкин приехал 20 января 1831 г., намереваясь сообщить Салтыкову горькую весть о смерти зятя его, лицейского друга Пушкина Антона Дельвига. Дочь М. А. Салтыкова была его женой.
Пушкин писал на следующий день: "Что скажу тебе, мой милый? Ужасное известие получил я в воскресенье. На другой день оно подтвердилось. Вчера ездил я к Салтыкову объявить ему все - и не имел духу. Вечером получил твое письмо. Грустно, тоска. Вот первая смерть, мною оплаканная... глубоко сожалел о нем как Русский, но никто на свете не был мне ближе Дельвига. Изо всех связей детства он один оставался на виду - около него собиралась наша бедная кучка. Без него мы точно осиротели".
В Малом Златоустинском находится часть большой казаковской усадьбы (дом No 3), перешедшая к его дочери Елизавете Татищевой. Возможно, что в правом флигеле есть остатки старых палат XVIII в. Рядом - под No 5 - находятся единственные из сохранившихся строений Златоустовского монастыря.
На углу обоих Златоустинских переулков находится жилой дом (No 2/11), возведенный в 1910 г. архитектором П. Л. Щетининым. Дом No 4 построен по проекту В. И. Веригина для приюта детей воинов, убитых на войне 1877-1878 гг. В начале XX в. здесь находилось Московское архитектурное общество. Старинные палаты сохранились и в другой усадьбе (No 10). В глубине ее, с левой стороны, находится невидное двухэтажное строение - это каменные палаты, принадлежавшие в 1770-х гг. полковнику И. И. Муханову. Два этажа дома на красной линии этого участка построены в 1873 г. по проекту А. Н. Стратилатова и надстроены уже в советское время.
Мы вышли в Армянский переулок, получивший название от поселения армян в XVII-XVIII вв. К тому времени здесь были и усадьбы именитых людей: предка великого поэта стольника Петра Пушкина, боярина Артамона Матвеева (по которому он назывался Артамоновским или Артемоновым), князей Милославских. В XVII в. переулок назывался Никольским, или Столповским, по церкви Николы Чудотворца, "что у Столпа", стоявшей на углу с Малым Златоустинским переулком. В этих местах в XVII в. селились многие иностранцы, скупавшие дворы у русских, сбивавшие цены, строившие церкви ("ропаты") и тем самым отнимавшие прихожан у православных. В 1643 г. священники церкви Николы в Столпах и соседней на Маросейке Космодемьянской подали челобитную, в которой жаловались на конкурентов: "...в их де приходах немцы на своих дворах близко церквей поставили ропаты и русских людей немцы у себя во дворах держат и всякое осквернение русским людям от тех немец бывает, и те немцы, не дождався Государева указу, покупают дворы в их приходех вновь; и вдовые немки, и держат у себя в домах всякие корчмы и многие де прихожане, которые у них в приходах живут, хотят дворы продавать немцам, потому что немцы покупают дворы и дворовые места дорогою ценою перед русскими людьми, вдвое и больши, от тех же немец приходы их пустеют; и Государь бы пожаловал их, велел с тех дворов немец сослать". Вскоре в Уложении царя Алексея Михайловича появилась специальная статья: "А у кого всяких чинов у Руских люден дворы на Москве в Китае и в Белом и в Земляном городе в загородских слободах: и тех дворов и дворовых мест у Руских людей Немцам и Немкам вдовам не покупати, и в заклад не имати. А которые Немцы и их жены и дети у Руских людей дворы, или места дворовыя учнут покупати, или по закладным учнут бити челом на Руских людей, и купчее и закладные учнут приносити к записке в Земской приказ: и тех купчих и закладных не записывати. А будет кто Руские люди учнут Немцам, или Немкам дворы и дворовыя местa продавати: и им за то от Государя быти в опале; А на которых Немецких дворех поставлены Немецкия кирки: и те кирки сломати, и вперед в Китае и в Белом и в Земляном городе на Немецких дворех киркам не быти; а быти им за городом за Земляным, от церквей Божиих в дальных местех".
Церковь Николы в Столпах
Этот переулок - родина первой лотереи на русской земле. В 1699 г. часового дела мастер Яков Гасениус объявил, что "на дворе окольничего Ивана Ивановича Головина, возле Андрея Артамоновича (Матвеева. - Авт.), у Николы в Столпах, будет вскоре установлено счастливое испытание, по-иноземчески называются лотор... где всем охотникам и охотницам вольно свою часть испытать, како добыти тысячу рублев за гривну".
Переулок не подвергся разрушительному пожару 1812 г. По рассказам, армяне попросили телохранителя Наполеона мамелюка Рустама (армянина по национальности; мамелюками назывались воины юноши-рабы, составлявшие гвардию султана) выделить им для охраны отряд солдат, отстоявший их дома от огня.
В начале Армянского переулка - комплекс зданий (No 2) посольства Армении.
Здание с классическим фасадом, выходящим на переулок, неожиданно имеет резко отличный от него боковой фасад. Это узорочное здание, украшенное деталями русской архитектуры XVII в. - угловыми колонками, наличниками с разорванными фронтонами, килевидными завершениями, в центре - лоджия с аркой, куда подходило когда-то красное крыльцо. Все это - раскрытые реставраторами каменные палаты, о которых писали краеведы еще в 1920-х гг.: они стояли на усадьбе, ориентированной в сторону Кривоколенного переулка, куда и выходили парадные ворота.
Возможно, что ею владел голландский купец и промышленник, живший в Московии с 1630-х гг., Тилеман или, как его звали здесь, Филимон Акема, основавший железоделательные и оружейные заводы в Малоярославецком уезде и в районе Тулы и Каширы и прибавивший к ним и небольшой завод царского тестя боярина И. Д. Милославского. От Акемы и его наследников все имущество перешло к его вдове Анне, вышедшей замуж за Варфоломея (или, по-русски, Вахрамея) Петровича Меллера.
Известно, что владельцем каменных палат в Столповом переулке в начале XVIII в. был тот самый Вахрамей Меллер, "железных заводов содержатель". Таких, как заводы Меллера, "в Российском государстве не бывало, от которых и русские изрядно научились".
Петр I хорошо знал Меллеров, бывал на их заводах и, как рассказывали, даже собственноручно отковал 18 пудов пруткового железа, после чего потребовал заплатить ему так, как платили и опытным мастерам. Петр приезжал к нему и домой, в палаты в Столповом переулке, - так, например, в "Походном журнале" 1723 г. было записано, что 3 января "по утру Его Величество паки поехал славить, и славили сперва... у иноземца Меллера и кушали у него... День был сперва вьюжен, а пополудни прочистилось и было солнечное сияние и небольшой ветерок, а к ночи паки гораздо ветрено".
От В. П. Меллера палаты и заводы перешли к сыновьям его, из которых Петр стал известен как первый в России нумизмат, собиратель монет, а также рукописных книг, летописей и карт. В 1735 г. он выступил в Академии наук с докладом о русских и татарских монетах, и причем не на латыни, как было всегда, а впервые на русском языке.
Сыновья Петра Меллера В. П. и П. П. Меллеры были последними владельцами заводов и московского двора в Столповском переулке в Москве. В 1780 г. двор перешел по купчей крепости к Е. А. Несвицкой, вдове титулярного советника князя Ф. И. Несвицкого, а от нее к сыну поручику лейб-гвардии Преображенского полка князю Ивану Федоровичу, умершему молодым, 24 лет, в 1787 г. Участок этот попал в купеческие руки и в 1828 г. был приобретен Х. Л. Лазаревым (и позднее присоединен к участку Лазаревского института).
К югу от этого участка находилась усадьба, принадлежавшая в конце XVII - начале XVIII в. "торговому иноземцу" шведу Андрею Николаеву Минтеру, владельцу стекольного и черепичного заводов; у него стояли каменные палаты, остатки кладки которых были найдены в цокольном этаже главного здания. От Минтера усадьба перешла также к сыну его Ивану, женатому на Анне Вахрамеевне, дочери заводчика В. П. Меллера (владельца северной части), потом к внуку, "торговому иноземцу" Елизару Избранту, строившему для Петра флот в Воронеже и Архангельске, и впоследствии к его сыну Петру. В 1725 г. усадьбу купил за 1050 рублей армянин Игнатий Францевич Шериман (Шериманян), прикупивший еще несколько дворов по соседству. Один из самых приметных предпринимателей в Москве "содержатель шелковой фабрики" завел ее еще по именному Петра I указу 1717 г.
В 1758 г. его сын Захарий Шериман продал ее Лазарю Назаровичу Лазареву за 4300 рублей, у которого здесь в деревянных покоях также работала шелковая фабрика.
Лазарев происходил из семьи богатых армян, переселившихся в Россию из города Новая Джульфа. Он прочно обосновывается в России. Благодаря предприимчивости и деловитости он и его потомки стали владельцами земель на Урале и многих фабрик. Лазарь Лазарев покупает у Шеримана мануфактуру в селе Фряново под Москвой и значительно ее расширяет, а его наследники, сыновья Иван и Еким, основывают в Армянском переулке армянское учебное заведение, жертвуя для него и земельный участок, и крупную сумму денег. Как писали о Лазаревых: "Они принадлежали к тому симпатичному классу людей из среды армян-богачей, которые, сами пользуясь материальным благосостоянием, не забывали заботиться об обездоленной своей братии".
Строительство здания началось в 1813 г., закладка происходила в мае 1814 г., и уже в следующем году в одном из зданий происходили занятия. Главное здание не было отстроено, однако до 1823 г. популярный журнал того времени "Северный архив" приветствовал окончание строительства: "...как наружность, так и внутренность огромного Учебного заведения заключают в себе красивую, правильную, при том в новейшем вкусе Архитектуру с удобным расположением. На доме находится фронтон, с одного фасада в колоннаде, а с другого в пилястрах; в приличных местах в барельефе изображены учебные символы с надписями... Принадлежности сего заведения суть: обширное новое здание с хорошим садом. Внутри сего прекрасного строения находится великолепная зала для учебного Собрания, классные покои, также для жительства учеников и учителей комнаты удобно расположенные..."
Автор проекта этого замечательного здания неизвестен, называются фамилии крепостных архитекторов Ивана Подьячева и Тимофея Простакова, но похоже, что они только наблюдали за строительством, а сам проект был сделан высокопрофессиональным и незаурядным мастером.
В саду за главным зданием в 1822 г. поставили обелиск в память основателей института. Сейчас этот памятник с надписями известного поэта XVIII в. А. Ф. Мерзлякова находится посередине парадного двора. На пьедестале рядом с беломраморным портретом Ивана Лазаревича Лазарева помещена эта надпись:
От древня племени Армении рожденный,
Россией-матерью благой усыновленный,
Гайканы! Ваших он сирот не позабыл!
Рассадник сей души признательной творенье,
Дарует чадам здесь покой и просвещение,
Отчизне той и сей он долг свой заплатил.
С левой стороны находится горельефный портрет Екима Лазаревича Лазарева:
Сей брата своего достойнейший ревнитель,
Начатый подвиг устроил, расширил.
Соплеменных покров безродных охранитель,
Для церкви, для наук, для бедных жил.
Чугунный монумент хранит имена других представителей знаменитого рода Лазаревых: "Анне Сергеевне Лазаревой, супруге Иоакима Лазаревича, пожертвовавшей знатный капитал в пользу Института.
Как добра мать сирот
С горячностью любила
И памятник себе
В сердцах их утвердила.
Лейб-Гвардии гусарского полка Штаб Ротмистру и Кавалеру Артемию Иоакимовичу Лазареву, пожертвовавшему знатный капитал в пользу Института.
Средь мира благ творец,
Гроза среди врагов,
Во цвете лет он пал
За Веру и Отцов".
Сына Иоакима и Анны Лазаревых Артемия назвали в память двоюродного брата, погибшего двадцати трех лет в русско-турецкой войне, но... причуда судьбы: и он погиб в двадцать два года в ожесточенной "Битве народов" войск Наполеона и союзников под Лейпцигом в 1813 г.
В 1828 г. Иван Екимович Лазарев присоединил к владениям Лазаревского училища и правый участок, стоявший на углу Кривоколенного переулка: "Коллежская асессорша Мария Александровна дочь Салтыкова запродала Ивану Екимовичу Лазареву собственный свой каменный дом со всеми землями и всеми строениями при оном без всякого изъятия ценою за пятьдесят тысяч рублей ассигнациями". В новоприобретенных зданиях создали оборудованную по последнему слову типографию, столь необходимую для просвещения армянского народа.
В 1840-х гг. флигели были соединены переходами с главным зданием.
В 1835 г. училище Лазаревых получило статус гимназии, а в 1848 г. стало Лазаревским институтом восточных языков. В нем преподавали крупные ученые, сделавшие значительный вклад в востоковедение - Ф. Е. Корш, В. Ф. Миллер, Н. О. Эмин, В. А. Гордлевский и др. Здесь учились писатели И. С. Тургенев, В. Г. Лидин, филологи Д. Д. Благой, Р. О. Якобсон, Р. И. Аванесов, режиссер К. С. Станиславский, государственные деятели М. Т. Лорис-Меликов, И. Д. Делянов, историки В. К. Трутовский и С. П. Мельгунов; при институте Микаэлом Налбандяном издавался журнал "Юсисапайл", сыгравший большую роль в просвещении армянского народа; при институте была и хорошо оборудованная типография (она помещалась к северу от главного здания). Библиотека Лазаревского института славилась в Москве - в ней находилось более 40 тысяч томов на армянском, русском, арабском, персидском, турецком и западноевропейских языках.
После Октябрьского переворота Лазаревский институт закрывается, и в главном здании обосновывается театральная студия, созданная Е. Б. Вахтанговым, где работал его ученик Рубен Симонов; с 1921 г. - Дом культуры Советской Армении, с которым связана деятельность знаменитого композитора Арама Хачатуряна и известного чтеца Сурена Кочаряна. В 1953 г. его закрывают, и сюда въезжает Институт востоковедения Академии наук СССР, работавший до 1977 г.
Угол с Малым Златоустинским переулком образует безобразное строение спортзала, построенное именно на том месте, где находилась одна из самых красивых церквей Москвы - Св. Николы, "что у Столпа".
Название этой местности, возможно, объясняется тем, что тут стоял сторожевой столб, сооруженный на высоком месте для наблюдения за неприятелем. По обычаю, на нем ставили икону святителя Николая, покровителя путешествующих, и, возможно, позднее возвели часовню, превратившуюся в церковь, за которой удержалось название урочища - "у Столпа".
Богато декорированное здание церкви с очень интересной обходной галереей на красивого рисунка арках было построено в 1669 г. (утверждается, что ранее тут была церковь Симеона и Анны, сгоревшая в большой пожар 1547 г., но это ошибка - в летописи говорится о Симеоновской церкви на Маросейке). В синодике, хранившемся в церкви, упоминается подмастерье каменных дел Иван Козмин - это, возможно, был автор церкви Григория Неокесарийского на Полянке и церкви Покрова в Измайлове, известный как Иван Кузнечик.
В церкви находился роскошный иконостас со старинными иконами, к зданию примыкала высокая, единственная в Москве колокольня с 48 отверстиями-слухами. Не исключено, что такое богато украшенное строение было выстроено благодаря помощи самого царя Алексея Михайловича, так как церковь была приходской для Милославских, из рода которых вышла первая жена его - Мария Ильинична. В этой церкви до ее разрушения сохранялось около 40 надгробных досок князей Милославских. Тут был погребен и князь Иван Матвеевич, вдохновитель восстания стрельцов, которые убили многих из рода Нарышкиных. Петр I приказал выкопать его прах и перевезти на повозке, запряженной свиньями, в Преображенское, положить под помостом с плахой, на которой казнили стрельцов, так чтобы кровь их стекала на прах.
Дом П. А. Румянцева-Задунайского. 1832 г.
Рядом с церковью, с левой стороны, если смотреть с улицы, стоял греческий храмик, означавший погребение боярина А. С. Матвеева, на котором было начертано: "[1682 года Мая 15-го] в смутное времиа от воров и бунтовщиков убиен бысть раб божий шестидесятилетний страдалец скончався мученически ближний болиарин Артемон Сергеевич Матвеев. Три дни пребыв в царствующем граде Москве свободився из общаго соблюдения и из заточения ис Пустоезерского острогу в 4 день, убо скончася венцем страданиа. Поживеж всех от рождениа из своего 57 лет. Погребен бысть месяца тогож в 18 день на память святых мученик Петра и Дионисия и иже с ними".
Сначала там было небольшое памятное сооружение в виде домика, которое заменил в 1821 г. потомок Матвеева граф Николай Петрович Румянцев (архитектор А. Ф. Элькинский). Здесь же погребли и жену, и сына, и внуков боярина. Как церковь, так и памятник, в котором советские власти на могилах устроили коммунальную квартиру, снесли зимой 1935 г.
Дворец Н. П. Румянцева сохранился - он находится на углу Маросейки и Армянского переулка (No 17). Пышная декорация его относится к 1880-м гг., когда он принадлежал купеческой семье Грачевых, а выстроил его (проект приписывают В. И. Баженову) в 1780-1782 гг. М. Р. Хлебников, ко ломенский купец 1-й гильдии, ставший подполковником и приближенным к фельдмаршалу П. А. Румянцеву, которому он продал дом в 1793 г. за немалую тогда сумму в 120 тысяч рублей. Теперь тут посольство Белоруссии.
Дом No 1 в начале Армянского переулка был построен в 1901-1905 гг. архитекторами П. К. Микини (угловая с Кривоколенным переулком часть) и В. А. Властовым (часть по Армянскому переулку).
Тут в начале XVIII в. владельцем числился отставной прапорщик Григорий Лачинов из старого дворянского рода, и многие из их рода, как было отмечено в "Общем гербовнике Всероссийской империи", "за службу и храбрость пожалованы поместьями и на оныя грамотами. Равным образом и другие многие сего рода Лачиновы Российскому Престолу служили дворянския службы в разных чинах и жалованы были от Государей поместьями". Лачиновы были владельцами здесь до перехода двора в 1782 г. к графу Александру Францевичу Санти в качестве приданого за его женой Елизаветой Васильевной, урожденной Лачиновой.
Графы Санти появились в России в начале XVIII в., они "как в свидетельстве от герцога савойскаго Карла Эмануила, данном двум братьям Санти, показано, поколение свое ведет от города Александрии, и 1417 г. по привилегии герцога миланскаго объявлена нетокмо благородною, но и присвоена к герцогскому дому".
Петр I пригласил его в Россию и по указу от 12 апреля 1722 г. назначил для "отправления геральдического художества". Он стал заниматься созданием гербов и для дворянства, у которого их и в заводе не было, и для многих русских городов, в частности для Петербурга.
Граф В. А. Санти в 1831 г. продал дом Е. Л. Тютчевой, матери известного русского поэта, и семья ее жила здесь до ноября 1840 г. Федор Тютчев тогда находился за границей, и сюда приходили его письма из Баварии, где он служил в русском посольстве на незначительных должностях. Основным для него было то, что он находился в центре европейской культуры, и, как писал автор его биографии И. С. Аксаков, "переехав за границу, Тютчев очутился у самого родника европейской науки: там она была в подлиннике, а не в жалкой копии или карикатуре, у себя, в своем дому, а не в гостях, на чуждой квартире. Окунувшись разом в атмосферу стройного и строгого немецкого мышления, Тютчев быстро отрешается от всех недостатков, которыми страдало тогда образование у нас в России, и приобретает обширные и глубокие сведения".
31 октября 1856 г. участок приобрели издатели популярного журнала "Русский вестник" и газеты "Московские ведомости" М. Н. Катков и П. М. Леонтьев, тут располагались и редакция, и типография.
Михаил Никифорович Катков был одним из самых известных и влиятельных журналистов, предтечей независимой журналистики в России. Он родился в Москве, детство провел в бедности, учился в Преображенском сиротском училище (историк Забелин оставил воспоминания о нем, которые были "полны страха и ужаса"). Катков после училища успешно учился в гимназии и на словесном отделении Московского университета. Он вошел в кружки Станкевича и Белинского, печатался в журналах "Отечественные записки" и "Московский наблюдатель", защитил диссертацию и работал на кафедре философии, но после того, как император Николай решил, что философию могут знать только богословы, Катков занялся журналистикой. В 1856 г. он с П. М. Леонтьевым, филологом-классиком, профессором Московского университета и своим близким другом, о котором он писал в некрологе: "В течение почти двадцати лет нас соединяла совокупная деятельность, и семнадцать лет мы жили, почти не расставаясь, под одним кровом. Между нами не было никакой розни", начал издавать журнал "Русский вестник", стоявший на либеральных позициях и ставший одним из самых уважаемых и распространенных в России. Катков редактировал свой любимый журнал до самой кончины в 1887 г.
Сюда в Армянский переулок в редакцию приходили такие известные авторы, как М. Салтыков-Щедрин, П. Мельников-Печерский, С. Аксаков, И. Гончаров. В журнале печатались лучшие писатели России: И. Тургенев помещает в "Русском вестнике" "Накануне", "Отцов и детей", "Дым". Постоянным сотрудником журнала был и Лев Толстой, поместивший в нем "Семейное счастье", "Казаков", "Поликушку", начало "Войны и мира" и "Анну Каренину". Читателям предоставлялись переводы известных европейских писателей, публиковались исследования крупных ученых Ф. И. Буслаева, Я. К. Грота, И. Е. Забелина, С. М. Соловьева, Б. Н. Чичерина и др.
С 1860-х гг. в связи с польским восстанием Катков приобрел большую известность и влияние на волне оголтелого шовинизма, охватившего русское общество. Катков выступал за репрессии студенческих выступлений, перешел на жесткие охранительные позиции. Герцен писал о нем: "Либеральный публицист... бросил за борт либерализм, конституционализм, поклонение Европе... внезапно почувствовав себя неистовым патриотом".
Поэт Н. Н. Страннолюбский в 1866 г. написал целую балладу о доме Каткова в Армянском переулке, сравнивая его с сервильным публицистом Булгариным:
Над Москвой луна сияет,
Словно медный таз,
И старушку созерцают
Звезды сотней глаз.
Снится Кучка ей боярин...
Грозный... Годунов...
Галл кичливый... злой татарин...
Михаил Катков;
Снится ей Борис Чичерин...
Буйные стрельцы -
Наших дней и дней минувших
Ярые бойцы...
Тишина царит повсюду,
Только где-то псы
Заливаются да полночь
Гулко бьют часы...
Чрез Армянский переулок
Путничек спешит;
Под его ногой сердито
Мерзлый снег хрустит;
"Типография Каткова" -
Надпись видит он
И, какой-то безотчетной
Робостью смущен,
Шаг свой быстро ускоряет...
Сквозь ночную тьму
Тень Булгарина кивает
Головой ему.
В конце 1860-х гг. Катков и Леонтьев уезжают отсюда, и все владение переходит к учителю музыки Карлу Микини и принадлежит этой семье почти до 1917 г. На углу с Кривоколенным переулком в здании с оригинальным завершением в восточных мотивах на первом этаже в начале XX в. находился магазин "колониальных товаров" (так называлась торговля разнообразными товарами, привозимыми из дальних стран, - кофе, какао, чай, пряности и т. п.). В недавнее время тут была популярная в районе булочная.
Здесь жил философ Николай Александрович Бердяев. Он родился в состоятельной дворянской семье, сначала поступил в кадетский корпус (отец был офицером), но оставил его и поступил в университет, где, конечно, участвовал в революционных кружках, за что и поплатился - выслали, но недалеко, в Вологду, а потом в Житомир (куда только не ссылали бедных студентов царские сатрапы!).
Николай Александрович Бердяев
В 1908 г. Бердяев приехал в Москву и поселился в доме No 1 в Армянском переулке, где прожил до 1911 г. и откуда переехал на Остоженку. Он активно включился в общественную жизнь, писал статьи в различных сборниках, участвовал в работе Религиозно-философского общества памяти Владимира Соловьева, посещал литературно-художественный кружок и даже читал лекции в университете имени Шанявского. В то время его считали предвестником так называемого "мистического реализма". Не все, однако, принимали его поучения. Известный русский философ Иван Александрович Ильин вспоминал об этом времени: "Бердяева я знал еще в Москве, с 1908 года. Всегда тяготился его безответственными выдумками и его аутистической "религиозностью"; всегда ужасался от его публично-производимых бесстыдных телодвижений - языком, ртом и руками (он отличался судорожными, нервными движениями. - Авт.). Прозвище Бердяева в Москве было - "белибердяев"". Его современник, автор мемуаров Сабанеев, писал о таких "баловнях" интеллигенции, как Бердяев и другие: "...для интеллектуальной верхушки и примыкающих попутчиков... бывают "душки-тенора" - вроде Собинова, или "душки-наркомы" - вроде Луначарского. К сожалению, русская философия в подавляющем числе выделяла именно таких "душек" и очень мало серьезных мыслителей. Одним из последних "душек" - уже почти в мировом масштабе - был покойный Бердяев".
Соседнее домовладение (No 3) было когда-то небольшой усадьбой - здесь сохранились каменные палаты конца XVII в., принадлежавшие в 1701 г. стольнику И. И. Протопопову (без достаточных оснований ее связывают с Милославскими). Возможно, что, кроме двух каменных этажей, был и третий - деревянный, куда вела внутристенная лестница, идущая сейчас на чердак. Из семейства Протопоповых известен капитан-поручик лейб-гвардии Семеновского полка Алексей Ильич Протопопов (1713-1781), его наследникам это владение принадлежало до 1783 г., когда его приобрел капитан лейб-гвардии Преображенского полка Алексей Николаевич Щепотьев.
В 1793 г. участок входит в состав владения Армянской церкви (No 5) - он тогда назывался "отдаточным двором", его отдавали внаем для получения дохода. Его нанимателями были купцы Василий Омм (в 1802 г.), Иван Усачев (в 1816 г.) и др. Старые каменные палаты были двухэтажными, наверху находились жилые помещения, а внизу кладовые. В этих палатах в конце XVIII в. открылось первое армянское светское учебное заведение в Москве.
На протяжении XIX и в начале XX в. их занимали различные мастерские, литография и пр. В 1984 г. здесь открыт интересный музей, посвященный истории московского освещения.
Соседним участком под No 5 в 1733-1735 гг. владел московский купец 1-й гильдии Федор Лукич Мыльников, который присоединился к компании, основавшей ткацкую фабрику на Посольском дворе на Ильинке по настоянию Петра I. В 1725 г. он ушел из компании и перевел часть производства с Ильинки сюда, в Армянский переулок. Позднее это владение принадлежало купцам, а в 1776 г. дочь основателя известного дворянского рода Л. Н. Лазарева Анна Сумбатова покупает его, и тут строится армянская церковь.
Армяне играли большую роль в товарообороте с восточными странами, и, как можно представить, они селились во многих городах Северо-Во сточ ной Руси. Так, к примеру, в 1368 г. разбойники перебили "...Армен в Новегороде в Нижнем множество людеи и жен и детей, и товар их безчислено весь пограбиша".
В Москве впервые армяне, как кажется, упоминаются в летописном известии 1390 г.: "...загореся посад за городом от Аврама некоего Ерменина". В XVII в. они, "арменя и греченя", ставились поблизости Варварки.
В петровское время происходил массовый переезд армян из страны, находившейся под турецким владычеством, в Россию. Они расселялись на юге, в основном в Астрахани, а также приезжали и в Москву, где издавна существовал армянский торговый двор. По указу Сената 1711 г. предлагалось "Персидский торг умножить и Армян как возможно приласкать и облегчить в чем пристойно, дабы тем подать охоту для большего их приезда".
О росте армянского населения Москвы свидетельствует и появление армянских храмов. Армения была первой страной, которая признала христианство официальной религией, - это произошло в 301 г. Ее название - Армянская апостольская церковь, но в России ее часто называют Армяно-грегорианской по имени первого ее главы святого Григория Партева.
Первой в Москве была построена армянская церковь в центре Москвы, в Китай-городе, на месте теперешнего дома No 14 по Новой площади, на участке, которым владел армянин Богдан Христофорович Шабалов. Он в 1740 г. подал прошение о дозволении "построить в Москве собственным нашим иждивением небольшую каменную церковь на купленный моей Богдана Христофорова земле между Ильинской и Николаевской улиц; от чего не только в Армянском купечестве не малое умножение будет, но и в интересах Вашего Императорского Величества великая польза и прибыль от того купечества быть может".
Армянская Воздвиженская церковь
Позволение дали, хотя русские церковные власти проявляли жесткую нетерпимость ко всему не "истинно православному", и еще в XIV в. митрополит Киприан наставлял мракобесов: "Арменьская же ересь гнуснейши паче всех ересей... такжде ниже дружбы имети с ними никаковой же... ни кумовьства не братьства", хотя отличия в практике религиозных отправлений были, как и в других христианских деноминациях, не очень значительны.
Церковь, однако, уже построили, но православное духовенство, нетерпимое не только к другим религиям, но даже и к несколько отличающимся от православия христианским верованиям, добилось запрещения ар мянам-"досадителям" отправления служб и сноса церкви: "В Москве в Китае городе между св. церквами и монастырями на Ильинской и Никольской улице в палатах отправлялась по-армянски церковная служба и прочие таинства... крестили и иных законов прельщали и своим миром помазывали; и близ тех палат с Высочайшего разрешения соорудили на подобие православно-восточных церквей вновь свою церковь, которая с немалым украшением церковным пришла во окончание и крест поставлен, и в тое церковь приходят из народа немалое число...". Власти прислушались к мракобесам, и 16 января 1742 г. было "Высочайше повелено армянские церкви... все упразднить и вновь не строить". Только через 30 лет по челобитной ювелира Ивана Лазарева в 1770 г. Екатерина II дозволила выстроить армянские церкви в Санкт-Петербурге и Москве, "на таком основании, как и Католические церкви состоят". В 1771-1780 гг. великолепное здание армянской церкви возвел архитектор Ю. М. Фельтен в Петербурге на Невском проспекте, а в Москве армянская Воздвиженская церковь "иждивением дворянина Христофора Лазаревича Лазарева" была построена, по одним сведениям, в 1779 г., а по другим - в 1781 г. Авторство ее проекта приписывается также Фельтену, но среди его чертежей этой церкви нет. При обновлении церкви в 1829 г. ее украсил своими скульптурами И. П. Витали.
Считалось, что армянские церкви - они в официальных документах даже назывались не "церквами", а "кирками", как и лютеранские, - не могут использовать колокольный звон. Только в 1866 г. было позволено выстроить колокольню по проекту петербургского архитектора В. И. Собольщикова. В 1938 г. здесь все сломали и выстроили уродливое типовое здание школы.
С левой стороны от этого участка по всей линии Армянского переулка до перекрестка со Сверчковым располагаются основательные здания, выстроенные здесь в конце XIX - начале XX в. на бывшей обширной усадьбе (длина ее границы по переулку более 150 метров) известного государственного деятеля царствования Алексея Михайловича Артамона Сергеевича Матвеева.
Артамон Сергеевич Матвеев
Удивительным человеком был Артамон Сергеевич Матвеев. Все его выделяло из ряда царских придворных, это был, как писал историк Ключевский, "первый москвич, открывший в своем по-европейски убранном доме нечто вроде журфиксов, собраний с целью поговорить, обменяться мыслями и новостями, с участием хозяйки и без попоек, устроитель придворного театра". Он происходил из незнатного рода и выдвинулся только благодаря своим способностям, уму, талантам, настойчивости. В 16 лет он уже при царском дворе, находился при Алексее Михайловиче, с которым у него установились дружеские отношения, пожалован стольником, потом думным дворянином, ближним боярином.
Матвеев отличался и в военном деле, и в гражданском, и в посольском. В разное время он руководил важнейшими приказами: Малороссийским, Аптекарским, Стрелецким, Посольским и другими, и многие документы подписывались: "По указу великого государя и по приказу боярина Артамона Сергеевича Матвеева". Царь Алексей Михайлович был весьма близок с боярином: известно его письмо, в котором он обращался к нему "друг мой Сергеевич!" и писал: "Приезжай к нам скорее: дети мои и я без тебя осиротели; за ними присмотреть некому, а мне посоветовать без тебя не с кем". Н. И. Новиков, издавший письма царя, сообщал, что таких писем много находится в доме, принадлежавшем Матвееву. "Но где же эти бумаги, эти драгоценные письма? - продолжал он. - Все это погибло безвозвратно..."
Артамон Матвеев был образованнейшим человеком своего времени, придававшим большое значение становлению медицины, собравшим обширную библиотеку, написавшим несколько исторических трудов.
