text:
Предисловие
Приступая к обзору истории храмов, воздвигнутых на Невском проспекте, можно отметить, что с самого начала своего основания они становились неотъемлемой частью духовной жизни города на Неве. Вот далеко не полный перечень имен тех деятелей отечественной и зарубежной культуры, чья жизнь в той или иной степени соприкасалась с храмами Невского проспекта. Это А.С. Пушкин, А.С. Грибоедов, И.И. Козлов, П.А. Вяземский, В.А. Жуковский, П. Чаадаев, И. Гагарин, Н.В. Гоголь, это знаменитые художники А.А. Иванов, О.А. Кипренский, Ф.Ф. Щедрин, К.П. Брюллов, А.Г. Венецианов, это иностранные гости, такие как Адам Мицкевич, Оноре де Бальзак, Ференц Лист, Александр Дюма.
Вскоре после гибели Пушкина увидел свет очередной выпуск "Художественной газеты". В одном из ее разделов читаем: "В Казанском соборе воздвигнут великолепный иконостас; евангелическая церковь св. Петра, которая, вероятно, в этом году совершенно будет окончена с симметрическими домами, и дом голландской церкви украсили наш Невский проспект"[1].
Главная магистраль столицы Российской империи издавна символизировала открытость петербургского общества к инославным общинам. Это отмечали многие гости, посещавшие город на Неве. Наиболее ярко это отметил в своих записках французский писатель Теофиль Готье, побывавший в России в 1858 г. "На Невском проспекте идеи религиозной терпимости прямо-таки претворены в жизнь, и самым либеральным образом. Буквально нет ни одного вероисповедания, какое не имело бы своей обители, своего храма на этой широкой улице. Налево, в том же направлении, в каком я шел до сих пор - голландская церковь, лютеранский храм святого Петра, католическая церковь святой Екатерины, армянская церковь, не считая в прилегающих улицах финской часовни и храмов других направлений Реформации. Направо - русский Казанский собор, другая православная церковь и часовня старинного культа староверов или раскольников[2], - отмечал французский писатель. - Все эти божьи обители стоят в одном ряду с жилищами людей, за исключением Казанского собора, который прерывает общую линию и изящным полукругом, напоминая восхитительную колоннаду собора Святого апостола Петра в Риме, выходит на обширную площадь. Фасады соборов лишь незначительно отступают назад из общей линии домов. Они, не таясь, предлагают себя вниманию и религиозному усердию прохожих; узнать их можно по особому свойственному им архитектурному стилю. У каждой церкви есть дарованные царями большие участки богатой городской застройки, где дома или участки сдаются в аренду"[3].
В том же 1858 г. в Санкт-Петербурге побывал другой французский писатель - Александр Дюма. Готовясь к этой поездке, он предвкушал встречу со святынями российской столицы: "Я увижу Невский проспект, Эрмитаж, Французский театр, Таврический дворец, Петропавловскую крепость, Елагин остров, Большую Миллионную, Казанский собор, памятник Петру I"[4].
Один из историографов Санкт-Петербурга, Павел Свиньин, в своей книге приводит эпизод, связанный с визитом в российскую столицу австрийского императора Иосифа II в июне 1780 г. "Разговаривая о Петербурге, он часто и с удовольствием повторял, что был свидетелем необыкновенных вещей в сем городе. Вообразите, - говорил он, - что пять или шесть человек идут в воскресенье вместе по улице и разговаривают дружески; придя на Невский проспект, они расходятся все на разные стороны, уговорясь в тот день обедать или быть ввечеру вместе. Все они пошли к обедне, но только один из них идет в русскую церковь, другой в лютеранскую, третий в реформатскую и так далее: все они были различных вер. Сие согласие между разноверцами не приносит ли отличной чести русскому правительству и характеру россиян?"[5]
В начале XIX в. был даже проект, предложенный одним французом - изменить название Невского проспекта на "Rue de tolerance", т. е. (веро)терпимости, причем в качестве повода к подобному переименованию он указывал на построенные на Невском проспекте церкви - католическую, лютеранскую, реформатскую и армянскую[6].
Н.В. Гоголь, самый известный певец Невского проспекта, также подметил эту характерную черту Северной Пальмиры: "Трудно схватить общее выражение Петербурга. Есть что-то похожее на европейско-американскую колонию: так же мало коренной национальности и так же много иностранного смешения, еще не слившегося в плотную массу. Сколько в нем разных наций, столько и разных слоев общества"[7]. Однако в своем "Невском проспекте" Гоголь не уделил внимания храмам, украшавшим главную "першпективу" столицы, хотя у Николая Васильевича была такая попытка, когда он писал "Нос".
Свою фантастическую повесть Гоголь послал в редакцию "Московского Наблюдателя", но она не была принята. "Нос" напечатали только через год, в третьем томе пушкинского "Современника" (1836 г.), причем сцену в Казанском соборе цензура не пропустила. В письме, адресованном М.П. Погодину (18 марта 1835 г.), Гоголь писал: "Если в случае ваша глупая цензура привяжется к тому, что нос не может быть в Казанской церкви, то, пожалуй, можно его перевести в католическую"[8], но в окончательном виде Казанский собор заменен Гостиным двором[9].
Много живший за границей, Гоголь так определил свою позицию в отношении инославия: "Я не переменю обрядов своей религии. Это совершенно справедливо. Потому что как религия наша (православная. - а. А.), так и католическая совершенно одно и то же, и потому совершенно нет надобности переменять одну на другую. Та и другая истинна. Та и другая признают одного и того же Спасителя нашего, одну и ту же Божественную Мудрость (Иисуса Христа. - а. А.), посетившую некогда нашу землю, претерпевшую последнее унижение на ней, для того чтобы возвысить выше нашу душу и устремить ее к небу"[10]. А ныне застывший в бронзе близ Невского проспекта, на Малой Конюшенной улице, Гоголь смотрит на православный Казанский собор. Слева от него, за домами, католическая церковь Святой Екатерины, справа - лютеранская Петрикирхе...
Приведем те слова из "Описания Санкт-Петербурга", которые историограф Федор Туманский в конце ХVIII века посвятил Невскому проспекту: "Невская большая улица составляет славу России и во всей поднебесной не имеет себе подобныя тем, что на одной сей улице сооружены церкви осьми разных языков, разного веры исповедания. а) Российския: Рождества и Входа; б) римско-католическая, в) армянская, г) лютеранская немецкая, д) шведская, е) финская, ж) реформатская французско-немецкая, з) реформатская голландская, - пишет русский автор. - Се торжество христианина, объемлющего единым взором толико различных храмов, в которых иноязычники, иноземцы, инообрядцы, едиными усты Всевышняго славословя, молят о благоденствии России. Вы, народы, просвещением гордящиеся и тщетно над Россиею превознестись желающие, покажите нам не улицу, но по крайней мере город, толико славное зрелище в себе заключающий!"[11]
Ремарка редактора
Для нецерковных людей и приверженцев нехристианских верований в завершении книги мы поместили краткий словарь некоторых религиозных терминов и понятий.
Голландская реформатская церковь
Петровская эпоха
По преданию, в ноябре 1703 г. голландский шкипер Ауке Выбес первым привел свое судно в только что основанный Санкт-Питербурх. Он с потомками получил право беспошлинной торговли с Россией. Его судно получило имя "Санкт-Питербурх" и ходило до 1770 г., когда было разобрано на части[12].
Голландские переселенцы обосновались на невских берегах вскоре после того, как Петр I в 1703 г. заложил здесь будущую столицу Российской империи. Один из иностранцев, современник первых лет истории города на Неве, в своих записях 1710 г. сообщал о месте поселения голландцев и других жителей Санкт-Питербурха: "По ту сторону реки (Невы. - а. А.), насупротив крепости (Петропавловской. - а. А.) расположена Немецкая слобода, называемая иначе Адмиралтейским островом, где в мое время жили преимущественно немцы и голландцы, служащие во флоте, и иностранные посланники, а также и многие из русских"[13].
Далее тот же автор, немец по происхождению, упоминает о том, что в этой слободе среди прочих домов "находится маленький домик голландской архитектуры, в котором Его Величество (Петр I. - а. А.) живет зимой"[14].
К этому времени в С.-Петербурге уже построили деревянную голландскую реформатскую церковь (1708 г.), причем расположили ее во дворе дома адмирала Крюйса, неподалеку от зимней резиденции Петра I. Об этом также сообщает в своих записках немецкий автор: "Несколько далее живет, в той же улице, вице-адмирал, его превосходительство господин Корнелис Крюйс, родом голландец, или, по крайней мере, воспитанный в Голландии[15]. Он занимает обширный дом, и у него же во дворе находится реформатская церковь, которой приход наиболее состоит из служащих во флоте и некоторых других, водворившихся в С.-Петербурге или временно там пребывающих немцев"[16]. (Единственное дошедшее до нас изображение церкви на земле Крюйса - это гравюра, выполненная Никитой Челнаковым. Церковь построена в 1708 г., сгорела в 1737 г.)[17]
Корнелий Иванович Крюйс (1657-1727) находился на русской службе с 1697 г.; в 1700-1701 гг. участвовал в строительстве русского флота под Воронежем, в 1702 г. укреплял фортификационные сооружения Архангельска, несколько раз отражал атаки шведов у Кронштадта и пользовался большим авторитетом как у русских, так и у инославных христиан. По этому поводу немецкий автор замечает, что адмирал Крюйс, "сверх своей должности, также главный старшина всех евангелических и реформатских церквей и школ в России и прирожденный покровитель и патрон всех немцев и голландцев"[18].
На первых порах голландская община в С.-Петербурге была небогатой, и приход испытывал нужду в самых необходимых вещах. "За неимением при этой церкви колоколов время богослужения возвещается поднятием на углу двора, выходящем к набережной, присвоенного г-ну вице-адмиралу флага, на котором изображен голубой крест в белом поле"[19], - так сообщалось о первых годах деятельности этого прихода.
Первым пастором реформатской общины в Санкт-Петербурге стал Вильгельм Толле, который прибыл в город на Неве из Амстердама в 1704 г. по приглашению адмирала Крюйса[20]. Вот что сообщает об этом пасторе, своем земляке, немецкий автор: "Первым пастором при этой церкви состоял один геттингенский уроженец, скончавшийся осенью 1710 г., к общему сожалению всего своего прихода, довольно многолюдного. Этот пастор, по имени Вильгельм Толле, был благочестивый и ученый человек, знавший 14 языков и проповедовавший обыкновенно по-немецки или по-голландски, а иногда и по-фински для прихожан из финнов"[21].
Таким образом, пастор В. Толле лишь в течение нескольких лет духовно окормлял протестантов, живших в С.-Петербурге. Но даже за столь короткое время он зарекомендовал себя как неутомимый исследователь Ингерманландии - тех земель, на которых была основана новая русская столица. Так, пастор В. Толле "ездил однажды за Шлиссельбург и Новую Ладогу для поиска древностей и с этой целью разрыл несколько древних языческих курганов, - сообщал его современник. - Часть найденных в них разных старинных редких монет и медалей он и описал"[22].
В 1710 г. в Петербург пригласили двух пасторов из немецкого города Галле, и один из них, Нациус, возглавил протестантскую общину, заменив умершего пастора В. Толле. (Что касается другого пастора, то он получил назначение сопровождать адмирала Крюйса с флотом на Азовское море[23]). Так как Нациус не был знаком с голландскими обрядами богослужения, он попросил инструкций из Галле от пославшего его в Санкт-Петербург пастора Франке: "Могу ли я надеяться получить от Вашего Благородия письменное подробное отеческое наставление, особенно о том, как я должен вести себя по отношению к тем, кто принадлежит не к нашей, а к реформатской и английской Церкви? Буду Вам сердечно признателен. Вкратце я сообщаю, что блаженной памяти Толле исполнял обряды на голландский манер. В здешней церкви не крестятся, не собирают взносов. Здесь нет алтаря, а лишь стол. Прошу Вас вкратце просветить меня, как объяснить людям, что все это никакого отношения к папе не имеет. У них также нет в церкви образов и т. д. Не могло бы Ваше Благородие прислать мне книжечку, которая обстоятельно объяснила бы подобные внешние символы. Буду Вам очень благодарен. В остальном я оставляю все так, как ввел в обычай блаженной памяти Толле"[24].
В те годы Петербург живо напоминал выходцам из Голландии об их прежней родине: "На стрелке Васильевского острова, против крепости, сверх нескольких маленьких домов, три прекрасные новопостроенные голландские ветряные мельницы, преимущественно для пилки бревен и досок"[25], - таковы некоторые черты облика "Санкт-Питербурха", как первоначально называли его на голландский манер. К этому времени иностранцы, жившие в Санкт-Петербурге, пользовались все большими преимуществами. В "Истории Петра" А.С. Пушкин записал под 1710 г.: "Всем христианским вероисповеданиям Петр дозволил иметь в России церкви и избирать церковный совет, не состоя под ведомством (православного) Синода"[26].
С 1712 г. в город начали переводить из Москвы высшие государственные учреждения; вскоре сюда перенесли свою дипломатическую деятельность и иноземные посланники. Среди них - голландский резидент барон Якоб де Би (Яков де Биэ), перу которого принадлежат записки об одном из драматических эпизодов петровской эпохи - деле царевича Алексея (1718 г.). Изложение этих событий, в которых принимало участие и русское духовенство, голландский дипломат вел по свежим следам, что придает его заметкам особую ценность[27]. (О причинах недовольства, побудивших представителей высшего духовенства Русской Церкви принять участие в заговоре против Петра I, сообщал еще в 1702 г. голландский путешественник Корнилий де Бруин. По его словам, власть русского самодержца "простирается даже на дела духовные, устроение и изменение богослужения по своей воле: это уже такая область, касаться которой другие венчанные особы воздерживаются из опасения возбудить против себя духовенство"[28]).
Отметив, что против Петра I был составлен заговор и что недовольство зрело в разных кругах русской общественности, де Би продолжает: "Вождями одной из этих партий были отлученная царица, царевна Мария, майор Глебов и некоторые другие лица, между которыми находится митрополит Ростовский, успевший поддерживать всех заговорщиков в их замыслах"[29].
Поскольку действия заговорщиков поддерживались частью церковных деятелей, Петр I, по раскрытии заговора, решил свои дальнейшие действия также освятить авторитетом Церкви. Голландские реформаты, жившие в С.-Петербурге, были хорошо осведомлены о тогдашней ситуации, что видно из дальнейшего повествования голландского резидента. "25 числа июня месяца (1718 г. - а. А.) рано утром, Сенат, генералитет и духовенство собрались в церкви, где в присутствии царя было совершено богослужение и призвано благословение Божие, - сообщал де Би. - После того все сии сановники отправились в большую залу Сената, куда приведен был царевич Алексей, окруженный сильным конвоем"[30].
В замыслы Петра I входило вовлечение православного духовенства в политическую борьбу на своей стороне, и голландский резидент показывает это со всей очевидностью. Сообщив о кратком слушании дела, в ходе которого была оглашена переписка заговорщиков, де Би сообщает далее: "После чтения его величество начал упрекать сына своего, который во время пребывания их в Москве обещался и клялся на Евангелии, что раскроет все действия, намерения свои, а равно и сообщников своих, между тем как он не открыл и сотой части того, в чем клялся сознаться, из чего видна решимость его коснеть в преступных своих замыслах. Его высочество, пав на колени, умолял о пощаде. Тогда царь, поцеловав своего сына, со слезами на глазах сказал ему, что он с глубокой горестью видит его виновным в столь преступном посягательстве, что в Москве он мог бы ему простить то, в чем он сознался, но что теперь не желает более судить те преступления, которые он утаил, и что поэтому он предает царевича и его сообщников суду здесь присутствующего духовенства"[31].
Церковная сторона дела постоянно отражалась в дальнейших сообщениях голландского посланника. Так, он еще раз подчеркнул, что Петр I "тем более опечален этим, что в Москве он даровал жизнь царевичу Алексею с условием, что сей последний покажет всю истину, в чем царевич клялся на Евангелии, на кресте и перед принятием Св. Тайн"[32]. В донесении де Би еще раз отмечено также, что суд над царевичем Алексеем Петр I стремился освятить авторитетом Церкви: "Верховное судилище открыто было 25 июня в зале Сената, куда прибыл царь в сопровождении ста членов суда после совершенного в церкви богослужения, в котором призывалось на них благословение Духа Святого"[33].
И хотя исход дела Петр I заранее предопределил, он снова и снова старался опереться на авторитет высшего духовенства, в чем, по-видимому, и преуспел, как об этом повествует далее голландский посланник: "Обращаясь к духовенству, его величество просил его рассмотреть это дело со тщанием и произнести приговор, за который они не страшились бы ответить пред Всемогущим Богом, целым миром и самим царем; но вместе с тем его величество убеждал духовенство быть умеренным и не быть неумолимым. Это событие, которого не ожидали, произвело потрясающее действие, и в скором времени результат оного сделается известным"[34].
Разгром заговорщиков, среди которых были и духовные лица, осуществлялся быстро и решительно: "Киевский архиепископ и еще три высокопоставленные лица должны быть привезены сюда; но этим, как кажется, не кончатся аресты"[35], - писал де Би. Суд, составленный "из духовенства, сенаторов, губернаторов, генералитета и чинов Преображенского полка, что доходит до 100 человек, собирается ежедневно"[36].
На стороне царевича Алексея оказались приверженцы старинного уклада жизни, противившиеся крутым преобразованиям Петра I во многих сферах, в том числе и церковной. Это отразилось в записях голландского посланника, тот отметил, что на суде царевич "объявил себя поборником старинных нравов и обычаев, так же как и русской веры, и этим самым привлек к себе сочувствие и любовь народа"[37].
Петр I отчетливо видел сильные стороны позиции противников реформ и те симпатии, которые могли проявить к царевичу Алексею служители Церкви. Поэтому он ни на секунду не упускал из своих рук инициативу, и снова он обращается к духовенству с обращением, которое, в изложении голландского резидента, звучит следующим образом: "Смотрите, как зачерствело это сердце, и обратите внимание на то, что он говорит. Соберитесь после моего ухода, вопросите свою совесть, право и справедливость и представьте мне письменно ваше мнение о наказании, которое он заслужил, злоумышляя против отца своего. Но мнение это не будет конечным судом; вам, судьям земным, поручено исполнять правосудие на земле. Во всяком случае, я прошу вас не обращать внимание ни на личность, ни на общественное положение виновного, но видеть в нем лишь частное лицо и произнести ваш приговор над ним по совести и законам. Но вместе с тем я прошу также, чтобы приговор ваш был умерен и милосерд, насколько вы найдете возможным это сделать"[38].
Нет необходимости говорить о том, что при активном участии Петра I суд закончился вынесением приговора о смертной казни царевича Алексея, и в 1718 г. он умер под пытками. В том же 1718 г. Якоб де Би уехал из С.-Петербурга.
Драматично складывалась и дальнейшая судьба Крюйса. В 1713 г. в морском бою, преследуя шведскую эскадру, Крюйс посадил на мель свой корабль - 50-пушечный "Выборг". Состоявшийся вскоре суд (а судьи, по-видимому, являлись недругами Корнелия Крюйса) приговорил вице-адмирала к смертной казни. Суровую кару заменили ссылкой в Олонец (по другим данным - в Казань). Но царь Петр помнил заслуги Крюйса, и в 1715 г. Крюйс возвращен в Санкт-Петербург, назначен на руководящий пост в Адмиралтействе, стал вице-президентом Адмиралтейств-коллегии, а в 1721 г. получил чин адмирала. Скончался Крюйс в 1727 г.
...Несмотря на события, потрясавшие Петербург, жизнь голландской общины шла своим чередом. Болес ван Хартман (1683-1764), приехавший в город по контракту в 1713 г., строил шпили Адмиралтейства, Петропавловского собора, Симеоновской церкви[39]. Голландский купец Иоганнес Броувер (Johannes Brouwer) в 1713 г. подписал прошение парламенту Нидерландов об основании реформатской общины в С.-Петербурге[40].
Голландский "каменных дел мастер" Конрад Христофор в 1715-1722 гг. строил дома в Кронштадте и Александро-Невском монастыре[41]. В "Истории Петра" А.С. Пушкин сообщает об одном из деяний царя: "Февраль 1717 г. Заключил договор с типографщиком Даниилом Леейвеном о напечатании Ветхого и Нового Завета на голландском языке, на половине листа, дабы припечатать потом и славенский текст, что и исполнено в 1721 году"[42].
Из-за постоянного притока иностранцев первая протестантская община быстро разрасталась и вскоре оказалась перед необходимостью разделения конфессий. В 1717 г. учреждена голландская община, в 1719 г. открыли свою церковь англичане, за ними в 1723 г. - французы с частью немецкоязычных швейцарцев.
Голландцы были первыми, кто пожелал, чтобы службы в церкви велись на их родном языке. Якоб де Би, посол Генеральных штатов[43] при царском дворе, а также некоторые купцы в Санкт-Петербурге, готовые гарантировать жилье и содержание, обратились с ходатайством в классис[44] Амстердама, ответственный за церковь в Санкт-Петербурге, послать на службу в Санкт-Петербург голландского пастора. Такой кандидат был найден; 6 сентября 1717 г. рекомендательное письмо пришло пастору Херманусу Герардусу Грубе[45]. (Что касается пастора Нациуса, то он возглавил немецкую общину, и в 1730 г. немецкие лютеране открыли свою церковь Петрикирхе.) 20 ноября 1717 г. новый пастор голландской общины приступил к исполнению своих обязанностей. Эта дата считается началом голландской церкви в С.-Петербурге[46].