Каменные палаты в окружении хозяйственных построек занимали крайнюю южную часть усадьбы (часть их находилась там, где теперь проходит Сверчков переулок), а на всей остальной площади находился обширный сад. У Матвеева была и домовая Троицкая церковь, называвшаяся "на Поварне", она находилась поблизости от усадебной кухни; иногда ее называли "на Пивоварнях" или "в Пивоваренной". Церковь стояла в саду, на подклете, украшена одной главой и находилась недалеко от главного дома, примерно в пяти саженях, к ней от дома вел каменный переход на арках. По словам очевидцев, церковь была "украшена редкостной живописью". О ее внешнем виде до некоторой степени можно судить по Спасской церкви на окраине Москвы (Рябиновая улица, 18). В 1673 г. Матвеев приобрел у Федора и Петра Пушкиных село Манухино под Москвой и через три года построил там замечательную каменную церковь Спаса, по которой село стало называться Спасским-Манухином. Можно предположить, что ее автором был зодчий Иван Кузнечик, строивший и Никольскую "в Столпах" церковь напротив матвеевской усадьбы, и усадебную церковь Троицы.
В 1722 г. Троицкая "на Поварне" церковь значится в списке запечатанных по указу Петра I, в 1737 г. числилась при доме князя Василия Ивановича Мещерского. Со временем она все больше и больше ветшала: "большая трещина в алтаре, многие окна заложены кирпичом", и уже в 1776 г. митрополит Платон распорядился об упразднении ее, но владелец дома - тогда им был князь Петр Мещерский - не согласился с этим приговором, так что службы в ней продолжались до 1785 г. Церковь была на содержании владельца дома: так, например, ежегодная руга (ругой называлось содержание церковного причта) священнику состояла из денег 8 руб лей, муки ржаной 8 четвертей (русская мера сыпучих тел четверть - это почти 200 литров), крупы овсяной 3,5 четверти, солода 1 четверть, муки пшеничной 1 четверть, мяса 3 пуда, баранов 6, масла коровьего полпуда, конопляного полведра, выдавалась шуба баранья на два года, соли пуд, а для жительства предоставлялась горница с сенями. В 1785 г. вдова князя Сергея, брата Петра Мещерского, сама попросила разрешения ветхую церковь разобрать, а утварь передать в село Лотошино, где у Мещерских было большое имение.
Гробница Артамона Сергеевича Матвеева
С именем Матвеева связаны и первые в России театральные постановки: в доме был домашний театр, на сцене которого выступали его дворовые люди и иностранцы, и он устраивал представления для царя Алексея Михайловича в Кремле и в Преображенском.
Дом Матвеева также выделялся из многих других в городе, что отмечали иностранные путешественники. Так, по словам Якова Рейтенфельса, из всех боярских домов Москвы "пальма первенства вполне заслуженно принадлежит изящнейшему дворцу боярина Артамона Сергеевича". Бернгард Таннер, бывший в Москве в 1678 г., пишет, что в Москве "много также каменных и деревянных хором, принадлежащих боярам и иноземцам, и садов. Лучше всех других красивые хоромы Артемона Сергеевича". Иоанн Арнольд Брандт рассказывает, что когда они были со своим послом в доме окольничьего Артемона, то посол прошел между длинным рядом поставленных в знак почета слуг двумя покоями в кабинет к Артемону, обитый внутри материей, со сводчатым потолком, как в капелле. "Там мы оставили посла с окольничим наедине... Мы в это время были во втором ближайшем покое с деревянным полом из квадратных половиц; посередине висела сделанная из оленьих рогов люстра, а кругом были разные попугаи и иные прекрасные птицы в нарочно для них сделанных клетках; была также прекрасная, большая кафельная печь и разные образа с поставленными восковыми свечами, большое зеркало и длинный, широкий, испещренный разными историями и художественно сделанный стол".
В XIX в. опубликовали опись имущества, находившегося в матвеевском доме, в которой перечислены множество "шафов" (шкафов), богато украшенных, других предметов мебели, серебряной посуды и прочего. В доме была и картинная галерея, которую также описали дьяки: они особо отметили портреты, в числе которых были "персоны королей Польских Михаила да Яна", пять полотен, "а на них персоны немецкие поясные", тут же была и некая "персона молодая в шляпе с перьи, стоящая", не упустили они и "персону боярина Ильи Даниловича Милославского" (того самого, который ненавидел Матвеева), а также портреты самого Матвеева и его детей: "Да в четырех станках полотна, а на них написано: Артемон в служилом платье, стоячей. На другом полотне он же в служилом платье поясной. На двух полотнах дети его, Иван да Андрей стоячие".
Кроме портретов, в галерее находились и такие картины, как, например, "как Иосиф бежал от Петерфиевой жены" (на библейский сюжет), "Целомудрие, а в правой руке написан скипетр" и "написана Весна, в руках сосуд с травами".
Адольф Лизек, секретарь австрийского посольства, в 1675 г. свидетельствует: "Украшением ему были не только картины и образа немецкой кисти, но и часы, представлявшие любопытное зрелище по различному своему устройству... У других русских в комнатах едва ли что подобное увидишь. Один только этот боярин и заявляет свою особенную любовь к иностранцам". Дом Матвеева часто посещали иностранные послы, и здесь проводились важные дипломатические встречи и переговоры.
Иностранцев встречал не только хозяин дома, но и его жена Екатерина Гамильтон, из старинного шотландского рода, выехавшего в Россию. Домашние нравы его дома сильно отличались от общепринятых тогда - на Руси женщины могли находиться только на женской половине дома и не общались с гостями, но у Матвеева не было той обычной замкнутой теремной жизни.
В доме боярина жила Наталья Кирилловна Нарышкина, родственница жены Матвеева: ее дядя Федор Нарышкин был женат на племяннице жены Матвеева Евдокии Гамильтон. Как рассказывается, к своему другу в хоромы в Столповом переулке запросто приходил царь Алексей Михайлович, и во время одного такого посещения он - вдовец после смерти жены Марии Милославской - увидел Наталью Нарышкину и задумал жениться на ней.
В последнее время появились сомнения в правдоподобии этого рассказа, хотя его подтверждает и современник, иностранный путешественник, пересказывавший слухи, ходившие тогда в Москве: "В 1671 году, во время нашего пребывания в Московии, Алексей, оплакав достойным образом покойную жену свою, вознамерился жениться во второй раз и приказал всем прославившимся своею красотою знатным девицам собраться у Артамона Сергеевича... Когда те все собрались, то царь потаенным ходом пришел к Артамону в дом и, спрятавшись в тайнике (откуда, однако, ему была видна комната, назначенная для женщин), тщательно рассматривал не только по отношению к одной внешности, но и по отношению к духовным качествам и поведению все это красивое, хотя и не воинственное женское войско, а когда они поодиночке проходили мимо того окошка, из которого он смотрел, то он заботливо вглядывался, сколько в каждой из них искусственной и природной красоты... Алексей, будучи проницательного ума... с первого же раза избрал себе в сожительницы Наталью Кирилловну и так же скоро приобрел и ее любовь чрез подарки, достойные столь великого государя... Наталья некоторое время не знала о своем счастье, пока царь, несколько недель спустя, рано утром, не прислал к Артамону на дом нескольких бояр с придворными каретами в сопровождении небольшого отряда конницы и трубачей. Новоизбранная невеста жила здесь, совершенно не зная того, что ей предстояло, и спокойно спала глубоким сном. Шафера, сообщив Артамону о почетном поручении, возложенном на них от царя, вместе с тем усердно просили поскорее отпустить их по исполнении поручения во дворец с невестою. Артамон, конечно, не мог противиться царской воле, к тому же столь благородной, и, разбудив спящую крепким сном Наталью, объявил ей о намерении царя, на которое она и не замедлила в высшей степени благоразумно согласиться, находя это неизбежным. Тогда ее поскорее одели в царское одеяние, привезенное из дворца, дабы народ видел ее пышно наряженной, и повезли с небольшим количеством ее прислужниц в царский дворец. Одеяние это, разукрашенное драгоценными камнями, было от того так тяжело, что она несколько дней жаловалась, что оно чуть не обломало ей все кости. По приезде она тотчас же отправилась с царем в церковь, где в присутствии лишь немногих близких лиц царским духовником было совершено венчание". Но, похоже, это происходило не так.
По традиции по всему государству отобрали пригожих девушек, пригласили в Москву и устроили смотрины. Сохранился любопытный документ, в котором приводятся списки девушек и порядок их представления: "178 (1669) г., ноября в 28 день, по государеву цареву и великого князя Алексея Михайловича, всеа великия и малыя и белыя России самодержца указу, девицы, которые были в приезде в выборе и в котором месяце и числе, и им роспись".
Согласно этой "росписи", представлены были 62 девушки, и их смотрели в продолжение почти пяти месяцев, с 28 ноября 1670 г. по 17 апреля 1671 г. В один день представлялись от одной до шести девушек. Наталья Кирилловна Нарышкина, которая, как рассказывают, еще до этой процедуры понравилась царю, была представлена, как свидетельствует "роспись", "февраля в 1 день. Думного дворянина Замятни Федоровича Леонтьева дочь Овдотья, Ивана Федорова сына Нащокина дочь Марья, Кирилова дочь Нарышкина Наталья, Андреева дочь Незнанова Дарья".
После выбора Натальи Нарышкиной венчание происходило только через много месяцев, так как обнаружились подметные письма, обвиняющие Матвеева, и требовалось время, чтобы с ними разобраться. В это время Наталья Нарышкина, надо думать, жила у своего родственника и защитника в доме в Столповом переулке, а 22 января 1671 г. состоялся обряд венчания царя Алексея Михайловича с Натальей Кирилловной Нарышкиной в Успенском соборе Московского Кремля.
После кончины царя в 1676 г. и воцарения сына Марии Милославской Федора в силу вошли враги Матвеева князья Милославские. Матвеева обвинили в волшебстве и в умыслах на жизнь царя Федора и сослали, а имущество конфисковали. Как писал его биограф, неприятели его "видели, что Матвеев умом и знанием науки государственнаго правления всех их превосходит; что он долговременною службою и дознанною верностию к государю был всегда полезен отечеству, и что, как необходимый для царя Феодора, по-прежнему доступен в комнаты государевы, - чего они весьма не желали и страшились". Его сослали в далекий Пустозерск, где он находился в немыслимо тяжких условиях: "Отвели ему черную, холодную с полуразвалившеюся печью избу, в которой от угара часто с сыном лишался он чувств, а от нестерпимого холода отмораживал ноги; караул обходился с ним весьма жестоко. Его лишали пищи и одеяния и довели до того, что он заразился цинготною болезнию. Стужа и голодная смерть наперерыв, так сказать, оспоривали в нем добычу свою. Простой, нагольный, изорванный тулуп едва прикрывал изнеможеннаго и дряхлаго старца, который еще недавно облачался в великолепную, золотом шитую боярскую одежду! Голод особенно довершал жестокость его участи: не имея у себя ни копейки денег и окруженный немилосердой стражею, радушный гостеприимец и кормитель бедных сам истаевал от голода!"
Его судьба была описана в нескольких книгах, изданных в XVIII и XIX вв., первой из которых была книга под названием: "История о невинном заточении ближнего боярина Артемона Сергиевича Матвеева, состоящая из челобитен, писанных им к царю и патриарху, также из писем к разным особам. С приобщением объявления о причинах его заточения и о возвращении из оного", появившаяся в типографии Н. И. Новикова в 1776 г. и написанная, вероятнее всего, его сыном.
Через шесть лет, благодаря заступничеству крестницы Матвеева невесты царя Марфы Апраксиной, смягчили режим его ссылки и перевели в городок Лух, ныне в Ивановской области; в городке сохраняется дом, где жил Матвеев. После смерти Федора Алексеевича 17 апреля 1682 г. и провозглашения его сводного брата Петра царем позволили царице Наталье Кирилловне вызвать своего друга и советника Матвеева в столицу. Он прибыл туда вечером 12 мая и только начал знакомиться с положением в городе, как через два дня, 15 мая, в Кремль ворвалась толпа вооруженных стрельцов, подстрекаемых царевной Софьей и Милославскими.
Матвеев пытался было убедить стрельцов прекратить бунт, но его на глазах царской семьи и малолетнего Петра схватили, бросили на подставленные копья, выволокли под крики стрельцов: "Вот боярин Матвеев идет! Дайте ему дорогу!" - на Красную площадь и изрубили в клочки.
Его верный слуга-арап вечером собрал останки своего любимого хозяина и принес в приходскую церковь, где его отпели и похоронили рядом.
Позднее усадьбой в Армянском переулке владел сын Артамона Матвеева Алексей, чья дочь Наталья вышла замуж за князя Василия Петровича Мещерского, в роду которого усадьба находилась много лет.
В конце XVIII в. ее купил Лазарь Лазарев (см. Армянский переулок, 2), потом она перешла к сыну Екиму, а от него - к внукам Ивану, Лазарю и Христофору. Дочь последнего Елизавета Лазарева-Абамелек поделила эту большую усадьбу на три части, застроенных в конце XIX - начале XX в. большими доходными домами. Дом No 7 был выстроен в 1899-1900 гг. по проекту архитектора А. В. Иванова. Иногда сообщается, что здесь жил знаменитый русский физик П. Н. Лебедев, однако это ошибка.
В советское время этот дом стал "домом коммуны ЦК и МК Всероссийского союза металлистов", но там квартировали не только металлисты. Уже в октябре 1918 г. коммунисты организовали химическую лабораторию под руководством химика и революционера А. Н. Баха, которая поместилась на трех этажах этого дома. Впоследствии она превратилась в большой институт - физико-химический, переехавший на Воронцово поле и продолжающий традиции лаборатории в работе над военными технологиями.
Другую часть усадьбы Лазаревой-Абамелек занял крупный доходный дом, выходящий на три переулка - Армянский, Архангельский и Сверчков, о котором рассказывал живший там мальчиком будущий писатель Юрий Нагибин. Три этажа дома выстроены в 1874 г. (архитектор А. Е. Вебер), в нем были и квартиры, и винные склады в подвалах (я еще помню так занимавшее меня, мальчишку, зрелище мытья бутылок). В 1924 г. он назывался домом-коммуной ОГПУ, и там насчитывалось 705 жильцов. Позже оно было надстроено, а в конце 1970-х гг. это когда-то жилое здание приспособили для учреждения.
В глубине двора на другом углу Сверчкова переулка расположено здание (No 11) - памятник архитектуры. Предполагается, что здесь были палаты бояр Милославских, в XVIII в. владельцами палат были устюжский воевода, коллежский советник Я. И. Дашков, М. В. Дмитриев-Мамонов, князь Д. А. Волконский, коллежский асессор Н. А. Глебов, а с 10 марта 1790 г. капитан флота 2-го ранга князь Иван Сергеевич Гагарин.
С переходом этого владения к князьям Гагариным главный дом стал коренным образом перестраиваться под руководством архитектора М. Ф. Казакова, и в его объем были включены старые палаты. Их декор, восстановленный реставраторами, можно видеть за колоннами, поддерживающими балкон в центральной части здания.
По словам исследователей творчества Казакова, оно "несет на себе печать былого изящества и спокойной, благородной простоты, столь привлекательных в произведениях" этого архитектора.
В конце 1810 г. (22 декабря) этот дом покупает у братьев Григория и Сергея Гагариных за 55 тысяч рублей мать будущего поэта Е. Л. Тютчева, которая незадолго перед тем продала большое владение в Хитровском переулке и переехала со всей семьей сюда.
Лето Тютчевы проводили в своей усадьбе Овстуг, а по зимам жили в собственном московском доме - "одним словом, зажили тем известным образом жизни, которым жилось тогда так привольно и мирно почти всему русскому зажиточному, досужему дворянству, не принадлежавшему к чиновной аристократии и не озабоченному государственной службой, - рассказывал И. С. Аксаков в биографии Тютчева. - Не выделяясь ничем из общего типа московских боярских домов того времени, дом Тютчевых - открытый, гостеприимный, охотно посещаемый многочисленной родней и московским светом - был совершенно чужд интересам литературным, и в особенности русской литературы".
Но наставником Феди Тютчева был неординарный человек - Семен Егорович Раич, поэт, переводчик, издатель, педагог. "...Провидению угодно было вверить моему руководству Ф. И. Тютчева, вступившего в десятый год жизни, - вспоминал Раич. - Необыкновенные дарования и страсть к просвещению милого воспитанника изумляли и утешали меня; года через три он уже был не учеником, а товарищем моим, - так быстро развивался его любознательный и восприимчивый ум!"
Раич готовил своего воспитанника в университет, где он в качестве вольнослушателя присутствовал на лекциях с осени 1817 г., а с ноября 1819 г. - он уже своекоштный студент, но совсем скоро, через два года, Тютчев подает прошение о разрешении ему держать выпускные экзамены, которые он выдерживает и получает "кандидатское достоинство". В феврале 1822 г. он в сопровождении отца приехал в Петербург и был зачислен на службу в Государственную коллегию иностранных дел "с переименованием в губернские секретари". Он останавливается в доме дальнего родственника, героя Отечественной войны графа Остерман-Толстого, потерявшего руку в сражении при Кульме. Именно он испросил для Тютчева место сверхштатного чиновника дипломатической миссии в столице королевства Баварии Мюнхене, куда он уехал 11 июня 1822 г. "Странная вещь - судьба человеческая! - писал он родителям. - Надобно же было моей судьбе вооружиться уцелевшею Остермановою рукою, чтобы закинуть меня так далеко от вас!" Тютчев провел за границей 22 года, лишь ненадолго приезжая в Россию в отпуск.
Дом этот тесно связан с памятью о декабристах. В приезды в Москву Д. И. Завалишин останавливался обычно у мачехи Л. В. Толстой на Большой Грузинской улице либо у ее сестры Е. В. Тютчевой здесь, в Армянском переулке. Он вспоминал, как привез из Петербурга рукопись "Горя от ума": "Привезенным мною экземпляром немедленно овладели сыновья Ивана Николаевича, Федор Иванович, Николай Иванович, офицер гвардейского Генерального штаба, а также и племянник Ивана Николаевича Алексей Васильевич Шереметев, живший у него в доме". Член Союза благоденствия А. В. Шереметев жил с матерью Надеждой Николаевной, урожденной Тютчевой, и сестрами; женатый на его сестре Анастасии И. Д. Якушкин вспоминал, как его арестовали: он был в этом доме и вечером 10 января 1826 г. "спокойно пил чай дома, вдруг вызвал меня полицмейстер Обрезков... Я зашел в сопровождении полицмейстера проститься с женой, сыном и тещей". Его жена после ареста прожила здесь вместе с детьми около года.
В уцелевшем после пожара 1812 г. здании в конце года разместилась Московская практическая академия коммерческих наук - учебное заведение для детей мещан и купцов. Она расположилась на втором этаже, а первый и третий - "в видах экономии" - были отданы внаем. Академия занимала дом Тютчевых до ноября 1814 г.
В 1831 г. Тютчевы решили продать этот большой дом: "7 апреля на дворная советница Екатерина Львова продала Московскому попечительству о бедных духовного звания для благотворительного заведения в пользу бедных духовного и разного звания людей крепостной свой каменный трехэтажный дом на белой земле" за 81 тысячу рублей.
Попечительство устроило в нем богадельню, называвшуюся по фамилии благотворителя Горихвостовской. Рассказывается, как Д. Н. Горихвостов спросил у митрополита Филарета, что нужно сделать, чтобы войти в Царство Небесное, на что митрополит ответил: вытри слезы вдов и прислушайся к вздохам сирот. Он так и сделал: пожертвовал большую сумму на устройство богадельни для вдов и сирот священников. Она стала одной из лучших в Москве: "Высокие, светлые, просторные залы старинного барственного дома, со всеми остатками древней роскоши: прекрасным паркетом, громадными трюмо, мраморными колоннами и подоконниками, служат богаделенными палатами, в которых размещены древние старушки где по 4, где по 6, и не свыше как по 8 человек, смотря по размеру комнат. У каждой чистенькая постель и свой особый уголок со столиком или шкапчиком, сундуком и двумя-тремя стульями на случай гостей. Харчи простые, но здоровые и сытные: щи с мясом, каша, жареный картофель... Что касается отдельных квартир для вдов с детьми, они состоят каждая из одной или двух комнат". В 1832 г. в северной части дома построили церковь Св. Дмитрия Солунского (соименного благотворителю).
Богадельня оставалась здесь и в 1920-х гг., но называлась уже Домом соцобеспечения, почему-то имени Некрасова. Об этом доме однажды рассказывал Илье Ильфу знакомый, участвовавший в концерте для его обитателей: "Вспомнил, как в комнату, где стояло потрепанное пианино, бесшумно сползались старушки в серых, мышиного цвета, платьях и как одна из них после каждого исполненного номера громче всех хлопала и кричала "Биц!". Ну, и еще последняя, совсем уже пустяковая деталь: парадная дверь была чертовски тугая и с гирей-противовесом на блоке. Я заприметил ее потому, что проклятая гиря - когда я уже уходил - чуть не разбила мне футляр со скрипкой... Прошло некоторое время, и, читая впервые "Двенадцать стульев", я с веселым изумлением нашел в романе страницы, посвященные "2-му Дому Старсобеса"... И до сих пор я не могу избавиться от галлюцинаций: все чудится, что Альхен и Паша Эмильевич разгуливают по двору невзрачного особняка в Армянском переулке".
Впоследствии тут были многочисленные коммунальные квартиры, пока дом не выселили и начали реставрацию для Российского детского фонда, который и сейчас помещается здесь. В день празднования 200-летия Ф. И. Тютчева 5 декабря 2003 г. перед домом был открыт скромный и строгий памятник-бюст (скульптор Ю. Ф. Иванов, архитектор Е. В. Степанов).
Последний дом в переулке (No 13) скрыт в глубине двора, и в переулок выходит лишь торец его. Этот участок в 1630-х гг. принадлежал подьячему Дмитрию Ключареву и некоему Василию Ляпунову. В следующем столетии им владеют уже титулованные хозяева - князья Голицыны, при которых и появился здесь солидный каменный дом. Первый известный нам владелец записан в переписной книге 1716 г. - это князь Сергей Борисович Голицын, сын воспитателя Петра Великого боярина Бориса Алексеевича, потом усадьба перешла к его дочери княжне Марии Сергеевне и к сыну Алексею Сергеевичу (при которых, возможно, и построили главный дом).
В 1754 г. он перешел за 4 тысячи рублей к Якову Лукичу Хитрово. Еще в молодости Петр I определил его по морскому делу - двенадцатилетним мальчиком отправили в математическую школу, откуда выпустили гардемарином и послали за границу доучиваться. Он не стал настоящим моряком, а занялся флотскими хозяйственным делами. В 1753 г. назначили президентом Вотчинной коллегии, потом сенатором, а закончил он свою жизнь в 1771 г. в чине действительного тайного советника. Возможно, что дом получил классический облик именно при владельцах из рода Хитрово.
Сын вдовы Я. Л. Хитрово от первого брака Д. Н. Лопухин продал это владение в 1798 г. Авдотье Николаевне Левашовой, жене сенатора Федора Ивановича, флигель-адъютанта Екатерины II и полковника, ставшего тайным советником и сенатором.
Это один из московских адресов А. И. Герцена. Дом Левашовых в 1819-1821 гг. снимает его отец, "капитан гвардии" Иван Алексеевич Яковлев. Вместе с ним жил и его брат, сенатор Лев Алексеевич. Как писал Герцен в "Былом и думах", "...хозяйство было общее, именье нераздельное, огромная дворня заселяла нижний этаж... общая прислуга состояла из тридцати мужчин и почти стольких же женщин".
В 1839 г. дом перешел от Василия Федоровича Левашева (он продал его за 70 тысяч рублей) к богатой купеческой семье Карзинкиных. Сын основателя Иван Андреевич в 1857 г. купил Большую Ярославскую мануфактуру, старейшее текстильное производство, основанное еще в 1722 г., и с Г. М. Игумновым учредил паевое товарищество по управлению фабрикой, которая во второй половине XIX в. интенсивно развивалась. Так, в начале 1914 г. на ней работало почти 2 тысячи ткацких станков с 11 тысячами рабочих, и она занимала второе место в России по количеству веретен. Сначала использовался американский хлопок, но после завоевания Туркестана владельцы переключились на среднеазиатский, для чего построили сеть приемных пунктов, хлопкоочистительных заводов и складов. Это было начало промышленного производства хлопка в российской Средней Азии.
Сын Ивана Андреевича Иван вместе с П. Г. Шелапутиным занимался Балашихинской мануфактурой, так же как и сын Алексей Иванович и внук Лонгин Алексеевич. Третий сын, Сергей Иванович, продолжил дело отца в Ярославской мануфактуре. Он собирал картины и устроил в своем доме картинную галерею. Его вдова Юлия Матвеевна владела усадьбой в Троице-Лыкове, где устроила лечебницу и богадельню, пожертвовала большой участок земли для приюта слабоумных детей. Старший сын их Сергей Сергеевич довольно неудачно занимался делами фабрики, тратил большие средства на личные нужды, увлекся ресторанным и гостиничным делом - он открыл Большую Московскую гостиницу на Воскресенской площади, не дававшую дохода.
Здесь до переезда в Большой Трехсвятительский переулок в собственное здание находилось реформатское училище. В 1914 г. последний до большевистского переворота владелец участка, крестьянин И. Н. Шинков, задумал сломать старинный особняк и построить на всем участке огромный доходный дом по проекту архитектора И. Н. Германа, но помешала этому война. В 1913 г. по линии улицы построили небольшое здание для магазина, в витринах которого в 1919-1920 гг. выставлялись карикатуры, телеграммы РОСТА, написанные на больших листах бумаги. "Перед окнами, - вспоминал современник, - стояли люди в валенках, в сапогах, в шинелях, в пальто. Мерзли, читали. Одно время была телеграмма: "Деникин под Орлом". Читали молча". Впоследствии в этом здании был "Гастроном", а в последнее время один из лучших кондитерских магазинов.
В главном доме усадьбы сохранился вестибюль с приземистыми колоннами, а на втором этаже - круглый зал с нишами в углах, где, возможно, когда-то стояли печи.
Кривоколенный переулок, или, как его называли в XVIII в., Кривое колено, действительно заслужил это название - два раза он изгибается под прямым углом. В начале переулка, на его левом углу с Мясницкой, стоял деревянный питейный дом, который так и назывался - "Кривое колено". На другом его углу - участок Тульского подворья, поначалу предназначенного для пребывания церковных иерархов (там была и церковь), а потом превратившегося в гостиницу, где останавливались, как сообщал путеводитель по Москве 1852 г., в основном приезжие из Тулы и Моршанска. Одно из зданий на угловом участке, стоящее торцом к переулку, сохранилось по крайней мере с XVIII в.
На первом изгибе переулка расположен памятник и архитектурный, и исторический - дом поэта Веневитинова (No 4). Можно предположить, что дом был построен в самом начале 1760-х гг., так как этот участок в 1759 г. купил доктор В. Я. Гевитт за 1500 рублей, а через пять лет он был приобретен графом М. Ф. Апраксиным уже за 7500 рублей. В основании дома сохранились остатки построек еще более старых. В 1803 г. дом покупает отец поэта гвардии прапорщик В. П. Веневитинов, и его наследники владеют домом до 1839 г. Здесь в 1805 г. родился замечательный поэт Дмитрий Веневитинов. В память о поэте в 100-летнюю годовщину его смерти 2 октября 1927 г. на доме была открыта мемориальная доска. Вторая мемориальная доска напоминает о чтении здесь А. С. Пушкиным "Бориса Годунова". Сохранился восторженный рассказ М. П. Погодина об этом: "...мы все просто как будто обеспамятели. Кого бросало в жар, кого в озноб. Волосы поднимались дыбом. Не стало сил выдерживать. Один вдруг вскочит с места, другой вскрикнет. У кого на глазах слезы, у кого улыбка на губах... О, какое удивительное то было утро, оставившее следы на всю жизнь!"
Дмитрий Владимирович Веневитинов
Примерно через две недели после этого чтения Дмитрий Веневитинов уехал в Петербург. Причина его отъезда не совсем ясна, поговаривали, что он бежал от своей несчастной любви - он не на шутку увлекся княгиней Зинаидой Волконской, той самой "Коринной Севера", которую славили в своих стихах и Пушкин, и Мицкевич. Через несколько месяцев Веневитинова не стало. В его могилу положили кольцо, подаренное ему княгиней Зинаидой.
Через много лет она вспоминала в письме к брату Дмитрия Веневитинова о приезде в Москву (она постоянно жила в Риме), и как она, ревностная католичка, хотела помолиться в московской католической церкви, находившейся на Малой Лубянке, и как она случайно пришла к дому Веневитиновых: "Пешком я не могла разыскать тот дом, в котором я ее (мать Дмитрия Веневитинова. - Авт.) знала, в котором я пронзила ее сердце обоюдоострым мечом и где я взвела ее и вас обоих, дети мои, на Голгофу (она сообщила им о смерти Д. В. Веневитинова. - Авт.). Я шла в слободскую церковь одна, не желая быть сопровождаемой: и вот, я ошибаюсь улицей и направляюсь к вашему дому. Я вступаю во двор, я осязаю стену, молюсь и гляжу на лестницу. И еще раз вторично я прошла перед столькими воспоминаниями, которые можно вместить в сердце нашего Господа Иисуса Христа. Я была на могилах вашей матери и Дмитрия; я посетила мертвых, а вас, живых членов этой дорогой семьи, я не видела. Москва мне дорога... Как много я там молилась! Какие сердца я там нашла!"
Впоследствии дом переходил от одного владельца к другим. В советское время тут были квартиры, в одной из которых жил мальчиком Александр Галич, драматург, поэт и исполнитель песен, умерший в эмиграции.
С 1803 г. Веневитиновым принадлежал и участок напротив (No 3), где в 1796 г. был построен каменный двухэтажный дом - он сохранился. Это был участок купца и промышленника Вахрамея Меллера (о нем см. Армянский переулок, 2).
Соседнее владение принадлежало с начала XVIII и до середины XIX в. князьям Кольцовым-Мосальским. Главный дом их усадьбы тоже сохранился - его задний фасад, надстроенный двумя этажами, виден за небольшим садиком (No 3а). В 1924 г. дом перестроили внутри и снаружи и надстроили двумя этажами. На другой стороне переулка архитектурный памятник XVII-XVIII вв. - усадьба князей Голицыных (No 10) с главным домом в глубине (в его нижнем этаже сохранились сводчатые палаты), окруженным двумя флигелями. В начале XVIII в. она принадлежала Рейнгольду-Густаву Левольду (Левенвольду), ставшему обер-гофмаршалом двора Екатерины I и сыгравшему значительную роль в восшествии на престол Анны Иоанновны, в 1730-1740-х гг. - князю, капитану флота И. А. Урусову, потом "шелковому фабриканту" Семену Мыльникову, а от него перешла к Чебышевым: в конце 1740-х гг. - к коллежскому советнику М. С. Чебышеву, потом - к его дочери Е. М. Чебышевой, вышедшей замуж за князя Петра Федоровича Голицына. Автор интересных мемуаров, ученый-агроном А. Т. Болотов говорит о нем: "Человек умный, любопытный и имеющий у себя большой натуральный (естественно-научный. - Авт.) кабинет". Сюда 2 марта 1788 г. к Голицыну приехал Болотов: "Он был мне очень рад и, обласкавши колико можно лучше, водил меня в свой натуральный кабинет и показывал все находящиеся в нем вещи: был он превеликий, и целая просторная длинная комната набита была всякими натуралиями, и было что посмотреть и чему подивиться".
В 1822-1824 гг. дом нанимался для пансиона Ивана Горна, в 1827-1828 гг. правый флигель снимала графиня Е. П. Ростопчина. Со второй половины XIX в. тут сдаются помещения под самые разные учреждения: меблированные комнаты, музыкальную школу, больницу, типографию. В советское время тут находилась 6-я типография "Красный Октябрь" и в "доме-коммуне" жили рабочие.
Рядом владение под No 12, которое в XVII-XVIII вв. состояло из двух частей. Южная, по соседству с домом No 10, по документам 1730-1740-х гг. принадлежала купцу Якову Вестову, из купеческой семьи английского происхождения. Отец его Павел Вестов активно занимался торговыми операциями с заграницей и, в частности, ввозил в Россию тростниковый сахар (обходившийся тогда, до получения его из сахарной свеклы, очень дорого). В 1718 г. он по указу Петра I основал первый в России завод для переработки сахара-сырца, с тем чтобы цены были не выше рыночных, а качество не хуже заграничного.
В XVIII-XIX вв. этот участок принадлежал купцам до тех пор, пока его не приобрел в начале 1880-х гг. В. К. Феррейн, глава известной фармацевтической фирмы.
Северной частью в 1730-1740-х гг. владел подполковник Петр Васильевич Головин и его наследники. В 1780 г. эта усадьба принадлежала ка питан-поручику Преображенского полка А. Н. Щепотьеву, который через два года продал ее благотворительному "Дружескому ученому обществу", созданному по инициативе профессора Московского университета Иоганна Георга (Ивана Григорьевича) Шварца, о котором сохранились воспоминания как о необыкновенно трудолюбивом и доброжелательном человеке. Он считал, что необходимо использовать все силы и возможности для распространения образования в России.
Меншикова башня (церковь Архангела Гавриила)
В газете "Московские ведомости" появилось такое объявление: "Некто письменно объявил Университетским Г. Кураторам свое намерение учредить переводческую семинарию для преложения лучших авторов и нравоучительных сочинений на Российский язык; и на сей конец не только взял он на себя содержать при Императорском Московском Университете на своем иждивении шестерых Студентов, но також находящимся уже при сем же Университете Семинаристам способствовать в ученых их упражнениях всевозможным образом". В дальнейшем число обучавшихся в этой семинарии значительно увеличилось.
Здесь располагалась масонская тайная типография, в которой работали немцы-рабочие и где печатались только особые книги масонов. Протоиерей Петр Алексеев, шпионивший за Новиковым и доносивший властям о нем, писал, что "у господина Новикова в доме, что на Чистом пруде, в приходе Гавриила архангела, в переулке, печатаются книги потаенно и как мастеровые сами не знают, какие печатаются книги, а только похваляются щедростию Новикова...".
Здесь же находились общежитие студентов и квартиры. Тут жил Карамзин, приехавший в Москву из Симбирска летом 1785 г., и вошел в круг тех, кто был близок к книгоиздателю и просветителю Н. И. Новикову. Карамзин жил здесь рядом со своим другом, рано умершим Александром Петровым: "Оба питали равную страсть к познаниям, к изящному, и это заставило их прожить долгое время в тесном согласии под одною кровлею у Меншиковой башни, в старинном каменном доме". "Я как теперь вижу, - говорит поэт Дмитриев, - скромное жилище молодых словесников: оно разделено было тремя перегородками; в одной стоял на столике, покрытом зеленым сукном, гипсовый бюст мистика Шварца, умершего незадолго перед приездом моим из Петербурга в Москву; а другая освящена была Иисусом на кресте, под покрывалом черного крепа".
После разгрома новиковского дела и масонских организаций дом был продан. В 1802 г. тут находилась бумажная обойная фабрика купца Антона Подкатова.
В 1823 г. участок переходит к служащему Московского почтамта коллежскому советнику Петру Сабанееву, потомки которого получили всероссийскую известность: Леонид Павлович стал выдающимся зоологом, а Александр Павлович - химиком. В конце 1880-х гг. этим участком владеет Христофор Семенович Леденцов, личность замечательная в анналах русской истории и благотворительности, к сожалению почти забытый. Богатый предприниматель, городской голова Вологды, он завещал огромное состояние не для театра, живописи, музыки и тому подобных развлечений, а для развития науки и техники, ибо, по его твердому убеждению, средства создания идеального общества "заключаются только в науке и в возможно полном усвоении всеми научных знаний". С целью организации помощи ученым и техникам он основывает Общество содействия успехам опытных наук и их практических применений, в котором участвовали виднейшие русские ученые. Благодаря его помощи возникли научные учреждения, лаборатории И. П. Павлова и Н. Е. Жуковского, работали крупнейшие русские ученые. Большевики закрыли общество, конфисковали его средства, и фамилия Леденцова была вычеркнута из истории русской науки.
В 1880-1890-х гг. оба владения - и южное, и северное - объединяются в руках Владимира Карловича Феррейна, основателя знаменитой фармацевтической фирмы, имевшей несколько аптек в Москве. Он значительно развил дело, построил в Кривоколенном переулке большое здание для химико-технологической лаборатории (1893 г., архитектор А. Э. Эрихсон).
В этом месте переулок застроен высокими доходными домами, превращающими его в узкое ущелье. На углу маленького, всего 74 метра длиной, переулка, соединяющего улицу с Кривоколенным переулком, под No 7 - владение бывшего в XVIII в. Ассигнационного банка, по которому переулок и называется Банковским. Здание "банка для вымена государственных ассигнаций", как он официально назывался, стояло по линии Мясницкой улицы. Для банка было приобретено это владение, принадлежавшее графу Петру Ивановичу Шувалову (переулок назывался также Шуваловским), видному государственному деятелю елизаветинского царствования, много сделавшему для экономических и финансовых преобразований, хотя и бытовало такое мнение, что некоторые его проекты были "хотя и не весьма для общества полезными, но достаточно прибыльными для самого его".
До Шувалова этот участок принадлежал Строгановым - Сергею Григорьевичу и сыну его Александру Сергеевичу, которые большей частью жили в Петербурге. С. Г. Строганов был близок ко двору, имел придворный чин камергера; он интересовался искусствами, собрал прекрасную коллекцию живописи, занимался благотворительностью: "Око был слепых, нога хромых и всем был друг", - написали в некрологе. Именно он выстроил великолепный дворец по проекту Растрелли на Невском проспекте в Петербурге. Его единственный сын - первый граф в этом роде - заслужил известность покровительством искусствам. Он занимал должность президента Императорской академии художеств и директора Публичной библиотеки.
После банка здесь находился Технологический институт, художественно-промышленный музей, училище И. И. Фидлера (с 1879 по 1898 г.), а в 1906 г. на бывшем банковском участке были выстроены по проекту Ф. О. Шехтеля доходные дома Строгановского училища, где снимали помещения множество различных контор и учреждений, магазин "Диктофон Эдисона", художественное училище Ф. И. Рерберга, в залах проводились выставки. Здесь жили владелец магазина ковров Николай Симонов (Симонянц), отец, дед и прадед известных актеров, крупный ученый в области железнодорожного транспорта В. Н. Образцов и его сын кукольник Сергей, архитекторы И. Ф. Рерберг и Н. С. Курдюков, искусствовед Н. Р. Левинсон и др.
Жилой дом No 9 построен в 1910 г. архитектором Б. М. Великовским; его владельцем был известный врач Михаил Аркадьевич Лунц. Рядом, во дворе, сохранились двухэтажные палаты XVII в., стоявшие между двух переулков - Кривоколенного и уже исчезнувшего, проходившего позади него. Наиболее древняя часть палат - их первый этаж, над которым, вероятно, стоял деревянный жилой этаж, замененный позднее каменным. Самые ранние владельцы известны только с XVIII в. - советница Пелагея Петрова, статский советник Захар Евлашев, продавший палаты в феврале 1773 г. доктору Христиану Христиановичу Ладо, под именем которого они обычно и описываются.
На другой стороне переулка - высокие доходные дома No 14 и 16/11 (о последнем будет рассказано позднее), стоящие на территории усадьбы, принадлежавшей с 1730-х гг. капитану князю Якову Петровичу Долгорукову и потом его вдове Анне Михайловне.
Под No 14 - жилой дом 1912 г. (архитектор И. Г. Кондратенко), в котором в 1921 г. поместилась редакция первого советского "толстого" журнала "Красная новь" и основанное в 1922 г. издательство "Круг", выпускавшее современную художественную литературу. В издательстве и журнале много печатался Всеволод Иванов, некоторое время живший в маленькой комнатушке при издательстве. В доме были квартиры физика А. И. Алиханяна, виолончелиста Л. В. Березовского.
Мы выходим в Архангельский переулок, называющийся по церкви Архангела Гавриила или Гавриловским. Он также назывался Меншиковым (эта же церковь известна под именем Меншиковой башни), Крюковским - по владельцу, а то и просто Кривым (как многие московские переулки, он не отличается прямизной), в советское же время Телеграфным (по бли зости к зданию телеграфа на Мясницкой). Переулок начинается от дома (No 1), выходящего сразу в три переулка - Армянский, Сверчков и Архангельский (см. ранее). К нему вплотную поставлено надстроенное здание (No 3), три этажа которого относятся к 1874 г. - тогда по прошению купцов 1-й гильдии Андрея и Герасима Кудрявцевых начал возводиться особняк по проекту архитектора М. Арсеньева и инженера В. Мицкевича. Впоследствии он принадлежал братьям Григорию и Александру Елисеевым, владельцам известной гастрономической фирмы, а потом торговцу пряжей, полотном и прочим В. В. Журавлеву.
Архангельский переулок, дом No 3
На участке No 5 находятся восстановленные палаты начала XVIII в., оконные наличники которых видны на заднем фасаде. Небольшой участок, где они стоят, принадлежал соседней армянской Крестовоздвиженской церкви, а палаты были заняты резиденцией архиепископа. Рядом с палатами до перекрестка с Кривоколенным переулком выстроились высокие жилые дома, которые стояли на некогда большом участке, то сливавшемся с соседними, то разделявшемся на несколько самостоятельных. В XVIII в. он принадлежал Долгоруким, генерал-поручику И. Ф. Глебову, ротмистру И. Г. Наумову, отставному поручику Н. А. Щепотьеву, а в XIX в. его владельцами были самые разнообразные люди - тут и цеховые мастера, и "императорский столяр", и немцы-купцы, и даже графиня фон Бисмарк, дочь банкира Теодора Ашенбаха, который был владельцем участка с 1864 г. в течение 25 лет после слияния с угловыми участками по Кривоколенному переулку под No 14 и 16/11. Здесь же находилась его банкирская контора, а в 1887 г. другой банк приобрел весь участок - это был Московский торговый банк, основателем и главой которого был Николай Александрович Найденов, столь известный альбомами прекрасных фотографий церквей, различных зданий и местностей Москвы.
В 1910 г. все владение поделили на четыре части (No 7, 9 и 11/16 по Архангельскому переулку и No 14 по Кривоколенному).
Два больших доходных дома под номерами No 7 (построен в 1913 г. по проекту Б. М. Великовского) и No 9 - в 1911 г. (проект А. Н. Зелигсона). В 1910-х гг. здесь в семье инженера-технолога П. П. Викторова жил будущий известный артист А. П. Кторов. Сюда к коммунисту врачу-стоматологу Паулю Дауге приезжал Ленин для лечения.
Здание на самом углу с Кривоколенным переулком (No 11/16, 1913 г., архитектор П. И. Силуанов) должно было быть "роскошным" - львы на крыше, башня с лепными украшениями и прочие "излишества", но из-за Первой мировой войны его не достроили, и только в 1924 г. трест "Шатурстрой" закончил его, но уже без всяких пышностей. Здесь были квартиры специалиста по строительству электростанций А. В. Винтера, инженера Г. Б. Красина, брата известного революционера Леонида Красина, архитектора В. Е. Дубовского. Разрыв между домом No 9 и угловым зданием застроили в 1929-1930 гг. весьма невыразительным жилым домом Государственного электротехнического треста, предназначенным для иностранных специалистов. Его по проекту архитектора К. Панова строил трест "Русгерстрой". Здесь были только отдельные квартиры со всеми удобствами: лифтом, телефонами, холодильными шкафами, внутриквартирным мусоропроводом и даже... специальным дымоходом для самоваров. В этом доме жили крупные инженеры, лауреаты Государственных премий - К. Б. Романюк, один из создателей электровакуумной промышленности СССР и основатель подмосковного города Фрязино - центра электроники, и Л. К. Рамзин, изобретатель прямоточного котла, "глава" выдуманной большевистскими следователями Промпартии.
Другая, правая сторона переулка начинается угловым владением по Сверчкову переулку, с которым граничит участок (No 4), большая часть которого занята гаражом, появившимся в начале прошлого века. Здесь была усадьба (в которую входил и соседний участок No 6) с каменным домом, стоящим торцом к линии переулка, которая с 1770-х гг. принадлежала купцу Борису Сысоеву, однако последующие владельцы были более родовиты - лейб-гвардии капитан В. В. Головин, П. Л. Ермолов и его сын Александр, фаворит Екатерины II. Конечно, они не жили здесь, а сдавали жильцам. После них тут селились купцы - так, на переломе XVIII и XIX вв. хозяином стал рижский купец Карл Федоров Ратген, а после него петербургский купец Саломон фон Бринен. В 1823 г. усадьба разделилась: на участке под No 4 хозяин устроил гараж, который существует и в настоящее время.
Небольшой особняк в глубине участка No 6 построен для купца Флегонта Белоусова в 1850 г. В 1920-х гг. в нем находилась контора Индо-Европейского телеграфа и резиденция атташе шведского посольства. В последнее время его полностью перестроили, надстроили и приделали совершенно нелепую башню - так и хочется спросить: куда смотрят власти, обязанные следить за обликом города?
С 1861 г. в руках купца 1-й гильдии, владельца кирпичных заводов Д. О. Милованова, оказывается большой участок, составленный из двух - на углу с Потаповским переулком (Архангельский переулок, No 8) и примыкающий к нему по Потаповскому переулку (No 4). На участке No 8 в начале XIX в. был сад владельца большой усадьбы бригадира В. Я. Левашова, а участок No 4 по Потаповскому переулку принадлежал ревельскому купцу Давиду Швертнеру. У него здесь находились каменные палаты, которые сохранились до сих пор. В 1865 г. Милованов выстроил трехэтажный жилой дом на углу Архангельского и Большого Успенского переулков, надстроенный четвертым этажом в начале 1950-х гг. В однообразном ряду его окон выделяется одно большое, за которым была квартира всемогущего министра госбезопасности Абакумова. Помнится, его импозантная фигура была видна на углу двух переулков - Телеграфного и Потаповского, где Абакумов иногда ждал машину.
Архангельский переулок, дом No 11/16
По левой стороне за перекрестком с Кривоколенным переулком - пятиэтажный дом (No 13/11). Так случилось, что этим участком в XVIII в. владели талантливые самородки-предприниматели, выдвинувшиеся в России во время бурного развития промышленности и денежного обращения.
Осип Александрович Соловьев был выдвиженцем Меншикова, который послал его сначала в Архангельск, главный порт России, директором таможни, а потом в Амстердам, где он основал первый русский банкирский дом. Но в 1713 г. петровский "прибыльщик" обвинил его в злоупотреблениях, и только после смерти Петра Екатерина I частично возместила его потери и в утешение пожаловала ему баронский титул.
После него владельцем был "Ярославской полотняной и прочих мануфактур и фабрик содержатель" Алексей Иванович Затрапезный, который происходил из богатой купеческой семьи; отец его организовал крупнейшую текстильную мануфактуру в России. При А. И. Затрапезном примерно в середине XVIII в. в его усадьбе в Кривоколенном переулке появились каменные строения.
В 1765 г. мануфактура перешла к другому удачливому и энергичному предпринимателю - Савве Яковлеву-Собакину.
Автор книги Die Russischen Günstlinge ("Русские избранники") саксонский дипломат Георг Гельбиг, бывший в России в конце царствования Екатерины II, писал о нем: "Собакин начал с того, что в царствование императрицы Анны продавал рыбу. Он жил бедно, много сберегал, завел большую торговлю, делал поставки ко двору, стал зажиточным, предпринял широкие дела, был осторожен и счастлив, делал крупные поставочные контракты с правительством, накопил большое состояние, но жил всегда скромно, занялся ростовщичеством и оставил по своей смерти в царствование императрицы Елизаветы огромное богатство, приблизительно в 12 миллионов рублей".
В конце XVIII в. это владение перешло в собственность князей Егуповых-Черкасских. Предки их перешли на службу в Москву при Иване Грозном и стали впоследствии воеводами и стольниками. Они, между прочим, владели и известной в летописях русской культуры подмосковной усадьбой Середниково.
В 1836 г. статская советница Прасковья Алексеевна Крюкова выстроила на самом углу с Кривоколенным переулком (где при старых владельцах был огород) двухэтажный жилой дом, который существенно позже, в 1885 г., увеличился пристройкой справа по Архангельскому переулку (архитектор Ф. Ф. Воскресенский).
Осенью 1888 г. в особняке поселился художник В. Д. Поленов, устраивавший дважды в месяц "рисовальные вечера", которые посещали Суриков, Левитан, Васнецовы, Серов и другие художники. Л. О. Пастернак вспоминал: "Стоило хоть раз побывать в гостеприимном доме Поленова в Кривоколенном переулке... чтобы безошибочно представить себе дух и направление, какое должна была дать эта среда творчеству Поленова". В декабре 1889 г. Поленова посетил Николай Николаевич Ге, познакомившийся с молодыми художниками.
С 1902 г. дом принадлежал владельцу строительно-монтажной фирмы, известной аккуратным выполнением сложнейших работ, Александру Бари, американцу, жившему и работавшему в России. Он, в отличие от многих русских фабрикантов, понимал, что рабочему надо предоставить наилучшие возможные условия для хорошей работы. Журналист, побывавший на его заводе, писал: "...я видел уголок, где русскому чернорабочему живется сытно и хорошо, где около него имеются интеллигентные люди, которые ценят его и как силу нравственную, и как великолепное живое орудие производства. Если бы пример г. Бари, основанный на практическом и умном расчете, нашел себе побольше подражаний... Но пока, увы! Такие, как г. Бари, более чем малочисленны..."
Александр Вениаминович Бари
В его фирме работал знаменитый инженер В. Г. Шухов. С 1922 по 1936 г. он жил на втором этаже этого дома. В конце 1940-х гг. старый и крепкий особняк надстроили тремя этажами.
На этом же участке находится небольшое двухэтажное здание, стоящее по красной линии Кривоколенного переулка. Возможно, что правая часть его содержит остатки старых палат княгини Марии Егуповой-Черкасской; левая часть была пристроена в 1869 г., и тогда же все строение получило существующий фасад с двумя узкими окнами в центре и с чугунным ажурным балконом под ними, бесследно исчезнувший после очередного ремонта.
Небольшой домик по Архангельскому переулку (No 15) очень характерен для небогатых жилых строений, появившихся в Москве после пожара 1812 г. Как обозначалось на строительном плане 1827 г., это был не дом для церковного причта, а "строение от Московского почтамта для служителей".
Рядом две церкви: одна из них, здание которой поставлено по линии переулка, - церковь Федора Стратилата, построенная директором почтамта Федором Ключаревым в 1806 г., авторство ее приписывается И. В. Еготову. Раньше фасад ее был украшен четырехколонным коринфским портиком, убранным еще до Октябрьского переворота. За нею высится стройная свеча Меншиковой башни - церковь Архангела Гавриила, в окрестности которой находилась Гаврииловская патриаршая слобода.
Первоначально церковь была возведена деревянной, вероятно, еще в начале XVI в. при великом князе Василии Ивановиче, которому при крещении было дано "прямое" имя Гавриил (прямое имя - имя святого, память которого отмечалась в день рождения), и была небольшой, о трех главах. В 1639 г. она значилась каменной "на поганом пруде".
В 1699 г. А. Д. Меншиков купил за 2 тысячи рублей у Дмитриевых-Мамоновых двор по Мясницкой и округлил свою усадьбу, прикупив в 1700 и в 1703 гг. соседние дворы. На задней границе усадьбы в 1701-1704 гг. он строит новую грандиозную церковь (часть старой - Введенский придел - оказывается пристроенной к южной стене новой), с деревянным шпилем, увенчанным вызолоченной медной фигурой архангела с крестом. Высота церкви была на полторы сажени больше высоты колокольни Ивана Великого. По традиции архитектором ее считается Иван Зарудный, однако более вероятно, что он, как доверенное лицо Меншикова, только наблюдал за постройкой. Внутренний декор церкви был сделан скульпторами из Южной Швейцарии, и возможно, что к строительству этого великолепного архитектурного памятника имел отношение Джованни Фонтана, также швейцарец, много строивший для Меншикова и в Москве и в Петербурге. Ранее ярусы восьмериков были открыты, и в них висели 50 колоколов. Там же поставили и выписанные из Англии часы с курантами, которые били каждые четверть часа, а в полдень начиналась получасовая колокольная музыка. После переноса столицы в новый "парадиз" на Неве Меншиков уехал из Москвы и церковь стала запустевать. Иван Зарудный писал патрону, что кровля течет, глава и деревянные конструкции, где стоят часы, от сырости и гнили могут развалиться, иконостас не доделан и прихожане ропщут. Но в 1723 г. церковь загорелась от удара молнии. Во время похорон священника Василия Андреева, умершего скоропостижно на паперти, "как понесли его в церковь для погребения, оказалась небольшая туча с западной стороны и, нашед на церковь, троекратным великим громом возгремела и последним ударом зажгла сию церковь вверху под самым крестом, которую за великою вышиною залить и погасить было невозможно". Занялся деревянный шпиль, огонь перекинулся ниже, и все 50 колоколов вместе с часовым механизмом рухнули вниз, проломив своды. На пожаре работали солдаты Семеновского и Преображенского полков, спасая иконы и церковную утварь, и многие из них погибли.
Через два года Введенский придел был приведен в порядок и освящен, а сама церковь долго стояла непоправленной. Только в марте 1773 г. священник направляет в консисторию прошение о позволении начать ремонт. По словам "Географического словаря" 1801 г., церковь отстроил некий Гавриил Захарович Измайлов, но кем он был, так и не удалось установить. Здесь обосновались масоны, собиравшиеся неподалеку в Кривоколенном переулке, и в церкви появились масонские эмблемы и латинские надписи, которые во второй половине XIX в. по настоянию митрополита Филарета были уничтожены.
Меншикова башня до сих пор вызывает удивление и восхищение своей высотой, соразмерностью частей, красотой и мощью крутых завитков-волют у входа. Брат писателя Б. Л. Пастернака Александр, ставший архитектором, вспоминал, что окна их квартиры выходили на Мясницкую и они могли видеть Меншикову башню: "...когда я называю эту Башню, я до сих пор испытываю порыв восторга и самых горячих чувств, как когда я говорю о матери и отце или о нашей милой старой няне, ставшей как бы членом нашей семьи... Но ни в каких описаниях и анализах не говорится и не запечатлено то, как изменчиво и каждый раз по-новому, но всегда одинаково потрясающе красиво, выглядит эта своеобразная архитектура то ранним утром, особливо зимой, в мороз, в молочно-розовом перламутровом переливе тумана, то в густых закатных багрово-темных лучах солнца, то, в особенности, в полнолуние, когда все позолоченные детали отливают зеленовато-синими яркими блестками золота, обильно политого лунного излиянием..."
В 1928 г. церковь вознамерились снести. Работники Московского почтамта направили в Моссовет следующее послание: "Само здание приходит в ветхость и никем не ремонтируется, как исторической ценности не представляет, никто ее не осматривает и существованием ее не интересуется, а между тем она занимает довольно значительную площадь во дворе Почтамта, которая в связи с механизацией крайне необходима для него. Ввиду сего Почтамт просит Президиум Моссовета о закрытии церкви и о предоставлении помещения для нужд Почтамта и, если возможно, дать разрешение к сносу ее". По каким-то причинам Моссовет не прислушался к "неотразимым" доводам почтовиков, но церковь в 1930-х гг. все-таки закрыл.
В. Г. Шухов на прогулке в Архангельском переулке
Вновь церкви открыли в 1947 г. и при них поместили подворье, то есть представительство Антиохийской церкви, одной из самых древних автокефальных (то есть самостоятельных) православных церквей, патриарх которой считается третьим по старшинству после Константинопольского и Александрийского. Первоначально Антиохийское подворье было открыто в 1848 г. при Вознесенской церкви, известной более по приделу епископа Ипатия, находившейся в Ипатьевском переулке в Китай-городе. Церковь сломали при советской власти, но после войны, когда Сталину было выгодно представить свой режим перед заграницей, подворью отдали церкви в Архангельском (тогда Телеграфном) переулке. С 1977 г. подворье возглавлял епископ, а теперь митрополит Филиппопольский Нифон.
Рядом с церковным участком, за небольшим палисадником, краснокирпичное здание с псевдорусским декором - это здание детского приюта Елизаветинского благотворительного общества, построенное в 1892 г. академиком архитектуры А. П. Поповым.
Архангельский переулок выходит к Чистопрудному бульвару зданием, которое было в 1890-х гг. капитально перестроено из классического особняка доктора Крейзеля для правления общества Киево-Воронежской железной дороги. Теперь тут Министерство образования.
В 1784 г. доктор (он был известным московским акушером, автором книги, напечатанной Н. И. Новиковым: "Иоганна Карла Крейзеля, акушера в столичном городе Москве, Государственною Медицинскою Коллегиею определеннаго, Наставление начинающим упражняться в повивальном искусстве, состоящее в двух частях. С дозволения Госуд. Медиц. Коллегии") приобрел у подполковника Н. И. Мещеринова и гвардии прапорщика И. Н. Бутурлина участок на углу переулка и проезда Белого города (будущего Чистопрудного бульвара) с хоромным деревянным строением и построил в 1793 г. каменный двухэтажный дом с колоннадой по центру. В 1808 г. все было продано другому известному медику, Вильгельму Рихтеру, "заслуженному профессору Повивального искусства", президенту Физико-медицинского общества, создателю клиники при университете, автору трехтомной "Истории медицины в России", этот "прочный памятник, который, конечно, признает и самое отдаленное потомство", как было сказано в его биографии. В 1813 г. владельцем стала графиня Елизавета Мусина-Пушкина, и в этом роду дом был до покупки его дирекцией Киево-Воронежской железной дороги в 1891 г., когда началась его перестройка и надстройка двумя этажами (архитектор С. В. Соколов, инженер Н. Е. Марков). В 1925 г. сюда переселили Народный комиссариат просвещения, где работали А. В. Луначарский, Н. К. Крупская (мемориальные доски).
На правой стороне переулка наше внимание привлечет дом No 10 - перестроенные палаты XVII в., стоящие торцом к красной линии. В начале XVIII в. они принадлежали провиантмейстеру Думашеву, а в 1760-х гг. - братьям Приклонским, у которых здесь находилась домашняя Спасская церковь. Реставраторы не закрыли фрагмент древней кладки палат - его можно видеть рядом с входом в здание. Как планировка, так и интерьеры второго этажа были переделаны в середине XIX в., когда дом принадлежал штабс-капитану Н. П. Кильдюшевскому, отцу известного врача Павла Кильдюшевского, хирурга Шереметьевской больницы и основателя московского медико-фармацевтического общества. Сохранились ажурная чугунная лестница, в комнатах - лепные потолки и изразцовые печи. Рядом - в глубине за небольшим садиком - тоже старинные палаты XVII в. В доме No 10 в 1862 г. была первая в Москве квартира студента Московского университета, в дальнейшем знаменитого судебного деятеля А. Ф. Кони. Далее, до бульвара, бывшие хозяйственные строения, переделанные для банка, и на самом углу - также переделанный флигель усадьбы 1780 г.
Возвратимся к Потаповскому переулку, названному в 1922 г. по фамилии предполагаемого строителя церкви Успения, которая стояла до зимы 1935/36 г. на углу с улицей Покровка на месте теперешнего скверика. Она и дала старое название этому переулку - Большой Успенский, который также имел название Котельнический, по слободе, где и была церковь.
Успенская церковь в слободе котельников упоминалась впервые в 1656 г., но новый прихожанин, богатый купец Иван Скворцов, владелец больших палат в соседнем переулке, возвел новую, еще невиданную в Москве церковь: в 1697 г. выстроили нижнюю церковь с престолами во имя Иоанна Предтечи и Св. Петра митрополита, а позже, возможно в начале XVIII в., построили верхнюю Успенскую и вместе с ней изящную высокую колокольню. Церковь была одним из лучших образцов русского зодчества и считалась своеобразным художественным итогом русской архитектуры XVII в. По мнению специалистов, памятник оказал значительное влияние на последующее развитие отечественного зодчества. Упоминание об Успенской церкви можно встретить во многих книгах, Василий Иванович Баженов называл его одним из красивейших зданий в Москве, Аполлинарий Михайлович Васнецов ставил этот храм в ряд "дивных памятников". Восторгались Успенским храмом на Покровке и Федор Михайлович Достоевский, и академик Дмитрий Сергеевич Лихачев. Говорят, что Наполеон приказал охранять ее от пожара, чему верится с трудом - этот варвар уже приказал разрушить Кремль, что ему была какая-то церковь.
Красота, которая призвана "спасти мир", не возымела никакого действия на московские власти и только подвигнула на разрушения. Моссовет 28 ноября 1935 г. вынес следующее постановление: "Имея в виду острую необходимость в расширении проезда по ул. Покровке, церковь так называемую Успения по Покровке закрыть, а по закрытии снести". Так и исполнили - закрыли и зимой 1936 г. снесли, но никакого "расширения проезда" не обнаружилось. Теперь на углу Потаповского переулка и Покровки - пустое место.
У начала Потаповского переулка, на его правой стороне за садом, - двухэтажное здание (No 4), в составе которого строения конца XVIII в., а на левой стороне переулка выделяется здание, построенное в 1930-1934 гг. по проекту архитектора А. А. Назарова для типографии "Мосполиграф"; первоначально же предполагалось, что производственными зданиями такого же вида будет занята вся правая часть Архангельского переулка до Чистопрудного бульвара.
За типографией - ряд домов, следующих изгибу переулка, построенных архитектором И. Ф. Червенко для кондитерских "королей" Абрикосовых в 1887-1890 гг. В этом доме с начала 1910-х по 1970-е гг. жила реставратор и историк М. В. Фехнер, которая исследовала и восстановила такие значительные памятники Москвы, как дома Лермонтова, Герцена, Аксакова, Грибоедова и многие другие. В 1911 г. весь участок перешел к страховому обществу "Якорь", и оно к 1913 г. выстроило в глубине шестиэтажный жилой дом по проекту О. В. Дессина. В строении 1 (справа от прохода во двор) на первом этаже жил эконом-географ, профессор Московского университета Н. Н. Колосовский, специалист по экономическому районированию, в честь которого назвали гору в Антарктиде.
Далее в переулок выходит двухэтажное строение (No 7) с фасадом 1890-х гг., во дворе можно увидеть остатки классического декора фасада этого ранее считавшегося несохранившимся главного дома огромной усадьбы богатой семьи Пашковых. В начале XVIII в. усадьба принадлежала сыну генерал-аншефа Семена Андреевича Салтыкова генерал-майору Владимиру (1705-1751). Тогда вход в усадьбу был со стороны Успенского переулка, на который выходили два флигеля, а жилые палаты стояли в центре участка. Его вдова Екатерина Алексеевна, урожденная княжна Троекурова, объявила в 1769 г. в "Московских ведомостях" (в No 57) о продаже усадьбы, но она была продана только в 1773 г. сыном, камергером Алексеем Владимировичем Салтыковым. Ее покупателем стал член Берг-конторы бригадир Андрей Яковлевич Маслов, от которого усадьба досталась в августе 1783 г. Александру Ильичу Пашкову и жене его Дарье Ивановне, урожденной Мясниковой.
Сметливые и расторопные братья Иван и Яков Твердышевы и Иван Мясников, женатый на сестре Ивана, как-то попались на глаза Петра. Он распознал в них энергичных умельцев, которых он искал по всей России, отправил их на Урал, дал деньги с наказом искать руды и строить заводы. Они не подвели императора и вскоре стали владельцами многих рудников и крупнейшими заводчиками. У Твердышевых наследников не было, и все их богатство перешло к дочерям Мясникова - четыре дочери получили каждая по два завода и по 19 тысяч крепостных.
Дарья Ивановна вышла замуж за небогатого офицера Александра Ильича Пашкова, они поселились в Москве. Купив дворец Апраксиных на Моховой, сломали его и построили новый (там теперь университет), а у Крестовской заставы приобрели огромную загородную усадьбу и там тоже много строили, а здесь, у Чистого пруда, они вообще все перестроили заново, оставив только старинные палаты посередине участка, вплотную же к задней границе выстроили классический дворец. Архитектор Семен Карин докладывал городскому начальству 2 мая 1793 г.: "В первом доме (то есть у Чистого пруда. - Авт.) каменное построение вновь капитальное, но внутренность не совсем еще в отделке состоит". В усадьбе построили и множество служебных построек, в частности, манеж справа от дома с галереями и жилыми покоями, "ранжереи с парниками" и конный двор.
Здесь был и большой пруд - непременная принадлежность богатых и больших городских усадеб, на месте которого к столетию Отечественной войны 1812 г. было построено деревянное здание для Бородинской панорамы (No 12а по Чистопрудному бульвару). А. И. и Д. И. Пашковым наследовал их сын Иван, а после него Сергей Иванович, женатый на Надежде Сергеевне, урожденной княжне Долгоруковой. Здесь родилась их дочь Дарья, вышедшая замуж за П. В. Сушкова, оставившего любопытные воспоминания о Московском университетском пансионе. Их дочь Евдокия, также родившаяся здесь, воспитывалась в этом доме дедом и бабкой. Она позднее стала известной поэтессой графиней Евдокией Ростопчиной.