Хотя в 1718 г. община насчитывала всего 84 семьи, число их возрастало. В списке членов общины за 1724-1728 гг. упоминалось 125 прихожан, делавших пожертвования в пользу церкви; среди последних было много купцов (известные купцы - Херман Мейер и Ян Лупс). Историк XVIII в. Якобус Схелтема (1767-1835) с присущим ему увлечением красочными подробностями сообщает о том, что остальные купцы с завистью во взоре наблюдали за процветанием торговых домов Мейера и Лупса. "Обладая монополией на торговлю смолой, господин Мейер, кроме того, поставлял риксдалеры и другое серебро для нужд императорского монетного двора, а также получал прибыль как банкир от сделок по переводу выплат за границу. Никто из голландских купцов никогда больше не пользовался таким исключительным расположением императора. Каждый раз, когда его призывали в Совет, император приказывал поставить для него стул прямо позади себя, чтобы иметь возможность непосредственно говорить с ним. Все называли его "богач Мейер"".
В социальном плане состав общины Голландской церкви в начале ее существования отражал разнообразие занятий жителей С.-Петербурга в годы правления Петра: здесь были купцы, морские офицеры, офицеры и матросы торговых судов, а также ремесленный люд, привлеченный для строительства нового города на Неве[47].
Петр I испытывал теплые чувства к реформатам, работавшим на благо России. Один из них - голландский плотник Ария Гоутер. В 1718 г. он строил каналы внутри и вокруг Адмиралтейства, а с 1718 по 1728 г. строил Ладожский канал[48].
Петр I иногда присутствовал при совершении реформатских церковных обрядов. Так было, когда в январе 1719 г. состоялись похороны бывшего царского лейб-медика и советника Арескина, умершего в Олонце. Его тело доставили по зимнему тракту в С.-Петербург, и здесь в доме покойного Петр I присутствовал при отпевании, которое совершил на голландском языке реформатский пастор, после чего он же произнес проповедь. О широкой веротерпимости Петра I свидетельствует тот факт, что тело Арескина, реформата по вероисповеданию, похоронили на территории православного Александро-Невского монастыря (ныне - Александро-Невская лавра).
Один из немецких дипломатов, живших в то время в Петербурге, подробно описал похоронную процессию, в которой участвовал и Петр I. "4 января 1719 г. совершены были великолепные похороны, - пишет немецкий автор. - Похоронная процессия направлялась в новый Александро-Невский монастырь, лежащий в 7-ми верстах от Петербурга. Его царское величество следовал за телом... Тело несли придворные медики и знатнейшие хирурги, одетые в черных мантиях, до самого моста в Немецкой слободе, в сопровождении бесчисленного множества народа, освещаемые 200 факелами, а от этого моста тело поставлено на сани, на которых и везено было уже до помянутого монастыря. Здесь, в монастыре уже, от самых ворот до часовни стояли по обеим сторонам солдаты, тоже с факелами, неугасаемыми на ветру, и его царское величество сопровождал гроб, держа в руке, по русскому обычаю, восковую горящую свечу, до самого могильного склепа, сделанного между склепами царевны Наталии и голландского контр-адмирала"[49].
Что касается участвовавших в похоронной процессии реформатского и лютеранского пасторов, то, по сообщению того же автора, они "получили подарки флером и золотыми кольцами, на которых вырезаны были имя и день смерти покойного"[50]. Будучи реформатом, Арескин часть своих средств завещал Эдинбургскому госпиталю, а именно: "Деньги, вырученные от принадлежавшей ему мебели"[51]. Так причудливо переплелась в лице Арескина история пресвитерианской Шотландии, реформатской Голландии и православного Олонецкого края, где служил покойный лейб-медик. К этому надо добавить, что с 1719 по 1723 г. садовником Александро-Невского монастыря служил голландец Гарцын (Герсен) "Юрий Антонов"[52].
В 1719 г. в Петербурге обосновался купец Варфоломей Борст. В числе других именитых голландцев он занимал пост старшины голландской реформатской церкви и был жертвователем в ее пользу. От голландской реформатской общины Борст просил Генеральные Штаты прислать в Петербург собственного пастора[53]. С 1720 по 1729 г. резидентом Генеральных Штатов в России был Вилде де Виллим (Willem; 1683-1729). В течение ряда лет он являлся жертвователем на реформатскую церковь в городе. В 1724 г. на крещении его сына Карела Фредерика крестным отцом стал сам царь Петр I[54].
Строительство каменного храма
Голландская община, образовавшаяся в С.-Петербурге при реформатской церкви, построенной в 1708 г., со временем увеличилась. Некоторые из прихожан выполняли заказы православных общин города на Неве. Так, голландский купец Дирк Раш (Рам) в 1729 г. продал олово (по 7 руб. за пуд) для паяния железных листов на крыше Петропавловского собора[55]. В 1730 г. купец Абрам Лимбург поставлял материалы из Голландии для капитального ремонта Троицкого собора[56]. В мае 1732 г. по распоряжению Святейшего Синода голландскому граверу Оттомару Эллигеру жившему в С.-Петербурге, поручили гравировать штамп антиминса "в новопостроенную церковь, что в Летнем доме" императрицы Анны Иоанновны[57].
В годы правления Анны Иоанновны (1730-1740 гг.) руководство общины решило построить новую церковь взамен сгоревшей деревянной и обратилось к русской императрице с прошением дозволить купить "обретающийся на Адмиралтейской стороне, перешед зеленый мост, на Мойке реке, по левой стороне перспективы угольный (угловой. - а. А.) дом господина генерал-лейтенанта Лефорта"[58].
Прошение удовлетворили, и в 1730 г. голландцам выделили участок под церковь на углу реки Мойки и Невского проспекта. Впоследствии голландская община купила соседнее двухэтажное здание - на углу Невского проспекта и Большой Конюшенной, которым ранее владела графиня Строганова[59]. Образовался единый земельный участок, где "угольные дома" разделялись обширным пустующим двором.
Часовню Крюйса снесли в 1730 г. из-за ее ветхости, после чего богослужения перенесли в дом, купленный общиной Голландской церкви за 315 руб. 75 коп. Участок с этим домом располагался на углу реки Мойки и (будущего) Невского проспекта[60].
Помещение церкви построили на Мойке между участком полиции и домом пастора. С Мойки был и вход в церковь. "Церковь эта имела вид обыкновенного здания; богослужение отправлялось в большой зале, - сообщалось в православной печати. - Первым пастором был Грубе"[61]. Несмотря на то что община никогда не была большой, за исключением короткого периода в XVIII в., она всегда имела священников; некоторые из них - заметные и интересные личности. Преемником скончавшегося в 1724 г. первого пастора голландской церкви Х. Г. Грубе стал Г. Крамер, в течение последующих 20 лет, вплоть до своей смерти в 1744 г., служивший общине[62].
Пастор Й. Гаргон (служил на приходе с 1770 г.) - первый летописец истории голландской реформатской церкви в Санкт-Петербурге. Он пишет, что новое здание храма построено в 1741 или в 1742 г. под наблюдением пастора Г. Крамера[63]. Однако петербургский историограф Федор Туманский приводит более раннюю дату постройки: "Реформатская голландская каменная (церковь), в 1739 году заведенная, состоит близ Зеленого моста в доме ныне купца Брауера"[64]. Это противоречие можно упразднить, если допустить, что 1739 г. - начало возведения храма, а 1741-1742 гг. - завершение строительства.
Необходимые на постройку средства получили в виде пожертвований от Генеральных штатов - 2000 гульденов и от сбора средств в Амстердаме, принесшего около 5000 гульденов. Члены общины и заинтересованные лица в Санкт-Петербурге внесли также свои вклады в строительство[65].
В 1744 г. любимого прихожанами пастора Крамера сменил пастор Й.Ф.Х. Карп (1719-1794). Его служение на этой должности закончилась плачевно в 1749 г. - ссорой с церковным советом. Конфликт возник из-за расхождения во мнении о назначении солиста церковного хора и постепенно перешел в борьбу за власть не только между давними прихожанами и новоприбывшими, в числе которых был и сам пастор, но также между российскими властями и представителем нидерландского правительства. Конфликт разрешился только после продолжительной судебной тяжбы с участием российских властей. Расходы, связанные с судебным разбирательством и с неудачным результатом для церковного совета, поставили общину на грань разорения[66].
Голландская община в эпоху Екатерины II
По причине затянувшегося внутрицерковного конфликта община смогла назначить следующего пастора лишь в 1770 г., а пока была вынуждена пользоваться услугами пасторов французской и немецкой реформатских общин. С ними у голландцев еще раньше установились прочные связи, в свою очередь они тесно сотрудничали и между собой. Немецкий пастор Л.Ф.А. Дилтей (1726-1767 гг.) находился на службе у французской и немецкой реформатской общин С.-Петербурга, однако при назначении его на должность в 1760 г. голландцы решительно заявили, что также считают его своим пастором[67].
Одно время даже рассматривался вопрос об объединении всех трех общин в церковное сообщество, однако до дела не дошло. Голландские моряки, с которых взимался "церковный налог", потребовали на этом основании ведения службы на родном языке. Община из-за конфликта с Карпом потеряла почти всех своих членов: если в 1748 г. она насчитывала 176 членов (мужчин), то в 1770 г. их стало всего 22.
Но внутренние конфликты не влияли на укреплявшиеся русско-голландские связи. Так, голландский мастер Петр Броувер (на русской службе с 1741 г.) восстановил сгоревший шпиль Петропавловского собора[68]. Голландец Андрис Форсен (Andries Voorsing), "часового дела мастер", стал первым городским часовым мастером города. Он монтировал и много лет обслуживал часы на Петропавловском и Исаакиевском соборах, церкви Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы. Скончался в 1747 г.[69]
Его дело продолжил часовой мастер Оорт Краас Барент (ум. в 1764 г.). Он привез в Петербург новые часы с карильоном для колокольни Петропавловского собора, которые изготовил в Голландии по заказу русского правительства[70].
В 1770 г. для голландской общины назначили нового пастора - Я.И. Гаргона (1770-1775 гг.). За время его служения к 1775 г. число членов опять возросло[71]. Пастор Гаргон оставил описание интерьера голландского храма: "Расположение кафедры и скамей для пастора, церковного совета и общины - согласно голландскому вкусу, но без стульев, а со скамьями по обеим сторонам до самого конца и с широким подходом к ограде для крещения и кафедре. Вся резьба по дереву покрашена в небесно-голубой цвет, растительный орнамент всюду позолочен, что очень украшает и без того красивую кафедру. Мужчины сидят по правую руку, женщины - по левую, до самого конца на скамьях, скамьи пастора и членов церковного совета, как и у нас, стоят вдоль стен по правой и левой сторонам, неподалеку от ограды. Аналои покрыты зеленой тканью"[72].
Гаргон сообщает, что в мае 1771 г. из-за сгнивших балок чуть не обрушились чердак церкви и крыша кафедры. Появилась необходимость заменить их, и службы временно были перенесены в одну из комнат Гаргона. В результате ремонта был поднят потолок церкви, пристроена еще одна комната и проложена новая отопительная система. После окончания работ Гаргон написал стихотворение "В честь замечательного ремонта Голландской реформатской церкви в Санкт-Петербурге, оконченного 24 июля 1771 г."[73].
В 1752 г. на русскую службу поступил Йохан Исаак де Сварт. С 1773 по 1791 г. он являлся нидерландским резидентом и главой голландской колонии в С.-Петербурге. Йохан Сварт подвизался и на церковном поприще, сначала как церковный староста (с 1769 по 1772 г.), а затем как председатель церковного совета голландской реформатской церкви (с 1774 по 1793 г.)[74].
Среди постоянных и временных прихожан насчитывалось большое количество германо- и франкоязычных членов общины. Появилась необходимость иметь, по крайней мере, двуязычного пастора. В 1769 г. данное желание совершенно четко, с полной ясностью высказал церковный совет. Поэтому преемником Гаргона стал Й.Х.Л. Реутер, немец, который учился в Голландии. Реутер являлся пастором в церкви с 1777 по 1798 г.[75]
Уже упоминалось, что голландские моряки требовали проведения богослужений на своем родном языке, да и другие прихожане, особенно новоприбывшие из Фризенвейна, предпочитали ведение службы на голландском. Это было отражением сложившейся ситуации. Для большинства более или менее постоянных прихожан немецкий - язык повседневного общения, тем не менее новоприбывшие и заезжие оказались в состоянии настоять на проведении богослужений на голландском. В 1777 г. церковный совет постановил, что впредь службы должны будут проводиться как на немецком, так и на голландском языке. [76]
О тогдашнем положении инославных христиан сообщал петербургский историограф Г. Богданов. Отметив, что "господствующая в Санкт-Петербурге, как и во всей России, есть вера восточная или православная Греко-кафолическая", русский автор продолжает: "В рассуждении же множества иностранцев, обитающих в Петербурге и протчия христианскаго исповедания веры употребляемые в Европе, как то: западная, или римско-католическая, лютеранская, реформатская, калвинская и армянская, имеют беспрепятственное и свободное, по обрядам своим, отправление богослужения, в нарочно устроенных для молитвословия церквах"[77].
А немецкий историк И.Г. Георги в начале 1790-х гг. писал про голландскую общину: "Приход голландских реформатов, который в 1717 году от лютеранского прихода святого Петра отделился, имеет с 1719 года собственного своего проповедника и в собственных своих домах по Невской перспективе церковь, которая не велика и ежегодно имеет от 4 до 7 крестников и около 50 причастников или взрослых членов"[78].
К концу ХVIII в. это была обычная голландская реформатская церковь с церковным советом, пастором, представителем нидерландских властей (в XVIII в. таковым являлся посол), старшинами и дьяконами, церковным сторожем и певчим. Община посещала богослужения, которые проводились раз в день по воскресеньям, а иногда собиралась и в будний день - для библейских чтений. Церковные службы проходили в соответствии с порядком, установленным в реформатской церкви в Нидерландах: читались проповеди, несколько раз в год совершались церковные таинства - причащение и крещение; прихожане пели в церкви, сначала ведомые уже упомянутым певчим, а с конца XVIII в. - в сопровождении оргáна[79].
Голландская община в первой половине ХIХ в. Строительство нового храма
Вплоть до конца ХVIII в. в голландских храмах пели лишь рифмованные псалмы, но в Нидерландах в начале XIX в., когда в состав богослужений включили песнопения, церковь в Петербурге быстро приняла нововведение. Это была настоящая реформатская церковь в том смысле, что не каждый из прихожан допускался к причащению. Новоприбывший должен был представить доказательства своего права на участие в обряде причащения. Случалось также, что заезжий шкипер, даже если он прибыл вечером накануне службы, сначала проходил обряд конфирмации, перед тем как причаститься в воскресенье. Церковный совет всегда четко знал, кто принимал участие в обряде причащения. Что же касается церковного устава, здесь также придерживались правил, установленных на родине, хотя особые условия, связанные с местонахождением церкви в С.-Петербурге, требовали гибкого подхода[80].
О веротерпимости, бытовавшей в Петербурге, свидетельствует такой факт: 11 ноября 1800 г. нидерландский дипломат Ян Виллем Хоггер обвенчался в царской придворной церкви Зимнего дворца с Анной Александровной Полянской (ее отец Александр Полянский состоял членом Государственного совета, а мать Елизавета Романовна - графиня). Ему представилась высокая честь венчаться в придворной церкви - явное свидетельство близких отношений с царским двором[81].
В 1802 г. пастора Й.Х.Л. Реутера сменил Г.М. Лампинг, скончавшийся в 1808 г. Его преемники служили также лишь короткое время: Д.Й. Янссен - с 1809 по 1814 г. и Д. де Клерк - с 1815 по 1817 г.[82] В плане духовно-богословской ориентации здешняя община, так же как и почти во всех общинах в Нидерландах, была неоднородна: наряду с ортодоксальными прихожанами имелись и либерально настроенные. Можно было бы предположить, что община готова разделить со своим пастором представляемое им богословское направление, но такое случалось не всегда. В 1810 г. пастор Д.Й. Янссен писал барону Мерману в Гаагу, что в начале его служения немецкие прихожане посоветовали ему принять во внимание настроение общины и сделать свои проповеди социнианскими (либеральными), в духе времени. Такое было Янссену не по душе, и он проповедовал в евангелической манере - наиболее приближенной к тексту Библии и пиетической (в духе сочинений известного тогда поэта Иеронима ван Алфена)[83].
Амстердамский хлеботорговец Вильям де Клерк присутствовал в 1816 г. на богослужении в церковном зале. Он описывал его так: "Всего лишь одна комната, тем не менее убранная с очень большим вкусом; единственным украшением, здесь имевшимся, было нечто вроде трона для нашего посла"[84].
Желая продолжить застройку участка, руководство голландской общины еще в 1797 г. приняло проект архитектора И. Кребера, который предусматривал не только расширение и надстройку угловых зданий, но и возведение между ними отдельно стоящей церкви. Однако замысел этот был осуществлен частично - денег хватило лишь на сооружение трехэтажного доходного дома на углу Большой Конюшенной улицы. Со временем сдача внаем квартир доходного дома позволила общине накопить в банке значительный капитал - 120 тыс. руб. Кроме того, в 1816 г. великая княгиня Анна Павловна (сестра императора Александра I) стала супругой наследника голландского престола (с 1840 г. - король Вильгельм II) и следовательно, в финансовых и строительных делах можно было рассчитывать на поддержку правительства.
В 1819 г. голландскую общину возглавил пастор Э.А.Я. Тамлинг, прослуживший здесь более 20 лет (до 1842 г.). Пастор Тамлинг являлся представителем умеренно-ортодоксального направления кальвинизма, несколько смягченного эпохой Просвещения в Европе, для которого стала характерна идея о том, что откровение Божие не может идти вразрез с рациональной мыслью[85].
На годы пастырской деятельности Тамлинга пришлось строительство нового храма. Церковные владения голландской общины простирались от реки Мойки по Невскому проспекту до Большой Конюшенной улицы и требовали постоянного ухода и ремонта. До 1831 г., когда решили начать строительство новой церкви, там проводился лишь косметический ремонт. В 1819 г. по требованию соседствующей с церковью полиции был обновлен забор перед церковными зданиями со стороны Невского проспекта. В 1824 г. черепичную крышу заменили кровельными листами, тем самым покончили с непрерывными протечками. Церковные здания сильно пострадали во время наводнения 7 ноября 1824 г. Год спустя, также по приказу полиции, снесли деревянные конюшни и кладовые. И вскоре церковный совет решил строить каменное здание под руководством Йохана Хайнриха Хейнемана и Геррита Хармсена[86].
Добросовестность, с которой голландцы вели свое делопроизводство, достаточно полная сохранность документов дают редкую возможность проследить обстоятельства, сопутствующие возведению этой церковной постройки. В протоколе Совета голландской общины от 9 февраля 1830 г. записано: "Имеется в настоящее время значительный капитал и ожидается в дальнейшем его ежегодный рост, поэтому, по мнению большинства присутствующих, необходимо в ближайшее время застроить пустопорожнее место за деревянным забором по Невскому проспекту"[87].
Следующий документ датирован 22 августа 1830 г. Из него видно, что церковный совет обсудил чертежи, которые исполнил по заказу общины архитектор Рафаэль де Ригель из Рима. На представленных им проектных листах вырисовывался трехэтажный, с подвалами, жилой дом, выходящий тремя фасадами соответственно на реку Мойку, Невский проспект и Большую Конюшенную улицу. Саму церковь, "необычного вида, с куполом", архитектор расположил на набережной. Таким образом, де Ригель предлагал общине снести старые постройки и по периметру земельного участка соорудить новый ансамбль с церковью.
Все это оказалось столь необычно, что совет решил вывесить проектные листы для всеобщего обсуждения прихожанами, а "во избежание риска передать Академии художеств планы и сметы на исследование"[88]. Наконец, 21 января 1831 г. вынесли решение вместе с новой церковью застраивать и весь участок. Стоимость работ определить в 400 тыс. руб. "Его величество император эту сумму, без сомнения, прикажет нам выдать из расчета 5 процентов годового роста с погашением займа из доходов"[89], - отмечалось в протоколе заседания совета. Однако, несмотря на такую расположенность царя, голландцы не могли позволить себе прекратить поступление доходов от сдачи квартир, а потому наметили вести строительство поэтапно и дом на Большой Конюшенной временно сохранить.
Проект передали в "Комитет для строений и гидравлических работ"[90] с целью предварительного ознакомления. Но при прохождении через утверждающие инстанции и экспертизу Академии художеств встретились затруднения, а именно ректор Академии: статский советник и кавалер А.А. Михайлов признал планы де Ригеля "составленными хорошо и в целом красивыми". Однако он считал, что "для этого места сооружение слишком вытянуто, церковь надо ставить не на Мойке, а на проспекте". Не подписывали проект и в Комитете для строений. Сообщалось, что его председатель, генерал П.П. Базен, "особо обсуждает этот план, продолжает его обдумывать". Что касается самого автора проекта - де Ригеля, то он не торопился вносить в проект требуемые изменения.
Решение проблемы пришло весьма неожиданно. "Господин Павел Жако, архитектор на службе е.в. императора, профессор института путей сообщения, - говорится в протокольной записи от 5 марта 1831 г., - по собственному побуждению обратился через господина диакона Иоганеса Бекера к церковному совету с просьбой рассмотреть его проект церкви для нашей общины, вместе с домом, не требуя никакого вознаграждения в том случае, если его проект не будет одобрен".
Французский архитектор П. Жако, так же как и де Ригель, предусматривал трехэтажную постройку по всей длине участка с одним, впрочем, существенным различием - церковь размещена на середине большой площади, имея перед собой Невский проспект. В качестве образца П. Жако использовал мавзолей римского цезаря Диоклетиана в Сплите (Хорватия) - большое и элегантное здание с четырьмя величественными колоннами, скрывающими лестницу, ведущую ко входу, и двумя флигелями по сторонам. Зал в нем круглый, диаметр - 8 сажен. Совет нашел, что новые черты более отвечают желаниям и интересам общины, нежели предыдущие. В итоге к осуществлению приняли проект П. Жако, а ему поручили надзор за строительством[91].
После того как община приняла проект П. Жако, сразу же устранились все препоны, связанные с прохождением по утверждающим инстанциям. Появилась возможность, не откладывая, начать строительство. В большой книге расходов сделана запись: "4 монеты по 5 рублей на закладку фундамента 15 июля 1831 года"[92]. Здание сооружалось быстро. Старшины церкви были заинтересованы в том, чтобы полученную от правительства ссуду в размере 300 тыс. руб. сроком на 26 лет под залог участка и углового дома на Большой Конюшенной улице как можно скорее освоить. К концу 1831 г. здание подвели под крышу[93]. (Прежняя каменная церковь, построенная в 1742 г., использовалась до 11 апреля 1832 г.)
В течение последующих двух лет на участке, расположенном вдоль реки Мойки, завершаются каменные работы, делаются перекрытия и ведется отделка помещений. А еще через год квартиры в новом доходном доме начинают принимать первых жильцов. Готова к тому времени и церковь, для которой по чертежу П. Жако мастер Георг Людвиг Фридрих заранее - к сентябрю 1832 г. - изготовил орган[94].
Орган стал главным украшением новой церкви, он находился над входом в церковный зал. Инструмент, построенный в 1808 г. Йоханном Талем в Дерпте, значительно переделал местный органный мастер Г.Л. Фридрих, в чьем распоряжении орган находился с 1817 г. До этого он уже перестраивал органы англиканской церкви Св. Анны и римско-католической церкви. Фридрих работал вместе с органистом г-ном Шульцем и пользовался чертежами Жако. Для лучшего звучания орган изменили: трубы расставили шире, и они не задевали друг друга во время игры. В четверг 9 ноября на органе впервые играли в новой церкви. Члены церковного совета и петербургские органисты высоко оценили работу мастера. Однако Фридрих в работе проявил слишком много инициативы: вопреки договору, он минимально использовал части старого органа и практически построил новый. В качестве штрафа церковный совет обязал Фридриха изготовить двух позолоченных ангелов с трубами по сторонам основной части органа[95].
Книга расходов и приходов, другие документы называют нам имена тех мастеров, кто непосредственно строил и украшал дом с церковью. Каменные работы выполнили крестьянин Дмитрий Грачев и купец Иван Зайцев, печные - мастер Давыдов, лепные - скульпторы Коесков и Балин, живописные - художник Васильев, 3 августа 1833 г. за роспись плафона ему заплатили 2100 руб.
Голландская церковь получила новое богатое убранство. Позолоченная бронзовая люстра, помещенная в центре купола, за 7000 руб. была заказана у петербургского изготовителя бронзовых изделий Карла Тегелстейна. Восемьдесят четыре ее свечи хорошо освещали церковь во время торжественных событий. Кафедру проповедника, стоявшую напротив входа, изготовил резчик по дереву Херфурт по проекту Жако. Кафедру выполнили из сосны, инкрустированной ореховым деревом; обрамление и резьбу покрыли тонким слоем позолоты.
Вдоль боковых стен стояли скамьи для посольства и церковного совета. Скамьи для прочих членов общины стояли по центру, с проходами по обеим сторонам. Скамьи по боковым сторонам, входные двери, кафедру и деревянную отделку стен выполнили из красного дерева, для остальных церковных скамей использовали ясень. Все работы по дереву, хотя и не без трудностей, завершили к освящению церкви в январе 1834 г.[96]
Новую церковь открыли в воскресенье 14 января 1834 г. На торжество собралось много важных особ. Большую честь общине оказали своим присутствием будущие короли - принц Оранский Вильгельм II и его сын Вильгельм III. Они прибыли в Санкт-Петербург еще в декабре прошлого года и высказали готовность присутствовать при освящении новой церкви[97].
Время окончания всего строительства устанавливается по прошению старшин церкви Петербургскому обер-полицмейстеру от 15 июня 1837 г. - по поводу задержки с поставкой чугунных изделий для окончательного оформления фасада: "Чугунный заводчик Санкт-Петербургский купец Карл Грейсон... при возводившейся постройке первого отделения оной церкви по условии обещал отлить четыре балкона с подлежащими к ним решетками и установить их на месте к 14 октября прошлого, 1836 года; между тем как таковые и к настоящему времени совершенно не отделаны"[98]. Когда же Карл Грейсон удовлетворил требование старшин? Ответ можно прочесть сегодня на одном из таких изделий - дворовых воротах со стороны Большой Конюшенной улицы: "1837".
Итак, сооружение дома Голландской церкви было завершено окончательно: оно продолжалось с 1831 по 1838 г. В архитектурном решении фасадов здания и его интерьеров виден один из образцов позднего классицизма второй четверти XIX в. с его утонченными, тщательно проработанными элементами декора. Лицо дома, обращенное к Невскому проспекту, украшено в центре торжественным 4-колонным портиком коринфского ордера. В треугольном тимпане фронтона помещен горельеф, изображающий двух ангелов, держащих раскрытую Библию. Над входом в храм можно было видеть надпись: "Deo et Servatori Sacrum" (лат. "Храм Богу и служителям"). Торжественным и величественным выглядел многоколонный большой круглый зал под великолепным куполом - необычный для сооружений такого рода в Петербурге, напоминавший об античном пантеоне, ротонде.
Сохраняемые в СПбГИА проектные листы для дома Голландской церкви, выполненные в 1830-х гг., имеют в правом нижнем углу подпись их исполнителя - Павла Жако. Он создавал свой оригинальный проект на основе предварительного решения де Ригеля и предложения А.А. Михайлова и от первого до последнего дня руководил строительством. Это отнюдь не умаляет роли де Ригеля. 31 декабря 1834 г. де Ригелю "за планы" выплатили задержанные 3000 руб., а всего вместе с ранее выданными 15 700 - 18 700 руб.[99] Этот факт заставляет думать о серьезном вкладе де Ригеля в дело создания Голландской церкви. 9 сентября 1833 г. "за исследование планов архитектора де Ригеля ректору Академии Михайлову" выдали 125 руб.
К церкви с круглым куполом пристроили два здания, в которых располагались магазины, ателье и кофейни. Сдача в аренду обоих флигелей "церковного дома" голландским торговцам, а также знаменитым русским людям и учреждениям, приносила церкви немалую прибыль. В XIX в. доход от сдачи внаем "церковного дома" в десять раз превышал размер пасторского жалованья. Большая часть доходов шла на нужды школы, которую церковь содержала совместно с немецкой и французской реформатскими общинами, немалые средства выделялись на благотворительные цели[100].
Последующая жизнь здания голландской общины оказалась тесно связанной с развитием художеств в столице. На Невском проспекте в доме голландской церкви появилась вывеска музыкального магазина "Брандус и К°". Обстановка самого музыкального магазина описывалась следующим образом: "В новооткрытом музыкальном магазине каждый день множество гостей с трудом теснится за роялем Глинки, за его прелестным альманахом, составленным из произведений лучших наших композиторов, за очаровательным его вальсом, который оглашал два лета сряду цветники Павловского вокзала". Очевидно, в магазине стоял рояль, любители, приходя в магазин, разбирали на этом рояле нововышедшие издания, спорили о красоте того или иного вальса, заводили разговор и о театральных делах[101].
В 1833 г. в только что построенной части дома на углу Мойки и Невского проспекта "наняло квартиру на втором этаже, состоящую из восьми комнат, для помещения выставки и продажи картин" недавно образованное Общество поощрения художников. Переданные ему помещения еще при постройке дома были специально приспособлены для этой цели.
В бумагах секретаря Общества Н.П. Сабко в номерах "Художественной газеты" можно видеть фамилии известных живописцев, картины и рисунки которых выставлялись в доме Голландской церкви: А.А. Иванов, О.А. Кипренский, А.Г. Варнек, Ф.Ф. Щедрин, М.И. Воробьев, К.П. Брюллов, А.Г. Венецианов, М.Г. Крылов, П.В. Басин...
Однако спустя три года, найдя плату за аренду чересчур высокой, Общество переводит свою выставку в другой место, о чем печатается соответствующая информация в "Художественной газете": "Выставка отечественных художественных произведений, находящаяся в доме Голландской церкви, по распоряжению комитета онаго переведена в заведение г-на Снегирева и К°, находящееся в доме Брюна на Невском проспекте за Аничковым мостом".
Через 13 лет выставка вернулась снова на прежнее место, но уже на более льготных условиях. Об этом сообщает контракт: "За 1920 рублей серебром в год, с церковными дровами для отопления"[102]. Теперь Общество оставляет за собой выделенное ему помещение надолго - до 1870-х гг. В доме Голландской церкви встречались не только живописцы, но и скульпторы. Здесь находился широко известный литераторам Петербурга магазин французской книги.
В Российской Национальной библиотеке хранятся литографии с изображением видов Петербурга и его окрестностей - ценные документы, дающие нам возможность увидеть столицу России в середине XIX в. В свое время такая изопродукция распространялась по стране, продавалась за границу. В левом нижнем углу многих из них напечатано: "Издание Фельтена в доме Голландской церкви". Издательство находилось на первом этаже левой половины здания[103], таким образом, прошлое дома Голландской церкви в XIX в. тесно связано с развитием в столице культурной жизни.
Что же касается приходской жизни реформатской общины, то первоначально богослужение в церкви совершалось на немецком и голландском языках: на голландском - с мая до октября, когда в Петербурге было много матросов из Голландии, а с октября до мая - на немецком языке[104].
Голландская церковь находилась в ведении двух властей - голландской и российской, представленных нидерландским послом и Юстиц-коллегией. Последняя со временем стала все больше контролировать как внешнюю, так и внутреннюю сторону деятельности церквей, в том числе и инославных. Это зашло так далеко, что в 1842 г. голландская церковь настояла на придании ей статуса храма при посольстве лишь для того, чтобы избежать излишней бюрократии[105]. Таким образом, в 1842 г. голландская церковь получила статус "посольской церкви". В том же году приход возглавил новый пастор - В.Л. Велтер, прослуживший в общине до 1867 г. Велтер - типичный для XIX в. ученый-пастор, занимавшийся, к примеру составлением каталога собрания рукописей из библиотеки императора[106].
Голландская община во второй половине ХIХ в
В течение длительного времени тесные торговые контакты с Россией поддерживали так называемые "русаки" - жители местечка Фризенвен, расположенного в северо-восточной части Нидерландов. Гонимые нуждой, они со временем целыми семьями стали селиться в С.-Петербурге. Фризенвенцы принадлежали к Реформатской Церкви, и молодые люди старались не вступать в брак с русскими девушками, так как в этом случае их дети получали бы православное крещение и воспитание. Некоторые все же вступали в брак, имели детей, воспитывали потомство в православной вере; многие из них оставались жить в России.
Первые фризенвенцы появились в нашем городе около 1740 г. Это - крестьяне, выращивавшие лен и подыскивавшие соответствующий рынок сбыта. Они формировали торговые товарищества ("компании") и, таким образом уменьшив риск, везли свой товар на продажу. Петербург оказался хорошим рынком сбыта, так что все больше фризенвейнских купцов приезжало туда и открывало торговые лавки, которые затем держали их товарищи ("компаньоны"), в основном из числа родственников. За это время возникли настоящие династии "русаков", как их именовали. Наиболее известными из них - Энгбертс, Хармсен, Янсен, Крюйс, Смелт, Тен Кате, Компаньен и т. д. Почти полтора столетия, особенно в XIX в., они играли ключевую роль в торговых контактах между С.-Петербургом и Фризенвейном.
Однако "русаки" не ограничивались одной лишь торговлей льном и использовали имевшиеся возможности для быстрого расширения ассортимента. В большинстве своем они преуспевали, о чем можно судить уже по тому факту, что они десятилетиями держали магазины на Невском проспекте, самой престижной улице С.-Петербурга. Вначале их пребывание было лишь временным, и в означенный срок они возвращались во Фризенвейн. Однако со временем некоторые из них, в основном молодые люди, учившиеся в Петербурге, стали оставаться там. Они вступали в брак с немками или русскими, а когда открылись железные дороги и стало возможным привозить жен из Фризенвейна, стали подыскивать себе пару среди представительниц петербургско-фризенвейнских семей[107].
Со временем социо-культурный состав общины изменился. Если изначально прихожане церкви - это в основном выходцы из Нидерландов, то к 1850 г. ситуация существенным образом изменилась: подавляющее большинство членов общины вросло корнями в Петербург[108]. Самой многочисленной фризенвейнская колония была здесь в 1850-1870-е гг., после чего она стала уменьшаться[109]. В целом в начале XIX в. Петербургская реформатская община насчитывала более тысячи человек (на 1810 г.), а в 1840 г. - вдвое больше. На 1863 г. Реформатская Церковь в России имела более 54 тысяч последователей, в том числе и голландцев. В дальнейшем, вплоть до начала Первой мировой войны, их число увеличивалось еще более.
В 1867 г. пастора В.Л. Велтера сменил Я.Х. Кюнст, а с 1873 г. начался долгий период служения пастора Х.А. Гиллота (с 1873 по 1902 г.).
Гиллот являл собой образ настоящего "современного" пастора. Появившаяся приблизительно в середине XIX в. "современная теология" стремилась увязать область философии и культуры с вероучением, и это отлично удавалось Гиллоту, обладавшему даром красноречия. Когда он проповедовал, весь Невский проспект заполняли кареты прихожан. Наряду с сопоставлением культуры и Евангелия он, к тому же, сумел совместить свою пасторскую деятельность со страстной любовью к юной генеральской дочери Лу Саломее. Девушка эта была известной в истории западноевропейской культуры особой, испытавшей действие своего обаяния на Ницше, Рильке и многих других, в числе которых оказался и голландский пастор, павший, очевидно, первой жертвой ее чар[110].
В Центральном государственном историческом архиве Санкт-Петербурга состоят на учете 8 фондов реформатских церквей С.-Петербурга. Они включают в себя документы трех церковно-приходских общин: голландской, немецкой и французской, двух учебных заведений при них и Общества вспомоществования недостаточным ученикам этих заведений. В архиве хранятся личные фонды двух протестантских пасторов в Петербурге: Кроттэ Евгения Александровича (французская реформатская церковь; Ф. 2094) и Гиллота Генриха Адольфовича (голландская реформатская церковь; Ф. 2110).
Из них наиболее информативным представляется фонд пастора Г.А. Гиллота. В нем насчитывается 411 дел, самое раннее из которых датируется 1839 г., а самое позднее - 1919-м. Здесь особенно интересны документы, касающиеся деятельности Русско-Голландского комитета помощи раненым русским воинам в Русско-турецкую войну 1877-1878 гг. и Русско-японскую войну 1904-1905 гг., об оказании помощи раненым бурам, в том числе о деятельности Русско-Голландского санитарного отряда по оказанию помощи раненым бурам в англо-бурской войне 1899-1902 гг., а также о службе российских подданных (добровольцев) в армии буров[111].
Архив отражает, например, участие Гиллота в помощи раненым бурам во время бурской войны в Южной Африке (с черновиком письма "русских Санкт-Петербурга" бурам с призывом "носить на груди написанный псалом Давида для отражения неприятельских пуль", а также списком "лиц, поклявшихся не покупать английскую литературу с 10 октября по 1 ноября 1901 г."); в фонде Гиллота хранятся и сотни его проповедей[112].
Большой массив составляют документы, связанные с церковной деятельностью пастора, в частности рукописные тексты проповедей, а также письма Г.А. Гиллоту многих корреспондентов. В их числе: Н. Аверин, князья В. Барятинский и А. Бебутов, граф П. Бобринский, А. Бородин, генерал Бот, М. Веневитинов, сенатор А. Кони, президент Республики Трансвааль Крюгер и другие известные лица[113].
С 1882 г. органистом Голландской церкви служил Йоханнес Каппель - замечательный композитор, органист, дирижер, основоположник эстонской профессиональной музыкальной культуры. К этому времени небольшому оргáну работы Г.Л. Фридриха исполнилось 50 лет. Он изрядно обветшал и перестал удовлетворять художественные запросы органиста и прихожан. Было решено установить в храме новый орган; выполнение заказа поручили фирме "Валькер", которая к тому времени построила для России около 40 органов. Фирма пользовалась великолепной репутацией, а инструменты, созданные ею в конце ХIХ в., и сейчас считаются непревзойденными образцами немецкого органостроения.
Инструмент изготовил мастер Герман Валькер с помощниками к осени 1891 г., и уже в декабре его начали монтировать в церкви. Он имел 28 регистров, 3 ручных и педальную клавиатуры, пневматическую трактуру В январе 1892 г. авторитетная комиссия, ознакомившись с инструментом, дала положительный отзыв о его качествах[114].
Фирма "Валькер", устанавливая новый орган, тактично вписала его в старый "фасад", оставшийся от инструмента Фридриха и хорошо сочетавшийся с интерьером церкви. Таким образом, вся работа валькеровских мастеров осталась скрытой от взора слушателей - они внимали лишь великолепному звучанию органа[115].
Голландская община в начале XX столетия
Преемником пастора Г.А. Гиллота стал пастор Ф.С.А. Пантекук (1902-1912 гг.). До Первой мировой войны положение Голландской реформатской церкви в Санкт-Петербурге казалось непоколебимым. Церковь располагалась на Невском проспекте, главной улице Санкт-Петербурга, где она владела импозантным зданием с примыкавшими к нему модными магазинами, конторами и жилыми помещениями в так называемом "церковном доме". В "Новом церковном справочнике" ван Алфина, изданном в 1912 г., говорится: "Богослужения проводятся поочередно на голландском и немецком языках. Число членов общины достигает около 300 душ, среди которых около 100 имеющих право голоса мужчин. Община очень богата, так как получает ежегодно около 70 тыс. руб. от сдачи принадлежащих ей зданий".
Церковь была богата и в то же время щедра. Протоколы заседаний церковного совета и сопутствующая документация полны прошений о материальной поддержке они, как правило, удовлетворялись. Церковь финансировала также сиротский дом, пункт раздачи бесплатного питания голодающим детям, организовывала уроки голландского языка и содержала вместе с Французской и Немецкой церквами собственную протестантскую школу. Членство в этой церкви считалось престижным[116].
Во время Первой мировой войны Голландия сохраняла нейтралитет, в то время как Россия и Германия находились в состоянии войны. Голландская община решила по причине антинемецких настроений в Санкт-Петербурге отменить богослужения на немецком языке. Сохранялись богослужения только на голландском языке, проводившиеся раз в две недели[117]. Последним пастором Голландской реформатской церкви Петрограда был Х.П. Схим ван дер Луф, который начал свое служение в 1914 г. (вернулся на родину в 1920 г.)[118]. В 1916 г. голландская община насчитывала 261 совершеннолетних члена.
Летом 1917 г. жизнь в Петрограде резко ухудшилась. Это отражено в протоколе от 3 июля 1917 г.: "В 10 ч. 30 мин. пришло известие об уличных боях. Заседающие предпочли сначала завершить дела и лишь затем искать защиты за стенами своих домов". Пастор Схим ван дер Луф в случае эвакуации города уполномочен замещать администраторов. Празднование 200-летия существования церкви в 1917 г., "принимая во внимание обстоятельства времени", свелось лишь к праздничному богослужению. "По причине трудностей в типографиях" в 1917 г. не выпустили годовой отчет[119]. Однако самое тяжелое время еще не пришло.
Последствия октябрьской революции 1917 г
Вследствие национализации, проводившейся большевиками в 1918 г., голландская церковь и ее члены потеряли свое имущество, а таким образом, и источники доходов. На запасы наложили арест, недвижимость и банковские счета конфисковали. Ядро общины составляли "русаки", купцы города Фризенвейна в голландской провинции Оверайсел. Они потеряли все разом - дома, дачи, магазины и деньги. 16 июля 1919 г. значительную часть акций церкви объявили собственностью государства. На другой источник доходов - дом церкви - наложили арест, городские власти присваивали себе повсюду право распоряжаться жилыми домами[120].
Революция привела к тому, что голландская церковь потеряла также и школу. Во время войны в 1914 г. немецкий язык, на котором преподавали в школе, заменили русским, а две трети здания конфисковали под морской лазарет. После 1917 г. положение школы оказалось совсем невыносимым. Преподавание закона Божия в школе запретили. Кроме того, стремление к осуществлению идеала равноправия в получении образования всеми слоями населения повлекло за собой то, что обучение в школе стало бесплатным, тем самым подорвали финансовую базу этого частного учебного заведения. Правлению школы оставалось либо закрыть школу, либо передать ее властям, что и было сделано. Но и это не являлось гарантией сохранения школы как таковой - здание было конфисковано, обучение в здании школы прекращено и позже продолжено в нескольких квартирах в другой части города[121].
Весь 1918 г. пастор Голландской реформатской церкви Х.П. Схим ван дер Луф исполнял также обязанности пастора немецкой и французской реформаторских и англиканской церквей. Однако работы у него стало еще больше в связи с тем, что в ноябре 1918 г. Голландия прервала дипломатические отношения с Россией и отозвала своего посла В.И. Оудендейка (Аудендайка). Официально интересы Голландии представляли швейцарцы, но неофициально функции посольства передали пастору. Ван дер Луф переехал в здание посольства (его жену и детей репатриировали) и собрал вокруг себя несколько сотрудников. Ему удавалось доставать через Красный Крест для голландцев, насчитывавших в Петрограде в это время всего 200 человек, продуктовые пакеты. Дипломатический статус голландской церкви вызывал у прихожан иллюзию защищенности[122].
20 марта 1919 г. голландская община получила от министерства "Иностранных дел Республики Советов" документ, в котором указывалось, что помещение Голландской церкви освобождается от наложения ареста. И действительно, церковь на время оставили в покое, но это было лишь недолгое затишье. Уже 4 июня 1920 г. арестовали и посадили в тюрьму администратора церкви Франса Шмитта и видного члена общины Вихера Хармсена; Шмитту пришлось сдать новым властям ключи от сейфа и от несгораемого шкафа.