Евдокия Петровна Ростопчина
В доме Пашковых бывал А. С. Пушкин. В последний день Масленицы 1831 г., в воскресенье 1 марта, он при ехал сюда вместе с молодой женой, чтобы принять участие в катании на санях.
Отправились с Чистых прудов на катание на трех санях, в котором участвовали хозяева праздника Сергей Иванович и Надежда Сергеевна Пашковы, ее брат Александр Долгоруков с женой Ольгой, дочерью А. Я. Булгакова, который тоже был здесь с сыном Константином, племянница С. И. Пашкова Евдокия Сушкова, графиня Е. П. Потемкина, посаженая мать Пушкина, и др. После гулянья возвратились обратно и ели блины у Пашковых.
Сын писателя М. Н. Загоскина знал Пашковых: "Упомянув о фрейлине Пашковой, я не могу не вспомнить гостеприимного дома брата ее Сергея Ивановича. Дом этот считался одним из самых великосветских, не только по преданию старых москвичей, еще помнивших радушные приемы и открытую жизнь его родителей в их громадном доме на Чистых Прудах, но и по значительному вообще всех Пашковых богатству и знатным родственным связям их со многими представителями петербургской аристократии.
Сергей Иванович служил прежде в лейб-гвардии Гусарском полку и, вступив в брак с коренною москвичкою, княжною Надеждою Сергеевною Долгоруковой, вышел в отставку и навсегда поселился в Москве. Хотя Пашковы не давали ни больших обедов, ни роскошных балов, но двери их дома ежедневно по вечерам и до глубокой ночи были открыты для всех их знакомых.
Сам Пашков, человек гостеприимный, вежливый и благовоспитанный, не отличался особенным умом, имел характер мало сообщительный и вид довольно сериозный и даже угрюмый. Он редко, по вечерам, бывал дома, а почти всегда в клубе или у своих приятелей-игроков, где просиживал иногда целые ночи за карточным столом, выигрывая и проигрывая большие суммы денег. Впоследствии страсть эта окончательно повлекла за собою полное расстройство его прекрасного состояния, так что чета Пашковых, достигнув глубокой старости, проживала почти в бедности, но по-прежнему любимая и не забытая всеми из оставшихся еще в живых старыми друзьями".
В 1840 г. эту богатую усадьбу покупает за 63 тысячи рублей казна для размещения Запасной аптеки, и архитектор Е. Д. Тюрин переделывает бывшие барские здания (в частности, меняет и фасад со стороны переулка) для хранения медикаментов и для контор. В советское время весь этот участок застраивается жилыми зданиями кооператива "Военный строитель" (1928-1935 гг., архитекторы К. В. Аполлонов и А. Ф. Волхонский), откуда сталинские чекисты увозили красных командиров на расстрелы. Вот только маленькая часть огромного списка погибших:
Дом 9, кв. 8. Ольшевский Фаддей Иванович: комдив, арест - 17.06.1937, расстрел - 9.12.1937.
Дом 9, кв. 34. Гречаник Александр Иванович: комбриг, Разведуправление РККА, старший преподаватель тактики Академии им. М. В. Фрунзе, арест - 10.03.1938, расстрел - 14.06.1938.
Дом 9, кв. 83. Янсон Кирилл Иванович: комбриг, заместитель командующего Западным ВО, военный советник в Испании, арест - 2.12.1937, расстрел - 22.08.1938.
Дом 9, кв. 97. Потапов Георгий Хрисанфович: царский офицер, заместитель начальника Военно-инженерной академии, арест - 21.05.1937. Подписи на постановлении о расстреле: "за" Сталин, "за" Каганович, "за" Ворошилов, "за" Жданов, "за" Микоян. Расстрел - 1.07.1937.
Дом 9, кв. 51. Меньчуков Евгений Александрович: научный сотрудник военно-исторического отдела Генштаба РККА, расстрел - 25.08.1938.
Дом 9, кв. 95. Хандриков Владимир Петрович: бригадный инженер, Строительно-квартирное управление РККА, расстрел - 14.07.1937.
В том корпусе комплекса No 9, который выходил на Потаповский переулок, жила Ольга Ивинская, за которой ухаживал Пастернак. Как писал его сын в биографии поэта, "отпечатком отношений Пастернака с Ольгой Ивинской, радостных и светлых в это время, можно считать внешний облик Лары и ту лирическую теплоту, которой согреты посвященные ей главы. Пастернак всегда считал, что именно пробуждение "резкого и счастливого личного отпечатка" дало ему силы справиться с трудностями работы над романом. Сознание греховности и заведомой обреченности их отношений придавало им в это время особую яркость. Муки совести, с одной стороны, и легкомысленный эгоизм - с другой часто ставили их перед необходимостью расстаться, но жалость и жажда душевного тепла снова влекли его к ней".
Ивинскую арестовали и посадили на несколько лет в лагерь. После того как ее выпустили, Пастернак возобновил отношения с ней, и она вела значительную часть издательских дел его, а после присуждения Нобелевской премии ее квартира превратилась в сборный пункт друзей Пастернака, обсуждавших различные возможности отношений с властями.
После смерти Пастернака в квартиру Ивинской зачастили чекисты и вскоре снова арестовали ее, и на этот раз вместе с дочерью. Ивинская жестоко поплатилась за знакомство с Пастернаком.
На правой стороне Потаповского переулка можно отметить надстроенный, внешне непримечательный дом No 6, в составе которого есть остатки палат конца XVII в., находившихся в усадьбе купцов Гурьевых. Почти на всем протяжении XVIII в. им владели представители семьи Кошелевых. Родион (или Иродион) Михайлович, купивший его в 1728 г. у потомка купцов Гурьевых, служил в гвардейском Преображенском полку прапорщиком, капитан-поручиком, а кончил военную карьеру генерал-майором, кавалером ордена Александра Невского. Женат он был на Маргарите Ивановне Глюк, дочери того пастора, у которого в служанках была будущая императрица Екатерина I. Их сын Иван, а после него внучка Мария унаследовали усадьбу. Мария в 1782 г. вышла замуж за племянника Потемкина генерал-майора, флигель-адъютанта Николая Петровича Высоцкого и тогда же продала всю усадьбу. Это владение переходит уже в другие руки - к купцам. Им владеет "московский именитый гражданин" и заводчик Андрей Кнауф, а с 1821 г. - купцы Золотаревы, при которых сдавались помещения для пансионов, в частности, одного из самых известных - для мальчиков лютеранского пастора Людвига Эннеса. В отчете московского полицмейстера 1846 г. было записано, что в пансионе 93 ученика и 22 учителя (неплохое соотношение!). По воспоминаниям, он "занимал большой двухэтажный дом с большим двором и прилегающим к нему также большим садом". Этот сад действительно был большим, он шел до Архангельского переулка на всем протяжении левой стороны Малого Успенского (Сверчкова) переулка.
Пансион славился высоким уровнем преподавания, в нем работали выпускники Московского университета математик К. Н. Давыдов, фольклорист А. Н. Афанасьев, экономист И. К. Бабст, а учились будущий историк В. И. Герье, врачи Н. А. Тольский, С. П. Боткин и его брат Д. П. Боткин, совладелец чайной фирмы и коллекционер живописи, автор интересных воспоминаний, друг С. П. Боткина врач Н. А. Белоголовый, поэт Б. Н. Алмазов и др.
В 1862 г. большой участок разделился на две части - одна с каменными домами по Большому Успенскому (Потаповскому) переулку, а вторая - по Малому Успенскому (Сверчкову) и Архангельскому переулкам. Первую - 24 июня 1871 г. за 82500 рублей приобретает Василий Алексеевич Кокорев, "миллионщик", разбогатевший на питейных откупах, банковском деле, нефтепромыслах, известный общественный деятель и коллекционер картин.
В 1870-1871 гг. здесь жил астроном Ф. А. Бредихин, в конце XIX в. известный коллекционер Н. С. Мосолов; в 1940-1950-х гг. была квартира артиста Б. Я. Петкера. В 1880-х гг. этот участок переходит к Абрикосовым.
В декабре 2009 г., после долгих лет небрежения, комиссия под председательством заместителя мэра Ресина после пожара лишает этот выдающийся памятник охранного статуса, подготавливая таким образом его для сноса.
На углу со Сверчковым переулком выделяется небольшая усадьба (No 8). В XVII-XVIII вв. от угла и почти до Успенской церкви на Покровке располагался большой участок, где стояли палаты, возможно принадлежавшие родственникам тех Сверчковых, которые и были храмоздателями этой церкви. Они стояли примерно посередине участка, там, где ныне трехэтажное здание No 8, строение 1 (возможно, что в основе его могли сохраниться их остатки). Хозяином их по переписи 1716 г. значится стольник Василий Васильевич Головин, приверженец старины, не пользовавшийся расположением Петра I: в семье сохранился рассказ о том, как Петр выгнал его из строящегося Петербурга обратно в Москву. В XVIII и почти весь XIX в. этим местом владели его потомки, пока в 1886 г. знатные дворяне Головины не уступили права собственности купцам 2-й гильдии Фроловым.
В XVIII в. в северной части владения находился сад. В 1811 г. на его месте началось строительство каменного жилого дома, оконченного отделкой только в 1830-х гг. Владельцы назывались "покровскими" Головиными или Головиными-"шишка": на голове у хозяина дома красовалась большая, словно рог изобилия, шишка. Эти Головины часто давали блестящие балы в своем особняке и считались богатыми людьми, а одна из Головиных - Варвара Ильинична - была женщиной религиозной и устроила в подвале своего особняка приют странников.
Вход во двор особняка - через ворота с пилонами из белого камня, где в нишах стоят стройные ионические колонки. Во дворе сохранились застекленная терраса, где, вероятно, был зимний сад, и скромные, но изящные служебные постройки. На территории бывшей усадьбы уже в XX в. выросли многоэтажные доходные дома: No 10 (1914-1916 гг., архитектор В. Н. Волокитин) и No 12 (1913 г., архитектор И. Г. Кондратенко).
Сверчков переулок (до 1922 г. Малый Успенский) называется по фамилии купца Ивана Матвеевича Сверчкова, храмоздателя Успения на Покровке, знаменитой церкви, одной из самых величественных в Москве. Переулок начинается от домов No 1 и 2, описанных в Армянском переулке, а с угла Архангельского переулка продолжается садом при доме No 3/2. Он - часть когда-то огромного сада, который протягивался по всей нечетной стороне переулка и где только на его восточной стороне стояли каменные здания фасадами на Большой Успенский переулок (Потаповский, 6). В 1862 г. от большого сада отделилась часть, которая была куплена известным купцом, книгоиздателем, старообрядцем Кузьмой Терентьевичем Солдатенковым на имя Клеманс Карловны Дебуи, для которой он строит и сохранившийся до сего времени особняк, принадлежавший перед большевистским переворотом мануфактурщику С. И. Демину.
В советское время особняк был занят квартирами, его арендовал Наркомат путей сообщения. В 1956 г. его передали в УПДК (Управление по обслуживанию дипломатического корпуса) и поместили там поликлинику для дипломатов. Она находилась в особняке до 1980 г., а впоследствии особняк передали для посольства Афганистана.
На территории сада построили типовое здание, где до 1960-х гг. находилась средняя школа No 313 (1936 г., архитектор К. И. Джус). В этом здании в июле 1941 г. формировался 1-й полк 4-й дивизии народного ополчения Куйбышевского района. Сейчас оно перестроено и в нем находится Центр интервенционной кардиологии, созданный в 1996 г. профессором Д. Г. Иоселиани.
Четная сторона Сверчкова переулка почти вся состоит из интереснейших историко-архитектурных памятников. Дом No 4 - прекрасный образец московского ампира. Примечательно расположение его портиков: один из них - мощный шестиколонный - отмечает центр парадного фасада здания по Сверчкову переулку, а другой, значительно более скромный, выходит в Девяткин переулок.
В начале XVIII в. здесь была усадьба с каменными палатами, которые, возможно, принадлежали стольнику супруги Ивана Алексеевича царицы Прасковьи Федоровны, В. П. Вердеревскому, перешедшими позже к бригадиру князю Осипу Щербатову.
В 1818 г. одну часть (северную) покупает действительный статский советник Иван Иванович Татищев, а другую (южную, по Девятинскому переулку) жена Матвея Матвеевича Казакова, архитектора, сына знаменитого Матвея Федоровича, но через четыре года обе части объединяются в руках надворного советника Ивана Лаврентьевича Лаврентьева (у Татищева осталась небольшая часть со старинным домом No 6), и он в 1823 г. начинает постройку дома на месте сада на углу двух переулков (в него составной частью входит и дом Казакова). В 1941 г. дом был значительно поврежден авиабомбой, а в 1960-х гг. его реставрировали.
У Лаврентьева в 1830-1831 гг. снимала квартиру известная поэтесса Е. П. Ростопчина. В 1872-1878 гг. в доме помещалось реальное училище И. И. Фидлера.
Соседний дом (No 6) - главный дом усадьбы, может быть, включает палаты начала XVIII в., принадлежавшие в середине века князю О. И. Щербатову. Привлекают внимание орнаменты дворового фасада этого дома, вырезанные в крупных белокаменных вставках в кирпичной кладке.
Это адрес писателя Б. В. Шергина, собирателя поморских сказаний и автора книг о севере России (свои последние годы писатель жил на Рождественском бульваре).
В глубине участка No 8 скрывается одно из самых интересных зданий в Москве, которое было буквально "извлечено" реставраторами из-под одежд псевдорусского декора второй половины XIX в., еще недавно покрывавших его.
Первоначально небольшие палаты находились в западной части современного здания. Каменный первый этаж их стоял на подклете (который теперь не виден из-за "культурного слоя"), а на нем был поставлен второй деревянный этаж, перестроенный во второй половине XVII в. в кирпиче. В 1680-х гг. сравнительно небольшие палаты были значительно увеличены пристройкой с востока, поставленной под небольшим углом к старой (это особенно заметно с южной стороны здания, противоположной входу со Сверчкова переулка).
Тогда палаты принадлежали богатой семье купцов Сверчковых. От Сверчковых палаты со всем участком в 1705 г. перешли к стольнику И. Д. Алмазову, а потом к камергеру и сенатору А. Г. Жеребцову, который и продал в конце 1778 г. всю усадьбу Каменному приказу - учреждению, стоявшему во главе всего строительного дела в Москве того времени. После закрытия Каменного приказа в 1782 г. в доме обосновалась мастерская Оружейной палаты, потом им ведала Мануфактур-коллегия, в начале XIX в. - Комиссия по уравнению городских повинностей, а с 1813 г. - Комиссия для строений в Москве. В ней были сосредоточены все дела по воссозданию и перепланировке города, пострадавшего во время пожара 1812 г., который, однако, "способствовал ей много к украшенью". Комиссия помещалась здесь до 1833 г., когда все было продано в частные руки.
Флигели по сторонам двора были выстроены в первой половине XIX в.
Девяткин переулок
По этому адресу жили писатели И. Ф. Василевский и А. Лежнев, арестованные здесь в 1938 г. и расстрелянные в том же году. В левом от входа флигеле жил физик С. А. Богуславский, а в правом - в конце 1940-х гг. известный грузинский композитор Сулхан Цинцадзе.
Правая сторона Сверчкова переулка заканчивается доходным домом (No 10, 1903-1906 гг., архитекторы И. Д. Боголепов, В. К. Филиппов).
Короткий Девяткин переулок назван по фамилии домовладельца купца Ивана Дементьевича Девятова. Его часто называли и Девяткиным и Девятинским, но после 1922 г. оставили только первое имя, для того чтобы избежать путаницы с Девятинскими переулками близ Пресни. До того как Сверчков переулок был продолжен по земле матвеевской усадьбы до Армянского переулка, и Сверчков и Архангельский выходили на Покровку именно через Девяткин.
Он действительно короткий - всего четыре дома. По правой стороне доходный дом No 2а построен в 1912 г. по проекту архитектора Л. Стеженского, а No 2 - "слоеный пирог" из нескольких строений. Первый этаж относится к началу XIX в., второй этаж надстроен в 1842 г., а остальные - перед Первой мировой войной.
По левой стороне - небольшое владение, в котором в 1863 г. после возвращения из ссылки жил декабрист Д. Н. Завалишин. На участке No 5 была усадьба архитектора И. А. Селехова, московского губернского архитектора в конце XVIII в.
Глава X
Ивановская горка
Между Маросейкой, Покровкой и Солянкой
Эти места - одни из самых живописных в центре города. Крутой склон, обрывающийся к низменным берегам Москвы-реки и Яузы, пересекается множеством извилистых переулков - их здесь 15. Даже сейчас они застроены неплотно, и неожиданно крутые их повороты открывают перед путником красивые виды на город.
Подножие холма огибает Солянка - старинный путь во Владимир, Рязань и на Коломну, крупную крепость на южном приокском порубежье, а наверху, по бровке его, проходила дорога из Кремля в село Стромынь - теперешние улицы Маросейка и Покровка. Южный склон холма, хорошо освещенный солнцем, издавна использовали для разведения садов. Они упоминаются еще в XV в., а церкви и монастыри именовались в "садех".
С начала XV в. это место облюбовали себе под загородный двор московские великие князья. В завещании Василия I, написанном в марте 1423 г., этот двор именуется еще "новым": "...даю сыну своему, князю Василию... за городом новый двор у Святого Володимири" (то есть у церкви Владимира, здание которой находится в Старосадском переулке). По соседству была и летняя резиденция московских митрополитов. В этих же местах находились подгородные боярские усадьбы.
Происхождение названия Подколокольный переулок не ясно. Производят его от колоколен церквей, стоящих на ней, но это объяснение не выдерживает критики: тогда многие московские переулки назывались бы так. Также вполне неправомерно утверждается, что название было дано по стоявшей на углу переулка и Солянки Рождественской церкви, которая якобы была "иже под колоколы". Переулок соединяет Солянку с Бульварным кольцом и районом Курского вокзала, отходит от улицы там, где она делает поворот к Яузским воротам. У самого начала переулка, на развилке, зрительно очень выигрышно поставлена церковь Рождества, "что на стрелке", то есть на развилке дорог по Солянке и вверх на холм по Подколокольному переулку. Историк А. Ф. Малиновский, написавший в начале XIX в. "Обозрение Москвы", утверждал, что впервые церковь воздвигнута "великим князем Димитрием Иоанновичем Донским в воспоминание одержанной им победы над Мамаем сентября 8-го в день Рождества Пресвятой Богородицы. Царь Борис Годунов перестроил ее вновь и торжественно, а патриарх Иов освятил ее в 1600 году". Никаких документальных подтверждений этому нет, да и кажется, что связь церкви с Куликовской битвой вообще была распространенной тогда легендой, хотя перестройка ее старого здания, может быть, и происходила в 1600 г. Документально подтверждено, что в 1656-1657 гг. она была каменной. Основное церковное здание было построено после 1773 г., а в 1800-1802 гг. возвели трапезную с колокольней. Автор их не был известен, но в 1982 г. мне при подготовке книги "Из истории московских переулков" удалось найти в Центральном историческом архиве города Москвы проектный чертеж 1800 г., подписанный архитектором Дмитрием Балашовым.
Здание перестраивалось в 1821 г. и в середине XIX в. В советское время церковь закрыли не ранее 1928 г., и здание использовалось различными учреждениями, в том числе медицинскими, но в 1991 г. передали общине верующих, и в 2009 г. колокольня была восстановлена и покрыта главой.
На другом углу переулка - постройки 1893 г. (No 1, архитектор И. Г. Кондратенко). Одна из них - пятиэтажный дом во дворе, который включил в себя капитально перестроенное здание усадьбы Бутурлиных. В 1740-х гг. этой усадьбой владел граф Александр Борисович Бутурлин. Отцом его был боевой гвардии капитан, скончавшийся в битве при Лесной, предвестнице, "матери", как назвал ее Петр (разница между ними была точно девять месяцев без одного дня), Полтавской победы. Сын получил образование в Морской академии и стал денщиком Петра, его доверенным лицом. Потом красавец Бутурлин был камергером при дворе дочери Петра Елизаветы и, как рассказывает биограф, "ловкостию своею сделался ближайшим к ней человеком, приобрел особенную ея благосклонность", а после ее воцарения на него посыпались как из рога изобилия чины, звания, пожалования крепостными и деньгами. Именно тогда он был сделан графом, сенатором, подполковником Преображенского полка, кавалером высшего российского ордена Св. Андрея Первозванного и получил жезл генерал-фельдмаршала. Но, правда, Бутурлин "не прославил оружия своего на ратном поле; занимал более почетное место между Царедворцами". Он два раза исполнял должность московского генерал-губернатора: с марта по декабрь 1744 г. и с июня 1762 г. по май 1763 г. После его кончины в 1767 г. усадьба перешла к сыну Петру-Иону, и потом к внуку Дмитрию Петровичу, знаменитому библиофилу, который и продал ее в 1791 г. Николаю Никитичу Демидову, лейтенанту Черноморского флота, а он продал ее графу Степану Федоровичу Толстому.
В 1819 г. дом приобрела Практическая коммерческая академия, первое учебное заведение, специально предназначенное "для приготовления юношества, посвящающего себя торговле и промышленности", необходимых для деятельности в области торговли, но переехать сразу после покупки не могла, так как в ней помещалась Городская дума (до переезда к Воскресенским воротам). Дом для академии перестраивал архитектор В. А. Балашов. Через некоторое время поднялся вопрос о приобретении для нее собственного здания, и в 1839 г. был куплен большой особняк на Покровском бульваре, а в конце августа 1847 г. в нем начались занятия студентов академии, а участок на углу Подколокольного переулка и Солянки переходил из одних рук в другие, в 1893 г. старинный дом Бутурлиных в центре участка подвергся изменениям: строительная управа разрешила его "капитально перестроить с обращением в четырехэтажное жилое и надстроить на нем 5-й каменный жилой этаж". Тогда же появились и здания по красной линии (архитектор И. Г. Кондратенко).
Несколько далее на углу с Подкопаевским переулком находится памятник архитектуры - церковь Николы, "что в Подкопаеве". Название этого урочища - Подкопаево, вероятнее всего, произошло от фамилии владельца двора поблизости (об этом, в частности, пишет москвовед П. Н. Миллер в статье "Кулишки" в сборнике "Старая Москва"), хотя есть и другие, но довольно наивные версии. По одной из них, некий злоумышленник сделал подкоп под церковь, забрался внутрь, взял икону в драгоценном окладе и полез обратно, думая вынести ее и нажиться. Но не тут-то было - всевышняя сила не спала, была настороже и завалила вора в сделанном им же подкопе. Вторая версия объясняет название также подкопом, но на этот раз сделанным не для преступных целей - здесь как будто находился карьер для добычи глины или песка, но если бы это было так, то связывать его с подкопом непосредственно под зданием церкви несерьезно.
В первый раз эта местность упоминается в летописи в 1493 г., когда Иван III переселился из Кремля после большого пожара: 28 июля загорелась от свечки Николопесковская церковь, и от нее занялся пожар - "воста буря велиа зело, и кинуло огонь... И многа тогда людем скорбь бысть: болши двоюсот человек згорело людей, а животом безчисленно выгоре, а все то погоре единого полудня до ночи, а Летописец и старые люди сказывают: как Москва стала, таков пожар на Москве не бывал". Иван III поселился "у Николы у Подкопаева под конюшнею в крестьянских дворех". Ранняя история этого места и ограничивается этим известием ("под конюшней" значит ниже по склону от конюшен у Трехсвятительской церкви), но и старые, и современные историки выдвигают необоснованные предположения: именно у Никольской церкви находился то великокняжеский дворец, то митрополичий двор. Еще одно раннее известие содержится в летописи под 1547 г., когда во время большого московского пожара сгорели и "Никола Подкопаев и Флор Святый у конюшни, и конюшня великого князя".
Известно, что каменным здание церкви уже существовало в 1657 г., но, возможно, построено оно и ранее. Церковь несколько раз переделывали - в конце XVII - начале XVIII в. и в середине XVIII в., когда перестраивали трапезную и возводили колокольню (приступили к строительству в 1759 г.). В результате пожара 1812 г. церковь сильно пострадала - внутри она вся выгорела, и тогда погибли в пламени рублевские иконы, - и только в 1855-1858 гг. по проекту архитектора Н. И. Козловского "обветшалый, запустелый, полуразрушенный" храм полностью восстановили (тогда заново выстроили трапезную) и передали для представительства Антиохийского патриархата, здания которого, выстроенные в 1862 г., находятся напротив церкви (Подкопаевский переулок, 8).
По Подколокольному переулку стоит шатровая часовня, построенная в 1885 г. (освящение происходило в феврале), на средства настоятеля по дворья архимандрита Геннадия. В бывших церковных помещениях долго находился завод полиэтилена, а в 1991 г. тут возобновились службы.
В этом же переулке находится еще один интересный архитектурный памятник второй половины XVII-XVIII вв. - так называемые палаты Шуйских (No 5). Принадлежность их князьям Шуйским вызывает сомнение, так как последний из этого рода - Иван Иванович, по прозвищу Пуговка (!), - скончался в 1638 г. Первоначально палаты были одноэтажными и лишь позднее надстроены двумя этажами. Это множество разновременных построек, из которых самая старая - середины XVII в. - находится с южной стороны (правой, если смотреть с улицы). В начале и в середине XVII в. палаты расширялись и достраивались, надстраивались антресоли. В интерьерах сохранились остатки убранства - двери, печи, паркетные полы.
Герб Н. З. Хитрово
Возвратимся в Подколокольный переулок. Он выходит на небольшую тихую площадь, бывшую Хитровскую, или попросту Хитровку. Это было "дно" жизни дореволюционной Москвы, незаживающая ее язва. Хитровку исследовали, о ней писали статьи и научные работы, ее пытались лечить, но она дожила без особых изменений до 1924 г. Летом этого года В. А. Гиляровский писал в газете "Известия": "Только теперь Московский Совет приступил к ликвидации Хитровки... сделано то, о чем прежде и не мечталось. И делается вовремя - летом, когда большая часть обитателей Хитровки расползлась из Москвы".
Свое название площадь получила по фамилии владельца этого места в 1820-х гг. генерал-майора Н. З. Хитрово. Он очистил его от остатков построек, сгоревших в пожар 1812 г., и задумал сделать здесь крытый рынок. Он писал властям: "Я немедленно построю для помещения мясной и прочей торговли по удобости на оставшейся при моем дворе пустопорожней земле каменный двухэтажный по приличной фасаде корпус с лавками и подвалами для помещения зеленной или мясной промышленности, которые и будут постройкою окончаны со всею удобностию для помещения к 1-му сентября 1824 года".
В течение 1824-1825 гг. площадь была спланирована и замощена, построены каменные лавки для торговли мясом и зеленью. Рынок этот оживлялся зимой, перед рождественскими праздниками, когда сюда приезжали сотни возов с замороженными мясом и дичью. "...Площадь Хитрова рынка уже не вмещает всех прибывающих возов, - писала газета "Московские ведомости", - они помещаются по ведущим к ней переулкам и даже на Солянке... Какой, какой живности нет там. Куда ни оглянись, всюду возы с поросятами, телятами, баранами, гусями, утками, курами, индейками, с гусиными потрохами, с говядиной и солониной, с коровьим маслом, дичью".
Позднее, во второй половине XIX в., на площади собирались ищущие работу и был построен железный навес, под которым весь день слонялись обитатели Хитровки. Постепенно Хитровская площадь превратилась в пристанище людей, выбитых из жизненной колеи, безработных и нищих, здесь можно было увидеть и знаменитого художника Саврасова, за бутылку водки рисующего повторение его "Грачей". Суриков нашел на Хитровке своего юродивого для картины "Боярыня Морозова" - он сидел в отрепьях, продавая из бочки соленые огурцы.
Хитровка стала и притоном уголовников, окружающие площадь дома превратились в переполненные ночлежки. В дореволюционных московских газетах немало было написано об ужасах Хитровки, но, пожалуй, самую яркую картину оставил Гиляровский. Широко известен его рассказ о посещении Хитровки актерами Художественного театра перед постановкой пьесы М. Горького "На дне". Они побывали в ночлежном доме Ярошенко (Подколокольный переулок, 11). Когда-то это была усадьба Ушакова-Колтовского-Боборыкиных, главный дом которой стоит до сих пор во дворе. В нем, уже значительно перестроенном, на втором этаже и находилась та комната, где жили переписчики театральных ролей и куда Гиляровский привел артистов. В здании же на самом углу этого переулка и площади, выстроенном в середине XIX в., был притон воров и беглых - трактир "Каторга".
В центре площади в советское время построили стандартное здание школы, отданное электротехническому техникуму. Его недавно снесли в предвидении возведения тут восьмиэтажного бизнес-центра, против которого выступили многие москвичи.
С противоположной стороны, на угол Певческого (эти места назывались Старой Певчей, а переулок иногда назывался Крутицким Певчим; рядом же, на месте прохода позади большого советского дома, находилась Меньшая Крутицкая улица) и Петропавловского переулков, на площадь выходил дом No 1/2. Когда-то здесь была усадьба, принадлежавшая капитану флота С. И. Свиньину и его наследникам. По их фамилии и Певческий переулок до 1929 г. именовался Свиньинским. Великолепный барский дом, стоявший посередине теперешнего двора, попал как одно из красивейших зданий Москвы в "Альбомы" архитектора М. Ф. Казакова. Часто эта усадьба связывается с самым известным представителем старинной дворянской фамилии - с писателем, путешественником, издателем "Отечественных записок", жившим в Петербурге, Павлом Петровичем Свиньиным, но она принадлежала не ему, а его полному тезке, известному в Москве хлебосолу и весельчаку. Московский Павел Петрович оказался связанным с декабристским движением, но не принимал в нем активного участия и отделался переводом из гвардии в армейский полк. Сам владелец жил в собственном, значительно более скромном доме на Покровке (No 40), а большой дом у Хитровской площади часто сдавался внаем. Так, например, до переезда в собственный дом на Большой Лубянке его нанимала 3-я московская мужская гимназия (с 1839 по 1843 г.).
Реклама чайной фирмы Карзинкиных
В конце XIX - начале XX в. здесь, на углу двух переулков, находилась одна из самых известных и страшных хитровских ночлежек. Угловое здание звалось "Утюгом", длинный дом по Петропавловскому переулку - "Сухим оврагом" и все вместе - "Свиным домом".
В "Свиной дом", а особенно в "Сухой овраг", полиция, по словам Гиляровского, боялась и показываться. Ночлежка эта прозывалась еще "Кулаковкой" по фамилии владельца дома перед Октябрьским переворотом, потомственного почетного гражданина И. П. Кулакова, бывшего буфетчика в трактире "Каторга". Он, разбогатев, купил усадьбу в селе Константинове, на родине Есенина. Дочь владельца, Лидия Ивановна Кашина, приезжала в Константиново, и с нею, "молодой, интересной и образованной женщиной", был знаком поэт.
Ты знаешь,
Он был забавно
Когда-то в меня влюблен, -
говорит Анна Снегина, героиня одноименной поэмы, прототипом которой была Л. И. Кашина. Ей же было посвящено и стихотворение "Зеленая прическа". В советское время она жила в Москве, в Скатертном переулке, работала переводчицей, машинисткой. Скончалась в 1937 г., и немногие знают, что Сергей Есенин и прототип его "Анны Снегиной" похоронены недалеко друг от друга, на Ваганьковском кладбище...
На другом углу Петропавловского переулка в доме действительного статского советника С. С. Румянцева (No 12/1) находились два трактира также с дурной славой: в "Пересыльном" собирались нищие и барышники, а "Сибирь" облюбовали воры, картежники и скупщики краденого.
Отсюда можно подойти к дому на углу Подколокольного переулка и Покровского бульвара (No 16/18), который был известен всей культурной Москве как до Октябрьского переворота, так и в настоящее время.