10 июня ему сообщили, что золото и серебро, найденное в церковном сейфе, конфисковали. Шмитт тщетно ссылался на документ 1919 г. Видимо, Шмитта и Хармсена просто убрали с дороги перед разграблением, так как 24 июня без предъявления обвинений и суда отпущен на свободу Шмитт, а через несколько дней и Хармсен. Об этом рассказывал Фр. Шмитт в следующем отчете о разграблении: "На следующий день после освобождения г-н Шмитт пошел в церковный зал и позвал к себе слугу Василия Дичева, сообщившего ему, что в отсутствие г-на Шмитта представители Комиссии с Гороховой (ЧК. - а. А.) вскрыли сейф и железный несгораемый шкаф и открыли все прочие шкафы и сундуки, и, побросав их содержимое в эти сундуки, увезли их, о чем составлен протокол, который с указанием передать его мне был вместе с ключами вручен председателю домового комитета. После этого дверь сейфа была опечатана, но двери денежного шкафа и сейфа при этом не были закрыты"[123].
При ограблении сейфа церковная утварь осталась нетронутой. Однако и это длилось недолго. В начале июля 1922 г. Шмитт писал: "По распоряжению свыше разграбление церквей приняло все большие размеры и не ограничилось русскими церквами, но в круг интересов грабителей вошли также евангелические, и даже церкви иностранных государств не смогли избежать этой наглости. Так, сегодня мне был нанесен визит "Комиссией", которая торжественно вручила "мандат", удостоверяющий ее полномочия на конфискацию церковного серебра. Действительно, нужно иметь недюжинное самообладание, чтобы сохранить хладнокровие, выслушивая все эти циничные требования"[124].
Чтобы укрепить свои позиции, Шмитт просил правительство Нидерландов сделать заявление о том, что церковь на основании ее статуса посольской церкви не может являться собственностью Советской России. Здание церкви являлось экстерриториальным помещением и было, как таковое, неприкосновенным, по мнению Шмитта. Этим особым дипломатическим статусом Голландская церковь обладала с 1842 г., когда ее признали посольской церковью. Другие реформатские и евангелическо-лютеранские церкви находились под юрисдикцией и протекторатом российского правительства. Но Голландская церковь попадала под прямую юрисдикцию посла Нидерландов. Ее пастор являлся членом посольства в качестве капеллана[125].
В первые годы после революции из страны уехали многие члены голландской церкви. 2 июня 1919 г. арестован пастор Х.П. Схим ван дер Луф, но через некоторое время его выпустили на свободу. В 1920 г. на пароходе "Лингестроом" он вернулся на родину, и это означало, что его место стало вакантным фактически с лета 1919 г. О немецкоязычной лютеранской церкви Санкт-Петербурга известно, что она тщетно пыталась в 1920-е гг. приглашать на служение духовных лиц из заграницы[126].
Если Голландская церковь и предпринимала подобные попытки, они ей также не удались. Из-за отсутствия пастора, владеющего голландским языком, прекратили воскресные службы. По крайней мере, известно, что церковь с 1922 г. "не использовалась".
В октябре 1922 г. основали новую, русскоязычную протестантскую общину в Петрограде, получившую название Общины Иисуса Христа. Ее первое богослужение состоялось 19 ноября 1922 г. в лютеранском храме Св. Петра. Но уже вскоре община переехала в помещение Голландской реформатской церкви. Еще существовавший Совет голландской церкви видел в этом переезде гарантию сохранения духовного характера здания[127].
Франс Шмитт предоставил голландскую церковь под использование русскоязычной протестантской общине: "...чтобы в ней, по крайней мере, проводились богослужения, - писал он, - потому что имеется еще и опасность того, что церковь не просто закроют, но устроят в ней кинотеатр или что-нибудь в этом роде". Для необходимых религиозных обрядов (как, например, крещение или бракосочетание) заключили договор со "здешним пастором". Благодаря этому договору в 1922 г. член общины Евгения Хейнеман смогла вступить в брак, зарегистрированный церковным советом Голландской реформатской церкви[128].
В те годы Голландская церковь утратила большую часть представителей голландской колонии. Это подтверждается тем, что в протоколах собрания общины Голландской церкви 2 января 1923 г. указывается всего 32 взрослых члена. (Советские власти требовали ежегодно предоставлять список минимально двадцати взрослых членов общины, берущих на себя ответственность за церковь.) Следовательно, можно исходить из того, что голландская церковь насчитывала до конца своего существования по крайней мере двадцать членов[129].
Последние годы церковной жизни
Так как церковь больше не использовалась для проведения голландских богослужений в период до 1927 г., у других религиозных общин появилась возможность пользоваться зданием Голландской церкви. 31 октября 1922 г. основана русскоязычная протестантская община имени Иисуса Христа. После первой церковной службы 19 ноября в лютеранской церкви Св. Петра они решили в дальнейшем проводить богослужения в пустующей Голландской церкви. Как сказано выше, Шмитт дал на это разрешение, потому что он надеялся сохранить таким образом помещение для использования в церковных целях. Русская община могла собираться по воскресеньям, начиная с семи часов вечера. Но Шмитт выставил свои условия: "Разумеется, я предоставил церковь бесплатно, однако освещение в ней должно оплачиваться. Далее, я составил несколько договоров о том, например, что ложа посольства не будет использоваться, далее, что соглашение может быть в любой момент расторгнуто, что нельзя устанавливать никакие образа, распятия и тому подобное"[130].
Запрет на использование икон свидетельствует о том, что Шмитт явно сознавал свои "реформатские" корни. К его желаниям, однако, не прислушались. Молодая русская община сообщала: "...несмотря на сильное сопротивление церковного совета Голландской реформатской общины, в реформатской церкви был установлен красивый алтарь с образами и распятием...".
Русские богослужения хорошо посещались. В праздник церковь вместимостью на 370 человек заполнялась до отказа. До 1927 г., за неимением собственного священника, богослужения поочередно проводились различными пасторами. Когда церковь на Невском проспекте закрыли, община нашла пристанище в Финской церкви Св. Марии. С марта 1927 г. у нее появился даже собственный пастор - Курт Мусс, подвергшийся в 1929 г. вместе с членами своей церкви преследованиям за пропаганду среди молодежи. Вынесенный ему приговор - 10 лет лагерей - закрывает "русскую" страницу истории Голландской церкви[131].
Конец существования Голландской церкви
Сообщения от председателя церковного совета Голландской реформатской церкви в Петрограде Шмитта прерываются летом 1924 г. Неизвестно, уехал ли он из Петрограда или был арестован. История голландской общины в два последующих года также неизвестна. Можно только сказать, что в 1926 г. при храме еще оставался член церковного совета Ф.П. Грус, представивший в Реставрационные мастерские Главнауки 9 ноября 1926 г. прошение "о желании отдать" здание Голландской реформатской церкви "под аренду академическому центру". Этот финансовый маневр не удался, так как в феврале следующего года помещение передали кукольному театру, а инвентарь церкви вывезли. (К тому времени зал для молитвенных собраний украшали большая бронзовая люстра, изготовленная по проекту П. Жако, настенные бра, деревянные сиденья полукруглой формы, картина "Тайная вечеря" над алтарем.)
Первым хозяином церковного помещения стал в 1927 г. кукольный театр, затем, год спустя, - драматический театр актерского мастерства, возглавляемый Л.С. Вивьеном. По его требованию в 1928 г. с купола церкви и с фронтона сняли крест и латинскую надпись, "как не соответствующие нынешнему назначению здания".
После революции уничтожены десятки ценнейших петербургских оргáнов, но инструменту Голландской церкви повезло. В состав комиссии, определявшей дальнейшую судьбу здания, вошли профессора Ленинградской консерватории Грибен и Климов (тогдашний руководитель Капеллы). Они настояли на сохранении оргáна, а М.Г. Климов добился его переноса в зал Капеллы. К сентябрю 1927 г. эту сложную работу мастерски выполнил Г. Куят. При переносе добавили 4 регистра от одного из разрушенных инструментов "Валькера". В 1927 г. по настоянию профессора М.Г. Климова оргáн, стоявший на хорах Голландской церкви еще со времен ее постройки, передали Академической капелле им. М.И. Глинки, где он находится по сей день. А в 1928 г. оргáн Капеллы получил охранное свидетельство Наркомпроса РСФСР как инструмент, представляющий музейную ценность[132].
В 1933 г. в Круглом зале бывшего храма произошел пожар. Документы сообщают, что "основное помещение здания почти полностью утратило свою архитектурно-художественную отделку: роспись купола отдельными местами была либо выжжена, либо закопчена и залита водой..."[133]. Лепной карниз, поясок, капители, арки, оформляющие оконные проемы, искусственный мрамор колонн разрушены и испорчены. Сгорел и паркетный пол.
Реставрационные работы, проведенные в 1935-1936 гг., ликвидировали ущерб, нанесенный пожаром. В 1936 г., сразу же после восстановления, помещения бывшей Голландской церкви переоборудовали под библиотеку. В 1977 г. библиотека получила и бывшие жилые квартиры в правом и левом крыльях здания, на втором и третьем этажах.
А у старого церковного оргáна началась новая, концертная жизнь. Ровно 40 лет "отслужил" он Капелле, не требуя ремонта, и лишь в конце 1967 г. чешские мастера фирмы "Ригер-Клосс" реконструировали инструмент, значительно расширив его, - теперь он имеет 45 звучащих регистров. Однако основной звуковой пласт остался "валькеровским" - из 32 старых регистров сохранились 27. Именно они определяют "благородный лик" сегодняшнего органа Академической капеллы им. М.И. Глинки. Опытные музыканты без труда выявляют первоначальную валькеровскую интонацию, умело оттеняя ее при необходимости более звонкими и острыми современными тембрами[134]. В Капелле оргáн находится и сию пору, хотя и нуждается в серьезной реставрации. Основанное в 1999 г. "Общество реставрации органа Капеллы" во Фризенвейне собрало средства, на которые его отреставрировали[135].
...В настоящее время в помещении бывшей голландской церкви находится читальный зал библиотеки им. А.А. Блока, и ничто не напоминает о прежнем назначении круглого зала с большим куполом. Но над входом в бывшую голландскую церковь два ангела по-прежнему держат раскрытую Библию...
Католический храм св. Екатерины
В один из дней 1828 г. в петербургском католическом храме Св. Екатерины было особенно празднично. Здесь при огромном стечении народа венчался Л.П. Витгенштейн, сын знаменитого фельдмаршала, "спасителя града Петрова", как его называли современники. На свадьбе присутствовали многие из его друзей - А.С. Пушкин, А.С. Грибоедов, И.И. Козлов, П.А. Вяземский, В.А. Жуковский, братья Брюлловы и другие выдающиеся деятели русской культуры и искусства. Венчался же Лев Петрович с молодой петербурженкой - Стефанией Радзивилл, не раз воспетой в стихах Пушкина и Козлова.
Вот строки Пушкина, посвященные Стефании Доминиковне:
Она готова хоть в пустыню
Бежать со мной, презрев молву.
Хотите знать мою богиню,
Мою севильскую графиню?..
Нет! ни за что не назову![136]
Стихотворение "Паж, или Пятнадцатый год", где можно прочесть этот отрывок, датируется 1830 г. Но поскольку "графиня" была уже замужем, поэт не упоминает ее имени и даже именует ее "севильской". Правда, в черновике этого стихотворения им допущена "утечка информации": Пушкин неосторожно пишет: "...мою Варшавскую графиню"[137]. Но эту черновую строчку надежно упрятали в архиве; не она стала причиной дуэли, ставшей смертельной для поэта.
Католическая община в Санкт-Петербурге. Петровская эпоха
В жизни инославных христиан, живших в России, важным событием явился "Манифест Петра Великого" от 16 апреля 1702 г., который провозглашал принципы веротерпимости. "И понеже здесь в столице нашей, - говорилось в "Манифесте", - уже введено свободное отправление богослужения всех других, хотя и с нашей Церковью несогласных христианских сект, того ради и оное сим вновь подтверждается таким образом, что по дарованной нам от Всевышнего власти, совести человеческой приневоливать не желаем и охотно предоставляем каждому христианину на его ответственность пещись о блаженстве души своей. И так мы крепко того станем смотреть, чтобы по прежнему обычаю никто как в своем публичном, так и в частном отправлении богослужений обеспокоен не был, но при оном содержан и противу всякого помешательства защищен был"[138].
В то время "столицей нашей" была Москва, где имелась довольно многочисленная католическая община. В 1703 г. французский посланник в России де Балюз (de Baluze) отправил в Париж очередное донесение, в котором он упоминает о московском католическом храме. Как сообщал французский дипломат, в этой церкви "служат два почтенных немецких священника; им (немецкий. - а. А.) император платит по тысяче флоринов в год; в упомянутой церкви находится гобеленовый ковер с гербом Франции, изображающий крещение (императора римского. - а. А.) Константина"[139].
По словам того же автора, "эти священники ходатайствовали в Вене о денежном пособии, которое дало бы им возможность выстроить каменную церковь, и о прибавке двух священников, долженствующих отправиться для преподания утешения католикам, находящимся в астраханском войске и в Азове"[140]. Эту депешу отправили во Францию в октябре 1703 г., вскоре после основания на берегах Невы града Петрова.
В числе прочих иностранцев, принимавших участие в застройке Санкт-Петербурга, наряду с протестантами были и католики. На первых порах они не имели своего храма, и богослужение совершалось в частных домах. Это также предусматривалось в "Манифесте": "Буде же случится, что в каком-либо месте нашего государства или при наших армиях и гарнизонах не будет настоящего духовного чину проповедника или церкви, то каждому позволено будет не только в доме своем самому и с домашними своими службу Господу Богу совершать, но и принимать к себе тех, которые пожелают у него собраться, для того чтобы, по предписанию всеобщего постановления христианских церквей, единогласно восхвалять Бога и таким образом отправлять богослужение"[141], - говорилось в царском указе.
В те годы члены "Общества Иисуса" (иезуиты), жившие в Москве, совершали нелегкие по тем временам поездки на невские берега для духовного окормления своих единоверцев. Так, в донесении за 1704 г. они сообщали: "Была поездка в Петербург у Финского залива за 138 германских миль; ездили ради живущих там офицеров-католиков"[142].
В "годовом отчете" не указывается число католиков, живших в Санкт-Петербурге; сведения даются по России в целом: "Крещено 10; елеопомазано 6; погребено 9; приобщено Св. Тайнам почти 800 человек"[143]. Это вполне объяснимо: в сравнении с другими городами, которые посещали московские иезуиты, количество католиков в Санкт-Петербурге было не столь велико.
Тем не менее в эти годы на Адмиралтейском острове, западнее Летнего сада, была устроена деревянная католическая церковь[144]. Она располагалась в доме, купленном на пожертвования иностранцев у капитана флота (впоследствии адмирала) Гордона[145].
Храм был открыт не позднее 1706 г., поскольку именно в том году московские иезуиты сообщали своему духовному начальству: "Снова наши ездили в Петербург, и работавшими там для светлейшего царя нюрембергскими и швейцарскими скульпторами сделана для новой церкви сень с предстоящими довольно большими ангелами"[146].
Связи С.-Петербурга с Нюрнбергом поддерживались и в дальнейшем. В "Истории Петра" А.С. Пушкин сообщает о том, что 30 октября 1716 г. русский царь прибыл в Любек, "откуда отправился в Ниренберг, где велел одному живописцу снять с себя портрет в профиль - и отослал оный в Петербург с повелением вырезать его на рублях, кои и появились на следующий год"[147].
Это была вторая заграничная поездка Петра I; основная цель его визита в ряд стран Западной Европы состояла в том, чтобы упрочить коалицию нескольких государств для борьбы с лютеранской Швецией. Однако в ходе Северной войны (1700-1721 гг.) в сражениях погибали не только православные и протестанты, но и католики. Зимой 1708 г. шведский король Карл ХП двинулся к России, но победа русских войск под Лесной (28 сентября / 9 октября) лишила его провианта и подкреплений. О последствиях этих событий упоминается в отчете московских иезуитов за 1708 г.: "Снова ездили в Петербург, где в самом бедственном положении содержалось на триремах более 300 пленников из Литвы. Из них в течение трех месяцев, можно сказать, сгнило от цынготной болезни, а не умерло что-то около 50 человек. У каждого из них мы были; всем преподали Св. Тайны и роздали милостыню"[148].
В том же донесении члены "Общества Иисуса" рассказывают о своей миссионерской деятельности и о той трагедии, что произошла на их глазах у невских берегов. "На этих же триремах находился также один татарин, которого называли Караимом, - продолжает католический миссионер свое повествование. - Он клятвенно уверял священника, что такая же Дева, какую почитают поляки на образе, убеждала его во сне сделаться христианином, и хотя этому его видению мало придавали веры, но все-таки его наставили в это время в вере, как вдруг река Нева, скованная льдом, прошла, и в течение 8 дней не было никакой переправы вследствие ледяных гор, приплывающих в эту реку из Ладожского озера, так что священнику невозможно было прийти к тому татарину. Между тем татарин заболел сильной и смертельной горячкой. Он, однако, твердо держался своего решения принять крещение и верил в заступничество Пресвятой Девы. Наконец, на 9-й день прибыл священник, отыскал его, когда он уже совершенно был близок к смерти. Священник немедленно крестил его, и после того татарин почти через час умер"[149].
Верные традиции, католические миссионеры подвели итог своей деятельности в российских землях за 1708 г.: "Обращено еретиков 4; крещено 9; елеопомазано 70; умерло вообще, считая тут пленников, 96; Святых Тайн приобщено свыше 1670"[150]. Число католиков, живших в Санкт-Петербурге, постоянно росло, и в 1709 г. сведения о них в отчете московских иезуитов уже выделены особой строкой: "В настоящее время католиков в Петербурге у Финского залива - 70"[151].
Об одном таком пополнении местной католической общины сообщал французский посланник де Лави. В своем донесении из Санкт-Петербурга от 18 июня 1717 г. он пишет: "Сюда прибыло 17 французов разных ремесленников и художников; между ними находится один пожилой человек, профессор философии, вызванный для того, чтобы преподавать русскому дворянству. Он мне рассказывал, что имеет честь знать Его Высокопреосвященство кардинала де-Полиньяка. Он сделал несколько наблюдений во время путешествия и обещал сообщить их мне также, как географическое описание этого города, которое намеревается составить для пересылки Его Высокопреосвященству, и обещал мне с него копию"[152].
В октябре 1710 г. в петербургском католическом приходе завели метрическую книгу (впоследствии она хранилась в архиве церкви Св. Екатерины). В книге регистрировались бракосочетания, рождения, крестины, погребения. Первым священником, который вел эту книгу, был о. Вольфганг Гейдингер, доминиканец из Формбакского монастыря. В 1712 г. в Санкт-Петербург прибыли "praefectus apostolicus" - священник-францисканец Микель-Анджело из Вестиньи и член "Общества Иисуса" о. Скорти. После кончины о. Микель-Анджело в Санкт-Петербург в 1715 г. прибыли о. Карл, уроженец Лукки, также подписывавшийся титулом "praefectus apostolicus". Что касается о. Скорти, то в помощь ему направили еще несколько иезуитов. (Всех их выслали из Санкт-Петербурга в 1719 г.)[153]
Одним из видных членов петербургской католической общины был выходец из итальянской Швейцарии Доменико Андреа Трезини (ок. 1670-1734). Родился Трезини в небольшом городке близ Ломбардии, в округе Лугано, Тессинского кантона[154]. "Доменико Трезини за все время своей службы неизменно пользовался большим почетом и уважением. Петр I очень благоволил к нему и неоднократно доказывал это на деле, - пишет один из биографов итальянского архитектора. - В метрической книге первой в Петербурге католической церкви, находившейся в Греческой слободе, где Трезини был одним из первых церковных старост, имеется запись о рождении у него в марте 1710 г. сына Петра, восприемниками которого были император Петр и дочь адмирала Крюйса"[155].
В Санкт-Петербурге Доменико Трезини (Андрей Якимович) занимался активной градостроительной деятельностью. В "Истории Петра" А.С. Пушкин приводит один из царских указов 1714 г.: "О строении каменном на городском и Адмиралтейском острове, а в прочих местах деревянном по плану архитектора Трезина"[156].
В том же 1714 г. Петр I повелел воздвигнуть каменный Петропавловский собор на том месте, где стояла прежняя деревянная церковь. Его строительство, продолжавшееся 8 лет, осуществлялось по проекту Доменико Трезини. Что же касается католического храма, стоявшего на другом берегу Невы, то, как и прочие церковные постройки, срубленные из дерева, он оказался недолговечным. Со временем встал вопрос о ее перестройке, о чем упоминает в своем донесении в Версаль французский посланник де Лави. По его словам, Русский Двор "весьма расположен вести непосредственную торговлю с Францией и с Испанией и намеревается предоставить нашему народу разные льготы, как, например, несколько лет безвозмездного пользования землей для постройки домов и даже католической церкви, обширнее той, которую мы имеем и которую этот государь одарил, дарование свободы совести и подобные тому льготы"[157], - сообщал французский дипломат из Петербурга в послании от 28 марта 1715 г.
В начале 1720-х гг. прежний деревянный католический храм перестроили в камне. Сведения об этом содержатся в книге ганноверского (брауншвейг-люнебургского) посланника при Дворе Петра I Фридриха-Христиана Вебера "Преображенная Россия" (Франкфурт, 1721 г.). Немецкий дипломат жил в России с 1714 по 1719 г.; в приложении "О городе Петербурге" он пишет: "Теперь я подхожу к самой лучшей слободе на реке, она, собственно, называется Адмиралтейским островом, но обычно ее именуют Немецкой слободой, так как в этой части города живет большинство немцев... Здесь есть католическая церковь, тоже деревянный дом, но теперь ее перестраивают в камне"[158].
С первых лет своего существования католический храм находился в ведении "Общества Иисуса". Однако в связи с делом царевича Алексея (1718 г.) Петр I выслал иезуитов из России, и на их место прибыли капуцины. Именной указ "О высылке иезуитов за границу" был издан 18 апреля 1719 г.[159] В мае того же года на этот счет последовало царское повеление. О причинах высылки иезуитов сообщал датский путешественник Петер фон Хавен, побывавший в России в 1730-х гг. Вот что пишет он по этому поводу: "Иезуиты в мае 1719 года были изгнаны из России - отчасти из-за возникших тогда недоразумений между русским и германским императорскими дворами; по ходатайству последнего этому ордену было дозволено пребывать в Российском государстве. Отчасти же - из-за опасных махинаций и известной страсти вмешиваться в политические дела, о чем (российский) император недвусмысленно уведомил в своем по сему поводу изданном манифесте, который был прибит на дверях католической церкви"[160]. Иезуитов обвиняли в том, что "при отправлении духовных служб корреспонденцию имеют политическую"[161].