Во второй половине XVIII в. здесь, на углу переулка и проезда вдоль Белого города, было владение Ляпуновых с деревянным главным домом в глубине участка с парадным фасадом, направленным на юг. Весь этот участок в 1796 г. (по купчей от 14 июля за 5 тысяч рублей от капитана Петра, поручика Павла, подпоручика Амплея Николаевичей Ляпуновых) покупает граф Федор Андреевич Толстой и полностью изменяет всю застройку на нем (возможно, после пожара). Новый главный дом строится существенно южнее, на углу с Подколокольным переулком. Его два фасада равнозначны - один выходит к границе Белого города, стены которого к тому времени уже были сломаны, и в переулок. Эти фасады сохранились без больших изменений до нашего времени. Граф Федор Андреевич Толстой прославился коллекцией раритетов и огромной и ценной библиотекой. Уже в начале XIX в. собрание было известно своими редкостью и богатствами, а позднее оно стало одним из лучших в России. В 1804 г. Толстой продал этот дом купцу 1-й гильдии, ставшему надворным советником, аптекарю Ивану Григорьевичу Мейеру и переехал в значительно больший на углу Большой Дмитровки и Кузнечного переулка (No 8). Строения в усадьбе пострадали от пожара 1812 г., и Мейер предпочел продать участок "с тремя каменными обгорелыми корпусами" в 1815 г. за 29 тысяч рублей купцу 1-й гильдии Андрею Сидоровичу Карзинкину.
Фамилия Карзинкиных (она писалась и как Корзинкины) произошла, как рассказывал автор воспоминаний Н. А. Варенцов, "от того, что первый из их родоначальников, составивший им благосостояние, был вывезен из Ярославской губернии в Москву его родителями в корзине, какие в то время служили для перевозки кур, когда ему было еще несколько месяцев от роду. Сделано это было матерью из опасения выронить его дорогой во время сна". Он не выпал, жил с конца XVIII в. в Москве, стал купцом 3-й гильдии и торговал в Китай-городе "в яблошном ряду", а в 1810-х гг. перешел в 1-ю купеческую гильдию.
Сыновья его были основателями двух ветвей карзинкинской купеческой династии. Иван и его потомки жили на Покровке (дом No 1), а второй сын Александр и его потомки владели домом No 18/16 на углу Покровского бульвара до советского времени. Карзинкины занимались оптовой торговлей китайским чаем, а также и текстильным делом: Александр Андреевич с братом Иваном в компании с петербургским купцом Г. М. Игумновым купили Большую Ярославскую мануфактуру и существенно увеличили ее. Сын Александра Андреевича Андрей удачно занимался чаеторговлей, владел десятью магазинами в центральной части города. Он широко жертвовал, был старостой Трехсвятительской церкви на Кулишках (после кончины старостой стал его сын Александр).
Перечень постов, которые он занимал в последний год Российской империи, велик. Вот выписка из справочника "Вся Москва": "КАРЗИНКИН Александр Андреевич, потомственный почетный гражданин, Покровский бульвар, собственный дом. Телефон 10-03 и 115-98. Член Московского Учетного банка; Член Совета Российского Взаимн. Союза; Директ. Торг. - Пром. Т-ва Ярославл. Большой мануфактуры; Моск. Биржевое Общество; Детская больница им. В. Е. Морозова; Староста ц. Трех Святителей; Чл. Моск. Автомобильного Общества; Чл. Русск. Фотографического Общества; Чл. Сов. Худож. галереи С. С. Третьяковых". Карзинкины отнюдь не были поглощены только делами. Сохранились воспоминания известного скрипача В. В. Безекирского 1850-х гг.: "В пятидесятых годах Москва отмечалась музыкальным настроением. Квартетные вечера следовали один за другим, представлявшие наибольший интерес в богатых купеческих домах А. А. Карзинкина, М. М. Варенцова и Ф. В. Перлова. По роскоши и разнообразию вечера у Карзинкина заслуживают особенного внимания. У него часто можно было встретить А. Н. Островского, иногда читавшего отрывки из своих произведений, и А. И. Дюбюка, исключительно исполнявшего моцартовские квартеты". В 1913 г., когда он остался один в доме, он предложил своей сестре художнице Елене Андреевне и ее мужу писателю Николаю Дмитриевичу Телешову из дома на Чистопрудном бульваре (No 23) переехать к нему, а с ними переехали и знаменитые московские "Среды".
Дом No 18/16 был известен всей пишущей Москве - там происходили собрания "Среды", литературно-художественного кружка, образованного молодыми писателями еще в 1899 г. Они собирались здесь, читали свои произведения, выслушивали критику товарищей, иногда очень суровую, но доброжелательную и ими весьма ценимую. Леонид Андреев писал об обсуждениях литературных произведений на "Средах": "Без этого никакую свою вещь не могу считать законченной".
Собрания "Среды" посещали И. А. Бунин, А. И. Куприн, В. В. Вересаев, И. С. Шмелев, К. Д. Бальмонт, В. Я. Брюсов, И. А. Бунин, В. А. Гиляровский, М. Горький, В. Г. Короленко, А. С. Серафимович, Ф. К. Сологуб и многие другие. М. Горький, приезжая в Москву, обязательно посещал заседания "Среды". На них царила веселая доброжелательная обстановка, шутили, выпивали, пели. В ходу были забавные прозвища по московским улицам и переулкам: театральный критик С. С. Голоушев звался "Брехов переулок", Горький за своих босяков и героев "Дна" получил прозвище "Xитровка", Шаляпин был "Разгуляй", Иван Бунин за свою худобу, отчасти за острословие, от которого иным приходилось солоно, назывался "Живодерка", лысый Серафимович получил прозвище "Кудрино"... Чехов, ценивший юмор, был разочарован, когда узнал, что у него не было прозвища.
Участники литературного кружка "Среда". Слева направо: С. Скиталец, Л. Андреев, Ф. Шаляпин, М. Горький, И. Бунин, Н. Телешов, Е. Чириков
Но не одни писатели посещали "Среды": бывали Шаляпин, Рахманинов, Аполлинарий Васнецов, Левитан.
Телешов писал: "Таким образом, литературная молодежь того времени и писатели с определившимися именами в лице лучших своих представителей образовали крепкое литературное ядро. И ядру этому было имя - "Среда"".
Участники "Среды" также издавали сборники участников, организовали "Книгоиздательство писателей", с тем чтобы защитить авторов от произвола издателей, объявили, что "от издания книги весь доход принадлежит автору, а не издателю". "Среды", постепенно редея, продолжались примерно до начала 1920-х гг. Н. Д. Телешов прожил долгую жизнь - он много лет был директором музея Художественного театра и скончался в возрасте 90 лет в 1957 г.
В этом здании с 1981 г. находится Московское отделение Всероссийского общества охраны памятников, где регулярно собирались московские краеведы на собрания Комиссии истории московских улиц и слушали доклады членов комиссии и приглашенных специалистов.
На противоположном углу Подколокольного переулка и Покровского бульвара высится здание (No 16/2), несколько устрашающее массивностью, желанием выделиться из окружающей застройки крупными, грубыми формами, колоннами, которые более похожи на балки, поставленные вертикально, огромным проемом въезда во двор, крупным карнизом. И неудивительно: ведь это был жилой дом Наркомата обороны (1936-1937 гг., архитектор И. А. Голосов, секция вдоль бульвара - 1941 г.). Сколько трагедий видели его стены: ведь именно тогда Сталин и его подручные расправлялись с армией. Впечатление громоздкости подчеркивают две большие, высотой на два этажа, скульптуры: справа дама, осторожно держащая на отлете ружье и опирающаяся на сноп, справа молодой человек с отбойным молотком (скульптор А. Е. Зеленский). Эти фигуры вызвали такую реплику знаменитого композитора Никиты Богословского в "Вечерней Москве" в марте 1989 г.: "Я часто проезжаю по Яузскому бульвару (он жил в высотном доме на Котельнической набережной. - Авт.) и всегда с отвращением гляжу на дом на углу Подколокольного переулка и Яузского бульвара. Действующий жилой дом - ничего не поделаешь, не разрушать же его! Но вот перед его фасадом гордо высятся на постаментах две бездарные гипсовые скульптуры - наследие сталинских времен. Ну, конечно же это незабвенные рабочий с отбойным молотком и крестьянка со снопом в руке. Существование этих "шедевров" настолько уродует и без того неприглядную архитектуру здания, что диву даешься, как никому не приходило в голову от этой неразлучной в свое время пары навсегда избавиться. Дорогие новые власти Моссовета! Может, все-таки, обновляя и расчищая нашу дорогую столицу, вы дадите команду освободить ее от этих гипсовых уродов - символов недобрых времен? Тем более что это можно сделать весьма небольшими силами за два-три дня. Никита Богословский". Снимать скульптуры, конечно, не нужно - это такие наглядные памятники сталинского времени. Через арку можно видеть совсем другое здание: двухэтажное, украшенное изящным шестиколонным портиком, с правой стороны которого стояла церковь. Это вид, который получил дом после перестройки в XVIII в., а в основе его палаты бояр Головиных, владевших здесь большой усадьбой, которые впервые упоминаются в документах конца XVII в. Алексей Петрович Головин в 1685 г. стал боярином, а сын его Федор был одним из самых близких к царю Петру соратников его. Он вместе с ним в составе Великого посольства посетил Европу, будучи вторым послом после Лефорта, занимаясь в основном флотскими делами. В 1699 г. он был сделан генерал-адмиралом, а через год генерал-фельдмаршалом, стал первым кавалером ордена Св. Андрея Первозванного, графом и получил в полное распоряжение иностранные дела - иностранцы называли его "первым министром". Петр очень ценил его, поручал ему самые ответственные дела и даже приказал выбить в его честь медаль, чего ранее в России никогда и не было. На одной стороне медали - профиль Головина, а на другой - фамильный герб с девизом "Et consilio et robore", что означает "И советом и мужеством".
Когда в 1691 г. он вернулся из поездки с посольством в Китай, построил себе дом в этой усадьбе, а когда вернулся из Голландии в 1698 г. - каменную церковь, которую, по преданию, посещал Петр I и читал "Апостол". При многих дворах европейских правителей, богатых дворян было модно держать мальчиков (или девочек) негров, турок или калмыков, представителей таких "экзотических", с европейской точки зрения, национальностей, в качестве слуг, пажей, а впоследствии даже использовать их на службе. Так было и в России - вспомним официальное скульптурное изображение императрицы Анны Иоанновны и "арапчонка" рядом или же привезенных помещику А. П. Бунину с театра военных действий девочек-турчанок, одна из которых стала матерью знаменитого русского поэта Жуковского. А. С. Пушкин был правнуком такого "арапчонка", привезенного в Россию по приказу Петра I. Некий Савва из города Рагуза (Дубровник) выполнял самые разнообразные поручения Петра за границей - ему было поручено привезти в Россию двух "арапчиков". Он с "великим страхом и опасением житья своего" вывез их из Константинополя и привез в ноябре 1704 г. в Москву: "меньший из них именем Аврам крещен". Это был будущий Абрам Ганнибал. Его с братом привезли в дом Ф. А. Головина и оставили у его матери и сыновей. Головин в 1703 г. начинает возводить огромную роскошную усадьбу на левом берегу Яузы, которая служила не только его резиденцией, но и дворцом для приемов, устраиваемых Петром I, но очень возможно, что арапчиков привезли не туда, в еще не готовый дворец, а сюда, в старый дом Головина. После неожиданной кончины Ф. А. Головина в 1706 г. усадьба в Подколокольном переулке перешла к его сыну Ивану, умершему через два года, и потом к вдове сына Анне Борисовне, урожденной Шереметевой, а после перешла к поручику Преображенского полка Петру Ивановичу Головину. В 1754 г. усадьбу приобрела жена князя Семена Ивановича Щербатова Наталья Степановна, которая тогда подает прошение о постройке, вместо деревянных хором, каменных палат с переходом к домовой церкви. В 1785 г. их продали Симбирского полка генерал-майору (позже тайному советнику) Андрею Дмитриевичу Карпову и его супруге Наталье Алексеевне; в 1821 г. храм закрыли и все его имущество передали в Новоиерусалимский монастырь. В 1822 г. усадьбу приобрел генерал-майор Николай Захарович Хитрово, перестроивший дом в стиле ампир и возобновивший церковь, освятивший ее в честь Тихвинской иконы Богоматери. Освящал престол 26 сентября 1822 г. священник Александр Беликов, учивший когда-то мальчика Александра Пушкина закону Божьему, русскому языку и арифметике. Он был весьма просвещенным служителем церкви, автором нескольких переводов, словарей и духовных сочинений. "Слово на освящение..." Тихвинской церкви было издано отдельной книжкой, а его перевод известных тогда проповедей французского епископа Клермонского напечатали в 1822 г. иждивением, как значилось на титульном листе, "Г.-М. Н. З. Х." - за этими буквами скрывался генерал-майор Николай Захарович Хитрово. Боевой генерал, он участвовал в войнах в начале XIX в., в 25 лет стал полковником, командиром Псковского драгунского полка, был тяжело ранен при осаде Браилова, когда командовал штурмовой колонной. В некоторых справочниках утверждается, что он вышел в отставку и переехал в Москву, в других - его отставили в связи с делом Сперанского, в третьих - просто непонятно почему, и в четвертых - по удивительному рассказу известного библиографа С. Д. Полторацкого: его сослали в Вятку, так как он, по слухам, передал какую-то важную тайну французскому послу Коленкуру, "по болтливости, к чему он был склонен". В начале 1812 г. его перевели в Калужскую губернию и поселили в его деревне под Тарусой, а "надзор велено было иметь над ним строгий... Обязанность столь тяжкая лежала на отце моем, - продолжает рассказ Полторацкий, - бывшем в то время земским исправником...". Вскоре Калужская губерния была объявлена на военном положении: "Непонятно, как могли оставить Хитрово в этой деревне. Он не унывал, радостно слышал об успехах Наполеона, выкинул флаг с его именем! Отец мой, видевший, что все это происходило скорее от легкомыслия, нежели от злонамерения, умолял его не губить себя и его, и только этим мог укрощать его безумство. Ясно, что в тогдашнее время это вело или к бунту от крестьян, или к расстрелянию по военному положению". Хитрово в конце концов простили из-за уважения к заслугам его тестя фельдмаршала Кутузова - его дочь Анна Михайловна была замужем за Хитрово. В Москве он, как писал биограф, "предался научным занятиям", став членом Общества истории и древностей российских и почетным членом Московского университета. После его кончины в 1826 г. усадьбой владела его вдова Анна Михайловна, дочь М. И. Кутузова, потом она перешла к купчихе (из дворян) А. Н. Немчиновой и в 1843 г. - к гвардии полковнику Владимиру Ивановичу Орлову и к его вдове Екатерине Дмитриевне. Она завещала усадьбу Московскому попечительскому комитету о бедных Императорского человеколюбивого общества. Сначала в доме открыли дешевую народную столовую, потом бесплатную амбулаторию и больницу, с 1867 по 1878 г. помещалось Яузское отделение больницы для чернорабочих, затем в доме находилась лечебница для бедных, которая так и называлась - Орловская. Церковь при ней была освящена в честь Смоленской иконы Богоматери. Как и другие домовые церкви, ее закрыли в 1919 г., а на месте лечебницы устроили фельдшерские курсы, с 1928 г. - медполитехникум имени Клары Цеткин, а с 1954 г. - медицинское училище, а церковь снесли при строительстве жилого дома.
Возвратимся к небольшой площади в центре Подколокольного переулка, которая превратилась в один из тихих московских уголков, где уже ничто не напоминает о страшном "дне" Москвы.
От нее надо пройти в Петропавловский переулок, где стоит церковь, служба в которой не прерывалась в советское время. Это прекрасный архитектурный памятник московского барокко - церковь Петра и Павла, "что на Кулишках" (No 4). Это название сохранилось еще у нескольких церквей в этом районе - Всех Святых на Варварской площади, Рождества Богородицы на Солянке, Трех Святителей в Малом Трехсвятительском переулке, Св. Николая в Подкопаевском переулке. Словарь Даля дает несколько значений этого слова: "кулига, кулижка - клин земли, ровное место, чистое и безлесное; прогалинка, полянка, отличная растительностью; лужок на заводи, залив и самая заводь". Трудно представить себе, что церкви "что на кулишках" (не "кулижках", что было узкодиалектным словом - сейчас произносится это слово через букву "ш"), стоявшие на крутом южном склоне Ивановской горки, находились в какой-то заводи, скорее можно сказать, что они были построены на расчищенных участках леса, покрывавшего холм.
Церковь Петра и Павла известна по документам с начала XVII в., но находилась здесь значительно раньше. Она называлась также "у Старых конюшен" или "Петра и Павла Высокого" и "что у Яузских ворот на горке". Эти последние наименования отражают очень выгодную постановку ее здания на высоком и крутом берегу у впадения Яузы в Москву-реку. Существующее здание было построено в 1701-1702 гг. Главный ее престол освящен во имя Знамения Пресвятой Богородицы, южный придел - Казанской иконы, а северный - апостолов Петра и Павла.
В церкви находятся известные иконы Богоматери - Боголюбская, бывшая ранее в часовне у Варварской башни Китай-города, и Грузинская из разрушенной церкви у Воронцова поля. Колокольня, возведенная в 1771-1773 гг., гармонично дополняет ее изящный восьмерик. Напротив - небольшой домик священника (No 5), построенный, возможно, в начале XIX в.
С 2002 г. церковь принадлежит Сербской церкви, является ее подворьем, представительством. Сербское подворье с 1874 г. находилось на Солянке в церкви свв. Кира и Иоанна, в 1918 г. его разогнали. История его рассказана в статье историка В. Ф. Козлова в майском номере "Московского журнала" за 1999 г.
От Хитровской площади отходит небольшой Хитровский переулок. На его углу с площадью в 1929 г. был построен жилой дом с коридорной системой планировки по проекту архитектора М. В. Крюкова (No 2/13), который в 1980-х гг. занимало агентство "Новости". В этом переулке в XVIII в. находилась усадьба дипломата графа Ф. А. Остермана (No 2/8).
Андрей Иванович Остерман
Она в начале XVIII в. принадлежала князь ям Голицыным, которые продали усадьбу в 1767 г. Михаилу Семеновичу Похвисневу, поддержавшему Екатерину в перевороте 1762 г. Он стал действительным камергером и сенатором, явился активным помощником Бецкого в устройстве Московского воспитательного дома, был его первым опекуном. Есть предположения, что именно он построил каменный в три этажа дом (сохранившийся с переделками в глубине двора), стоящий торцом к Хитровскому переулку и фасадом к Малому Трехсвятительскому. В начале 1776 г. вся усадьба покупается за 16 тысяч рублей у его вдовы Федором Андреевичем Остерманом, сыном Генриха или Андрея Ивановича Остермана, одного из самых ярких и противоречивых персонажей русской истории при Петре Великом и его потомках. Как писал его биограф, историки не раз описывали "нравственный облик великаго государственнаго мужа, его двоедушие, притворство, хитрость, вкрадчивость". Остерман попал в Россию и обратил внимание Петра знанием многих языков - его тут же определили переводчиком. Будучи и умным, и беспринципным, и карьеристом, он быстро выдвинулся на первые роли, принимая участие во многих дипломатических инициативах. После Петра он руководил всей внешней политикой Российской империи, но с воцарением Елизаветы Петровны его сослали, и в ссылке он скончался.
Сам Петр настоял на женитьбе Остермана на боярышне Марфе Ивановне Стрешневой, и плодом этого счастливого брака был старший сын Федор, воспринятый от купели царевной Анной Петровной. Он получил домашнее образование - его учителем был Г. Рихман, впоследствии академик и известный ученый, он, занимаясь атмосферным электричеством, трагически кончил свою жизнь: во время грозы был поражен шаровой молнией.
Федор Остерман сделал военную карьеру: когда отец его был на вершине власти, сын получил чин капитана гвардии Преображенского полка и, будучи 19 лет, награжден одним из высших орденов империи - орденом Александра Невского, но с падением отца у сына орден отобрали и послали в армейский полк на окраине империи. Остерман с отличием участвовал в Семилетней войне, где был тяжело ранен и получил чин генерал-майора. Потом он работал в Военной коллегии, стал генерал-поручиком и опять был награжден тем же орденом Александра Невского. Его 23 сентября 1773 г. назначают на пост губернатора Москвы, а с 1780 г. он становится сенатором. Он в уже пожилом возрасте брал уроки богословия у митрополита Платона и переписывался с ним, часто посещал Славяно-греко-латинскую академию, где "друг просвещения... всегдашним своим присутствием и внимательным слушанием ободрял и одушевлял проповедников Слова Божия", приглашал к себе университетских профессоров.
Переписка Ф. А. Остермана с историографом Герардом Фридрихом Миллером, продолжавшаяся в течение почти 18 лет, свидетельствует о духовных запросах его, его интересе к истории и философии, столь характерном для многих просвещенных вельмож XVIII в. Два корреспондента обменивались книгами и обсуждали прочитанное. Именно Остерман посылает императрице Екатерине II работу Миллера "Описание Коломны", одну из ранних краеведческих работ в России. В Москве он прославился необыкновенной рассеянностью, о которой ходили многочисленные рассказы.
В семье Остерман воспитывалась мать замечательного русского по эта Федора Ивановича Тютчева, Екатерина Львовна, по отцу из рода Толстых, а по матери из Римских-Корсаковых, рано оставшаяся сиротой: она приходилась племянницей жене Остермана, к которому она относилась как к отцу, - есть предположение, что сына она назвала Федором в его честь.
Сюда захаживал в гости гвардии поручик Иван Николаевич Тютчев, он сделал предложение Кате Толстой, и в 1798 г. состоялась свадьба. Молодые жили в имении Овстуг Орловской губернии, где у них родились сыновья Николай в 1801 г. и Федор в 1803 г. В доме в Трехсвятительском переулке у Тютчевых родились еще трое детей. Характер Ивана Николаевича был спокойный и доброжелательный, управляла всем его жена, и он был вполне счастлив. "Смотря на Тютчевых, - вспоминал М. П. Погодин, - думал о семейном счастии. Если бы все жили так просто, как они". И. С. Аксаков в биографическом очерке о Ф. И. Тютчеве писал о его отце: "Человек рассудительный, с спокойным, здравым взглядом на вещи, но не обладал ни ярким умом, ни талантами. Тем не менее в натуре его не было никакой узкости, и он всегда был готов признать и уважить права чужой, более даровитой природы".
Федя Тютчев был более похож на мать, "женщину замечательного ума, сухощавого, нервного сложения, с наклонностью к ипохондрии, с фантазией, развитой до болезненности. Отчасти по принятому тогда в светском кругу обыкновению, отчасти, может быть, благодаря воспитанию Екатерины Львовны в доме графини Остерман, в этом вполне русском семействе Тютчевых преобладал и почти исключительно господствовал французский язык, так что не только все разговоры, но и вся переписка родителей с детьми и детей между собой, как в ту пору, так и потом, в течение всей жизни, велась не иначе как по-французски. Это господство французской речи не исключало, однако, у Екатерины Львовны приверженности к русским обычаям и удивительным образом уживалось рядом с церковнославянским чтением псалтырей, часословов, молитвенников у себя, в спальной, и вообще со всеми особенностями русского православного и дворянского быта. Явление, впрочем, очень нередкое в то время, в конце XVIII и в самом начале XIX века, когда русский литературный язык был еще делом довольно новым, еще только достоянием "любителей словесности", да и действительно не был еще достаточно приспособлен и выработан для выражения всех потребностей перенятого у Европы общежития и знания.
В этой-то семье и родился Федор Иванович. С самых первых лет он оказался в ней каким-то особняком, с признаками высших дарований, а потому тотчас же сделался любимцем и баловнем бабушки Остерман, матери и всех окружающих. Это баловство, без сомнения, отразилось впоследствии на образовании его характера: еще с детства стал он врагом всякого принуждения, всякого напряжения воли и тяжелой работы. К счастью, ребенок был чрезвычайно добросердечен, кроткого, ласкового нрава, чужд всяких грубых наклонностей; все свойства и проявления его детской природы были скрашены какой-то особенно тонкой, изящной духовностью. Благодаря своим удивительным способностям учился он необыкновенно успешно".
К Екатерине Львовне по дарственной (брак Федора Андреевича с графиней Анной Львовной Толстой был бездетен) и перешла московская усадьба. В документе, датированном 15 февраля 1806 г., было записано: "Лета тысяча восемьсот шестого, февраля в пятыйнадесять день <...> дарю по смерти моей отставного гвардии корнета Ивана Николаевича Тютчева жене ево, а моей родной племяннице Катерине Львовне и наследникам ее в вечное и потомственное владение собственныя благоприобретенныя мною три дома с принадлежащими ко оным землями <...> состоящия Мяснитской части перваго квартала, первыя два под номером пятидесятым, а третей под номером пятьдесят четвертым, со всею имеющеюся во оных домашнею принадлежностию, мебелью, серебром, вещами, платьем, бельем, посудою всякого рода, екипажами, лошадьми и конскими уборами, словом сказать, что ни есть во оных домах <...>".
Главное здание сохранилось - оно стоит торцом к Хитровскому переулку во дворе дома No 2. Здесь жили родители Тютчева, прошли детские годы Федора (до семи лет), здесь же родилась его сестра Дарья.
В начале 1810 г. Тютчевы продали этот дом купцу д'Изарну Вилефору, известному в истории 1812 г. воспоминаниями о занятой французами Москве, и купили большую усадьбу в Армянском переулке. Дом же в Хитровском переулке вскоре после 1812 г. перешел в казну, и в нем разместилась Мясницкая полицейская часть. Над домом была выстроена деревянная пожарная каланча, и в 1925 г. ее предполагали оставить на доме "как памятник уходящего быта".
В здании полицейской части работал и там же жил врач Д. П. Кувшинников, выбравший для медицинской практики самый бедный участок. У жены его Софьи Петровны на втором этаже этого дома собирались художники и артисты, часто бывали А. И. Сумбатов-Южин, А. П. Ленский, Т. Л. Щепкина-Куперник, А. П. и М. П. Чеховы, И. И. Левитан, в свои приезды в Москву обязательно заходил И. Е. Репин. Софья Петровна, по словам Марии Павловны, сестры Чехова, "на редкость была одаренным человеком: пианистка, незаурядная художница, великолепная певица, талантливая поэтесса". Она в течение нескольких лет была, по ее словам, "ученицей, товарищем по охоте, другом Левитана". Софья Петровна, пережившая много романов, старше Левитана, без памяти влюбилась в красавца художника. Они полюбили друг друга, и, по словам Марии Павловны, чувство Левитана было "глубоким, большим, мучительным".
А для А. П. Чехова хозяева квартиры послужили прототипами рассказа "Попрыгунья". Рассказ этот тут же получил широкую известность в Москве - уж очень легко угадывались все персонажи: и хозяева, и гости, и даже мелкие детали обстановки. Чехов был вынужден оправдываться, делая это довольно неуклюже: "Можете себе представить, одна знакомая моя, 42-летняя дама, узнала себя в 20-летней героине моей "Попрыгуньи", и меня вся Москва обвиняет в пасквиле. Главная улика - внешнее сходство: дама пишет красками, муж у нее доктор - и живет она с худож ником". И действительно, рассказ получился жестоким и даже каким-то беспардонным: не ясно, зачем надо было так откровенно и так грубо издеваться над другом и его любимой. Неудивительно, что очень многие осуждали тогда писателя: ему, конечно, отказали от дома, знаменитый актер А. П. Ленский, давно друживший с Чеховым, написал ему "убийственное" письмо, которое Чехов предпочел не сохранять в своем архиве, отношения с Кувшинниковой были разорваны навсегда. Левитан же хотел вызвать его на дуэль и на долгое время прекратил не только дружеские отношения, но и вообще знакомство с Чеховым, и после внешнего примирения, устроенного почти насильно Щепкиной-Куперник, Левитан до кончины не мог простить Чехову этот рассказ...
Сама Кувшинникова кончила почти так же, как герой "Попрыгуньи" доктор Дымов, - она, ухаживая за одинокой художницей, умерла летом 1907 г., заразившись тифом.
В этом же доме некоторое время содержался под арестом Маяковский за организацию побега политических заключенных.
В Хитровский переулок выходит интересный фасад флигеля (No 3, строение 1), декоративная обработка которого свидетельствует о когда-то богатой усадьбе, главный дом которой, существенно перестроенный, стоит в глубине участка. В XVIII в. усадьба принадлежала Лопухиным и Волконским, а в 1792 г. она перешла от бригадира князя Петра Алексеевича Волконского к богатому купцу Афанасию Кирьякову. Ее главный дом находится в глубине участка.
Еще недавно было неизвестно, где в Москве родился выдающийся русский композитор Александр Скрябин, и только при подготовке первого издания книги о московских переулках в конце 1970-х гг. удалось установить это памятное место. Он родился в доме No 3 по Хитровскому переулку - в метрической книге Трехсвятительской церкви было записано: "Декабря 25 [рождение], 31 [крещение], [родители]: Дворянин Николай Александрович Скрябин и законная его жена Любовь Петровна, оба православного вероисповедания, в доме Кирьякова, [восприемники]: Отставной артиллерии полковник Александр Иванович Скрябин и дочь умершего Капитан-Лейтенанта флота девица Марья Ивановна Подчерткова" [это сестра бабушки].
Род Скрябиных - старинный дворянский род, в котором многие были военными, что не очень-то и удивительно. Самое удивительное - это то, что в скрябинском роде появился такой уникальный композитор-философ, композитор-мыслитель, как Александр Николаевич. Дед композитора - артиллерийский полковник, бабушка - дочь моряка, лейтенанта флота, у них было восемь детей - одна дочь и семеро сыновей. Второй сын, Николай, стал отцом композитора, а дочь Лидия - его воспитательницей, заменившей ему мать.
В семье Скрябиных интересовались музыкой, играли на домашних праздниках, но серьезно ею не занимались. Отец окончил 4-ю московскую гимназию, поступил на юридический факультет Московского университета. Еще студентом он познакомился с пианисткой Любовью Петровной Щетининой, на которой и женился. Она блестяще окончила Петербургскую консерваторию и много концертировала; ее талант очень ценил А. Г. Рубинштейн. Ее артистические черты перешли к сыну.
В декабре 1871 г. супруги поехали в Москву, и Любовь Петровна уже ожидала первенца. По дороге она несколько раз выходила из душного вагона и уже тогда почувствовала себя плохо. В Москву они приехали в Рождество, 25 декабря 1871 г. Скрябины остановились в доме в Хитровском переулке; Любовь Петровну на руках перенесли наверх, а через два часа на свет появился сын Александр. Родители недолго задержались здесь и потом уехали из Москвы. Позднее у матери проявились признаки грозной, тогда неизлечимой болезни - туберкулеза; ее повезли, надеясь на выздоровление, в Южный Тироль, но она скончалась от скоротечной чахотки в апреле 1873 г.
После ранней смерти жены отец Скрябина уехал в Петербург, окончил там престижный институт восточных языков и вступил на дипломатическую службу, изредка приезжая в Россию. Он женился второй раз, у него родилась дочь Ксения, а у нее сын Андрей, ставший знаменитым про поведником, архиепископом Британской церкви Антонием Блумом, который был двоюродным племянником русского композитора.
О маленьком Александре заботились его тетка Лидия Александровна и сестра бабушки его крестная Мария Ивановна. Жили они недалеко отсюда, в Большом Златоустинском переулке.
К концу XIX в. здесь, в бывшей усадьбе Лопухиных-Кирьякова, обосновалась ночлежка, которую занимали обитатели "рангом" выше, чем другие хитрованцы - мастеровые, поденщики и особенно портные, которых звали "раками", так как они, пропив одежду, не могли выходить из своих "нор".
На углу переулка - здание церкви Трех Святителей, трех самых известных священноучителей христианской религии IV в.: Василия Великого, Иоанна Златоуста и Григория Богослова, которые ранее не упоминались все вместе, но, по недостоверному рассказу XI в., стали одной группой, очевидно, для удобства поминания, да и число 3 еще со времен язычества считалось священным, а христианство многое заимствовало из языческих религий.
Эта церковь, как и многие в этих местах, прозывалась "что в Ку лишках". Предполагается, что эта церковь в конце XIV в. дала название кремлевским Флоровским воротам, но это кажется совершенно необоснованным - трудно поверить в то, что церковь в сельской местности в полутора километрах от Кремля, где тогда и поселений могло не быть, дала название его главной башне.
Также говорится о том, что Трехсвятительская церковь упоминается в "душевной грамоте" митрополита Киприана (он скончался в 1406 г.) - как помечено на ней: "Писана грамота сиа у Трех Святителей, месяца Септевриа в 12 день, индикта в 15, а не подписал есмь немощи ради своея", но давно известно, что Трехсвятительскую церковь Киприан выстроил отнюдь не здесь, а в своем селе Голенищеве на западе Москвы, у реки Сетунь (см. "Москва за Садовым кольцом". М., 2007. С. 516).
Часто также упоминается о некоем "великокняжеском дворце", "митрополичьем дворе" или даже "патриаршей резиденции" здесь, но никаких документальных сведений об их существовании в этом месте не находится.