В книге датского автора приводятся подробности, о которых не упоминают другие его современники, писавшие о тех событиях. "Некий патер-иезуит по имени Энгел был за это посажен под арест вместе со своим коллегой, однако спустя пару месяцев выпущен, после того как дал письменное обязательство, что никогда не станет мстить, и притом ему было приказано не покидать Петербурга, покуда не завершится следствие по делу московитских и украинских падре, - продолжает Петер фон Хавен. - Один иезуит по имени патер Франц подвергался во время этих событий величайшей опасности, так как ироническим письмом жестоко пропесочил одного русского епископа. Примечательно, что следствие выявило в государстве иезуитов больше, чем предполагали; они жили там неузнанными, занимаясь мирской работой"[162], - так завершает свое повествование датский лютеранин, добавляя при этом: "С того времени в России католические падре всегда были капуцинами"[163].
В одном из сообщений о. Иоанна Бауэра ("Общество Иисуса"), составленном во Вратиславе (Вроцлав, Польша) в марте 1720 г., речь тоже идет об этих событиях. "Несколько дней тому назад сюда прибыло 6 отцов капуцинов, которые по приказанию из Рима, из Пропаганды[164], должны отправиться в Россию, откуда недавно изгнан наш орден, - пишет о. Иоанн. - Четверо из них назначены в русскую столицу Москву, а двое назначены в Петербург"[165].
На место высланных иезуитов в Россию были направлены капуцины: о. Патриций Миланезе (т. е. уроженец Милана), о. Венуст и о. Теодозий (Феодосий). Вместе с капуцинами в Санкт-Петербург направились и францисканцы: о. Яков (из Оледжии), о. Миний Центовский (вскоре посланный в г. Або) и о. Бонавентура Шольц, отправленный в Астрахань[166].
Капуцины благополучно прибыли в Санкт-Петербург, о чем упоминают члены польского посольства, побывавшие в граде Петровом в 1720 г. 11 июля, в день праздника святых апостолов Петра и Павла, посла и его свиту пригласили присутствовать на торжествах. "Господин посол отправил свой оркестр к господам капуцинам, недавно вызванным из Италии для миссионерства вместе с двумя поляками реформатами (реформированные францисканцы. - а. А.) именно на то место, где прежде были отцы-иезуиты, - сообщает один из польских посланцев. - А поскольку было несколько священников и только один алтарь, то капелланы иезуиты провели богослужение в посольской резиденции. Потом кареты ехали сушей, а мы с господином послом отправились на барках к капуцинам, так как царь еще находился в церкви Св. Троицы"[167].
Как видно из этих строк, иезуитам-капелланам дозволялось временно находиться в Санкт-Петербурге, но местную католическую общину уже возглавляли капуцины. А 14 сентября 1720 г. был дан царский указ капуцину "патеру Патрицию с братиею на свободное отправление служб в санкт-петербургском костеле (на Адмиралтейском острову)"[168].
Однако вскоре иезуитам разрешили вернуться в Россию, и в Санкт-Петербурге они возобновили свою деятельность. В сообщении Ф.Х. Вебера, относящемся к 1721 г., говорится следующее: "Его Царское Величество вновь позволил иезуитам прибыть в страну и пообещал им щедрую помощь в необходимом строительстве"[169]. При этом немецкий посланник замечает: "Кроме того, должно быть построено еще много других католических церквей и монастырей"[170].
Однако нельзя полагать, что в жизни католической общины Санкт-Петербурга наступили безоблачные времена. В 1720 г. возникли споры между пастырями, окормлявшими петербургских католиков. Печальную известность на этом поприще стяжал французский монах о. Кайо, и тогдашнему комиссару (впоследствии - консулу) в Санкт-Петербурге де Лави приходилось рассматривать жалобы, поданные прихожанами на этого священника.
Проблема осложнялась тем, что конфликт возник между католическими миссионерами родственных орденов - капуцинами и реформированными францисканцами. Ведь капуцины - монахи нищенствующего ордена, основанного в Италии в 1525 г., первоначально были "подразделением" францисканцев. Лишь в 1619 г. капуцины получили самостоятельность; обязательной частью их одеяния является остроконечный капюшон, отсюда и название ордена.
Вот что сообщал капуцин о. Роман своему непосредственному начальнику аббату Дюбуа в письме от 4 августа 1720 г.: "Я боюсь, что нам скоро придется прибегнуть к Вашему влиянию у Его преподобия нунция для улажения весьма неприятного недоразумения, возникшего между нами и отцами реформистами. Они не хотят подчиняться разделу, определенному святой конгрегацией, но желают непременно занять наше место; поэтому они все шесть помещаются теперь вместе с нашими отцами в Петербурге"[171].
В 1721 г. о. Аполлинарий (капуцин) утвержден в должности исполнителя треб по приходу на Адмиралтейском острове. Отец Яков (из Оледжии), вместе с о. Патрицием и о. Венустом, был оставлен как священник для католиков, живших на Васильевском острове, а о. Микель-Анджело (из Вестиньи) - как частный капеллан Матвея Христофоровича Змаевича[172]. [Матвей Змаевич (Матия Измайлович, 1680-1735), родом из Далмации, в 1710 г. перешел с венецианской службы на русскую. В 1714 г. он командовал галерным флотом на Балтике, участвовал в Гангутском сражении. С 1725 г. командовал галерным Балтийским флотом и Петербургским портом[173].]
Конфликтная ситуация продолжалась в течение нескольких лет; так, в начале 1724 г. французский посланник при Российском Дворе де Кампредон сообщал в Париж о прежних смутах. Эти письма (от 29 января и 1 февраля) в свое время не публиковались, однако представление об их содержании можно составить, ознакомившись с ответной депешей из Франции.
В письме от 10 марта 1724 г. граф де Морвиль обращается к де Кампредону с такими словами: "Разумеется, Вы не могли не принять мер, о коих сообщаете, для пресечения раздоров, царствующих между пребывающими в Петербурге монахами-миссионерами, и в предупреждение неприятностей, могущих произойти от того для дела религии"[174]. В том же послании упоминается про "построение церкви и образовании капитала, доходы с которого должны служить для ее содержания"[175].
Из дальнейшего повествования не вполне ясно, идет ли речь о расширении и перестройке уже действовавшего католического храма или же об учреждении домовой посольской церкви. Во всяком случае налицо стремление всемерно расширять русско-французские отношения; по словам де Морвиля, "Его Величество (Людовик ХV. - а. А.) с удовольствием поддержит столь благочестивое учреждение, особенно когда французская торговля установится (в России) настолько, что Церковь будет так же отвечать нуждам его подданных, как и личному рвению Его Величества к религии"[176].
Что же касается церковной смуты в петербургском католическом приходе, то ее причиной были внутренние конфликты во францисканской общине. Сведения на сей счет содержатся в инструкции, отправленной де Кампредону герцогом Бурбонским 15 февраля 1725 г. "Посылаю Вам итальянскую докладную записку о миссиях в Московии, переданную кардиналом Коррадини кардиналу де Полиньяку, - пишет герцог. - Вы увидите из нее, что капуцинам, как утверждают, не было разрешено миссионерствовать в Петербурге; что они уполномочены только на учреждение миссий в Москве и прочих местностях, простирающихся между нею и Грузией, и что пребывание двух их главных попечителей в доме реформированных францисканцев в Петербурге только терпится из снисхождения. Поэтому, заключает кардинал Коррадини, было бы несправедливо допускать те беспокойства, которые капуцины причиняют реформированным францисканцам"[177].
Поводом вытеснения капуцинов из петербургского прихода францисканцами (поддерживаемыми французским посланником) была жалоба о. Якова и о. Микель-Анджело на о. Патриция, который выгнал их из помещения под предлогом воинского постоя[178].
Католический приход в Петербурге был многонациональным, и при разрешении возникшей проблемы требовалось проявлять осторожность. Это и рекомендовали де Кампредону в той же инструкции: "Потрудитесь приостановить покуда всякие свои действия в пользу живущих в Петербурге капуцинов. Пришлите точный отчет с подробным изложением всех известных Вам фактов, и тогда Вы получите приказания Его Величества"[179].
Де Кампредону пришлось изучать эту непростую проблему, и в своем письме из Петербурга на имя графа де Морвиля (3 марта 1725 г.) он предложил радикальное решение: "Проживавший в России французский монах, отец Кайо, человек весьма легких нравов. Ради сохранения доброй славы католической религии его необходимо принудить к возвращению во Францию"[180].
А тем временем над петербургскими капуцинами сгущались тучи. Франция стремилась удалить капуцинов из града Петрова, оставив здесь только францисканцев, и действовала через своего посланника в этом направлении. Тем более что 7 февраля 1724 г. Петр I повелел в Санкт-Петербург "допускать отцов римско-католических только с французской рекомендацией" (определение от 7 февраля 1724 г.)[181].
Однако де Кампредон не был заранее посвящен во все тонкости церковной политики, осуществлявшейся римскими папами Иннокентием ХIII (1721-1724 гг.) и Бенедиктом ХIII (1724-1730 гг.) в отношении России. Это видно из содержания его очередного донесения во Францию от 17 марта 1725 г., в котором приводятся интересные сведения о состоянии католической общины Санкт-Петербурга. "Я получил депешу, которою Ваша светлость изволили удостоить меня 15 прошлого месяца, а равно и присланную в. с. кардиналом де-Полиньяк записку, - сообщает де Кампредон графу де Морвилю. - Если бы мне раньше была известна воля папы (Бенедикта ХIII. - а. А.) насчет миссий, учрежденных в России его предшественником (Иннокентием ХIII. - а. А.), то я не позволил бы себе ни единым словом вступиться за капуцинов, хотя они и основывают свои права на подлинном, как они уверяют, распоряжении конгрегации de Propaganda f de.
Правда, они опираются на покровительство самого покойного царя (Петра I. - а. А.) и на желания более двух третей живущих в Петербурге католиков и, кроме того, они бесспорно более состоящих ныне в обладании миссиею францисканцев способны проповедовать и отправлять прочие свои обязанности с требуемым достоинством и благонравием. Но, как я уже имел честь заметить в.с., об этом деле не будет более речи. Капуцины высланы, и (русское. - а. А.) правительство намерено сделать то же с реформированными францисканцами. Оно просило папу прислать доминиканцев во все миссии в России"[182].
Обрисовав расстановку сил на петербургском католическом приходе, французский дипломат стремился подчеркнуть свою беспристрастность в разрешении затянувшегося спора, виной чему, по его мнению, был уже упоминавшийся монах Кайо. "Всепокорнейше прошу в.с. верить, что я не вмешаюсь ни во что, что бы у них ни произошло, и что если я хлопотал немного за капуцинов, то делал это единственно для устранения распущенности среди католиков, доведенной до крайних пределов различными поселившимися в Петербурге монахами, - пишет де Кампредон. - Впрочем, я уже писал в.с. обо всем этом и считаю излишним повторять, равно как и насчет отца Кайо. Русские министры говорили, что у него нет тут никакой протекции, и они готовы выпроводить его тотчас же, как в.с. благоугодно будет приказать мне потребовать его выдачи"[183].
Подготовка к высылке французского священника из России проходила при участии графа Петра Андреевича Толстого (1645-1729) - президента Коммерц- и мануфактур-коллегии. (В 1717 г. он содействовал возвращению царевича Алексея в Россию, после чего стал одним из доверенных лиц Петра I.) Это видно из содержания письма, направленного де Кампредону от французского министра иностранных дел герцога Бурбонского Людвига-Генриха. "Поблагодарите графа Толстого за обещанную помощь в деле удаления отца Кайо из страны, где он своим скандальным поведением вредит королевской службе"[184], - просит герцог де Кампредона.
Имя графа Толстого упоминается в дальнейшей дипломатической переписке. В письме из Петербурга от 5 мая 1725 г. де Кампредон уведомляет графа де Морвиля: "Я исполню приказание в.с. и выражу графу Толстому от Вашего имени благодарность за обещанное им содействие к отъезду отца Кайо"[185]. (По иронии судьбы, граф Толстой вскоре разошелся с Меншиковым по вопросу о преемнике Екатерины I и был сослан в Соловецкий монастырь).
Казалось бы, дело шло к развязке. Но неожиданно на французского посланника свалились новые заботы, имевшие "тематическую связь" с прежними проблемами. Вот что пишет он графу де Морвилю в том же послании: "Здесь имеются веские доказательства дурного поведения прибывшего из Персии мнимого капуцина Рошфора, потому что его держат в строгом заключении, и я до сих пор не мог узнать причины его арестования. Русские министры уверяют меня только, что сообщат мне об этом монахе точные сведения, которые убедят меня, что он не заслуживает ни покровительства короля, ни попечений министров Его Величества. Я отвечал им, что, согласно первоначальному заявлению своему, интересуюсь этим монахом только из милосердия и потому, что он обратился к моей защите, как подданный Его Величества, но совсем не намерен оказывать ему покровительство, если он провинился в чем-нибудь перед царицею (Екатериной I. - а. А.)"[186].
О капуцине Рошфоре, прибывшем в Санкт-Петербург из Персии, де Кампредон пишет и в приложении к письму от 19 июня 1725 г. на имя графа де Морвиля. "Выдающий себя за француза о. Рошфор служил хирургом у молодого шаха персидского, с которым, говорят, пьянствовал ежедневно, - сообщает французский посланник. - Похоже на то, что шах послал его в Европу с каким-нибудь поручением, ибо он дал ему письма к папе, к королю и к императору. В Астрахани этот монах встретился с персидским посланником, возвращавшимся домой с подписанным в Петербурге договором об уступке областей, коими покойный царь (Петр I. - а. А.) овладел. Рошфор почти каждую ночь вел тайные беседы со слугами посланника, объясняя им, что господин их - изменник, ибо без нужды уступил столько земель. Монах был настолько нескромен, что говорил это даже при русских, хотя один офицер, француз, и предупреждал его, что он попадет в беду"[187].
Последствия не заставили себя долго ждать, и, как добавляет Кампредон, о. Рошфора "препроводили в Москву, а оттуда в Петербург, где и заключили в крепость. Надо полагать, что он найден виновным, ибо к нему решительно никого не допускают"[188].
Тем временем "дело о. Кайо" становилось все более громким, и на последнем этапе им занимался влиятельный российский сановник Андрей Иванович (Генрих-Иоганн) Остерман (1686-1747), вице-канцлер и член Верховного совета. 30 июня 1725 г. де Кампредон сообщал графу де Морвилю из Санкт-Петербурга: "Остерман обещал мне принять отца Кайо на отправлявшийся в Любек русский фрегат, так как из французских кораблей ни один не заходил в этом году в Кронштадт. Я извещу Пусена об отправке этого монаха и попрошу его поместить его (в Любеке. - а. А.) на какой-нибудь французский корабль"[189].
На том же высоком уровне был решен и вопрос с Рошфором, о чем с чувством облегчения французский посланник извещал графа де Морвиля: "Говорил мне также Остерман, что прибывший из Персии через Астрахань отец Рошфор обвиняется в нескольких очень грубых и подлежащих наказанию проступках... Однако, несмотря на весьма основательные поводы, монаха этого подвергать наказанию не будут, а только отошлют обратно в Персию тем же путем, каким он приехал"[190].
Отъезд о. Кайо из Санкт-Петербурга состоялся в конце июля 1725 г., и французский посланник немедленно известил об этом графа де Морвиля: "По приказанию царицы (Екатерины I. - а. А.) отец Кайо принят на отправлявшийся в Любек фрегат. Царь (Петр I. - а. А.) собирался сделать этого Кайо одним из шутовских кардиналов, созданных им для того, чтобы поднять на смех старое русское духовенство. Остерман уверял меня, что если бы государь был жив, ему трудно было бы добиться отъезда этого монаха. Ему с большой заботливостью доставили на корабль деньги, багаж и книги его и заплатили за его проезд и продовольствие до Любека"[191].
В одном из своих донесений в Париж французский дипломат оценивал ситуацию, сложившуюся в России в год кончины Петра I. "Множество русских вельмож находятся в кровных связях с именитейшими родами Польши, - пишет де Кампредон. - Первые не чувствуют такого отвращения к католической вере, как к протестантской; они соединятся с поляками и будут взаимно поддерживать друг друга, поляки - из мести за веденную против них несправедливую войну, русские - чтобы освободиться от гнета, слишком, в их глазах, тяжелого, и который они терпеть долго не хотят"[192].
Послепетровская эпоха
После кончины Петра I (1725 г.) иностранцы, жившие в России, продолжали пользоваться всеми привилегиями, причем не только протестанты, но и католики.
В марте 1726 г. в Санкт-Петербурге побывал Ян-Казимир Сапега, староста Бобруйский. Один из членов его свиты составил "Диариуш" (дневник), содержащий много интересных сведений о жизни новой столицы. Про католический храм польский автор упоминает в связи с похоронами "адмирала - иностранца и католика". "А поскольку католический костел еще не достроен, его сейчас как раз возводят из дерева, то тело положили в церкви Св. Александра"[193], - отмечается в "Диариуше" под 27 марта 1726 г. Тот факт, что тело усопшего католика было помещено в православном храме, свидетельствует о веротерпимости, бытовавшей в годы царствования Екатерины I (1725-1727 гг.).
Летом 1726 г. строительство католического храма было завершено, и когда в сентябре того же года в Санкт-Петербург приехал французский путешественник Обри де ля Мотре, то новая церковь предстала перед ним во всей красе. Вот что сообщает он в своих записках: "Шагах в ста ниже Летнего дворца приблизительно на восток, где малый проток соединяется с большим, находится Яхт-порт, там стоят императорские барки и яхты... Вокруг этой маленькой гавани стоит несколько хороших домов, это здания другого типа, но по большей части деревянные. Среди них - община и церковь иезуитов; церковь довольно изящна и красиво декорирована"[194].
По словам де ля Мотре, в те годы католический храм находился в ведении иезуитов. Однако, согласно утверждению обер-прокурора Св. Синода Д.А. Толстого (1823-1889), еще в 1724 г. францисканские священники, жившие в России, были заменены на доминиканцев[195]. Но подобные сообщения нуждаются в перепроверке. Так, в книге того же автора говорится о том, что в 1732 г. трое капуцинов вернулись в Москву, а доминиканцы по-прежнему оставались в Санкт-Петербурге[196]. А между тем, капуцины смогли продолжить свою пастырскую деятельность в Москве гораздо раньше. Об этом свидетельствует герцог де Лириа, полномочный посланник Испании в России. В своем письме из Москвы послу Испании в Австрии Хосе де Вьяне-и-Эгилусу, датированном 1729 годом, он заявляет: "Дела нашей Церкви (Римско-Католической. - а. А.) идут хорошо, и ее интересы должным образом защищаются; делами Церкви здесь занимаются два миссионера ордена капуцинов, которые везде появляются в монашеском одеянии своего ордена"[197].
В те годы в Санкт-Петербурге проживало довольно много католических священников; по свидетельству современников, они ходили по городу в монашеском облачении. Однако в 1728 г., за подписью юного императора Петра II (1727-1730), был обнародован указ, ограничивавший въезд в столицу католических патеров.[198] Но это никоим образом не затронуло свободу вероисповедания; в 1729 г. герцог де Лириа обращался с такими словами к послу Хосе Эгилусу: "Вы пишите, что главное - добиться такого положения, при котором бедные католики могли бы жить спокойно. На это я должен ответить, что католики-иностранцы, которые находятся здесь (в России. - а. А.), ни в коей мере не испытывают затруднений из-за исповедуемой ими религии. Наоборот, им позволено жить в условиях максимальной свободы"[199].
Эпоха Анны Иоанновны (1730-1740 гг.)
Хотя при императрице Анне Иоанновне предпочтение среди инославных исповеданий отдавалось протестантизму, тем не менее положение католической общины в столице также несколько улучшилось. Это подтверждает датчанин-протестант Петер фон Хавен, живший в городе на Неве с 1736 по 1737 г. В его книге "Путешествие по России" упоминается про тогдашнее положение католических общин в "стране пребывания". "У католиков есть одна церковь в Петербурге, одна в Москве и одна в Астрахани. При петербургской католической общине были четыре падре - итальянец, немец, поляк и француз"[200], - пишет фон Хавен, приводя затем довольно любопытные сведения.
По словам датского автора, в Санкт-Петербурге в те годы "лишь католикам дозволено (было) употреблять в церкви колокола, воспрещенные для лютеран и реформатов. Причина, по-видимому, в том, что эта евангелическая община не смогла примириться с необходимостью звонить в свои колокола в какой-то русский праздник, а все католики это сделали. Эти последние превосходно умеют пользоваться своим правом колокольного звона, в чем я часто с огорчением убеждался, поскольку всю зиму прожил близ католической церкви"[201].
В заметках фон Хавена ничего не говорится о тех бедствиях, которые обрушились на католический храм летом 1735 г., когда в Санкт-Петербурге вспыхнул большой пожар. А между тем об этом пишет петербургский историограф Г. Богданов. Упомянув про "кирху каменную католицкую", он продолжает: "Сия кирка прежде пожару стояла в Греческой, то есть в Немецкой улице, позади Миллионной (улицы) близ главной аптеки, но оная в пожаре сгорела в 1735 году"[202].
Г. Богданову вторит другой отечественный автор - Ф. Туманский. В описании "Третьей Адмиралтейской части" он говорит о католической церкви "разных языков"; она "была в Немецкой слободе позади Миллионной, близ главной аптеки, деревянная, в 1735 году сгоревшая"[203].
По просьбе петербургской католической общины, в которой было много поляков, итальянцев и французов, императрица Анна Иоанновна поручила подыскать в столице свободный участок для постройки новой каменной церкви. К этому времени - в 1727-1733 гг. - общины ряда протестантских церквей получили участки для постройки своих храмов близ Большой Перспективной дороги (будущего Невского проспекта). Поэтому и католическая община обратилась с ходатайством об отводе места на Першпективе для постройки храма.
14 сентября 1738 г. императрицей Анной Иоанновной подписан указ о выделении на Невской перспективе участка для постройки костела[204]. "Под строение римской церкви, - говорилось в указе, - отдать на Адмиралтейской стороне, подле большой проспективной дороги, то место, о котором оной религии патер супериор с своим обществом просили, и от Комиссии о строениях в Кабинет представлено было, токмо с таким обязательством, чтоб они строили помянутую церковь и прочее строение на том месте каменное, а деревянного бы ничего не строили, понеже по той проспективе по обоим сторонам надлежит быть всем домам с каменным строением"[205].
Комиссия по делам Санкт-Петербургского строительства предложила католической общине место между Невским проспектом и Большой Итальянской улицей. Вскоре были определены границы передаваемого участка, после чего приход "построил себе малую каменную церковь"[206].
Предоставляя католической общине те же привилегии, что и протестантам, Анна Иоанновна, тем не менее, стремилась ограничить миссионерскую деятельность их духовных наставников. В отличие от лютеранских и реформатских пасторов, католические священники проявляли повышенную активность в этой сфере. Еще в феврале 1735 г. издан Высочайший указ, озаглавленный: "О дозволении свободного богослужения всем христианским вероисповеданиям в России и о возбранении духовным особам иностранных христианских вер обращать в оныя русских подданных, какого бы закона они не были, под опасением суда и наказания по законам"[207].
Издавая этот указ, императрица Анна Иоанновна повелевала, "чтоб тех исповеданий духовные особы жили во всякой кротости"[208].
Вводимые строгости обосновывались усилившимся прозелитизмом со стороны инославных священнослужителей: "Мы, к неудовольствию Нашему, слышать принуждены, что некоторые из оных тому противно поступают и из наших подданных всякими своими внушениями в свой закон приводить стараются"[209], - сетовала императрица. Так что католики, как и протестанты, жившие в Санкт-Петербурге, должны были ограничить свою деятельность оградой храмов: "Для того повелеваем сей Наш указ во всех церквах вышеписанных законов, в Нашем государстве обретающихся, надлежаще публиковать и у дверей церковных прибить, дабы о том ведали и по сему Нашему соизволению и указу поступали неотменно[210]", - такими словами завершался текст указа Анны Иоанновны.
Елизаветинская эпоха (1741-1761 гг.)
В конце 1730-х гг. начались поиски архитектора для сооружения на Невском проспекте большого каменного храма вместо временного. Выбор пал на молодого итальянца Пьетро Антонио Трезини, сына Доменико Трезини. К этому времени Доменико Трезини уже не было в живых; он скончался 19 февраля 1734 г. Место его погребения неизвестно, но можно предполагать, что оно находилось в Немецкой слободе при католической церкви, где Трезини состоял одним из первых старост[211].
Пьетро Антонио Трезини (1710-1768), или, как его называли в России, Петр Андреевич, известен историкам архитектуры не так хорошо, как его отец. Имя Пьетро Антонио как архитектора начинает встречаться в документах с 1735 г.[212] Будучи неплохим архитектором, Трезини сумел обратить на себя внимание властей. Последовал целый ряд государственных заказов, с которыми Трезини успешно справился, - Федоровская церковь и жилые монастырские корпуса в Александро-Невской лавре, Троице-Сергиева пустынь на Петергофской дороге и некоторые другие постройки. Хорошо зарекомендовав себя в русской столице, Трезини в конце концов получил должность архитектора при Петербургской Главной полицмейстерской канцелярии, в которой и состоял с 1742 по 1751 г. Все это способствовало тому, что именно Пьетро Трезини поручили строительство католического храма на Невском проспекте[213].
Работа оказалась сложной. Пьетро Трезини считал необходимым выделить строение среди других зданий квартала, чтобы оно было обозримо все сразу, с первого взгляда. Архитектор добился этого, придав сооружению простую законченную композицию и строгую, спокойную форму. В его замысле проступали черты перехода от барокко к новому стилю - классицизму. Проект католического храма, предложенный Трезини, одобрили. Отодвинутое в глубину квартала здание уже одним местоположением приковывало к себе внимание. По обеим сторонам церкви архитектор решил выстроить два симметричных трехэтажных жилых дома, поставив их по красной линии проспекта и связав с храмом каменной оградой и арками ворот[214].
К сожалению, Пьетро Трезини не удалось довести до конца начатое дело. В 1751 г. он оставил Петербург и отбыл на родину. Вот что писал по этому поводу один из его биографов: "Дальнейшему пребыванию Трезини в Петербурге помешало быстрое возвышение при Дворе обер-архитектора графа Растрелли. Трезини почуял в лице его врага и несокрушимого соперника и под первым благовидным предлогом поспешил уехать из России"[215].
Здесь речь идет о Бартоломео Растрелли (1700-1771), сыне итальянского скульптора Карло-Бартоломео Растрелли, работавшего в России в петровскую эпоху. (О скульпторе-отце А.С. Пушкин упоминает в "Истории Петра": "1715 г. 24 декабря. Граф Разтрелли вылил статую Бухвостова (из потешных, в то время маиора артиллерии.) Хранится в Академии наук, в кунсткамере")[216].
Долгое время после отъезда Пьетро Трезини никаких работ по строительству храма не проводилось, и католики собирались на молитву в малой каменной церкви. Ее называли "францисканским монастырем", поскольку в те годы священники этого храма непременно должны быть францисканскими монахами. Одним из них был патер Карл (Карло ди Лукка); он жил в Петербурге с 1733 по 1753 г.[217] О нем упоминает в своих записках академик Якоб Штелин (1709-1785), воспитатель и библиотекарь великого князя Петра Феодоровича (Петр III). Имя о. Карла на страницах книги немецкого автора появляется в связи с деятельностью венецианского живописца Джованни Тарсиа (†1765), который прибыл в С.-Петербург в 1722 г.[218] Отметив, что Тарсиа "писал первые плафоны в новых дворцовых зданиях"[219], Якоб Штелин продолжает: "в монастыре францисканцев в Петербурге можно видеть портрет его друга, тогдашнего приора патера Карла со сложенными руками, держащего Распятие на черепе"[220].
Проект П.А. Трезини долгое время не удавалось реализовать: лишь в 1759 г. постройка нового храма была поручена архитектору Жану Батисту Мишелю Деламоту. Валлен Деламот (Vallin de la Mothe, 1729-1800), французский зодчий, был приглашен в Россию известным меценатом И.И. Шуваловым. (А.С. Пушкин писал, что в Москве "Шувалов основал университет по предначертанию Ломоносова"[221].) Став профессором Санкт-Петербургской Академии художеств, Деламот принял участие в застройке "Северной Пальмиры". Со временем он создал архитектурную школу нового направления, получившего впоследствии название раннего русского классицизма.
Деламот существенно изменил проект строительства храма, выполненный П.А. Трезини. Императрица Елизавета скончалась 25 декабря (ст. ст.) 1761 г., и проект, представленный Валлен Деламотом, утвердил ее преемник - император Петр III (9 марта 1762 г.). "Елисавета, окруженная старыми сподвижниками Петра Великого, следовала во всем правилам, принятым ее отцом, к которому питала она пламенную неограниченную любовь"[222], - замечает Пушкин.
В записках Якоба Штелина сообщается о том, как католическая община С.-Петербурга почтила память почившей императрицы и о визите в общину Петра III. "Спустя несколько дней после погребения императрицы (Петр III) отправляется в католическую церковь францисканцев, где был построен катафалк и совершена была панихида с музыкой по императрице Елизавете, сочинения Манфредини; завтракает у пасторов и подписывает план их новой церкви"[223].
Якоб Штелин пишет "о трогательной траурной музыке, которая исполнялась у святых отцов францисканцев в их церкви в Петербурге через неделю после пышного погребения императрицы, во время торжественного богослужения в феврале 1762 года"[224]. Вот как это происходило. "Патеры велели воздвигнуть, на приношения виднейших членов их церкви, траурное сооружение. Императорский театральный художник Градицци-младший и театральный машинист Бригонци сделали самое лучшее сооружение и траурную декорацию церкви. А капельмейстер Манфредини сочинил траурную музыку, причем кастраты и остальные итальянские певцы и один немецкий басист пели, а вся императорская капелла играла, - пишет Якоб Штелин. - Эта музыка длилась 2 часа и была найдена такой истинно церковной и привлекательной, что если бы она длилась 4 часа, то и тогда бы не показалась слушателю слишком длинной"[225].
Что касается "траурной музыки", о которой пишет Штелин, то ниже он поясняет, о чем идет речь: "Это был реквием на смерть Елизаветы. Манфредини написал в России еще два произведения в этом роде: в 1765 г. - на смерть римского императора и в 1766 г. - на смерть французского дофина"[226].
Эпоха Екатерины II (1762-1796 гг.)
Здание нового католического храма заложено 16(27) июля 1763 г. По этому случаю выбили серебряную медаль с изображением императрицы Екатерины II и латинской надписью на реверсе[227].
Приступив к возведению католической церкви на Невском проспекте и имея собственный оригинальный проект будущего здания, Деламот не отказался, однако, и от многих композиционных идей своего предшественника - П.А. Трезини. Так, он оставил в неприкосновенности жилые дома, стоящие по сторонам собора. Однако зодчий также многое изменил в первоначальном замысле. В частности, именно ему принадлежит мысль придать плану будущего храма форму латинского креста с куполом посредине. Некоторые стороны проекта Деламота были связаны с барокко, хотя в творчестве зодчего в то время уже явственно начинали проступать приметы классицизма[228].
После закладки нового собора работа шла медленно, многое приходилось менять в процессе строительства. А в 1775 г. Деламот, как в свое время и Пьетро Трезини, был вынужден вернуться на родину, не успев осуществить свой замысел. Во Франции он прожил еще более 20 лет, которые не стали для него плодотворными: из 49 известных на сегодня работ 47 Деламот выполнил в России[229].
В те годы петербургский католический приход по-прежнему обслуживали члены францисканского ордена. Известный путешественник Джованни-Джакомо Казанова, побывавший в России в 1765-1766 гг., упоминает о том, что в С.-Петербурге "отправляли службу в католическом храме длиннобородые монахи-францисканцы"[230].
12 февраля 1769 г. Екатерина II выдала католическому храму жалованную грамоту[231], в которой говорилось, что его прихожане получают вечное право на свободное совершение богослужений по римско-католическому обряду; что все постройки, как возводимые, так и те, которые могут быть построены в будущем на территории, выделенной Указом императрицы Анны Иоанновны для построения храма и других сооружений при нем, будут принадлежать на вечные времена самим прихожанам, и никто никогда ни под каким видом не будет иметь права предъявлять на эту землю и на эти постройки каких-либо претензий. Церковь, строящиеся при ней школа, дома для причта и все другие сооружения указом императрицы освобождались от каких-либо податей и полицейских налогов. (Выданный императрицей документ торжественно сохранялся в храме до самого его закрытия в 1939 г.)[232]
В конце ХVIII в. немецкий историк И.Г. Георги писал: "Приход сей зависел от Папского совета в Риме, но по желанию оного в 1769 году получил оный от здешнего правительства регламент, которой власть того совета весьма ограничил и подчинил приход, равно всем прочим иноверцам, Юстиц-Коллегии"[233].
Одновременно с выдачей жалованной грамоты императрица Екатерина II издала "Регламент" - документ о создании католического прихода, к которому были отнесены Санкт-Петербург, Кронштадт, Ямбург, Ревель и Рига. Главным его храмом назначался собор Св. Екатерины[234]. "Регламент" по существу - церковный устав, которым должна была руководствоваться католическая община Санкт-Петербурга. Достаточно привести названия его разделов, чтобы подтвердить сказанное.
Глава 1. О патрах римской кирхи вообще.
Глава 2. О патре супериоре или начальнике особенно.
Глава 3. О выписывании патров, о присяге их и определении к римской кирхе.
Глава 4. О выборе и определении супериора или начальника.
Глава 5. О синдиках или старостах кирхи.
Глава 6. О доходах и должностях старост при кирхе.
Глава 7. О считании и увольнении старост.
Глава 8. О суде, под ведомством которого римского закона кирха состоять должна.
Глава 9. О увольнении патров[235].
("Регламент" завершали глава 10: 0 духовенстве, при римской в Москве кирхе состоящем; и глава 11: Об определении при колонистах римской веры духовных[236].)
Как и ранее, богослужения и требы должны были совершать священники францисканского ордена: "Как прежними указами повелено, так и ныне подтверждаем, чтоб более сего числа ордена сего, который должен быть францисканский, никакого другого ордена духовных (лиц) при сей римской кирхи не было"[237]. Но это не значило, что монахам из других католических орденов въезд в столицу был запрещен. "Исключаются, однако ж, те патры, - разъяснялось в "Регламенте", - которые при чужестранных министрах для их персональной службы обретаться, или с купеческими кораблями для служения духовного, на оных кораблях на время приезжать будут"[238].
Вот что писал по "францисканскому вопросу" Д.А. Толстой. Отметив, что Екатерина II, "по жалобам прихожан петербургской церкви на их духовенство, позволила в 1769 году им самим выписывать для себя священников, чрез посредство правительства, не завися в этом нисколько от "Пропаганды" (веры. - а. А.)", отечественный исследователь продолжает: "Римский двор думал сначала помешать присылке священников, назначение которых у него было отнято, и в 1770 году отказал посланнику нашему на сейме ратисбонском послать требовавшихся четырех францисканцев, до тех пор пока "Пропаганде" не уступлены будут прежние ее права и не будет выслан из Петербурга ксендз Франкенберг, интригам коего приписывали невыгодное для Рима постановление правительства"[239].
Однако в этом деле обошлись без римской курии и, по словам Д.А. Толстого, ""Пропаганда" и впоследствии доискивалась восстановления вкравшихся обычаев, предлагая всевозможные уступки насчет контроля над церковным имением; домогательства эти были оставлены без внимания, архиепископ (Богуш-Сестренцевич. - а. А.) распоряжался без участия "Пропаганды", и, разумеется, этим самым умножал нерасположение к себе Рима"[240].
Согласно положениям Регламента, причт собора Св. Екатерины должен был сменяться каждые четыре года с возможным в отдельных случаях продлением этого срока еще на четыре года. Имущественными делами должен был управлять выбираемый прихожанами приор и восемь его помощников, в число которых должны были входить по два немца, француза, итальянца и поляка[241].
Таким образом, в Регламенте был учтен многонациональный характер католической общины; до этого времени прихожане зачастую не могли слышать в храме проповедей на родном языке. "Патры такие присылаются, - сетовали прихожане, - которые только один итальянский язык знают, и из коих три для малого числа итальянцев здесь излишни, а немцы, французы и поляки... за неимением патров немецких довольного числа, претерпевают нужду"[242].
Немцы-католики составляли значительную часть прихода Св. Екатерины, и ранее их духовно окормляли немецкие священники. Однако со временем они были вытеснены итальянскими супериорами, которые "о здешних узаконениях, обычаях и нравах ни малейшего сведения не имеют, а бывшие здесь много лет искусные немецкие патры в достоинстве пренебрежены и несправедливыми грамотами из Рима отозваны, от чего и частые между ими (и) прихожанами неудовольствия происходили"[243].
Предоставляя католической общине большие права, Екатерина II, тем не менее, предписала католическим священнослужителям не выходить за рамки приходской деятельности: "Запрещается супериору и патрам склонять и привлекать в римскую веру живущих в России в христианских законах; о чем и прежде в 1763 г. июля 22 дня Манифестом нашим объявлено"[244].
О веротерпимости, бытовавшей в России в екатерининскую эпоху, свидетельствуют "избранные места" из переписки Екатерины II с Вольтером. Намереваясь посетить Санкт-Петербург, французский вольнодумец рассуждал о веротерпимости, которую он рассчитывал найти в российской столице. В письме от 6 мая 1771 г. он вопрошал императрицу: "Мне не предложат записок об исповеди (point des billets de confession)?". Так называется свидетельство, которое выдавал католический священник в том, что такой-то был у него "на духу"[245]. Ответное письмо императрицы датировано 24 мая 1771 г. В нем она успокаивает философа, который в отроческом возрасте был воспитанником иезуитского коллегиума: "Что касается записок об исповеди, то мы не знаем их даже по имени. Мы сочли бы скукой возобновлять избитые споры, которые в других странах запрещаются указами. Мы даем каждому верить, во что он хочет"[246].
В бумагах из той же переписки можно найти и другие свидетельства по данной теме. В собственноручном черновом письме Екатерины II к Вольтеру (11/22 августа 1765 г.) императрица уточняет: "Веротерпимость введена повсюду в здешнем государстве, и только иезуиты нетерпимы"[247].
Однако далее государыня определяет допустимые рамки веротерпимости на конкретном примере. "Капуцины, которым дозволено жить в Москве, заупрямились нынешнею зимою, не желая похоронить одного француза, умершего внезапно, отзываясь тем, что он не причастился, - сообщает Екатерина II. - Авраам Шомеи сделал против них заявления для доказательства, что они обязаны похоронить это тело, но ни это заявление, ни два приказания губернатора не подвигнули тех отцов к повиновению. Наконец им сказали выбирать: или отправиться за границу, или похоронить того француза. Они уехали, и я послала отсюда (из С.-Петербурга. - а. А.) августинцев, более уступчивых, которые, видя, что тут шутить было нечего, сделали все, что от них хотели"[248].
Как видно из приведенных строк, императрица упомянула о живших в Санкт-Петербурге августинцах. Это противоречит духу прежних распоряжений Екатерины II; возможно, в черновике была допущена ошибка, и на самом деле речь шла о францисканцах. А, с другой стороны, это могли быть "заезжие монахи", обладавшие временным статусом на пребывание в российской столице.
"По статутам состоит католический приход в Санкт-Петербурге из немцев, французов, италианцев и поляков, - отмечал в конце XVIII века И.Г. Георги. - К одному из сих народов должны присообщаться и португальцы. Оный приход имеет шесть патеров, из которых один есть старший (superior), которого Папский совет в сем звании подтверждает. Все они долженствуют быть францисканцы и через каждые четыре года переменяться или по крайней мере снова на четыре года быть избраны. Старший должен наблюдать, чтоб никто из другого какого исповедания, а наипаче из греческого (православного. - а. А.), не принимал католической веры"[249].
В те годы количество католиков в Петербурге быстро увеличивалось. В 1772 г. произошел первый раздел Польши, и многие поляки, ставшие российскими подданными, переселялись в столицу. В следующем году была издана булла папы Климента IV (от 21 июля 1773 г.), в которой объявлялось о закрытии и повсеместном упразднении "Общества Иисуса". Однако Екатерина II не позволила обнародовать в России этот документ и дала возможность иезуитам продолжить свою деятельность в России. Кроме того, императрица разрешила католикам строительство в столице новых церквей.
После первого раздела Польши, когда большая часть Белоруссии вошла в состав Российской империи, Екатерина II в ноябре 1773 г. подписала указ об учреждении Могилевской католической епархии в границах Российской империи с центром в Санкт-Петербурге. Во главе епархии был поставлен российский подданный - епископ Станислав Богуш-Сестренцевич. Он происходил из литовских дворян-реформатов, получил образование во Франкфуртском университете, состоял на военной службе, а потом был воспитателем детей князя Радзивилла, в доме которого и перешел в католичество. В 1773 г. назначен епископом Белорусским, а в 1782 г. возведен в сан архиепископа. "С 1773 года состоит (петербургский) католический приход под ведомством епархии Могилевского архиепископа (ныне - Станислава Сестренкевича), кавалера орденов Белого Орла и св. Станислава"[250], - писал И.Г. Георги.
Правительство считало, что католический митрополит не может иметь титул "Санкт-Петербургский" - господствующим вероисповеданием было Православие, и только православный иерарх мог носить такой титул.
Строительство католического собора из-за материальных затруднений затянулось более чем на 20 лет. Но оставить громадное недостроенное здание прямо в центре столицы было невозможно. Да и католическая община, собравшая на сооружение храма около 100 тысяч рублей, усердно хлопотала перед Екатериной II о скорейшем завершении работ. Они, по решению императрицы, вскоре были поручены синдику (старосте) католической церкви итальянскому архитектору Антонио Ринальди. С 1752 г. он жил в России; его постройки в Петербурге также носят переходный характер от барокко к раннему классицизму[251].
Ринальди несколько изменил проект Валлен Деламота. Он еще больше облегчил фасад высоким парапетом и украсил его мраморными фигурами, изображающими евангелистов. Но возведение нового собора в центре Петербурга затягивалось, так как денег, собранных общиной, явно не хватало.
Деньги для строительства частично выделялись казной, частично поступали от жертвователей и прихожан - "помощью здешних и иноземных складчин"[252]. Стоимость всех работ составила 118 тыс. 730 руб. Значительную часть этой огромной по тем временам суммы вложил в постройку собора баварский негоциант Андрей Пирлинг[253]. Как отмечал Ф. Туманский, католическая церковь также "обогащена подаянием императора Римского Иосифа Второго"[254]. (Австрийский император Иосиф II (†1790) побывал в России в 1780 г. по приглашению Екатерины II. Это был неофициальный визит, и монарх остановился в Петербурге под именем графа Фалькенштейна.)
Одновременно с собором, стоявшим в глубине участка, по обе стороны от него на линии застройки Невского проспекта возводились два симметричных трехэтажных жилых дома для причта и для сдачи внаем, что также служило источником дохода. "Церковь получает свои доходы от найма принадлежащих ей домов, от подарков, наследств и пр. Они управляются 8 старшинами (по двое из каждого народа) и как на уплату священства, так и на содержание малого училища употребляются"[255], - писал И.Г. Георги в начале 1790-х гг.