Еще одно название Трехсвятительской церкви - "что у старых конюшен". Они упоминаются в летописном известии о "великом" пожаре, случившемся в Москве 21 июня 1547 г., во время которого здесь сгорела церковь. Церковь тогда была во имя Фрола и Лавра, покровителей лошадей, которые, вообще-то говоря, никакого отношения к лошадям не имели, но как-то случилось, что празднование их дня совпало с прекращением падежа лошадей, почему и сочли их непосредственными виновниками этого события.
После пожара конюшни перевели в Чертолье, на то место, где теперь Музей изобразительных искусств.
Нынешнее здание церкви с далеко выдвинутыми апсидами первого этажа построено в промежуток между 1657 и 1678 гг., но с тех пор неоднократно перестраивалось.
В этой церкви произошло бракосочетание, которое запечатлено на одной из самых популярных русских картин - "Неравный брак" В. В. Пукирева. С публикацией интересных воспоминаний члена известной московской купеческой семьи Н. А. Варенцова, осуществленных Е. М. Юхименко и В. А. Любартовичем в 1999 г., стала более ясной история создания этой картины. Варенцов вспоминал: "В нашей семье сохранилось предание, связывающее имя брата моего деда со стороны матери Сергея Михайловича Варенцова с известной картиной художника Пукирева "Неравный брак". С художником Пукиревым Сергей Михайлович дружил и, кроме того, учился у него живописи, но без успеха. Свадьба, которую имел в виду художник, состоялась в 1860 году. С этой свадьбой связана романтическая история, действующими лицами которой были С. М. Варенцов и мадемуазель Софья Николаевна Рыбникова. Они были влюблены друг в друга, но волею судьбы, по неизвестной мне причине, мадемуазель Рыбникова не отдала своей руки любимому человеку, а вышла замуж за пожилого и очень богатого фабриканта Карзинкина (Андрея Александровича, но он был намного старше невесты. - Авт.). На долю любимого и любящего Сергея Михайловича выпала тяжелая для него роль шафера. <...> Причем первоначально лицо шафера было совершенно схоже с лицом Сергея Михайловича. Последний, увидя себя на картине, потребовал изменения лица, и Пукирев исполнил его желание и для большего изменения приписал бороду". Принято думать, что вместо него художник изобразил самого себя.
В этой церкви много позже - 31 августа 1914 г. - состоялось бракосочетание знаменитого реставратора, тогда молодого выпускника строитель но-технического училища Петра Дмитриевича Барановского и Евдокии Ивановны Виноградовой.
В советское время церковь, конечно, была закрыта, и ее уже хотели сносить, но обошлось. Здание использовалось под самые разные нужды, в последнее время для студии "Диафильм".
По названию этой церкви соседние переулки именуются Большим и Малым Трехсвятительскими. Между ними в XVIII в. располагалась усадьба Глебовых на узком и длинном участке (No 2/1), в котором сад спускался до Подкопаевского переулка, а с большим отступом от него поперек участка стояли деревянные хоромы "покоем". Глебовы - старинная дворянская фамилия. Одни из владельцев участка. В 1777 г. объявлялось о продаже "двора лейб-гвардии сержанта Петра Алексеевича Глебова... в коем господския хоромы, перестроенные вновь, в них одиннадцать покоев... регулярный сад с плодовитыми деревьями".
Насколько известно, тогда продажа не состоялась, и Глебовым этот участок принадлежал еще много лет, пока его не выставил на продажу с аукциона потомок дворянского рода Александр Петрович Глебов за долги. Его купил некий статский советник Н. Е. Клевезаль в 1855 г. Он сдает помещения для редакции журнала "Русский вестник", издаваемого М. Н. Катковым. В то время в нем сотрудничали С. Т. Аксаков, Ф. М. Достоевский, А. Н. Островский, Л. Н. Толстой - цвет русской литературы. Здесь родилась одна из самых известных газет старой России - "Русские ведомости", не изменявшая своим идеалам защиты прав личности за всю свою историю. Ее первый номер датирован 3 сентября 1863 г., и сначала она выходила три раза в неделю. Здесь редакция пробыла недолго - около года, и с 20 июля 1864 г. переехала на Большую Полянку, а собственный дом на доходы от успешного развития газеты купили в Юшковом переулке в 1875 г.
Клевезаль продал участок через 9 лет торговому дому "Савва Морозов с сыновьями", который по-своему распорядился усадебным деревянным особняком на горе над садом с дорожками и беседками. Все было сломано, и выстроены фабрично-складские угрюмые страшноватые здания (автором их был, возможно, А. С. Каминский). С тех пор этот участок переходит от одного члена этой купеческой династии к другому. В 1874 г. торговый дом продает его Марии Федоровне Морозовой, которая в 1900 г. дарит участок сыну Савве Тимофеевичу, а после его смерти вдова Зинаида Григорьевна Рейнбот продает это владение Товариществу Никольской мануфактуры.
В. А. Серов. Мария Федоровна Морозова. 1897 г.
При советской власти здесь находилось Центральное статистическое управление, Плановая академия и в последнее время научно-исследовательский институт. Дом рядом (Малый Трехсвятительский переулок, 3) был занят евангелическо-реформатской церковью, для которой со двора пристроен зал и изменен фасад (1865 г., архитектор Г. фон Ниссен). С переездом учреждений новой власти в Москву тут поместился Морской генеральный штаб, впоследствии разные советские конторы, с 1940 г. молитвенный дом адвентистов седьмого дня, а с 1944 г. и центральная церковь евангельских христиан-баптистов. Они считают Библию единственным источником своего вероучения, отвергают церковные обряды, иконы, священников и верят в личное общение с Христом.
В Большой Трехсвятительский переулок выходит этот же церковный участок, и на нем в 1913-1915 гг. архитектором А. Э. Эрихсоном было выстроено здание училища (No 4), где сейчас помещается средняя школа. В ней учились поэт В. М. Гусев, полярник Э. Т. Кренкель, пианист Л. Н. Оборин, кинорежиссер Е. Л. Дзиган, фокусник Э. Т. Кио, актер и писатель А. Н. Глумов, литературовед Я. Е. Эльсберг, искусствовед, автор воспоминаний о старой Москве Б. И. Пуришев. Рядом со школой - большой доходный дом (No 6), построенный в 1913 г. (архитектор И. А. Герман) для Григория Александровича Крестовникова, текстильного магната и политического деятеля, купившего угловой участок с Покровским бульваром (No 6/14), принадлежавший в начале XIX в. архитектору Ф. К. Соколову, выстроившему взамен сгоревшего небольшой, но выразительный дом.
После покупки Крестовниковыми (женой его была Юлия Тимофеевна Морозова из известной семьи богачей-текстильщиков) этот дом существенно перестроили под руководством того же И. А. Германа.
Часть большого доходного дома по переулку включает в себя известный в конце XIX в. ночлежный "ляпинский" дом, названный так по фамилии владельцев купцов М. и Н. Ляпиных.
Боборыкин писал в "Живописной России": "Кто не в состоянии заплатить пяти копеек за ночлег, идет к ночлежному дому Ляпиных, в нескольких шагах от площади, и дожидается там, когда отворят двери. Дом Ляпиных дает ночное убежище каждому, не допрашивая у него ни вида, ни платы за ночлег. Мест в мужском и женском отделении семьсот; но случается, что ночует до тысячи народа. Наружность и внутренность дома смахивают на тюрьмы. Внутри лестницы, стены, потолки - все вы крашены темной масляной краской. Спят вповалку на нарах и на полу. Воздух освежают, насколько возможно, но к полуночи он делается спертым".
Ночлежка была бесплатной, и в ней селились почти исключительно нищие, которые собирались под длинным навесом задолго до открытия. Эта сцена воссоздана на картине В. Е. Маковского "Ночлежный дом", на первом плане которой, как предполагают, изображен художник А. К. Саврасов. В декабре 1881 г. ляпинский дом посетил Л. Н. Толстой. "Взойдя на гору, - писал он, - мы подошли к угловому большому дому. Большинство людей, шедших со мною, остановились у этого дома. По всему тротуару этого дома стояли и сидели на тротуаре и на снегу все такие же люди". Под впечатлением увиденного Толстой написал свою знаменитую статью "Так что же нам делать?", в которой резко ставил вопрос о нищете в Москве.
В. Е. Маковский. Ночлежный дом. 1889 г.
Из переписной книги 1669 г. известно, что ко времени начала строительства потомки некоторых прихожан, известных по предыдущей переписи, продолжали обитать в своих дворах. С юга от церкви стояли дворы стольников Андрея и Ивана Павловичей Акинфовых, внуков Леонтия Акинфова, служивших царю Алексею Михайловичу. Рядом во владении Тимофея Голосова жил его сын, думный дьяк Александр Тимофеевич Голосов, а другой его сын, Лукьян, также обитал по соседству, в приходе Николы в Подкопаях.
Так называемый "двор Шуйских" принадлежал теперь князю Ивану Михайловичу Борятинскому. Возможно, именно он выстроил здесь палаты с белокаменным подвалом - самое старое жилое здание на Кулишках. Первоначально это была совсем маленькая постройка, поставленная торцом к переулку. Она состояла из двух сводчатых палат и двух подвальных помещений под ними. Скрытый за пристройкой северный фасад палат сохранил оконные наличники, типичные для второй половины XVII в.
В Большом Трехсвятительском переулке привлекает внимание обширный сад, выходящий еще в два переулка - Хохловский и Подкопаевский. В глубине сада - двухэтажное здание (No 1), на фасаде которого есть архитектурные детали в псевдорусском стиле - результат переделки его архитектором И. Д. Черником в 1860-х гг. Возможно, что в основе своей это здание весьма древнее. В 1772 г. участок принадлежал князю С. Д. Кантемиру, сыну молдавского господаря Дмитрия. Одна из последующих владельцев - бригадирша Д. Н. Лопухина - устроила здесь частное училище, считавшееся образцовым. В нем учился А. И. Дельвиг, двоюродный брат поэта Антона Дельвига и будущий строитель московского водопровода. Позднее дом принадлежал знаменитому предпринимателю середины XIX в. "откупщицкому царю" В. А. Кокореву, разбогатевшему на питейных откупах. Он был одним из богатейших людей в России - состояние его оценивалось в 8 миллионов рублей. Дом в Трехсвятительском, как вспоминали современники, был им "куплен в развалинах, возобновлен самым безобразно-роскошным образом": рассказывали даже о крыше, покрытой золотом. Кокорев не ограничивался успешными деловыми операциями, он считал, что может внести свой вклад успешного и умного делового человека в определение внутренней и внешней политики России, чем вызвал лютую ненависть правящих кругов, - такое поведение вызывает такую же реакцию и в наше время... В этом доме, по словам известного историка и издателя журнала "Русский архив" П. И. Бартенева, "В. А. Кокорев давал многолюдный обед с речами по поводу первых правительственных известий о представшем раскрепощении помещичьих крестьян".
В последние годы владения этим домом Кокорев сдавал его под меблированные комнаты и гостиницу. От него дом перешел к М. Ф. Морозовой, сын которой Сергей Тимофеевич, известный меценат, вложивший много труда и средств в становление музея кустарных изделий, был также и любителем-художником. Во дворе на втором этаже небольшого двухэтажного домика, сохранившегося до нашего времени, у него была оборудована мастерская, а внизу находились жилые комнаты. Морозов почитал талант Исаака Ильича Левитана, которому и предоставил этот дом. С осени 1889 г. Левитан работал в нем, а потом и жил. По воспоминаниям, у дома росли большие кусты сирени, внизу находились жилые комнаты, пол в которых был затянут серым сукном, а наверху, куда вела витая лестница, - прекрасная светлая мастерская. В этом скромном домике им были написаны почти все лучшие картины, здесь он стал знаменитым, превратился в великого мастера пейзажа - некоторые художники считали даже, что после Левитана пейзажисты уже больше не нужны, он исчерпал все, что можно было сделать в русской пейзажной живописи. В этом же доме В. А. Серовым был создан известный портрет Левитана. У него в мастерской бывали многие художники, а также Шаляпин, Тимирязев и многие другие известные деятели культуры. 22 июля 1900 г. Левитана не стало: он тяжело болел, здоровье его было подорвано еще в молодости. О Левитане как-то было сказано, что "он много мыслил и чувствовал, много работал и долго хворал - это была его жизнь". Печальная процессия 25 июля 1900 г. вышла из этого дома и направилась на Дорогомиловское кладбище. Левитана провожали его друзья: В. А. Серов, приехавший из-за границы, А. М. Васнецов, К. А. Коровин, И. С. Остроухов, множество знакомых и почитателей.
Главный дом бывшей усадьбы стал символом победы новой власти над оппозицией, ведь именно здесь была разгромлена единственная партия - партия левых эсеров, - которая хотя и сотрудничала с большевиками, но придерживалась других взглядов на некоторые политические вопросы, в частности на заключение Брестского мира с "империалистами" и кресть янской политики.
В этом неприметном московском переулке и началась история однопартийной диктатуры коммунистической партии СССР.
В 1918 г. перед большевиками во весь рост встала проблема сотрудничества с крестьянством, которое в массе своей поддерживало программу левых эсеров. Для Ленина и его сотоварищей было важно убрать их с политической арены до начала первых волнений, которые неизбежно начались при проведении большевистской политики насильственного изъятия продуктов сельскохозяйственного производства.
События развертывались следующим образом: 6 июля 1918 г. левыми эсерами, чекистами Яковом Блюмкиным и Николаем Андреевым, был убит германский посол граф Мирбах. Блюмкин позднее признавался, что его работа - а он, 19-летний молодой человек, руководил отделом ВЧК по слежке за иностранцами - проходила под непосредственным руководством Дзержинского, и никто не сомневался, что убийство было если не непосредственно организовано большевиками, то молчаливо допущено с их ведома с определенной целью: воспользоваться им для разгона лево эсеровской партии, обвинив ее в заговоре. Недаром Дзержинский неоднократно пропускал мимо ушей предупреждения германского посольства о возможных террористических актах.
Большевики заранее, еще задолго до убийства Мирбаха, планировали избавиться от своих союзников, используя для этого ими же созданный предлог, они также заранее стягивали верные им войска в Москву, готовясь к разгрому эсеров, к ликвидации так называемого восстания, которого на самом деле и не было. Никаких документов о причастности к террористическому акту руководства партии левых эсеров обнаружено не было. Закономерно задать основополагающий вопрос римского права: "Cui prodo? Cui bono?", то есть кому это было выгодно? А выгодно было отнюдь не левым эсерам, а только большевикам.
Они мобилизовали единственное воинское соединение, оставшееся верным им, - латышских стрелков под командованием И. Вацетиса (да и за ним они внимательно и тайно присматривали), - и направили его на разоружение левоэсеровского отряда Дмитрия Попова, находившегося в бывшем морозовском особняке в Большом Трехсвятительском переулке.
Предварительно туда отправился Дзержинский с тремя спутниками, которые обыскали весь дом (разбив при этом несколько дверей) и нашли там нескольких членов Центрального комитета партии левых эсеров. Он объявил двух из них арестованными и намеревался одного расстрелять. Естественно, его тут же скрутили и заперли в одной из комнат.
Отряд Попова, находясь в особняке, попросту бездействовал, никакого "восстания" не происходило, а все поведение левых эсеров объясняется лишь самозащитой от большевиков, которые арестовали фракцию левых эсеров на заседании съезда Советов, происходившего тогда в Большом театре. Бойцы отряда Попова не предприняли ни малейшей попытки их освободить, но и более того, никак не препятствовали передавать с телеграфа подстрекательские телеграммы Ленина в провинцию, призывавшие арестовывать левых эсеров.
Туманным утром 7 июля 1918 г. части латышской дивизии под командованием И. И. Вацетиса начали наступление на главный опорный пункт в Большом Трехсвятительском переулке. Точное число "восставших" неизвестно, советские историки называют самые разные цифры - и 2000, и 800, и 600 человек, но все они представляются значительно завышенными. Их было, вероятно, не более 150-200 человек. Латышские части в составе 3500 человек, поддержанные несколькими орудиями, расположились на подступах к морозовскому особняку. Одно из них втащили на высокий холм к Владимирской церкви и поставили внутри ограды.
Начался пушечный обстрел прямой наводкой: было выпущено несколько десятков артиллерийских снарядов, "которые великолепно пробивали стены и разрывались внутри" - большевики не придавали никакого значения тому, что в особняке находились Дзержинский и его товарищи. Но он уцелел и позже докладывал: "...Вдруг раздался страшный грохот и треск. Дом зашатался. На нас посыпалась штукатурка с потолка и карнизов, разбились стекла, дверь отворилась и повисла. Мы вскочили. По нашему дому трахнул артиллерийский снаряд. Суматоха началась отчаянная. Все повскакивали и кричали, ничего не соображая. Кто хватался за ружье, кто бросал его; все метались, били рамы, выпрыгивали из окон. Я вышел в соседнюю комнату и подумал: "Надо сейчас уходить". Мы вошли в комнату, где не было полстены; через эту пробоину мы выскочили на улицу, замешались в толпе и быстро скрылись, вскоре достигнув расположения наших войск".
В полдень 7 июля все было кончено: Вацетис известил Ленина о том, что левые эсеры разбиты и бегут к Курскому вокзалу.
Так, 7 июля 1918 г. началось безраздельное господство одной партии, назвавшей себя "умом, честью и совестью нашей эпохи", прекратившееся только через 73 года.
В бывшем морозовском владении в 1931-1932 гг. было построено здание для машиностроительного вечернего рабочего института имени И. И. Лепсе по проекту Ф. С. Ревенко. Позднее здесь находился Торфяной институт, Институт электронного машиностроения, а теперь Институт электроники и математики.
На крутом повороте Хохловского переулка, ведущего к Бульварному кольцу, стоит церковь Троицы, "что в Хохлах". Считается, что так назвали эти места по украинцам, селившимся здесь с начала XVII в. (сравнительно недалеко отсюда находилось Малороссийское подворье на Маросейке No 9), отчего и сам переулок получил такое название. Он назывался и Садовническим - по садовникам, жившим недалеко от садов, разводившихся здесь.
Известный историк московских церквей М. И. Александровский считал, что основательницей храма надо считать мать царя Михаила Романова, великую старицу Марфу, которая строила его в память пребывания в Троицком монастыре в 1613 г.
Известно, что церковь находилась здесь в 1638 г., а по книге 1657 г. она названа каменной, но со временем пришла в ветхость. Новое здание церкви было выстроено женой окольничего И. И. Чирикова Евдокией Абрамовной, дочерью Абрама Никитича Лопухина. Она, "сетуя безутешно о кончине дочери своей Неонилы, в цвете лет своих скончавшейся, заложила 1696 года апреля 1-го ныне видимый нам храм и на отстроение оного употребляла изготовленное для замужества дочернее приданое", - рассказывает историк А. Ф. Малиновский. В трапезной - придельные храмы Владимирской Божьей Матери (одновременный храму) и Дмитрия Ростовского, освященный в 1757 г.; колокольня относится к середине XVIII в. Это типичный образец "нарышкинского барокко" с его композицией восьмериков на четверике, сочетанием белых орнаментальных деталей и кирпичных стен, резных наличников, угловых колонок.
По словам автора "Очерков Москвы", опубликованных в "Историческом журнале" в 1893 г. Д. А. Покровского, в прошлом веке Троицкая церковь славилась своей феноменальной бедностью, ибо приход ее был небольшой, да в нем жило и немало иноверцев: "Митрополит Филарет, до тонкости знавший материальные обстоятельства подведомаго ему духовенства, обнаружил и в этом отношении редкую находчивость, и даже этим печальным фактом церковно-приходского обнищания сумел воспользоваться ради административно-епархиальных целей: наметив несколько таких убогих приходов в разных уголках столицы (кроме Троицкого Хохлов ского, подобною же нищетою славились приходы: Рождества в Симонове, Николы в Котельниках, Покрова в Голиках, Климента на Пятницкой, Рождества в Лужниках (Девичьих), - он надумал обратить их как бы в исправительные колонии для тех членов своего клира, которые своею жизнию и поведением или какими-либо служебными проступками навлекали на себя его начальническое неудовольствие. Чуть в чем-либо проштрафился священник или дьякон какого-либо богатого прихода, но уж ненастолько, чтобы стоило принимать относительно его радикальные меры, митрополит тотчас прописывал ему паллиатив в форме перевода в какой-нибудь из таких вот приходов. Лекарство в большинстве случаев действовало отлично: сразу заметив, что за его единоличные грехи расплачивается вся семья, наказанный образумливался, начинал вести примерную жизнь и, помаявшись годик-другой на голодном положении, у того же митрополита перепрашивался на другое, более доходное место. Не один факт подобного рода знаем мы из тогдашней жизни московского духовенства".
Троицкая церковь дожила до советского времени, и только в мае 1935 г. ее передали Музею антропологии МГУ для размещения больших остеологических и археологических коллекций. Впоследствии в здании находились различные учреждения, а в 1991 г. там возобновили службы. В ходе реставрации над куполом поставлен прекрасной работы крест, восстановлены наличники, вновь засияли изразцы, выполненные, возможно, знаменитым мастером Степаном Полубесом.
На противоположной стороне переулка сохранился любопытный памятник XVII в. - каменные палаты (No 7), выстроенные "глаголем" (то есть в виде буквы "г"), принадлежавшие дьяку Емельяну Украинцеву, известному дипломату петровского времени, возведенные им, по всей вероятности, в конце 1680-х - начале 1690-х гг.
Он еще молодым стал приказным дьяком, потом перешел на дипломатическую службу, где проявил недюжинные способности: он выполнял множество важных поручений, отправляясь в Швецию, Польшу, Данию, Голландию. В 1681 г. Украинцев получил один из высших чинов в Московском государстве - думного дьяка и долгое время руководил внешней политикой. В 1689-1699 гг. он управлял Посольским приказом. В "Дневнике путешествия в Московское государство... в 1698 г.", который вел секретарь посольства Иоганн Корб, "Емельян Игнатьевич Украинцев, думный дьяк Посольского приказа, тайный советник и канцлер... вырос на поприще государственной деятельности, был послом при правительстве голландских чинов и везде оставил по себе следы особенного благоразумия. Ведя дела счастливо и похвально, Украинцев так прославился мудростью, что тем возбудил зависть соперников. По гнусным клеветам государю на Украинцева со стороны некоторых его противников жизнь Украинцева неоднократно подвергалась опасности; но, по Божией милости, Украинцев избегнул расставленных ему сетей и когда ясно доказал, что поступками его руководило благодушие, то государь (Петр I. - Авт.), дотоле возбужденный против него наветами его недоброжелателей, преложил гнев на милость. Украинцев был признан чуть ли не самым способным из всех москвитян, опытным в управлении государственными политическими делами, так как заботливым исполнением возложенного на него дела".
Позднее Украинцев стал главой Провиантского приказа, но, как многие его коллеги в то время, был уличен в злоупотреблениях и, несмотря на 60-летний возраст, подвергнут телесному наказанию.
В 1709 г. двор дьяка передали князю М. М. Голицыну. Об этой передаче в архиве сохранилась любопытная переписка Верховного тайного совета, управлявшего империей в царствование малолетнего Петра II. В октябре 1727 г. в совет поступило прошение Голицына: "Всепресветлейший, Державнейший Великий Государь Император и Самодержец Всероссийский, Государь Всемилостивейший. В прошлом 1709 году, Всемилостивейшим Блаженныя и вечнодостойныя памяти Его Императорскаго Величества деда Вашего Императорскаго Величества и Государя указом, за всеподданнейшия мои службы пожалован мне бывшаго думнаго дьяка Емельяна Украинцова московский его двор с каменным и деревянным строением, какое тогда в нем находилось. А за отлучками моими на службах Вашего Императорскаго Величества данной на оный двор мне не дано. Всемилостивейший Государь, прошу Вашего Императорскаго Величества, да повелит державство Ваше, по всемилостивейшему блаженныя и вечнодостойныя памяти Его Императорскаго Величества деда Вашего Императорскаго Величества и Государя пожалование, на показанный двор всемилостивейше мне пожаловать, впредь для владения оным двором мне, нижайшему, и потомкам моим, данную. Вашего Императорскаго Величества нижайший раб генерал-фельдмаршал и кавалер князь Михаила княж Михайлов сын Голицын". В ответ Верховный тайный совет указал: "10-го ноября 1727 г. по сему прошению Его Императорское Величество указал: на пожалованный генералу-фельдмаршалу и кавалеру князю Михаилу Михайловичу Голицыну, в Москве, бывшего думного дьяка Емельяна Украинцова в 709-м году двор для владения ему и наследникам его дать данную из Сената; и о том в Сенат послать указ. Подлинный подписан: Генерал-адмирал граф Апраксин. Канцлер граф Головкин. Князь Дмитрий Голицын. Василий Степанов. Подписан ноября 10 дня 1727 года".
Этот дом был пожалован сподвижнику Петра I, участвовавшему чуть ли не в каждой войне петровского времени - в подавлении восстания стрельцов, в войнах против Турции, Швеции, во взятии Нотебурга, битвах при Добром и Лесной. Прославился он ответом Петру I, который приказал ему отступить от осаждаемого Нотебурга (позднее Шлиссельбург): "Скажи государю, что я теперь принадлежу одному богу" - и овладел городом, за что был щедро награжден. Голицын сыграл большую роль в битве при Полтаве, где он командовал гвардией. Он побеждал не только на суше, но и на море - в Гангутском и Гренгамском морских сражениях.
Здание архива в Хохловском переулке
Английский резидент при петербургском дворе лорд Рондо оставил краткие характеристики нескольких наиболее выдающихся деятелей. О М. М. Голицыне он пишет: "Князь М. М. Голицын с детства воспитан солдатом и доблестью отличался на военном поприще. Он задумчивого нрава, немного скуп и не блистательных способностей, но приветлив и легко доступен; муж великой доблести и отваги беззаветной; мужество свое он доказал многими подвигами против Шведов... Он приобрел более познаний в искусстве войны, чем кто-либо из русских генералов, и этим снискал уважение и любовь всего войска. По этой же причине покойный царь Петр I никому не оказывал большего уважения, чем князю". Англичанину вторит испанский посол герцог Лириа: "Фельдмаршал князь Голицын, герой России, был человек умный и благородный; очень хорошо знал военное искусство, был храбр и любим войсками; смел, отважен и великодушен; иноземцев не любил, но, несмотря на это, отдавал справедливость достойным из них; знатные люди его боялись, а Петр I уважал. Словом, в другой, менее варварской стране он был бы истинно великим человеком".
При Екатерине I он получил высший чин генерал-фельдмаршала, но, будучи президентом Военной коллегии и членом Верховного тайного совета, подписал "кондиции", то есть условия, на которых Анне Иоанновне предлагалась корона (что было некоторым ограничением самодержавия), за что и поплатился увольнением в отставку, после которой он вскоре скончался.
Потом дом перешел к его сыну Александру (1718-1783), также гене рал-фельдмаршалу и известному военному деятелю, отличившемуся в Семилетней войне и войне против Турции в 1768-1774 гг. Затем весь обширный участок был приобретен казной, и в декабре 1770 г. в старинные палаты переехал архив Коллегии иностранных дел.
Ранее он размещался на Варварке, в здании Ростовского подворья, напротив церкви Максима Исповедника. Архивные дела, завернутые в рогожи, сложенные в баулы и сундуки, были свалены в подвалы, а так как место было низменное, то подвалы посещали весенние разливы, а с ними приплывали мыши и крысы. Так продолжалось полстолетия, пока не купили за 11 тысяч рублей дом князя Голицына (по именному указу 17 ноября 1768 г.).
Мемуарист начала XIX в. Ф. Ф. Вигель вспоминал: "В одном из отдаленных кварталов Москвы, в глухом и кривом переулке, за Покровкой, старинное каменное здание возвышается на пригорке, коего отлогость, местами усеянная кустарником, служит ему двором. Темные подвалы нижнего его этажа, узкие окна, стены чрезмерной толщины и низкие своды верхнего жилья показывают, что оно было жилищем одного из древних бояр, которые, во время Петра Великого, держались еще обычаев старины. Для хранения древних хартий, копий с договоров ничего нельзя было приискать безопаснее и приличнее сего старинного каменного шкапа, с железными дверьми, ставнями и кровлею. Все строение было наполнено, завалено кипами частью разобранных, частью неразобранных старых дел: только три комнаты оставлены были для присутствующих и канцелярских".
Архив был одной из достопримечательностей Москвы: поэт начала XIX в. Владимир Филимонов так писал о нем:
Вот на Ивановской горе старинный,
И стариной своей красив,
Образчик теремов, весь в окнах узких, длинный
Дипломатический Архив.
Для нашей юности дворянской
В нем основался быт гражданской:
Рассадник на Руси до нынешних годов
Вождей, сановников, певцов.
Архиву повезло с его руководителями. В нем работал знаменитый историк Герард Фридрих или Федор Иванович Миллер, как звали его здесь, всю жизнь посвятивший изучению истории России. Двадцатилетним студентом он приехал в Россию, стал служить в Академии наук (своих профессоров и студентов тогда не было), поехал в экспедицию в Сибирь, обследовал там десятки местных архивов, привез огромный документальный материал (архивные "портфели Миллера" и сейчас привлекают внимание ученых) и работал над историей Сибири, историей России с древнейших времен до середины XVIII в., издавал первый русский исторический журнал, опубликовал ряд важнейших исторических источников и трудов и, что очень важно, впервые критически исследовал исторические источники. Он осмелился непредвзято излагать историю России, без обычного (до сих пор!) расшаркивания перед какой-то особой ролью ее, и, видите ли, "...упомянул о том больше, что к бесславию служить может, а именно: как их многократно разбивали в сражениях, где грабежом, огнем и мечом пустошили и у царей их сокровища грабили. А напоследок удивления достойно, с какой неосторожностью употребил экспрессию, что скандинавы победоносным своим оружием благополучно себе всю Россию покорили". В результате он нажил себе непримиримого врага в лице несведущего в русской истории, но заботящегося о престиже России Ломоносова. В 1765 г. Миллер начал служить в Московском архиве Коллегии иностранных дел и сразу же стал настаивать на приобретении подходящего здания для хранения коллекций документов. При нем и купили голицынские палаты: в 1768 г. состоялся указ о передаче палат, а в 1770 г. архивные документы были перевезены в Хохловский переулок. Герард Миллер превратил архив из простого склада документов в подлинный научный центр, воспитав целое поколение русских архивистов. Н. М. Карамзин в "Записке о московских достопамятностях" писал в 1817 г.: "Говоря о Москве, забудет ли историограф то место, где собраны все наши государственные хартии пяти веков, от XIII до XVIII? Архив Коллегии иностранных дел есть один из богатейших в Европе. Его начальники, от незабвенного Миллера до А. Ф. Малиновского, с величайшею ревностию, с неописанным трудом привели все бумаги в наилучший порядок, которому удивлялся император Иосиф, сказав: "Я прислал бы сюда наших венских архивистов". Там любопытные читают древнейшие грамоты новгородские и московские, Хартию Максимилианову, в которой уже отец Иоанна Грозного назван императором, письма славной английской королевы Елизаветы и проч. Там же можно видеть и портреты наших первых царей".
Продолжателем Миллера был Николай Николаевич Бантыш-Каменский. Молдавские дворяне Бантыши переселились в Москву в начале XVIII в. Николай Константинович Бантыш женился на Анне Степановне Зертис-Каменской, сестре несчастного московского митрополита Амвросия, растерзанного бунтовщиками 16 сентября во время чумного бунта 1771 г. В этот день Николай Константинович решил присоединить к своей фамилии фамилию Каменский.
Его сын Николай Николаевич стал одним из самых известных русских археографов и историков, прослужившим в архиве более 50 (!) лет, непрерывно занимавшимся приведением в порядок архивных дел, описанием их и изданием наиболее интересных и ценных. Перед французским нашествием он сумел вывезти сокровища архива, и он же привез их в 1813 г. в сохранившееся здание его. Последние годы он продолжал по-прежнему ходить в архив "для того только, чтобы среди этой сокровищницы восстановлять упадающее здоровье, а с ним погасающую жизнь". Скончался Бантыш-Каменский 20 января 1814 г. О нем сохранились воспоминания служивших в архиве как о замкнутом, авторитарном руководителе, целиком поглощенном своей работой, в которой он видел единственный смысл жизни.
Преемником его на посту управляющего архивом стал Алексей Федорович Малиновский, из образованной семьи священника Троицкой церкви в Троицкой слободе. Он окончил Московский университет, довольно быстро получил должность помощника управляющего и в 1814 г. занял его место. Биографию Малиновского изучила наш известный археограф С. Р. Долгова, опубликовавшая его "Описание Москвы" - ценнейший документ по истории и описанию древней столицы. Малиновский был автором многих исторических сочинений, в том числе "Историческое описание древнего российского музея под названием Мастерской и Оружейной палаты в Москве обретающегося", "К истории Московского главного архива коллегии иностранных дел", "Сведения об увезенной в 1612 г. поляками из Москвы царской короне" и многих других. Он активно участвовал в переводе и издании Слова о полку Игореве, в работе знаменитого "румянцевского кружка" историков, способствовал работе Карамзина над "Историей государства Российского", Пушкина в его изысканиях по истории Пугачевского бунта. Его заслуги были отмечены многими научными русскими и зарубежными обществами.
Малиновский очень ревностно относился к архиву, он считал его своим и, как писали о нем, "Малиновский думал, что драгоценности архива потеряют цену, если сделаются слишком известными, и потому неохотно допускал пользоваться ими".
Семья Малиновских была близка с семьей Пушкиных: сам Алексей Федорович составил пушкинскую родословную, его жена была на свадьбе поэта посаженой матерью со стороны невесты, брат его Павел Федорович дружил с Сергеем Львовичем Пушкиным и был поручителем его на бракосочетании с Надеждой Осиповной Ганнибал, другой брат - Василий Федорович - был первым директором Царскосельского лицея, а его сын Иван дружил с Александром еще с лицея. Сам Пушкин хорошо знал эти старинные палаты - в 1836 г. он приезжал сюда для работы над архивными документами в связи с "Историей Петра".
Архив в начале XIX в. был весьма престижным местом для дворянской молодежи, которая по тем или иным причинам не желала надевать военный мундир. Там служили братья Веневитиновы и Тургеневы, В. Ф. Одоевский, А. И. Кошелев, Д. Н. Блудов, А. К. Толстой, С. А. Соболевский, Константин и Александр Булгаковы, Ф. Ф. Вигель и многие известные впоследствии деятели русской культуры.
Как вспоминал А. И. Кошелев, работа в архиве "главнейше заключалась в разборе, чтении и описи древних столбцов. Понятно, как такое занятие было для нас мало завлекательно. Впрочем, Начальство было очень мило: оно и не требовало от нас большой работы... Архив прослыл сборищем блестящей Московской молодежи, и звание архивного юноши (это прозвище впервые было введено в московскую речь Сергеем Соболевским, остроумцем и другом Пушкина. - Авт.) сделалось весьма почетным, так что впоследствии мы даже попали в стихи начинавшего в большую славу А. С. Пушкина". Это о них писал А. С. Пушкин в седьмой главе "Евгения Онегина":
Архивны юноши толпою
На Таню чопорно глядят
И про нее между собою
Неблагосклонно говорят.
Архив помещался тут до 1874 г., когда его перевели на Моховую. В конце 1875 г. палаты были переданы Московскому отделению Русского музыкального общества для классов молодой еще тогда консерватории, не имевшей собственного здания, а в 1882 г. огромный участок переходит к нотоиздателю П. И. Юргенсону за 130 тысяч рублей серебром.
Как произошло то, что Петр Иванович Юргенсон, сын шкипера ре вельского (Ревелем назывался Таллин) рыбачьего судна, превратился в крупнейшего российского нотоиздателя? Случайно он попал в Петербург, поступил продавцом в нотный магазин, потом переехал в Москву заведующим нотным отделом музыкальной фирмы, и в 1861 г. 25-летний Петр Юргенсон открыл собственный нотный магазин на углу Столешникова переулка и Большой Дмитровки (в доме No 20, а с 1864 г. на другом углу, в доме No 18). С этого времени началась история знаменитой фирмы, основой успеха которой были деловая хватка, честность, заинтересованность в своем деле, знания и широкие знакомства или даже дружба со многими музыкальными деятелями. Юргенсон придавал большое значение раз витию дела: он скупил более 20 мелких музыкально-издательских фирм, выписывал из-за границы лучшие машины (процесс нотопечатания является очень сложным и до сих пор не полностью решенным), его издания выходили большими тиражами и продавались по общедоступным ценам.
Фирма Юргенсона издавала полные собрания сочинений Мендельсона, Шопена, Шумана, все сонаты Бетховена, сочинения Баха, Гайдна, Генделя, Листа, Моцарта, Шуберта. Она выпустила в свет сочинения почти всех русских композиторов, в 1868 г. напечатала первое произведение Чайковского, а впоследствии печатала все, за небольшим исключением, работы гениального композитора. Отношения Юргенсона и Чайковского были по-настоящему дружескими, и композитор писал, что "...я живу исключительно тем, что зарабатываю сочинениями или, лучше сказать, живу на средства Юргенсона, который щедро и широко открывает мне свой кошелек... Из принципа, из благодарности и дружбы, - я остаюсь и останусь верным Юргенсону". П. И. Чайковский, хорошо знавший эти места, часто бывал у Юргенсона и даже хотел поселиться здесь. "Я ужасно люблю твой отставной архив с его феноменально толстыми стенами, с его живописным положением и характерностью", - писал он.
В 1895 г. Юргенсон расширяет свое дело, строит новое фабричное здание по проекту друга молодости Чайковского архитектора И. А. Клименко.
После смерти Петра Ивановича в 1903 г. фирмой руководил его сын (крестник Чайковского) Борис Петрович - особняк его был в Колпачном переулке, а после революции он работал в Наркомпросе.
В доме No 13 в Хохловском переулке, правая часть которого впервые обозначена на плане 1818 г. и который впоследствии надстраивался и к нему слева делались пристройки, в 1918 г. поселился "комитет бумажной промышленности", последние годы жизни провел писатель С. Г. Скиталец-Петров, автор рассказов из народной жизни, обладавший, по словам критиков, "очень симпатичным, но, в общем, скромным дарованием". Он считал себя учеником Горького, пик его известности пришелся на 1900-е гг., был активным участником литературного кружка "Среда". В СССР он писал немного и, что самое удивительное, писатель, побывавший в эмиграции, благополучно пережил сталинский террор. Умер он 25 июня 1941 г., и смерть его прошла тогда незамеченной.
Спустившись вниз с холма, можно выйти к Покровке Колпачным переулком, который был назван по жившим здесь ремесленникам, делавшим головные уборы. Дом No 1, на закругленном углу которого еще недавно был изящный эркер, построен полковником А. Н. Озеровым в 1802 г. На первом его этаже в 1830-х гг. находилась "Покровская" аптека Миндера. Во второй половине XIX в. дом, как и большой участок, выходивший своей задней границей на Покровский бульвар, принадлежал Молчановым, в продолжение многих лет бывших старостами церкви Троицы в Грязех. Один из них - Евграф Владимирович Молчанов - был и храмоздателем нового здания церкви, выстроенного по проекту архитектора М. Д. Быковского в 1861 г. Есть сведения, что дом Молчановых был украшен скульптурами И. П. Витали. В конце XIX в. весь участок перешел к владельцам известного тогда заведения церковной утвари Оловянишниковым. Дом No 3 - отреставрированные палаты XVII-XVIII вв., которые, как выяснилось после исследований искусствоведа Г. И. Науменко, принадлежали религиозному мыслителю Дмитрию Тверитинову, жадно стремившемуся к знаниям, пытливо желавшему все подвергнуть сомнению и найти свое решение в выработке собственного мировоззрения. Жил он в те времена, когда Россия гением Петра пробуждалась от векового сна, да и неудивительно, ведь тогда Петр I провозгласил, что "мы... совести человеческой приневоливать не желаем и охотно предоставляем каждому христианину на его ответственность пещись о спасении души своей".
Вид Колпачного переулка в сторону Покровки
Тверитинов перебрался в Москву из Твери (отсюда и его фамилия), был в стрельцах, потом причислился в "черную", то есть податную, слободу, познакомился с обитателями Немецкой слободы и работал в аптеке Иоганна Грегори. Постепенно он приобретал известность и капитал как лекарь, что позволило ему купить старинные палаты в Колпачном переулке. Но если Петр проявлял веротерпимость, то православные фанатики не дремали, занялись преследованием свободомыслящих, настояли на арестах и пытках и в лучших традициях борьбы православной церкви со свободомыслием сожгли одного из последователей Тверитинова на Красной площади. Тверитинова же спас сам Петр, и он уцелел. Тверитинов жил в этих палатах до кончины в 1741 г.
Весьма вероятно, что палаты первоначально был возведены Иваном Федоровичем Онучиным, подьячим Житного приказа, во второй половине XVII в., а после Тверитиновых они в 1753 г. стали принадлежать армянскому купцу Григорию Артемьевичу Темебову (Тембозяну), который в 1763 г. в объявлении в "Московских ведомостях" об их продаже писал, что палаты у него "о дву этажах", а двор "вымощен диким камнем", в "регулярном" саду же были "яблони и разные цветы, в саду беседка". Но он не продал их, а, напротив, значительно перестроил по проекту архитектора В. Я. Яковлева в 1764-1765 гг.
В конце XVIII в. палаты принадлежали фабрикантше Анне Колосовой, а впоследствии ими владели в основном купцы и мещане, несколько раз перестраивавшие их и изменявшие интерьеры.
Рядом со старинными палатами - владения (No 5 и 7), принадлежавшие перед Октябрьским переворотом баронам братьям Андрею и Федору Кнопам. Начиная с 1846 г. контора их отца Льва Кнопа занималась поставкой английских текстильных машин для российских фабрик. Дело было организовано так широко, что в Англии несколько машиностроительных заводов работало исключительно на русский рынок. Кноп со временем стал монополистом на русском хлопковом и текстильном рынках. Тогда ходила даже поговорка: "Что ни церковь - то поп, что ни фабрика - то Кноп". В начале XX в. братья Кноп стали активно участвовать и в деятельности русских банков. Особняк А. Кнопа (No 5) с башней, подражающей средневековым, был построен в 1900 г. архитектором К. В. Трейманом. В 1920-х - начале 1930-х гг. в нем помещалось представительство Украинской ССР, в 1932-1936 гг. здесь в Комитете по высшему техническому образованию при ЦИК СССР работал Г. М. Кржижановский; в 1950-1980-х гг. находился Московский комитет комсомола.
Колпачный переулок, дом No 5
Дом No 7 - бывший особняк Ф. Кнопа - в основной своей части, возможно, постройка еще XVIII в. (а может быть, и еще раньше). В 1869 г. фасад дома был изменен, к нему сделали пристройки (архитектор А. С. Каминский). В советское время это был 6-й дом ВЦСПС (профсоюзов). Еще один особняк (No 9) был построен для владельца нотоиздательской фирмы, сына ее основателя Г. П. Юргенсона в 1912 г. архитектором В. Д. Глазовым. Этому же архитектору принадлежит и проект дома No 11, построенного тогда же для врача-окулиста К. В. Снегирева, женатого на Александре Петровне Юргенсон, дочери нотоиздателя. Здесь у него была амбулатория, в которой он проводил прием и первоначальный осмотр пациентов, а его глазная лечебница, куда автор "Поднятой целины" отправил своего героя, находилась не здесь, а в доме по Хохловскому переулку (No 1).
В начале переулка на месте дома No 2 в конце XVIII - начале XIX в. стоял деревянный казенный питейный дом, называвшийся "Колпашным". Рядом с ним по Покровке для купца А. С. Ушакова было построено каменное двухэтажное здание, а в 1804 г. его продолжили на место бывшего питейного дома.
Нижние два этажа дома No 4 у перелома переулка еще XVIII в.; этот дом в 1867-1875 гг. принадлежал купцу Ивану Васильевичу Щукину. Историк московского купечества П. А. Бурышкин писал, что "при нем их фирма (по торговле мануфактурными товарами. - Авт.) и его семья заняли то первенствующее место в торгово-промышленной Москве, которое они с той поры неукоснительно занимали... Иван Васильевич был, несомненно, один из самых - не побоюсь сказать - гениальных русских торгово-промышленных деятелей. Его престиж и влияние в Москве были чрезвычайно велики. И вовсе не из-за его богатства. В Москве тогда было много богатых людей, может быть, даже богаче Щукиных, но которые не пользовались далеко тем почетом, который приходился на долю Щукиных. Щукинская фирма была одной из самых уважаемых в Москве".
На старинном доме в 1906 г. надстроили еще два этажа, и все здание было приспособлено по проекту К. К. Гиппиуса для женской гимназии. В ней училась Ольга Шульц, будущая известная артистка О. Н. Андровская. Рядом слева - небольшое двухэтажное здание, выполненное по проекту московского архитектора Л. Н. Кекушева в 1902 г. Во дворе жилого дома No 6 находится интересный и малоизвестный архитектурный памятник - дворец Долгоруких, построенный в 1764 г. с использованием старых, еще XVII в., палат, остатки которых видны в западной части дома. Первые владельцы палат неизвестны, а в начале XVIII в. ими были Бутурлины, потом князь К. С. Кантакузен, у которого в 1744 г. они были куплены князем А. А. Долгоруким. Впоследствии он приобрел два соседних участка и начал перестраивать старые палаты, значительно их увеличив. Чертежи их были подписаны архитектором В. Я. Яковлевым. Фасад и план дома Долгорукого помещены М. Ф. Казаковым в его альбом наиболее примечательных московских зданий. Этот редкий памятник был варварски изуродован при постройке "шедевра" жилой архитектуры - соседнего дома, но в последнее время восстановлен. Далее по переулку - здание, выходящее за красную линию (No 10). Оно - один из редких в Москве памятников гражданского зодчества конца XVII в., издавна известное в Москве как "палаты Мазепы". Возможно, что их нижний этаж относится и к более раннему времени. На втором этаже палат находились парадные и жилые помещения владельцев, а на первом - помещались слуги, находились кладовые и подсобные помещения. Для того чтобы увидеть столь характерные для "московского барокко" декоративные детали, надо войти во двор, где с левой стороны находится крыло здания, которое составляет белокаменная палата. Все это здание, по недостоверному преданию, переданному нам известным историком И. М. Снегиревым (правда, его принимает и известный знаток московской топографии Н. П. Чулков), принадлежало гетману Ивану Мазепе. Есть также непроверенные сведения о том, что именно усадьбу Мазепы пожаловали из Посольского приказа Лопухину (этой фамилии принадлежал тут большой участок, выходивший и в Старосадский переулок). По крайней мере, документально известно, что в XVIII в. участок принадлежал Ивану Лазаревичу Лазареву, согласно данным из Московского магистрата от 30 марта 1780 г., а от его наследника, ротмиста лейб-гвардии Гусарского полка Лазаря Екимовича Лазарева, приобретен лютеранской церковью Петра и Павла в 1824 г.
"Палаты Мазепы"
В советское время на втором этаже дома No 10 в Колпачном переулке находился памятный тогда многим ОВИР - отдел выдачи так чаемых виз на выезд за границу.
Весь этот большой участок выходит в соседний Старосадский переулок, называющийся по урочищу "Старые сады"; старое название - Космодемьянский (по церкви), ранее - Квасной и Кисельный (возможно, по лавкам).
В этом переулке немало исторических и архитектурных памятников. Среди них - дом с классическим портиком (No 5), построенный между 1817 и 1819 гг. купцом Е. Ф. Киппеном. Он живописно расположен в глубине парадного двора, окруженного флигелями. В правой части главного дома при реставрационных работах был найден фрагмент строения середины XVIII в. с барочным наличником. В конце XVII в. здесь находилось большое владение боярина Петра Лопухина, дяди царицы Евдокии, первой жены Петра I. В 1844 г. петербургский купец К. Х. Толь перестраивает флигель справа и надстраивает его вторым этажом, а коллежский регистратор "из дворян" И. А. Чернов в 1857 г. строит флигель слева. Позади главного дома был большой сад, доходивший до Колпачного переулка (там теперь - пожарная часть). В конце XIX в. весь участок покупает купец Ф. Н. Конкин, владелец фирмы готового платья, имевший магазин в Верхних торговых рядах. Часть владения (No 7) в XVIII в. была усадьбой генерал-поручика В. И. Лопухина и перешла к его сыну, публицисту и государственному деятелю И. В. Лопухину. По его воспоминаниям, изданным Герценом за границей, он был "воспитан в рассуждении тела в крайней неге, а со стороны знаний в большом небрежении", но сумел образовать себя сам - стал одним из близких сотрудников просветителя Н. И. Новикова. Служил он советником Уголовной палаты, и "в должности сей принял я себе за правило наблюдать, чтоб невинный не был никогда осужден, так бы и виноватый не избежал бы наказания". Как отметил Герцен в предисловии к "Запискам", "во всей жизни И. В. Лопухина удивительное единство, он нигде не изменяет своего нравственного склада". Большой двухэтажный каменный дом Лопухина стоял далеко от улицы, примерно посередине участка. В 1812 г. он обгорел, и в газете объявлялось: "Продавалось от суда близь Покровки Лопухинское место со всеми погорелыми строениями". Его купили через пять лет за 33 тысячи рублей для лютеранской Петропавловской церкви: прихожане рассудили, что "частию удобное положение места, частию выгода, что главное строение можно было употребить для церкви", явились определяющими мотивами покупки. Бывшие тогда в Москве прусский король Фридрих-Вильгельм III, кронпринц Вильгельм (будущий германский император), а также герцог Мекленбург-Стрелиц в сопровождении московского генерал-губернатора положили закладные камни 13 июня 1818 г.; в следующем году бывший дворянский особняк был переделан, и в церкви началась служба (освящение состоялось 18 августа 1819 г.). В ней в мае 1843 г. выступил Ф. Лист с благотворительным концертом и "доставил обильный сбор" для сирот, воспитывавшихся лютеранским приходом. Это было единственное публичное выступление знаменитого пианиста с игрой на органе. Церковь была переполнена, в ней находилось более тысячи человек, по словам современника, "он очень сильно подействовал на нервы слушателей; некоторые дамы плакали, другие - нюхали эфир".
В 1862 г. старинное здание было переделано по проекту архитектора А. А. Мейнгардта с применением готических деталей. К XX в. приход значительно увеличился (он насчитывал 17 тысяч человек), и на месте старого здания церкви по прошению, поданному в ноябре 1902 г., по которому разрешалось "сломать существующую церковь... и вновь построить... церковь на 1600 мест, покрытую сводами по системе Монье". В 1903 г. начали строить новое здание по проекту архитектора В. А. Коссова (который использовал многие идеи получившего вторую премию на конкурсе проекта талантливого молодого архитектора У. Уолкота) и закончили его в 1905 г. Это одно из немногих московских сооружений, в котором имитируются формы готического стиля. До 1957 г. издалека был виден высокий шпиль, венчавший здание, и под ним башенные куранты (правда, не работавшие). Справа от главного здания стоит часовня, построенная по проекту архитектора Ф. О. Шехтеля, а слева - дом для служителей, переделанный из более старого (1879 г., архитектор А. Е. Вебер). В нем на втором этаже находилось училище при церкви, известное в Москве, как писал современник, "по педагогической выдержанности, от которой в восторге не одни немцы, а и православные москвичи". Для женского отделения училища в 1892 г. было построено (архитектор В. А. Коссов) большое краснокирпичное здание, хорошо видное с Колпачного переулка, его окончила известный реставратор и исследователь истории русской архитектуры Маргарита Васильевна Фехнер.
Церковный зал славился своей акустикой, и в нем впервые были исполнены рахманиновские "Колокола". "Оркестр Кусевицкого, большой хор, солисты долго готовили эту премьеру, - писал очевидец, - эмоциональное ее воздействие на аудиторию было сильным, незабываемым... Необычность обстановки способствовала усилению впечатления. Вся музыкальная Москва, казалось, присутствовала на премьере". В тяжелое время, осенью и зимой 1918 г., здесь под управлением В. И. Сука и с участием А. В. Неждановой исполнялся "Реквием" Моцарта: "Впечатление получилось громадное, впечатление именно не горя, стенания и ужаса, а божественной ясности духа..." Еще в 1930-х гг. в зале бывшей церкви устраивались органные концерты.
Советская власть изымала церковные ценности, в 1936 г. арестовала пастора и церковный совет, и в Петропавловской церкви обосновался кинотеатр "Арктика", а затем студия "Диафильм". Возрождение духовной жизни лютеранской общины стало возможным после распада коммунистического государства - в просмотровом зале "Диафильма" 4 сентября 1991 г. совершили первое богослужение, а с 24 октября 1993 г. они проводились в часовне.
Выведение студии заняло довольно много времени, и только в 1997 г. приступили к ремонтным и реставрационным работам. Теперь же службы совершаются в соборе, восстановили высокий и красивый шпиль и водрузили в 2009 г. крест. В 1996 г. общине передали орган церкви Св. Михаила в Немецкой слободе (он стоял в Донском крематории), а в 2005 г. барочный алтарь снесенной церкви Св. Михаила. По доброй традиции протестантских и католических церквей здесь часто проводятся концерты.
В Старосадском переулке находится здание (No 9), известное всем исследователям истории Москвы, любимая "историчка" - Государственная публичная историческая библиотека Российской Федерации. Основой ее фондов явилась библиотека, собранная историком и археологом А. Д. Чертковым в начале XIX в., в ней также находится и несколько знаменитых книжных собраний прошлого столетия: князя А. И. Барятинского, состоящее из шести разных библиотек, приобретенных князем в разное время, археолога П. М. Строева, востоковеда А. И. Гульянова, этнографа А. Ф. Гильфердинга и других; библиотека московского коллекционера А. П. Бахрушина, в которой много книг по истории Москвы; знаменитого историка И. Е. Забелина; своеобразное собрание М. Д. Хмырова, не жалевшего средств на приобретение периодических изданий, которые он разрезал и подбирал по различным темам; библиотеки К. К. Герца (книги по искусствоведению), Н. И. Муравьева-Карского (по военному делу), А. А. Котляревского (по мифологии, этнографии) и многие другие. Фонд одной из самых богатых российских библиотек составляет более 3 миллионов единиц хранения. Здание, в котором работает библиотека, построено для мужской и женской школ Общества приказчиков в 1901-1902 гг. (архитектор Б. Н. Кожевников; освящение построенного здания состоялось 14 сентября 1902 г.). В него включен и старый дом XVIII в., стоящий торцом к переулку, детали его фасада видны со двора.
В конце XVII в. этим участком владеет "подьячий Померной избы" Яков Байбаков. В течение следующего столетия участок переходит из рук в руки, часто выгорает. В 1828 г. его владельцем становится "первостатейный" купец-чаеторговец Александр Алексеевич Куманин, женатый на старшей сестре матери Ф. М. Достоевского Александре Федоровне, которая, как считается, послужила прообразом одного из действующих лиц романа "Игрок". Супруги были крестными писателя и неоднократно поддерживали его семью, и в особенности Александра Федоровна много помогала детям после смерти отца. О ней вспоминал Федор Достоевский: "Покойная тетка имела огромное значение в нашей жизни с детства до 16 лет, многому она способствовала в нашем развитии". Ребенком будущий великий писатель неоднократно бывал в этом доме. Куманины - старый купеческий род из Переяславля-Залесского, представители которого активно участвовали в общественной жизни и получившие дворянство.
Перед окнами старинного дома расстилался сад, за которым виднелись купола Владимирской церкви, "что в Старых садех". Впервые она упоминается в духовной грамоте великого князя Василия Дмитриевича, написанной около 1417 г., где говорится о новом дворе за городом у святого Владимира, который князь завещает своему сыну вместе с вотчиной - "великим княженьем". В 1514 г. "благоверный и христолюбивый князь великий Василий Ивановичь всеа Руси со многим желанием и верою повеле заложити и сделати церкви каменые и кирпичные на Москве" - всего было заложено 11 церквей, "а всем тем церквем был мастер Алевиз Фрязин". Одна из них и была Владимирская, об окончании которой сообщается в летописи: "Того же лета [1516] месяца февраля 3 день священна бысть церковь Володимер святый в Садех митрополитом Варлаамом при великом князи Василии Ивановичи всеа Русии". Но похоже на то, что от созданного Алевизом ди Карезано ничего не осталось - во второй половине XVII в. старую постройку разобрали и выстроили новую (южный придел - 1677 г., северный - 1689 г.), в некоторых своих частях во многом имитирующую старые формы. Колокольня была выстроена также заново на старом основании.
В пожар 1812 г. церковь уцелела, но лишилась почти всего прихода, и консистория уже собралась ее сносить, "яко совсем ненужную, которая навсегда имеет остаться без прихода", но вступились богатые прихожане, и Синод решил церковь оставить.
Церковь стоит на горке, оттуда и сейчас открываются красивые виды на город, а раньше они были еще лучше. Как вспоминал сын священника этой церкви Ф. А. Гиляров, это был "едва ли не единственный в Москве вид из наших окон. Князевладимирский приход стоит на значительном подъеме сравнительно с Варварскими воротами, а храм еще на горке. Мы жили на втором этаже церковного дома, стоявшего на этой же горке. Перед нашими глазами из семи окон, выходящих на запад, и из трех, выходящих на юг, видна была половина Москвы. Правда, взор упирался в Кремлевские твердыни, и в расстоянии версты полуторы от нас они немного заслоняли остальную Москву... Левее Кремля видна была вся часть Москвы до самых Воробьевых гор, где тонкою гребенкою рисовалась роща и едва заметными двумя иголками выделялись колокольня и церковь села Воробьева. Родное Поддевичье, как лежащее в низине, не было видно, но зато на юге обширное здание Воспитательного Дома мало скрадывало местность, оставляя выдающиеся за собою верхушки церквей и колоколен Замоскворечья; а левее Воспитательного Дома виден был Симонов монастырь и тоже какая-то роща за Москвою. Даже церкви за Яузою, например Симеона Столпника, хорошо были видны из нашего "кабинета" на южной стороне. Этот превосходный вид даже соблазнил академика Мокрицкаго, который целое лето на нашей "горке" переносил его на полотно". (А. Н. Мокрицкий - известный художник, ученик Брюллова и учитель многих известных художников: Шишкина, Перова, Прянишникова. - Авт.)
Правда, тот же мемуарист писал о том, как разительно отличалась жизнь в почти сельских Лужниках, где его отец служил в церкви, от нового места в центре города: "Камень домов и мостовых, с их непрестанным грохотом, как-то давил на мозг. От духоты, пыли, жара, грохота голова шла кругом, привыкшая к свежему воздуху, прохладе сада, раздолью огородов и лугов" - и это происходило в тихом московском переулке в середине XIX в. (они поселились здесь в 1854 г.). А что автор написал бы о Москве XXI века?
В советские времена церковь уцелела, видимо, только потому, что понадобилась всемогущему ведомству: 28 января 1933 г. президиум Моссовета рассматривал ходатайство о закрытии церкви "так называемого Владимира" и постановил: "принимая во внимание: 1) острую необходимость в помещении для ОГПУ и 2) пригодность для этой цели помещения церкви "т. н. Владимира", ее закрыть и передать ОГПУ". Еще недавно церковь находилась в ужасном состоянии, без глав, ободранная, но во время реставрации в 1960-1970-х гг. у нее восстановили главы с барабанами, кирпичные кокошники, оформление глав переплетенными жгутами, пояс кокошников, главку северного придела. В последнее время в церкви было хранилище книг Исторической библиотеки, а с 1991 г. в ней уже возобновились службы.
Вернемся к началу переулка - за изящной церковью Космы и Дамиана, постройкой великого Казакова, по которой переулок до 1922 г. назывался Космодамианским, в 1971 г. было построено административное здание для химического министерства, своим обликом резко диссонирующее с архитектурным памятником (архитекторы А. А. Моисеев, Ф. И. Мещанов, Е. П. Рощин).
Церковь упоминается в летописном известии о пожаре 1547 г.: "...погореша все дворы, и Петр Святыи, и Симион Святый, и Козма и Дамиан" (Петр - церковь Вериг Св. апостола Петра, стоявшая неподалеку в Петроверигском переулке, Симион - церковь Николая в Блинниках на Маросейке), и следовательно, она уже существовала в первой половине XVI в. В документе 1657 г. она записана как каменная. Вероятно, в конце XVII в. ее перестроили: нижний храм освятили в честь Николая Чудотворца (с приделом Космы и Дамиана, под именем которого она стала более известной), а верхний - во имя Казанской иконы Богоматери, причем она была устроена на средства князей Куракиных, чья усадьба граничила с церковным участком с запада.
К 1790 г. церковь настолько обветшала, что ее пришлось разбирать и строить заново, да и надо думать, что внешний вид ее был совсем уж не подходящ для новой моды.
Отличительной чертой этой постройки было использование в компоновке традиционных частей церковного комплекса - собственно церкви, трапезной и колокольни - простых геометрических объемов, нескольких цилиндров, почти ничем не украшенных. Из круглого здания церкви с главным престолом во имя иконы Иисуса Христа, исцелившего расслабленного, выступают три объема - апсиды и двух приделов, Свв. Космы и Дамиана и Св. Николая. Трапезной, которая одна имеет прямоугольные очертания, церковь соединяется с параллелепипедом колокольни, увенчанным высоким и узким цилиндром яруса звона. Все в композиции ясно и четко, и любопытно отметить, что эти формы настолько полюбились, что они были не однажды воспроизведены в провинции.
Московская церковь строилась на пожертвования, из которых самыми крупными были взносы подполковника Михаила Родионовича Хлебникова, владельца дома через дорогу напротив (Маросейка, 17). Главный престол посвятили новонайденному "чудотворному" образу, на котором был изображен Христос, исцеляющий больного ("расслабленного", то есть лежащего в параличе), к которому, в точном соответствии с языческими обрядами, привешивали изображения больных частей тела, а то на всякий случай и вообще целые фигуры.
Прошение о построении новой церкви (архитектором был Казаков, инициалы которого не были приведены в тексте) подали в 1790 г., освящение Никольского придела совершили в декабре 1793 г.; придел же Космы и Дамиана освятили в октябре 1795 г., а главный престол - только в октябре 1803 г.
В феврале 1933 г. Моссовет распорядился "передать здание Управлению рабоче-крестьянской милиции г. Москвы для использования по специальному назначению". В продолжение многих лет церковное здание использовалось самым разным образом, ограду перед ней сломали, "возвели" деревянный павильон с пивной, и только недавно здание храма было возвращено верующим, и в 1993 г. возобновились религиозные отправления.
Далее по переулку, на правом углу с Петроверигским переулком, доходный дом, выстроенный в два приема - в 1878 и 1904 гг. В нем в 1920-х гг. жил венгерский писатель, участник революции в Венгрии 1919 г. Бела Иллеш. На другом углу того же переулка проектировался большой доходный дом (No 6) Саровской пустыни (здесь еще в XIX в. находилось ее подворье), но из-за трудностей военного времени была построена только часть его, и та осталась неоштукатуренной (1913-1916 гг., архитектор И. Т. Барютин). Под одним номером (No 8) - два дома, надстроенные в 1930-х гг. В составе правого дома - палаты XVII в., со хранившиеся в части его, выходящей во двор (напротив дворовой арки). Фасад дома после пожара 1812 г. приобрел классические черты. Дом принадлежал И. Е. Салтыкову, брату русского писателя-сатирика М. Е. Салтыкова-Щедрина, который часто останавливался здесь, приезжая в Москву. Левое здание - "шикарный" купеческий особняк - было построено в 1878 г. архитектором К. В. Терским. Известный поэт Осип Мандельштам также останавливался в этом переулке и тоже у брата: в середине 1920-х и начале 1930-х гг. жил в одной из квартир на третьем этаже большого доходного дома No 10, выстроенного "покоем" в конце XIX в. В 2008 г. во дворе дома поставили памятник поэту (скульпторы Е. Мунц и Д. Шаховской), погибшему в сталинских лагерях. Памятник представляет собой четыре гранитных куба, на некоторых сторонах которых высечены стихи, а наверху поставлена запрокинутая назад голова, которая, как уверяют, похожа на оригинал.
Один из самых небольших переулков в этом районе - Петроверигский - получил свое необычное для современного слуха название от "вериг", то есть цепей, в которые был закован в темнице апостол Петр царем Иудеи Иродом Агриппой, но чудесным образом сброшенные ангелом. Поклонение "веригам" и сейчас еще распространено - в Риме в одной из церквей вериги даже демонстрируют посетителям, как, впрочем, показывают и несколько других экземпляров все "тех же" вериг в нескольких церквах по всему миру. Здесь в Москве, в этом переулке, находилась церковь Поклонения честным веригам святого апостола Петра, известная по крайней мере с 1547 г., упомянутая в известии о большом московском пожаре, но, может быть, существовавшая значительно ранее. Вместо деревянной боярином И. Д. Милославским была в 1669 г. построена каменная в воспоминание брака его дочери с царем Алексеем Михайловичем, совершенным в день памяти вериг апостола 16 января 1648 г. Церковь упразднили - приход был очень небольшим, и к тому же прихожане не протестовали против ее разрушения, - и ее снесли в 1840 г. и на месте алтаря поставили столб с памятной надписью. В мае 1923 г. его убрали - он, как и церковь, стоял примерно на том месте, где находится закругленная часть здания (No 6), выстроенного в 1929-1931 гг. (архитектор Г. М. Данкман) для коммунистического университета нацменьшинств, созданного для подготовки пропагандистов и шпионов.