Работы по строительству собора в основном завершили в 1782 г., спустя почти сорок лет после отвода земельного участка. На завершающем этапе работами по возведению храма руководил архитектор Минчиани. 7 октября 1783 г. состоялось освящение собора, названного в честь святой Екатерины Александрийской, Девы и Мученицы, соименницы императрицы Екатерины II. Торжество возглавил посланник папы Пия VI архиепископ Халкидонский Джованни Андреа Аркетти в сослужении с архиепископом Станиславом Богуш-Сестренцевичем. В ознаменование этого события правее главного входа в пол под оргáном была вмурована мраморная плита с латинской надписью о совершенном освящении[256]. О тогдашней численности католической общины Санкт-Петербурга дают представление сведения, приведенные в книге И.Г. Георги. "Здешнею католическою церковью от 1780 до 1790 года и так в течение десяти лет обручено 285 чет, окрещен 951 младенец и погребено 944 человека. В 1792 г. обвенчано 40 чет, окрещен 131 младенец и похоронено 79 покойников"[257], - пишет немецкий автор, отмечая при этом: "Обедню служат всегда на латинском языке, а патеры говорят проповеди попеременно на одном из четырех языков"[258].
Величественное увенчанное мощным куполом здание собора имеет в плане форму латинского креста. В длину здание достигает 44 м, в ширину - 25 м, в высоту - 42 м; храм вмещает одновременно около двух тысяч человек. Главный фасад здания решен в виде монументального арочного портала, который опирается на свободно стоящие колонны. Фасад завершен высоким парапетом, на котором размещены фигуры четырех Евангелистов, а также фигуры ангелов, держащих крест. Над главным входом, куда первоначально вели 9 широких ступеней (теперь из них видны только шесть, седьмая сливается с уровнем асфальта), начертаны слова из Евангелия от Матфея (на латыни): "Дом Мой домом молитвы наречется" (Мф. 21, 13). Ниже - дата завершения строительства собора (на латыни): "Лето Господне 1782"[259].
Над главным престолом поместили большой образ "Мистическое обручение святой Екатерины". Эту картину храму подарила императрица Екатерина II; ее написал известный художник того времени Якоб Миттенлейдер (1750-1825). Вокруг висели и другие образа, созданные тем же художником. В архивных документах этот немецкий художник также упоминается как J. Christ (Крист); для храма св. Екатерины он написал целый ряд картин: "Св. Иоанн Креститель", "Добрый Пастырь", "Тайная Вечеря" и "Св. Дух". Он исполнил также некоторые образа для церкви Св. Александра Невского в Петербурге[260].
Немецкие католики пожертвовали немалые средства на сооружение храма св. Екатерины, и в дальнейшем они сохраняли свое влияние на католическом приходе. В описании Петербурга, принадлежащем перу Федора Туманского, об этом упоминается неоднократно: "Лавки, называемые ниренбергския под домами церкви римскокатолическия; в сих лавках продаются галантерейные ниренбергские товары"[261]; храм "имеет по обеим сторонам изрядные домы и лавки, в которых ниренбергския товары продаются"[262]. "Нюрнбергская тема" позднее увлекла и А.С. Пушкина; он даже написал небольшую повесть под названием "Марья Шонинг, дочь нюрнбергского ремесленника". (Осуждена в Нюрнберге в 1787 г.[263])
Следует отметить, что возведение Богуш-Сестренцевича во архиепископа, состоявшееся в Могилеве 20 февраля 1782 г., канонически было почти законно. 30 января 1782 г., еще до этого события, Екатерина II написала письмо папе Пию VI, в котором объясняла сделанный ею выбор: "Протяженность территорий и число жителей, исповедующих римскую религию, побудили Нас преобразовать Могилевскую епархию в архиепархию; услуги, которые Нам оказал епископ Станислав Сестренцевич, также как и его усердие, забота о пастве, заставили Нас остановить свой выбор на его персоне, вследствие чего своей верховной властью, которая распространяется на все общины Нашей империи без исключения, Мы возвели этого епископа в достоинство архиепископа Могилевского"[264].
В своем ответе императрице папа Пий VI сообщал, что он уступает по всем пунктам. При этом он ограничился лишь несколькими формальными оговорками. Акты о возведении Сестренцевича в сан архиепископа и учреждении архиепархии в Могилеве, датированные декабрем 1783 г., подписаны в январе 1784 г.[265] Для подтверждения распоряжений императрицы папа прислал в Петербург своего варшавского нунция Аркетти, который издал именем папы Пия VI буллу (от 8 декабря 1783 г.) о возведении Могилевской кафедры на степень архиепископской с капитулом из четырех прелатов, восьми каноников и шести викарных[266].
Торжественное вручение паллиума состоялось в петербургской церкви Св. Екатерины, недавно освященной нунцием Аркетти, бывшим в то время послом в Петербурге. Новый архиепископ отслужил мессу, во время которой принес присягу и получил из рук нунция папский паллиум. Все это происходило в день праздника Кафедры св. апостола Петра, 22 февраля. Перед собравшимися в храме представителями высшего света и дипломатического корпуса Аркетти произнес речь на латыни, которая сразу же была переведена на польский и напечатана на обоих языках. Присутствующим раздали французский перевод[267].
С подлинным ораторским искусством нунций изысканно напомнил во вступлении о правах папы на поставление епископов: "Августейшая императрица, ведомая щедростью, ставшей предметом восхищения всей Европы, соблаговолила дать им (католикам) все средства, которые они только могли пожелать для свободного отправления их культа и следования заповедям их религии. Но ее высокая мудрость напомнила ей в то же время, что священный огонь религии тотчас угас бы, если бы за ним не следили служители, те самые, которые извлекают из основания и сути этой религии ту власть, которая необходима для поддержания этого огня во всей его чистоте. Эти соображения подвигли ее основать в Могилеве архиепископскую кафедру, капитул и назначить доходы для постоянного поддержания этих институтов.
На Вас, почтеннейший брат, пал этот счастливый выбор. Вы стали законным пастырем этого стада, распространенного в бесконечных землях этой империи, как европейских, так и азиатских, и отныне вверенного Вашим заботам. В соответствии с древней традицией, у верховного понтифика было испрошено позволение на каноническое утверждение этого нового поста, как и на отличительные знаки Вашего высокого архиепископского чина. Святейший отец поспешил оказать содействие набожным устремлениям Екатерины II"[268].
Аркетти закончил просьбой "излить свою душу на груди" у Сестренцевича, хвалил набожность народа и добродетели его пастырей. Словно спрашивая самого себя, он говорил, имея в виду отличие католиков от православных: "Почему мы должны быть отделены друг от друга?" Опираясь на слова св. апостола Павла, он завершил свою речь пожеланием "сближения обеих Церквей, Русской и Римской, как в догматах единой веры, так и в надежде достижения общей для всех благодати и любви"[269].
Отныне Сестренцевич стал законным архиепископом Могилевским и обладал властью над всеми католиками римского обряда в Российской империи. Так был урегулирован вопрос неканонической Могилевской архиепископии с архиепископом во главе, созданной авторитарным решением императрицы. Как отмечал Д.А. Толстой, "Сестренцевич не только посвящен был нунцием со всею торжественностью, в присутствии посланников австрийского, неаполитанского, польского, сардинского и резидентов испанского и португальского, в великолепном облачении, приготовленном графиней Борх, супругой канцлера польского, чему прежде так противился римский двор, но и присягнул папе так, как желала Екатерина и как требовало достоинство господствующей Церкви и верховной власти. Мало того: принимая Аркетти на прощальной аудиенции, государыня поздравила его с возведением, по ее ходатайству, в сан кардинальский, о чем папский нунций еще тогда и не знал"[270].
В эти годы в России по-прежнему бытовала веротерпимость, о чем свидетельствовал испанский поверенный в делах Мигель де Гальвес, живший в Петербурге в 1788-1790 гг. Его донесение в Мадрид от 24 марта (4 апреля) 1790 г. носит интересное название: "Сообщение об императорской общеобразовательной школе Св. Петра в Петербурге для обучения молодежи обоего пола, всех сословий, национальностей и религиозных верований". В этом сообщении говорится "об организации здесь, по инициативе правительства и при поддержке императрицы (Екатерины II. - а. А.), обучения молодежи всех сословий"[271].
Примечательно, что сам испанский дипломат оказался вовлеченным в это начинание; в том же донесении в Мадрид Мигель де Гальвес пишет: "Молодые люди русской, немецкой, французской и других национальностей, включая кастильцев, кормятся и спят в моем доме и помогают по мере возможности в текущей работе"[272].
Число прихожан собора Св. Екатерины в Петербурге постоянно росло. Французская революция 1789 г. ознаменовалась переселением в Россию многих французских эмигрантов-католиков. В 1793 г. во Франции обезглавлен король Людовик ХVI, но революционно настроенные массы восприняли это событие без особых эмоций. А.С. Пушкин сообщает такие подробности о духовной атмосфере, царившей тогда во французской столице: "В январе 93 года, во время суда над Лудовиком XVI, давали "Прекрасную Мызницу", комедию пастушескую и чувствительную"[273].
По-иному смерть французского короля восприняли в Петербурге. 26 марта 1793 г. в храме Св. Екатерины отслужили панихиду по последнему французскому королю. По этому случаю Гаврила Романович Державин написал стихи, напечатанные вскоре под названием: "Ода на панихиду в католицкой церкве, бывшую в Санкт-Петербурге, по покойном короле французском Людовике XVI марта 16 дня 1793 года, сопровожденную музыкой г. Сартия"[274].
Подробности о скорбном чинопоследовании, совершенном в храме Св. Екатерины, сообщает И.Г. Георги. "Так как многие музыканты придворной капеллы принадлежат и к сему приходу, то богослужение их иногда чрез изящную музыку весьма бывает торжественно, - пишет немецкий автор. - Так как, например, торжественная панихида, отправленная в память нещастнаго французского короля Людовика XVI в марте месяце 1793 года, как богато украшенным катафалком, так и превосходною музыкою и священнодействием знаменитого духовенства весьма была великолепна"[275].
Строки, посвященные казни Людовика XVI, написал и А.С. Пушкин:
Восходит к смерти Людовик
В виду безмолвного потомства,
Главой развенчанной приник
К кровавой плахе Вероломства.
Молчит Закон - народ молчит,
Падет преступная секира...
И се - злодейская порфира
На галлах скованных лежит[276].
А в августе 1835 г. Пушкин записал отрывок из воспоминаний своей родственницы Н.К. Загряжской. "Я жила на Мойке дверь в дверь с графом А.С. Строгоновым, - рассказывала она поэту. - Ром жил у них в учителях, тот самый, что подписал потом определение о казни Людовика XVI... Он у меня был каждый день с своим питомцем"[277].
Эпоха Павла I (1796-1801 гг.)
После кончины императрицы Екатерины II на российский престол взошел ее сын - великий князь Павел Петрович. В эпоху Павла I положение Римско-Католической Церкви в России упрочилось еще более. Так, Павел I даровал архиепископу Станиславу Богуш-Сестренцевичу титул митрополита всех римско-католических церквей в России и выхлопотал для него кардинальское облачение. (Возведение Богуша в сан кардинала папа отклонил.)
Митрополит Станислав неоднократно присутствовал на богослужениях в соборе Св. Екатерины. Вот что он записал в своем дневнике под 22 августа 1797 г.: "Вечером я отправился в Петербург прямо в церковь, где меня встретили у дверей отец Ростоцкий, Хрящинский, Маскле и отец Иоанн Дукля - настоятель и викарий храма, а также отец Вильгельм Дамно, капеллан императора. Я остановился на старой своей квартире, vis-a-vis церкви"[278].
(В "католицком кирошном доме" при храме Св. Екатерины снимали квартиры художники, выходцы из Италии. В конце 1790-х гг. здесь жил архитектор Винченцо Бренна.)[279]
В те годы между русскими православными и католическими иерархами складывались добрые личные отношения. В дневнике Станислава Богуша-Сестренцевича находим запись, относящуюся к его встрече с митрополитом Московским Платоном (Левшиным; 1737-1812) в петербургском храме Св. Екатерины. 27 сентября 1797 г. митрополит Станислав внес в дневник такую запись: "Я совершил таинство миропомазания. Митрополит Платон желал видеть этот обряд и был в церкви; я пригласил его в пресвитерий. После окончания службы он посетил меня на дому"[280].
В "Заметках по русской литературе" (1831 г.) А.С. Пушкин упомянул о митрополите Платоне в связи с "происками иезуитов" в эпоху Смутного времени. "Мнение митрополита Платона о Дмитрии Самозванце, будто бы воспитанном у езуитов, удивительно детское и романтическое, - писал поэт. - Всякий был годен, чтоб разыграть эту роль; доказательство: после смерти Отрепьева - Тушинский вор и проч. Езуиты довольно были умны, чтоб знать природу человеческую и невежество русского народа"[281].
На самом деле в 1605 г. вместе с Мариной Мнишек невестой Дмитрия Самозванца, в Москву прибыли польские бернардины. Они и стали первыми духовными наставниками "царевича". Однако в "Борисе Годунове" Лжедмитрий характеризуется как "набожный приимыш езуитов"[282]. Но эти слова Пушкина не противоречат вышесказанному. Влияние иезуитов в Кремле усиливалось, и вскоре личным духовником Лжедмитрия стал член "Общества Иисуса" о. Савицкий, о чем сообщается в послании папы Павла V воеводе Сандомирскому от 1605 г.[283]
Богуш-Сестренцевич сделал много для приобщения России к европейской культуре и совершенствования российской системы образования. Однако его политика, направленная на подчинение Католической Церкви в России, Литве и Польше русскому императору, его поведение во время второго и третьего разделов Польши и при подавлении восстания Тадеуша Костюшко сделали его имя крайне непопулярным в Литве и Польше[284].
Сходную роль в истории Речи Посполитой сыграл и последний польский король Станислав-Август II Понятовский, прибывший в столицу России 10 марта 1797 г. Собор Св. Екатерины в С.-Петербурге стал тем местом, где довелось встречаться обоим Станиславам. Под 4 октября 1797 г. Богуш-Сестренцевич сделал в своем дневнике такую запись: "Сегодняшний день - годовщина моего посвящения, а также освящения здешней, санктпетербургской церкви. Я дал званый обед для монсиньора нунция, Реннского епископа, митрополита Ростоцкого, прелата Маскле, Хращинского, аудитора, духовника нунция, Дедерко (митрофорный прелат. - а. А.)"[285].
А чуть ниже Богуш-Сестренцевич упомянул и о Станиславе-Августе Понятовском: "Я оказал (почести) королю при входе в храм, когда он присутствовал во время проповеди и торжественного богослужения нунция"[286].
Сын мазовецкого воеводы и Констанции Чарторыльской, бывший в 1750-х гг. чрезвычайным послом Речи Посполитой в Петербурге и фаворитом великой княгини, будущей императрицы Екатерины II, Станислав Понятовский, потомок польской династии Пястов, был избран в сентябре 1764 г. королем Польши. Своей прорусской политикой он во многом способствовал обострению политической борьбы в сейме, которая привела сначала к первому разделу Польши в 1772 г., а затем и к событиям первой половины 1790-х гг., закончившимся гибелью Польского государства[287].
Политика "троянского коня" чуть было не привела к гибели и самого Станислава-Августа. В 8-й главе "Истории Пугачева" Пушкин упомянул о том, что среди соратников крестьянского вождя находился "молодой Пулавский, родной брат славного конфедерата"[288]. А в примечании к 8-й главе Пушкин уточняет: "Их было три брата. Старший, известный дерзким покушением на особу короля Станислава Понятовского"[289].
В 1792 г. Станислав-Август дал клятву соблюдать Конституцию, принятую 3 мая 1791 г. на четырехлетнем сейме, но позже отказался от клятвы и присоединился к Тарговицкой конфедерации. Его брат Михаил, последний примас Польши, открыто способствовал гибели страны, шпионил в пользу Пруссии и России и вынужден был покончить с собой в тюрьме после разоблачения, отравившись ядом, который принес ему его коронованный брат. 25 ноября 1795 г., после третьего раздела Польши (соглашение о котором было подписано в Петербурге 24 октября 1795 г.), Станислав-Август в Гродно отрекся от престола. Через год император Павел I, взошедший на российский престол после смерти Екатерины II, пригласил его в Петербург[290].
2 ноября 1797 г., в "День поминовения всех усопших", состоялась очередная встреча Понятовского и Сестренцевича. Об этом рассказывает сам митрополит Станислав: "Король прибыл в 10 часов; я встретил его на лестнице у входа в церковь и после окончания службы проводил его туда же; здесь он повторил, что ждет меня. За столом король посадил меня рядом с собою, угощал черным хлебом, говоря, что в старину поляки употребляли его. Он спросил у меня, когда была основана здешняя церковь. Я рассказал ему, как епископ Пусловский срезал дерево, которое еще в наши времена чтилось в Ливонии"[291].
В России опальный экс-король жил в большом почете. Ему был отведен дворец на Каменном острове. Станислав-Август писал воспоминания, представил императору Павлу проект возрождения Польши. Он умер 12 февраля 1798 г. при странных обстоятельствах (по мнению лечившего его врача Белера, от яда)[292].
Повелением Павла I праху бывшего польского короля были отданы царские почести. В феврале 1798 г. в соборе Св. Екатерины в присутствии многих коронованных особ Европы, императора Павла I и Русского Двора торжественно похоронили последнего польского короля Станислава-Августа Понятовского, сыгравшего столь трагическую и двойственную роль в истории последних десятилетий существования Речи Посполитой...[293]
В феврале того же 1798 г. Павел I присутствовал в храме Cв. Екатерины на панихиде по своему тестю - герцоге Виртембергском. Очевидцем этого события был будущий петербургский литератор Н.И. Греч. "Вдоль Невского проспекта стояла фронтом вся гвардия, - вспоминал Николай Иванович. - Мы смотрели церемонию из квартиры нюренбергского купца Себастиана Гешта, выходившей на площадку перед церковью. В ожидании окончания службы в церкви Павел разъезжал верхом, надуваясь и пыхтя по своему обычаю. Великие князья Александр и Константин, как теперь их вижу, в семеновском и измайловском мундирах, бегали на морозе пред церковью, стараясь согреться. Один полицейский офицер стоял на краю площадки, во фронте. Вдруг подали сигнал. Все поспешили к местам. Раздалась музыка, ружейные выстрелы, пушечная пальба. Потом войска прошли церемониальным маршем. Все утихло; площадь опустела. Один только этот полицейский стоял на месте. К нему подошел другой, коснулся его, и он упал на снег: несчастный замерз!"[294]
Это были последние годы понтификата папы Пия VI (1775-1799). В конце 1797 г. в Риме вспыхнуло восстание против светской власти папы. Во время столкновения папских войск с республиканцами был убит французский генерал Дюфо. Это использовал Наполеон для вмешательства в развернувшуюся борьбу. Войска Пия VI разбиты, французские войска заняли Рим, папа лишен светской власти, и в феврале 1798 г. провозглашена Римская республика.
В российской столице внимательно следили за этими событиями, ведь еще при жизни Екатерины II папа Пий VI обратился к ней с личным письмом, убеждая ее создать союз монархов для защиты неприкосновенности территории всех государств. По словам французского историка П. Морана: "Павел хотел сделать из Петербурга неприкосновенное убежище для низложенных монархов, и ему очень улыбалась мысль, чтобы папа, владения которого, казалось, были уже во власти Риволи и Мантуи, прибыл (бы) сюда, несмотря на свой преклонный возраст и суровый климат, искать приюта при северном Дворе"[295].
Однако этим замыслам не суждено осуществиться. Папа Пий VI пытался скрыться в Тоскане, но был настигнут и отправлен во Францию, в крепость Валанс, где он и скончался в 1799 г. В 1800 г. конклав, собравшийся в Венеции, избрал нового папу. Им стал кардинал Кьярамонти, принявший имя Пия VII (1800-1823 гг.).
Вскоре митрополит Станислав Богуш-Сестренцевич разослал по римско-католическим приходам России извещение об этом событии: "Преосвященный кардинал Киарамонти из ордена бенедиктинцев, Имолинский епископ, родившийся в Цечене (Чезена. - а. А.) 14 августа 1741 г., избран папой 14 марта н. ст. Помолимся за главу Церкви Божией, папу Пия VII"[296].
Император Павел I стремился оказать помощь папе Пию VII, который, как и его предшественник, оказался заложником в руках Наполеона. К этому времени Павел I был гроссмейстером Мальтийского ордена (иоаннитов), а митрополит Станислав - Командором Большого Креста Ордена Святого Иоанна; по просьбе Павла I папа дал митрополиту Станиславу право носить кардинальское облачение. 21 марта 1800 г. митрополит Богуш-Сестренцевич направил письмо "г-ну Гуссею, действительному статскому советнику, немецкому вице-канцлеру ордена Св. Иоанна Иерусалимского". "Вследствие желания Его Величества, чтобы я исполнил, по случаю избрания папы, все, что предписано католической религией, я, как главный капеллан ордена, честь имею известить господ бальи, советников, командоров и кавалеров ордена св. Иоанна Иерусалимского католической религии, что по вышеупомянутому случаю мною будет отслужен благодарственный молебен и спето "Те Deum" в Вербное Воскресенье, 25 марта, в 9 1⁄4 ч. в местной приходской церкви"[297], - сообщал митрополит Станислав.
О том, как проходили церковные торжества по случаю избрания нового предстоятеля Римско-Католической Церкви, сообщал сам митрополит Станислав в послании на имя папы Пия VII, отправленном из Петербурга 17/29 апреля 1800 г. "Ваше Святейшество! Его Величество император Павел I, Государь мой, лишь только принял вестника о благополучном избрании Вашего Святейшества, изволил послать его ко мне и вместе с тем предписать, чтобы совершено было все, что в этом случае требуется каноническими законами"[298], - так начинается текст послания, а далее следует описание событий, происходивших в стенах собора Св. Екатерины на Невском проспекте.