В Петроверигском переулке сохранился замечательный архитектурный и исторический памятник - дом No 4, связанный в нашей памяти прежде всего с семьей И. П. Тургенева, жившего здесь в 1803-1807 гг. Дом стоит на высокой горке, и в то время, когда вокруг не было высоких зданий, вид из него был замечательный. А. И. Тургенев писал, что "все Замоскворечье и Воробьевы горы видны". Семья Тургеневых хорошо известна в летописях русской культуры: ее глава Иван Петрович Тургенев дружил с Новиковым, сделался активным членом филантропического Дружеского общества, основанного в 1781 г. на поисках света истины, усовершенствовании нравственности и развитии самопознания, был ревностным масоном.
Он же и участвовал в основанной Новиковым "Типографической компании", ставившей своей целью издание полезных для народного образования книг.
Тургенев бросил службу и уехал в Самарскую губернию, где у него было имение, и именно он убедил Карамзина поменять успехи в светском обществе на более серьезные занятия, привез его в Москву и помог ему через Дружеское общество.
С арестом Новикова, с началом разгрома его типографии, взялись и за его ближайших сотрудников и единомышленников: Тургенева по указу императрицы Екатерины II сослали в его родовое поместье, где он находился до восшествия на престол Павла I, освободившего его и позволившего "жить, где пожелает". Он приезжает в Москву, ему дают чин действительного статского советника и назначают директором Московского университета. Современник вспоминает, что он, "начальствуя над университетом семь лет, был один из самых добрых и справедливых начальников". Тургенев старался развивать преподавание гуманитарных и естественных наук, поощрял литературные занятия воспитанников, хлопотал о стажировке за границей наиболее талантливых студентов.
В его доме он и сыновья его встречаются в дружеской обстановке с лучшими представителями московской интеллектуальной элиты - там бывают И. И. Дмитриев, Н. М. Карамзин, М. М. Херасков.
У Ивана Петровича было пятеро сыновей, из которых один умер в младенчестве, старший, Андрей, одаренный поэт, связанный с Жуковским узами теснейшей дружбы, скончался в возрасте 22 лет от "горячки".
Друг его, узнав о безвременной смерти, написал:
О друг мой! неужели твой гроб передо мною!
Того ль, несчастный, я от рока ожидал!
Забывшись, я тебя бессмертным почитал...
Святая благодать да будет над тобою!
Покойся, милый прах; твой сон завиден мне!
В сем мире без тебя, оставленный, забвенный,
Я буду странствовать, как в чуждой стороне,
И в горе слезы лить на пепел твой священный!
Прости! не вечно жить! Увидимся опять;
Во гробе нам судьбой назначено свиданье!
Надежда сладкая! приятно ожиданье!
С каким веселием я буду умирать!
Второй сын, Сергей, любимец братьев, умер от душевной болезни, третий, Николай, оказался связанным с декабристами, был приговорен к смертной казни, но, благодаря тому, что он в то время оказался за границей, спасся и уже не вернулся в Россию. Ему, убежденному борцу с крепостным правом, Пушкин посвятил эти строки:
Одну Россию в мире видя,
Преследуя свой идеал,
Хромой Тургенев им внимал
И, плети рабства ненавидя,
Предвидел в сей толпе дворян
Освободителей крестьян.
Четвертый сын, Александр, начавший было делать прекрасную карьеру, отказался от всего, поддерживал брата и проводил много времени за границей - он там нашел и привез в Россию сотни бесценных исторических документов.
В 1807 г. И. П. Тургенев умирает, сыновья его постоянно живут в Петербурге, и в следующем году дом продается "дерптскому первостатейному купцу" Христиану Фе. В 1812 г. дом сгорел и был отстроен только через несколько лет, а 12 октября 1832 г. его купил с аукционного торга богатый купец-чаеторговец П. К. Боткин. В архиве сохранился документ, подробно описывающий дом и участок в то время: главный дом еще не был полностью восстановлен, рядом с ним вниз по склону расстилался большой фруктовый сад.
Боткины происходили из посадских людей города Торопца, откуда в конце XVIII в. в Москву приехали братья Дмитрий и Петр Кононовичи. Петр дал начало этой замечательной в русской и московской истории семьи. Он занялся торговлей материями и чаем, и первое время она была меновой: отвозили в Кяхту мануфактуру и везли оттуда китайский чай, но впоследствии Боткины перешли на закупку чая, и причем не только в Китае, но и в других странах мира.
П. К. Боткин был женат два раза и от двух браков имел 25 детей, из которых выжили 9 сыновей и 5 дочерей. Семья была исключительно дружной: "...все многочисленные члены этой семьи поражали своей редкой сплоченностью; их соединяла между собой самая искренняя дружба и самое тесное единодушие. На фамильных обедах этой семьи... нередко за стол садилось более 30 человек и всех своих чад и домочадцев; и нельзя было не увлечься той заразительной и добродушной веселостью, какая царила на этих обедах; шуткам и остротам не было конца; братья трунили и подсмеивались друг над другом, но все это делалось в таких симпатичных и благодушных формах, что ничье самолюбие не уязвлялось..."
Купеческая семья Боткиных сыграла выдающуюся роль в истории русской культуры: из нее вышли писатель Василий, врач Сергей, художник Михаил. "Дом Боткиных, - вспоминал современник, - принадлежал к самым образованным и интеллигентным купеческим домам в Москве. В нем сосредоточивались представители всех родов художеств, искусства и литературы, а по радушию и приветливости хозяев ему не было равных". В доме бывали Н. В. Гоголь, А. И. Герцен, И. С. Тургенев, Л. Н. Толстой, жил В. Г. Белинский. Для А. А. Фета этот дом был родным - одна из сестер Боткиных была его женой.
Удивительно, как Василий Петрович Боткин, московский купеческий сын, для которого было заранее уготовано стоять за прилавком или корпеть над счетами в конторе, окончив только пансион, стал писателем с всероссийской известностью, одним из лучших знатоков и истолкователей философии Гегеля, полноправным членом интеллектуального кружка Герцена, Белинского, Огарева. Его литературные знакомства были весьма обширны как в Москве, так и в Петербурге, и для очень многих его дом в Петроверигском переулке был дружественным пристанищем - Тургенев, Некрасов, Дружинин, Панаев обязательно останавливались у него. Как вспоминал современник, автор мемуаров А. Д. Галахов: "В его обедах, которыми он угощал своих приятелей, выказывался образованный эпикуреизм: они сопровождались интересными беседами, так как знакомые его принадлежали к передовым талантам в литературе и науке".
Петербургский литератор Иван Панаев так описывает собрания в боткинском доме: "Друзья сходились большею частию по вечерам у Боткина... Разговор был постоянно одушевленный, горячий. Предметом его были толки об искусстве с точки зрения Гегеля: с этой точки строго разбирали Пушкина и других современных поэтов. Лермонтов с своим демоническим и байроническим направлением никак не покорялся этому новому воззрению. Белинского это ужасно мучило... Он видел, что начинающий поэт обнаруживает громадные поэтические силы; каждое новое его стихотворение в "Отечественных записках" приводило Белинского в экстаз, - а между тем в этих стихотворениях примирения не было и тени! Лермонтова оправдывали, впрочем, тем, что он молод, что он только что начинает, несколько успокоивались тем, что он владеет всеми данными для того, чтобы сделаться со временем полным, великим художником и достигнуть венца творчества - художественного спокойствия и объективности... Клюшников, сам имевший в себе частичку демонизма, очень симпатизировал таланту Лермонтова и довольно остроумно подсмеивался над некоторыми толками о поэте; Катков и К. Аксаков прочитывали свои переводы из Гейне, Фрейлихграта и из других новейших немецких поэтов. Катков обыкновенно декламировал с большим эффектом, принимая живописные позы, складывая руки накрест, подкатывая глаза под лоб... Я никогда не забуду этих вечеров... Сколько молодости, свежести сил, усилий ума потрачено на разрешение вопросов, которые теперь, через 20 с лишком лет, кажутся смешными! Сколько кипения крови, сколько увлечений и заблуждений!.. Но все это не пропало даром. До истины люди добираются не вдруг... Этот кружок займет важное место в истории русского развития... Из него вы шли и выработались самые горячие и благородные деятели на поприще науки и литературы".
Поэт Шеншин писал, что "даже самый ненаблюдательный человек не мог не заметить того влияния, которое Василий Петрович незримо производил на всех окружающих. Заметно было, насколько все покорялись его нравственному авторитету... Василий Петрович младших братьев провел через университет, а сестрам нанимал на собственный счет учителей по предметам, знание которых считал необходимым...".
Знаменитый русский врач Сергей Петрович Боткин, 11-й ребенок в семье, тоже воспитывался старшим братом Василием. Он отдал его в лучший тогда пансион Эннеса, увлекался математикой и хотел поступить на математический факультет, но именно тогда на все факультеты разрешили поступать только окончившим казенные гимназии, за исключением медицинского факультета, и Сергей Боткин против желания выбрал его, и Россия приобрела выдающегося медика. Он окончил Московский университет, был на Крымской войне в отряде Пирогова, слушал лекции и практиковался в Западной Европе, уехал в Петербург, где заведовал кафедрой в Военно-медицинской академии.
Нельзя не упомянуть и сына С. П. Боткина Сергея Сергеевича, тоже известного медика, и внука Евгения Сергеевича, лейб-медика царской семьи, сопровождавшего ее в Екатеринбург, где он и отдал жизнь, оставаясь верным своему долгу...
Искусству посвятили себя младшие братья - коллекционеры живописи Дмитрий и Михаил Боткины. Как свидетельствует современник, в собирательстве Боткиных была такая симпатичная черта: они "были космополитичны и общеевропейски и не заключали в себе ничего народнического, никакого стремления к отечественному". Дмитрий собрал великолепную коллекцию западноевропейской живописи, помещавшуюся в его доме на Покровке (No 27), которая была открыта для посещения, а Михаил, живший в Петербурге, тоже был коллекционером: его собрание состояло из памятников искусства и предметов художественной промышленности - майолики, бронзы, резные произведения из дерева эпохи итальянского Возрождения, собрание редчайших византийских эмалей. Он же, академик исторической живописи, получил известность как художник преимущественно религиозного направления.
В нижнем этаже дома в 1850-1851 гг. жил историк, профессор Московского университета Т. Н. Грановский: рассказывали, что под влиянием сына Василия глава фирмы, "никогда не ломавший шапки перед ученостью, он, в праздник светлого Христова Воскресения, со шляпой в руках, отправлялся для поздравления к профессору Грановскому, нанимавшему у него квартиру в особом флигеле, хотя этот жилец был много моложе домовладельца".
В фирме Боткиных работал отец знаменитого физика П. Н. Лебедева, который, по исследованиям москвоведа В. В. Сорокина, родился в правой пристройке к главному дому.
В последние годы фирмой руководил Петр Петрович Боткин. С ним фирма успешно развивалась, ее продукция получала медали на престижных выставках, но в 1907 г. П. П. Боткин скончался и дела фирмы пришли в упадок. "Нужны были его смелая инициатива, широкий коммерческий кругозор, находчивость, самообладание, способность быстро схватывать умом и взвешивать все обстоятельства данного момента, словом, все те блестящие качества, какими покойный столь богато был одарен", - писали в его некрологе.
Перед большевистским переворотом 1917 г. дом принадлежал директору Товарищества чайной фирмы и гласному Московской городской думы Н. И. Гучкову, женатому на дочери П. П. Боткина. Его в 1905 г. выбрали московским городским головой, и он сразу же встретился с неординарными событиями - в городе началась революция. От него потребовались решительные действия и даже личное мужество. Он с честью вышел из всех затруднений. Став городским головой, он тут же вышел из партии октябристов и сосредоточился на хозяйственной деятельности: при нем восстановились городские финансы, началось строительство второй очереди канализации, была развита трамвайная сеть, начальное образование стало обязательным и бесплатным. В 1912 г. он закончил работу городского головы, но продолжал участвовать в общественной деятельности. Он решил ликвидировать чайную фирму, и, как чувствовал: к 1917 г. она была продана.
В 2010 г. на доме установили мемориальную доску.
Рядом - здание (No 10) научно-исследовательского центра профилактической медицины, перед которым в 1973 г. установлен памятник терапевту-кардиологу А. Л. Мясникову (скульптор М. П. Оленин). Институт размещается в здании мужского лютеранского Петропавловского училища, построенном в 1912-1916 гг. (архитектор О. В. Дессин; в 1920-х гг. находилась школа-семилетка No 36). Ранее на этом месте стоял старинный дом, которым на протяжении многих лет владели представители вельможных русских фамилий - так, в экспликации к плану 1758 г. он назван принадлежащим генерал-майорше А. С. Волынской, потом княгине Т. В. Черкасской, за ней действительному тайному советнику П. И. Измайлову, князьям Мещерским, а уже после пожара 1812 г. его купил "мануфактур-советник", богатый купец Г. П. Чероков. В 1858-1865 гг. им владел тот же В. А. Кокорев, у которого был дом в Большом Трехсвятительском переулке. Купив это большое здание у Г. П. Черокова, Кокорев пристраивает (по проекту архитектора И. Д. Черника) к нему помещение для своей знаменитой картинной галереи (архитектор А. С. Никитин), в которой было много известных произведений - портреты кисти Брюллова, Боровиковского, Левицкого, пейзажи Айвазовского, Щедрина и многие другие. В доме был оборудован и лекционный зал, "выражающийся в подобии деревенской избы", где проходили публичные лекции, выступали писатели и артисты. Так, в апреле 1864 г. на "литературном утре" выступили Ф. М. Достоевский, А. Н. Островский, А. Н. Плещеев, артист Малого театра С. В. Шумский. В 1865 г. этот дом приобрело Петропавловское училище, в котором учились будущий банковский деятель, издатель знаменитых фотоальбомов Москвы Н. А. Найденов, физик П. Н. Лебедев, будущий советский публицист и дипломат В. В. Воровский и известный драматический артист М. М. Штраух, историк, создатель Высших женских курсов В. И. Герье, композитор, многолетний аккомпаниатор Шаляпина Федор Кенеман.
Параллельно Старосадскому по склону холма проходит один из самых длинных здесь переулков - Большой Спасоглинищевский, названный по церкви Спаса, "что в Глинищах" (ранее улица Архипова, по фамилии известного русского художника, жившего короткое время в доме No 4; назывался также Горшечным, Алабовским). Урочище "Глинищи" впервые упоминается в духовной старца Симонова монастыря Адриана Ярлыка 1460 г.: "А загородный свой двор у святого Спаса на Глинищах, свою куплю, и с огородом, а то дал есми Фролу Яковлю и его жене и детям". Спасская церковь, сломанная в 1931 г., находилась на месте жилого дома No 17 по Лубянскому (Серова) проезду. Церковь эта считалась произведением самого Баженова и была замечательно красива, особенно был хорош ее мощный купол, украшенный красивыми трехчастными окнами. Постройка новой церкви была начата в конце 1770-х гг. богатым прихожанином, коммерции советником Александром Уваровым, владевшим большим и роскошным домом в Большом Спасоглинищевском переулке (No 4). Дом этот был построен в самом конце XVIII в. и включил в себя более старые строения. В нем были не только жилые помещения, но и торговые лавки и винные склады - владелец был виноторговцем. В газете "Московские ведомости" в марте 1786 г. читатели могли прочесть такое объявление: "В доме Московского именитого гражданина Александра Уварова, в имеющемся у него питейном погребе, продается вновь привезенный самой лучший вест-Индский ром, ценою анкер 21 руб., ведро 7 руб., эрмитаж, шато-марго, пиво Англинское и портер, водки вейновые и ликер французский и коньяк". Протяженный фасад здания в Спасоглинищевском переулке оживлен декоративными деталями хорошего рисунка, ионическими колонками и рустом на первом этаже. Считается, что дом построен по проекту М. Ф. Казакова, однако подтверждений этому нет. В 1807 г. А. Я. Уваров продал дом и усадьбу за 65 тысяч рублей петербургскому купцу И. В. Кусову, а тот в 1820 г. - московским богачам Усачевым, которые подарили в 1832 г. дом Императорскому человеколюбивому обществу "для богоугодного заведения и помещения обоего пола страждущих людей". Но вместо всего этого чиновники общества устроили тут свое правление, а позднее в доме находились обычные квартиры, сдававшиеся внаем. Дом No 6 на углу с Малым Спасоглинищевским переулком построен в 1912-1913 гг. архитектором Д. М. Челищевым, дом No 8 - в 1920-х гг., в нем в 1935-1937 гг. жил выдающийся шахматист Э. Ласкер, а в 1950-х гг. - известный писатель-фантаст И. А. Ефремов, а также помещалась редакция газеты "Советский спорт".
Церковь Спаса в Глинищах
Здание с торжественной колоннадой (No 10) - главная московская синагога, сложную историю появления которой исследовала искусствовед Г. И. Науменко. Возведение синагоги стало возможно во времена реформ Александра II при ослаблении нетерпимости властей к любому виду инакомыслия. Некоторым категориям еврейского населения было разрешено селиться вне черты оседлости.
Еврейская община арендовала в июле 1870 г. двухэтажный дом (No 12) в Большом Спасоглинищевском переулке для молельни и для Александровского ремесленного училища, но всегда ощущалась необходимость иметь свое отдельное здание, специально построенное для синагоги. Через 16 лет, 10 февраля 1886 г., Московское еврейское общество приобрело соседний участок (под No 10) и начало возведение здания по проекту архитектора С. С. Эйбушитца - закладку его совершили 28 мая 1887 г., а закончили довольно быстро: уже в том же году был закончен основной объем, перекрытый куполом, и начаты отделочные работы. Однако именно купол и послужил причиной дальнейших осложнений: в Петербург отправился анонимный донос с требованием уничтожить новое здание, поскольку на видный отовсюду купол крестится православный народ, и от этого в его нежных и неустойчивых душах происходит смущение и колебание.
Синагога и памятник-символ "Птица счастья"
Обер-прокурор Синода, мракобес Победоносцев, конечно же рьяно принялся за дело и настоял на разрушении купола и снятии с фронтона изображения Моисеевых скрижалей. В обстановке усиливающегося антисемитизма, высылки евреев из Москвы генерал-губернатором великим князем Сергеем Александровичем само существование синагоги вызывало злобу властей. Власти настаивали на капитальной перестройке здания, которая длилась довольно долго, пока наконец 17 апреля 1905 г. не был объявлен "Именной Высочайший указ, данный Сенату, об укреплении начал веротерпимости", и по ходатайству Столыпина Николай II все-таки разрешил открыть московскую синагогу. Пришлось опять все ломать и перестраивать. Заказ на отделку новых интерьеров был дан в 1906 г. известному архитектору Р. И. Клейну. Как пишет Г. И. Науменко, он "удивительно гибко развил ориентальные формы древней ассирийской и египетской архитектуры..." и создал "на редкость гармоничный сакральный интерьер, который по праву можно считать одним из лучших в русской архитектурной практике начала XX в.".
Торжественное открытие синагоги состоялось 1 июля 1906 г.
В советское время синагога не закрывалась, но время от времени бравые чекисты делали налеты, кое-что крали, иногда убивали священнослужителей, намеревались сделать в здании рабочий клуб, но все обошлось - властям хотелось сохранить хоть какое-нибудь лицо. Очень встревожила советские власти огромная демонстрация московских евреев, когда узнали, что синагогу посетит посол Израиля Голда Меир. Весь переулок в сентябре 1948 г. был вплотную заполнен десятками тысяч восторженных людей. Она вспоминала: "Такой океан любви обрушился на меня, что мне стало трудно дышать; думаю, что я была на грани обморока. А толпа все волновалась вокруг меня, и люди протягивали руки и говорили "наша Голда" и "шалом, шалом", и плакали".
Только недавно, уже в новой стране, люди смогли воспользоваться свободой. Здание синагоги отремонтировали, на нем восстановили купол, на котором в мае 2001 г. вновь воссияла звезда Давида. Восстановленное здание открыли 14 сентября 2006 г. Напротив, на противоположной стороне переулка, сложили некое подобие иерусалимской Стены Плача с укрепленной на ней табличкой с надписью: "В память иерусалимского храма". Рядом поставили арку с поднятой ладонью с прилепленной к указательному пальцу птицей. Сия непонятная обывателю композиция называется почему-то "Птица счастья" и принадлежит скульптору И. Бурганову. Правда, в других изданиях эта композиция называется "Рука Бога". ("Рука Бога нашего надо всеми, обратившимися к нему, на благо им, а мощь Его и гнев Его - надо всеми, кто оставляет его", - сказано в Талмуде.)
Переулок кончается у Солянки домом (No 9/1), построенным в 1790-х гг. капитаном А. И. Алабовым. По его фамилии местность здесь называлась Алабовой горой, а переулок Алабовским. Внутри бывшего участка Алабова торцом к улице стоят каменные палаты XVIII в. (известно, что они принадлежали майору лейб-гвардии Семеновского полка А. Д. Вельяминову, потом его вдове Анне Ивановне). В первой половине XIX в. в одном из многочисленных строений двора Алабова находился постоялый двор. В газете "Московские ведомости" объявлялось, что в двухэтажном доме постоялого двора имеются нумера для приезжающих, которые можно нанять либо на год, или на месяц, или на сутки "со всею нужною к житию принадлежностию".
От Солянки круто в гору поднимается улица Забелина, до 1961 г. Большой Ивановский переулок. В начале на правой стороне находились строения Соляного двора, складские помещения, построенные квадратом. Там же был обширный соляной амбар, хранилась рыба и множество лавок, выходивших на Солянку, а на самом углу с переулком находился питейный двор. На Соляной двор въехал рыбный обоз из Архангельска, с которым прибыл и молодой Михаил Ломоносов, проведший здесь, по всему вероятию, свою первую ночь в Москве.
Теперь вместо двора целый комплекс жилых домов (No 2), которые одно время так и назывались - "Соляной двор", возведенный по проекту В. В. Шервуда, И. А. Германа и А. Е. Сергеева Варваринским обществом домовладельцев, которые делали вложения в строительство и таким образом покупали квартиры (некий прообраз советских кооперативных домов). Эти большие жилые дома, образовавшие разветвленные дворы вместе с обширными и высокими подвалами, начали строиться в 1912 г., в 1915 г. уже все было закончено, но забор еще закрывал стройку, и только в начале 1916 г. сюда стали въезжать жильцы-собственники. Но они недолго пользовались приобретенными квартирами: новая власть все забрала и здания были переданы Народному комиссариату путей сообщения.
Здесь жил автор нескольких важных военно-исторических трудов А. М. Зайончковский (1862-1926), участник Первой мировой войны, в чине царского генерала от инфантерии присоединившийся к Красной армии и впоследствии успешно сотрудничавший с ВЧК. Здесь была квартира замечательного пианиста Льва Оборина, первого советского победителя международного музыкального конкурса. У него бывали выдающиеся музыканты, а в 1924 г. здесь познакомились Шостакович и Шебалин.
Церковь Иоанна Предтечи
Жилой комплекс граничит со стеной бывшего Ивановского монастыря, от которого получил свое старое название переулок.
Основан монастырь был, возможно, в 1530-х гг. Еленой Глинской в честь рождения сына, будущего царя Ивана Грозного. Но достоверные сведения о времени его основания нам неизвестны: как писал московский историк Иван Снегирев, "основание приписывается преданием: то великому князю Иоанну III, то матери царя Иоанна Васильевича, великой княгине Елене Глинской; сооружением церкви в память Усекновения главы Cв. Иоанна Предтечи она, вероятно, желала ознаменовать день тезоименитства своего сына. Так свидетельствует предание, впрочем не подтверждаемое историческими данными". Первые документальные упоминания относятся лишь к концу XVI в., к времени царя Федора Иоанновича, однако есть предположения о его существовании еще в начале XV в.
Об Ивановском монастыре первую основательную работу написал историк Москвы И. М. Снегирев в издании "Русские достопамятности". Там же он поместил и изображение старого монастырского собора Иоанна Предтечи. Это было одноглавое сооружение с тремя притворами, оформленными треугольными фронтонами, время постройки которого возможно отнести к началу XVI в.
Монастырь много раз горел и перестраивался, а после пожара 1812 г. было решено даже упразднить его; 12 монахинь расселили по другим местам, монастырские строения после ремонта передали в 1814 г. для служащих Синодальной типографии, а соборную церковь Иоанна Предтечи обратили в приходскую. В 1859 г. было позволено восстановить монастырь на средства, завещанные подполковницей Е. А. Макаровой-Зубачевой. В начале 1860 г. началась сломка старинных строений монастыря, причем был сломан и вполне еще крепкий главный монастырский собор Иоанна Предтечи, а с ним уничтожено и монастырское кладбище. Вот как передает впечатление от этих событий очевидец: "Помню сломку старой церкви и колокольни прежнего Ивановского монастыря, безполезное варварство, даже вредное, ибо стариною накапливается благочестие, а новизна и святость слишком разнородныя понятия. Миллионы, завещанные какой-то Мазуриной, были сильнее подобных соображений... Из окон нашего кабинета хорошо было видно, как тараном подбивали основание главного храма и колокольни и как вдруг на месте старого здания образовалось белое облако мелкой извести, а когда ветер разнес этот столб пыли, где были старинные здания, лежала только куча кирпичу". Все это было проделано с благословения митрополита Филарета. Этот "просвещенный" церковник неоднократно прикладывал свою руку к разрушению древних московских святынь - вспомнить только древнейшую кремлевскую церковь у Боровицких ворот, которую он наотрез отказался защитить от поругания и разрушения, несмотря на увещевания радетелей русской старины. Он же и освятил закладку нового здания церкви 3 сентября 1860 г.
Душеприказчицей и распорядительницей всех средств стала М. А. Мазурина, "яркий тип купеческого бабьего самодурства", и, как рассказывает современник этих событий Д. А. Никольский, автор "Очерков Москвы", она начала свою деятельность с того, что "выгнала всех синодальных служащих и священника, сломала все прежние здания, вывела фундаменты для новых, построила великолепную каменную ограду вокруг всего монастыря, и дальше дело застопорилось. Она в течение более десятка лет упорно отказывалась от достройки монастыря, вероятно, потому, что, по поверью, существующему среди московского купечества и духовенства, в новой церкви первым покойником должен быть храмоздатель. Умирать же ей не хотелось, и она не торопилась с окончанием постройки". Только почти через 20 лет строительство закончилось, и 19 октября 1879 г. новый главный собор был освящен.
Проект зданий монастыря принадлежал архитектору М. Д. Быковскому. Главный собор с его величественным куполом, на формы которого оказал влияние купол собора Санта-Мария дель Фьоре во Флоренции знаменитого Ф. Брунеллески, хорошо виден издали. Он так же, как и его флорентийский прообраз, во многом определяет архитектурный пейзаж в этом уголке города. Под монастырскими стенами издавна шумела ярмарка, как ее прозвали в Москве, "бабья шерстяная", собиравшаяся ежегодно 29 августа. По воспоминаниям, у Ивановского монастыря собирались несметные толпы: "утром, особенно же около полуден, наша горка так была набита народом, что буквально нельзя было отворить дверь передняго крыльца, раскрывающегося наружу... Толпа не ограничивалась одною "горкою": она тесно запруживала весь проезд между Ивановским монастырем и Князе-Владимирскою церковью, спускаясь плотною массою по Ивановскому переулку к Варварским воротам до того поворота, который делает Солянка от Варварских ворот к Опекунскому совету, и частию занимая Кузьмодемьяновский и Подкопаевский переулки, где, равно как и на самой нашей "горке", раскинуты были ярмарочные палатки".
Ивановский монастырь
Здания монастыря неоднократно использовались как тюрьма. Здесь были заключены Мария Шуйская, жена злополучного царя Василия, Пелагея Михайловна, вторая жена царевича Ивана Ивановича, старшего сына Ивана Грозного. Сюда заключали женщин из Сыскного приказа, Тайной разыскных дел канцелярии, вытерпевших жестокие пытки раскольниц, объявлявшихся в лучших русских традициях, подхваченных в советское время, сумасшедшими.
В Ивановском монастыре (как, впрочем, и во многих других) они содержались пожизненно под неусыпным надзором в особых кельях, более похожих на тюремные камеры, в подвалах и застенках.
Здесь же была заключена в темницу мучительница своих крестьян Салтычиха. В продолжение многих лет она издевалась, пытала и убивала своих крепостных. Заключили ее в подвал под храмом Ивановского монастыря.
Через 10 лет содержания в подземной тюрьме ее освободили от оков и препроводили в особую отдельную келью "на безысходное пребывание" с окном в церковь для слушания молитвы.
Сюда же была прислана женщина, нареченная в монашестве Досифеей, которую во многих публикациях называют дочерью императрицы Елизаветы Петровны, хотя прямых документальных подтверждений этому нет. Ходили слухи о том, что у нее и Алексея Разумовского родилась дочь, которую назвали Августой, а фамилию дали украинскую - Дараган (это была фамилия старшей сестры Разумовского), которая со временем превратилась в России в Тараканову. Нет никаких свидетельств этому, но историк московской старины А. А. Шамаро обратил внимание на то, что ее назвали довольно редким в России именем потому, что в день святой Августы 24 ноября 1742 г. и происходило бракосочетание Елизаветы и Разумовского, что позволяет предположить, что здесь есть некая доля правды...
Как сообщает автор первого подробного описания Ивановского монастыря известный московский историк И. М. Снегирев, ее в 1785 г. по секретному приказу Екатерины II постригли в монахини с именем Досифея и отправили жить в Ивановский женский монастырь.
Здание Императорского Православного Палестинского общества и памятник В. Н. Хитрово
О высоком происхождении Досифеи знала настоятельница монастыря, на ее содержание отпускалась особая сумма из казны, а иногда присылались и значительные деньги от неизвестных лиц, которые она, Досифея, жертвовала монастырю и раздавала бедным. Время от времени ее навещали знатные особы и слышали, что она якобы разговаривала с ними на иностранном языке. По воспоминаниям, она, "несмотря на свои лета и долговременное заключение, еще сохраняла в лице некоторые черты прежней красоты, ее приемы и обращение обнаруживали благородство ее происхождения и образованность". Кельи ее находились у восточной стены монастырской ограды и состояли из двух небольших комнат под сводами и комнаты для прислуги.
После восшествия на престол императора Александра I Досифею содержали более свободно, но она так и осталась в монастыре. Двадцать пять лет прожила она здесь и умерла в 1810 г. в возрасте 64 лет. Ее отпевал епископ Августин в присутствии генерал-губернатора Москвы графа И. Гудовича, вельмож екатерининского времени и при необыкновенном стечении народа. Ее похоронили в Новоспасском монастыре, где находится усыпальница Романовых, и поставили особую часовню.
Традицию использовать монастыри как тюрьмы продолжили большевики, но уже в более расширенном масштабе - почти сразу же после взятия власти устроили в монастыре концлагерь: они объявили, что "классовых врагов", в которые зачисляли всех, кого хотели, "необходимо изолировать в концентрационных лагерях". Этот известный теперь всем термин изобрели именно они в 1918 г. задолго до их последователей - нацистов. Ивановский концлагерь был одним из трех первых вместе с Андрониковским и Новоспасским.
С тех пор Ивановский монастырь находился в основном в распоряжении силовых ведомств, и даже еще и сейчас там помещаются некоторые учреждения Министерства внутренних дел.
В 1992 г. часть монастыря передали патриархии, и тогда началось его восстановление.
На левой стороне улицы Забелина в глубине участка (No 3) находится многократно перестроенный дом, принадлежавший в середине XVIII в. секретарю губернской канцелярии А. П. Казакову, который увеличил пристройкой с правой стороны палаты XVII в. В конце XVIII - начале XIX в. участок принадлежал капитану Григорию Павловичу Ржевскому, потом бригадиру Николаю Андреевичу Сумарокову, который сам жил на Средней Пресненской улице, а этот дом сдавал, потом перешел к купцам, а последней владелицей была некая Н. А. Тюляева.
Палаты недавно подверглись реставрации, в процессе которой фасадная стена была перелицована, что вызвало острую и справедливую критику. В этом доме долгое время находились аудитории РГГУ, а теперь там Императорское Православное Палестинское общество. Перед зданием 3 июня 2012 г. был открыт памятник организатору общества Василию Никола евичу Хитрово (скульптор А. И. Рукавишников).-