"Итак, без малейшего промедления я вошел в алтарь и вознес вместе с духовенством горячую благодарность Богу за то, что Он дал осиротелой, в течение полугода Церкви, папу, мудрого и благочестивого, - продолжает митрополит Станислав. - Затем, по истечении нескольких дней, я повторил то же самое со всей торжественностью, соответствующей радости, в присутствии большого собрания верных нашей религии. Наконец это известие я (передал) больным епархиальным епископам, суффраганам и генеральному моему викарию. Этими поступками я от своего имени и имени всей католической паствы, подчиненной Русской Державе и порученной моей духовной заботе, изъявил должную религиозную подчиненность Вашему Святейшеству, как главе Церкви"[299].
Завершая свое обращение к Пию VII, митрополит Станислав именует себя "Вашего Святейшества униженнейший слуга и сын"[300]. Но это - лишь дань традиции; на деле Богуш-Сестренцевич был противником церковно-канонической власти папы в России. А поскольку члены "Общества Иисуса" были проводниками этого влияния, то вскоре митрополит Станислав вступил в конфликт с иезуитами, нашедшими приют в России.
Вскоре после воцарения Павла I в Санкт-Петербург из Полоцка переселился один из руководителей "Общества Иисуса" Гавриил Грубер (1740-1805). По специальности - инженер-гидрограф, родом из Австрии, в 1755 г. он стал членом "Общества Иисуса". После роспуска "Общества" в 1773 г. папой Климентом ХIV, Грубер последним из иезуитов Австрии сложил с себя одежды и обеты своего ордена. В 1786 г. Грубер прибыл в Полоцк, где под покровительством Екатерины II вокруг Полоцкой коллегии собирались иезуиты, не принявшие папский указ (бреве). Гавриил Грубер отличался обширными познаниями: искусный механик, прекрасно знал математику, физику, химию и медицину, талантливый живописец и музыкант. Павел I был очарован Грубером и разрешил ему свободный доступ в свой кабинет в любое время. Павел I благоволил к иезуитам; он видел в них защиту "от волн неверия, просвещения и якобинства в своей империи".
18 октября 1800 г. Павел I подписал указ, согласно которому иезуитам официально разрешалось совершать богослужения в Санкт-Петербурге. Для этого "Обществу" был передан собор Св. Екатерины со всем его имуществом и прилегающими строениями. Помимо этого, на набережной Екатерининского канала выделялся участок под постройку здания для церковного причта. Митрополит Богуш-Сестренцевич отстранялся от руководства собором Св. Екатерины, а через несколько дней после публикации указа он, вследствие происков иезуитов, был выслан из Санкт-Петербурга (Приложение 1). "Обществу" разрешили организовать при храме коллегию - школу-пансион для воспитания детей из дворянских семей. Вблизи Невского проспекта на набережной Екатерининского канала для иезуитского коллегиума построили дом. Здесь получили образование представители многих знатнейших родов России: Барятинских, Волконских, Вяземских[301].
Воспитанником иезуитов мог стать и Пушкин, и лишь открытие Царскосельского Лицея побудило родителей юного Александра отдать его в это учебное заведение. Впоследствии одним из друзей поэта стал П.А. Вяземский - воспитанник иезуитского коллегиума. "У меня в Петербурге близких родственников не было, - вспоминал впоследствии П.А. Вяземский. - По большей части оставался я, подобно другим безродным товарищам, дома. В утешение водили нас в близкий Летний Сад. Летом ректор, патер Чиж, который особенно любил и как-то отличал меня, брал меня и на дачу, в семейство голландского купца, который имел магазин в доме, принадлежавшем Римской церкви"[302].
В эти годы собор Св. Екатерины продолжал благоукрашаться. Центральный алтарь освятили в честь святой Екатерины Александрийской, Девы и Мученицы. С левой стороны от главного алтаря находилась каплица (часовня) Благовещения Пресвятой Богородицы, освященная в 1801 г.; тогда же в ней поместили образ "Благовещение Пресвятой Девы Марии" кисти живописца Ла Роса. В храме было два придела: святого Доминика (с правой стороны) и Распятия Иисуса Христа (с левой стороны)[303].
Собор украшен большим количеством деревянных скульптур, великолепными иконами; рисунок мозаичных полов интересен и необычен. Однако не все его сокровища оказывались доступны взору случайного посетителя. Наиболее ценные произведения хранились либо в ризнице, либо в квартире настоятеля. К числу таких шедевров относился изготовленный из серебра переносной алтарь работы Тэлота.
Иоганн Андреас Тэлот - знаменитый рисовальщик, гравер и золотых дел мастер, родился в Аугсбурге в 1654 г.; там же в 1734 г. и скончался. В те времена Аугсбург был центром производства золотых и серебряных изделий. В конце XVII столетия волна итальянского влияния направила сюда свой путь, и немецкий ренессанс вытеснил стиль барокко. Именно к этой переходной эпохе относится переносной алтарь работы Тэлота. На его главном образе - подпись "J.A. T elot. 1719"[304].
Главная композиция, выполненная в чеканке, изображала "Поклонение пастухов" (дверца дарохранительницы). Вверху располагалось "Благовещение" (дверца мощехранилища), далее - "Воскресение Христово" и наконец - "Успение Богоматери". Исполненный по заказу одного из епископов Вюрцбурга, этот алтарь впоследствии очутился во Франции, потом в Италии - в Риме, Неаполе, а во время наполеоновских войн опять возвратился в Аугсбург. Здесь в 1803 г. этот алтарь приобрел российский купец Перлинг, католик немецкого происхождения. Он отдал за эту святыню 2475 гульденов и вскоре пожертвовал его иезуитам, подвизавшимся в то время при соборе св. Екатерины в Петербурге[305].
...Получив почти полную независимость в российской столице, иезуиты сразу же приступили к широкой миссионерской деятельности, стремясь также оказывать влияние в политических делах. Окрыленный достигнутыми успехами, Гавриил Грубер представил Павлу I записку, в которой предлагал сделать первые шаги к примирению и воссоединению Православной и Католической Церквей. По словам историка-иезуита Павла Пирлинга (родом из России), "доверие Павла I доходило до того, что он не скрывал от Грубера своих душевных настроений, своего взгляда на церковное единство, даже поручил ему объясниться с православными епископами и препроводил в Рим его записку о соединении Церквей"[306].
Тот же автор говорит об отношении тогдашнего папы римского Пия VII к этому вопросу: "Мое желание - присоединить Греческую с Католической верой; для сего важного предмета, который вечно прославит и сделает бессмертным ими великого Павла Первого, я готов сам ехать в С.-Петербург, изустно трактовать с государем, коего характер основан на истине, правосудии и верности"[307].
Дальнейшее развитие событий стало бы благоприятным для проекта о соединении Церквей, но к этому отрицательно отнеслись православные иерархи. По поручению одного из митрополитов префект Александро-Невской академии архимандрит Евгений (Болховитинов) составил "Каноническое исследование о папской власти в христианской Церкви", разрушившее униональные замыслы Грубера[308].
Со временем отношение Павла I к Груберу заметно охладело; император велел более не допускать Грубера в свой кабинет. Была еще одна причина, приведшая к этому. В записках швейцарского пастора Этьена Дюмона сообщается о том, что Грубер "свободно входил к Павлу I, сумел доставить большой кредит (доверие. - а. А.) своему ордену и потерял его по неосторожности. Он попросил у императора разрешения вести пропаганду между русскими. От него сразу отвернулись, и он не был более принят"[309]. А в ночь с 11 на 12 марта 1801 г. Павла I убили заговорщики...
Эпоха Александра I (1801-1825 гг.)
В 1802 г. Гавриила Грубера избрали генеральным настоятелем "Общества Иисуса" (по счету 23-м). Он продолжал пользоваться значительным влиянием при дворе Александра I. При встрече с папой Пием VII в Неаполе Грубер добился восстановления "Общества Иисуса" в России[310].
Подобно своему отцу, Александр I не был чужд мысли о сближении Римско-Католической и Православной Церквей. Он посылал к Папе своего генерал-адъютанта, графа Мишо де Боретура, и лелеял мысль о соединении Церквей. Вот что пишет о своих беседах с Мишо в Вероне Шатобриан: "Мы коснулись соединения Церквей - Греческой и Латинской. Александр склонялся к этому, но он не почитал себя достаточно сильным, чтобы попытаться осуществить такое намерение... Он не знал - подчиняется ли он тайным велениям Господа или всего лишь внутренним побуждениям, которые толкнули бы его к святотатству, сделали бы его ренегатом"[311].
В начале XIX в. во Франции усиливалась власть Наполеона. В 1799 г. он произвел переворот, в результате которого власть Директории заменена властью консулов. В 1802 г. Наполеон стал "пожизненным консулом", а в 1804 г. путем плебисцита избран императором, и в том же году папа Пий VII вынужден его короновать[312]. Подобно "кавказскому горцу", Бонапарт безжалостно расправлялся со своими противниками, не останавливаясь ни перед какими препятствиями. Так, в ночь с 14 на 15 марта 1804 г. вторгшийся на территорию Бадена французский отряд захватил Луи Антуана Анри, принца дома Бурбонов, герцога Энгиенского.
В 1796-1799 гг. герцог командовал авангардом корпуса эмигрантов, после расформирования которого жил в Бадене. Плененного герцога привезли в Венсенский замок, предали военному суду и 21 марта расстреляли в Венсенском парке, хотя не обнаружилось никаких улик его причастности к заговору против Наполеона[313].
В европейских столицах разразилась буря негодования. Посланник короля Сардинского в Петербурге (в 1802-1817 гг.) граф Жозеф де Местр так описал столичную атмосферу при известии о расстреле герцога. "Всеобщее негодование достигло апогея. Обе императрицы в слезах, Великий Князь взбешен, столь же глубока и скорбь Его Императорского Величества. Никого из французской миссии не принимают и не разговаривают с ними... Император надел траур. На уведомительных билетах написано: "Обер-церемонимейстер честь имеет сообщить дипломатическому корпусу, что при Дворе объявлен семидневный траур по Его Высочайшей Светлости герцогу Энгиенскому"", - сообщал Жозеф де Местр, добавляя при этом: "Сегодня панихида по герцогу в католической церкви; будут здешние дамы и английская посланница. Мне еще не приходилось видеть столь единодушного и решительного изъявления чувств"[314].
Записи де Местра датируются 18 (30) апреля 1804 г. В этот день в соборе Cв. Екатерины совершена панихида по герцогу Энгиенскому, на которой присутствовали "обе императрицы": вдовствующая императрица жена Павла I - Мария Феодоровна и жена Александра I - Елизавета Алексеевна; великий князь цесаревич Константин Павлович, второй сын Павла I (1779-1881), и другие "официальные лица".
В последующие годы Европа испытала сильные потрясения; как писал поэт:
Довольно битвы мчался гром,
Тупился меч окровавленный,
И смерть погибельным крылом
Шумела грозно над вселенной![315]
Так начинается стихотворение Пушкина, посвященное наследному принцу Оранскому Вильгельму, который в декабре 1815 г. приехал в Петербург для бракосочетания с великой княжной Анной Павловной.
После разгрома наполеоновских войск Бонапарт в 1814 г. свергнут с престола и сослан на о. Эльбу. Но в 1815 г. Наполеон снова вернулся во Францию и, объединив вокруг себя остатки старой гвардии, вновь стал угрожать Европе. Герцог Веллингтон, принявший под свое командование объединенную англо-голландско-ганноверско-брауншвейгскую армию, 18 июня 1815 г. разбил Наполеона при Ватерлоо. В этом сражении нидерландский кронпринц Вильгельм командовал нидерландской армией, сражаясь бок о бок с армией Веллингтона.
Хвала, о юноша герой!
С героем дивным Альбиона
Он верных вел в последний бой
И мстил за лилии Бурбона[316].
"Лилии Бурбона" - это венок Пушкина на могилу герцога Энгиенского...
Март стал "неблагоприятным месяцем" для Павла I, для герцога Энгиенского, а также и для Гавриила Грубера. Его жизнь закончилась трагически: во время пожара, возникшего при неясных обстоятельствах в ночь с 25 на 26 марта 1805 г. в только что построенном доме иезуитов на набережной Екатерининского канала, он сгорел в своей комнате. Многие современники Грубера считали его гибель преднамеренным убийством. Его деятельность продолжил иезуит Березовский, избранный генеральным настоятелем "Общества Иисуса". Но влияние иезуитов при Дворе после смерти Грубера резко снизилось[317].
Однако иезуиты по-прежнему влияли на католическую паству, состоявшую как из российских подданных, так и из иностранцев. Визиты зарубежных гостей в петербургские храмы были обычным явлением. "Я навестила здесь три из их церквей, и они почти такие же, как наши кирки; есть и наша церковь, - писала горничная ирландки Кэтрин. - Мисс Вильмот знакома с одним католиком, и она просила его прислать мне духовника для исповеди"[318].
Более чем вероятно, в данном случае речь шла о храме Св. Екатерины. До 1798 г. собор Св. Екатерины - единственный действующий католический храм Санкт-Петербурга и Санкт-Петербургской губернии. Лишь в 1798 г. открыли католический собор Св. апостола Павла в Кронштадте, а в 1800 г. - Мальтийскую церковь святого Иоанна Иерусалимского на Садовой улице[319].
Вторжение наполеоновских войск в Россию представляло большую опасность и для ее столицы. "Спасителем града Петрова" стал представитель знатного немецкого рода талантливый военачальник граф Петр Христианович Витгенштейн (1762-1842). В 1812 г. с 20-тысячным войском он закрывал путь на С.-Петербург. Ранее П.Х. Витгенштейн принимал участие в войнах с Францией (1805-1807 гг.) и с Турцией (1808 г.). В 1814 г. он тяжело ранен во Франции. В 1818 г. П.Х. Витгенштейн - главнокомандующий 2-й армией, а в 1828 г. получил начальство над войсками в Европейской Турции[320]. Уже упоминалось, что в том же 1828 г. сын фельдмаршала Л.П. Витгенштейн венчался в петербургском соборе Св. Екатерины.
Соратникам Петра Христиановича в борьбе с Наполеоном был французский генерал Жан Виктор Моро (1763-1813). Свою военную карьеру он начинал при Наполеоне, став в 1796 г. главнокомандующим рейнской и мозельской армиями; в 1799 г. разбит Суворовым при Кассано. В 1804 г. Жан Моро обвинен в участии в заговоре против Наполеона и изгнан из Франции. Став непримиримым врагом диктатора, Моро в 1818 г. участвовал в войне с Наполеоном на стороне антифранцузской коалиции. После кончины М.И. Кутузова он был назначен главнокомандующим союзными армиями. Смертельно раненый в битве под Дрезденом в августе 1813 г. и умерший через две недели после ранения, знаменитый французский полководец был привезен в Санкт-Петербург и торжественно похоронен в соборе Св. Екатерины[321].
Описание похорон маршала Моро в Екатерининском храме можно найти в воспоминаниях графини Эделинг (урожденной Стурдзы). "Известна кончина генерала Моро, - пишет она. - Государь окружил его трогательными попечениями, семейство его осыпано благодеяниями, и смертные останки республиканского полководца отправлены в Петербург для торжественного погребения. Двор и город присутствовали на этих необыкновенных похоронах в католической церкви, убранной трауром и давшей последнее убежище изгнаннику. В торжестве участвовал весь дипломатический корпус, состоявший из старых врагов революции, и, в довершение необычности, надгробная проповедь произнесена иезуитом, а русские солдаты снесли гроб в церковный подвал, где Моро предан земле возле последнего польского короля, представляющего собой другой пример изменчивости судеб"[322].
(По поводу надгробной проповеди язвительный Жозеф де Местр замечает: "Его Императорское Величество повелел, чтобы память генерала Моро почтили надгробным словом, и отец иезуит Розавен, коему сие было поручено, принужден был явиться к военному губернатору и прочесть ему заранее свою речь. Для нас проповедь, сочиненная генералом, - это все равно что епископ, командующий на плацу, не здесь никто сим не оскорбляется, ибо они с легкостью переносят обычаи одной Церкви на другую"[323].)
Праху французского полководца были оказаны последние фельдмаршальские почести. В храме хранились его шпага и полученные им ордена. На плите из белого мрамора, вмурованной в пол правее входа в церковь, была выбита надпись (по-французски): "Моро родился в Морле II августа 1763 г., умер в Лауне 2 сентября 1813 г."
Позднее, в 1839 году, храм Св. Екатерины посетил французский писатель маркиз Астольф де Кюстин (1790-1857). В своих записках он отметил, что только благодаря широкой веротерпимости возможно было захоронение Станислава-Августа Понятовского и французского военачальника в столице православной России. "Рядом с телом изгнанного короля лежит изуродованное тело Моро, - сообщает маркиз де Кюстин. - Император Александр приказал перенести его сюда из Дрездена. Мысль соединить останки двух людей, столь достойных сожаления, чтобы слить в одну молитву воспоминание об их неудавшихся судьбах, кажется мне одной из самых благородных мыслей этого монарха, который, никогда не должно забывать этого, казался великим даже при въезде в Париж, откуда только что выехал Наполеон"[324].
В годы борьбы с Наполеоном иезуиты по-прежнему заведовали собором Св. Екатерины и коллегией, где получали образование питомцы из семей российской знати. Утратив свое влияние при Дворе, иезуиты сосредоточили свои силы на проповеди католичества, главным образом среди родовитых семейств. Некоторые из питомцев коллегии по завершении образования переходили в католичество. На это обратил внимание император Александр I, вернувшийся в Санкт-Петербург после долгого пребывания в странах антинаполеоновской коалиции.
В проповедях, звучавших в те годы в соборе Св. Екатерины, иезуиты допускали критику иных вероисповеданий, в том числе и Православия. Особенно преуспел в этом член "Общества Иисуса" Баландре (Balandret). С одной из его проповедей ознакомился князь А.Н. Голицын (1773-1844) (с 1805 г. - обер-прокурор Св. Синода, с 1810 г. управлял делами иностранных исповеданий). В своем письме на имя митрополита Станислава Богуш-Сестренцевича Александр Николаевич отмечал: "Некоторые места этой проповеди противны не только духу любви и мира, который должен одушевлять всякое истинное христианское учение, но и в особенности тем правилам, которые правительство искони наблюдало в отношении терпимости всех христианских Церквей в Российской империи.
Я не почитаю себя ни в праве, ни в обязанности входить в рассмотрение учения какой-либо Церкви, но по должности моей будучи обязан пещись о благоустройстве и сохранении тишины как в господствующей Греко-Российской Церкви, так и во всех терпимых и покровительствуемых в России исповеданиях, я покорнейше прошу Ваше Высокопреосвященство, чрез кого следует, сделать замечание патеру Боландру, чтобы он не дерзал впредь, под опасением строгого взыскания, делать какие-либо внушения, предосудительные для других христианских исповеданий и потому несовместные с миролюбием и с общественным порядком.
Если господствующая Церковь никогда не позволяет себе и малейшего отступления от сего священного правила, то тем менее может правительство допустить нарушение оного со стороны терпимой Церкви, которая, впрочем, пользуется полной свободой богослужения. Сия самая терпимость, которую столь явно осуждает римский проповедник, называя ее подпорой всех ересей, отдельных от Римской Церкви, открыла ему недра нашего отечества и сделала Церковь его сопричастною всех благодетельных попечений правительства"[325].
"Общество Иисуса" восстановлено папой Пием VII в 1814 г., и это придало иезуитам смелость и решительность, чем и объясняется "раскованность" Баландре, имевшая для ордена весьма неблагоприятные последствия. "Уже одно то обстоятельство, что князь Голицын с замечанием иезуиту Баландру обратился не к генералу ордена, а к митрополиту, власть коего орден не признавал, показывало, что правительство переменило наконец свое доверчиво-выгодное мнение об иезуитах"[326], - пишет граф Д.А. Толстой.
Занимаясь миссионерской деятельностью в столице Российской империи, члены "Общества Иисуса" нередко пользовались советами Жозефа де Местра, о чем свидетельствует в своих записках графиня Роксана Эделинг (урожд. Стурдза), фрейлина императрицы Елизаветы. Общаясь с де Местром, она отмечала, что "по своим близким связям с иезуитами, он питал надежду, что некогда Русская Церковь присоединится к Римской, и изо всех сил старался помогать им в этом смелом замысле... Иезуитам удалось овладеть воспитанием высших слоев общества и чрез то приобрести себе сильных покровителей. Самые знатные дамы открыто выражали склонность свою к католичеству и искали себе между иезуитами руководителя совести... Для них было важно утвердиться в Петербурге, и для того они захватили в свои руки управление католической церковью, которая была построена на средства общины. Затем они безотчетно распоряжались ее доходами и наделали значительных долгов"[327].
Указом от 20 декабря 1815 г. пансион иезуитов закрыли. "Они (иезуиты) стали сделанную им доверенность употреблять во зло: стали порученных им юношей и некоторые лица из слабейшего женского пола отвлекать от нашего (православного. - а. А.) и прельщать в свое вероисповедание"[328], - говорилось в указе, озаглавленном "О высылке всех иезуитского ордена монахов из Санкт-Петербурга".
Собор Св. Екатерины был изъят из ведения иезуитов; повеление об этом излагалось в указе на имя митрополита римско-католических в России церквей Богуша-Сестренцевича. "В тот же день, по получении сего, назначить потребное число священников, дабы служба церковная не была ни мало остановлена, - предписывалось митрополиту Станиславу. - В последствие времени выписать, откуда заблагорассудите, монахов других орденов, кроме Езуитского, которые бы церковную службу совершали при здешней римско-католической церкви"[329].
Дома, принадлежавшие католической общине, и школу-коллегию постигла та же участь. 20 декабря 1815 г. датирован и третий указ - именной, данный министру народного просвещения графу Разумовскому, "О закрытии в Санкт-Петербурге иезуитского училища". И, наконец, в тот же день другой именной указ был направлен управлявшему министерством полиции генералу от инфантерии Вязмитинову: "О принятии в его смотрение состоявшего под управлением иезуитов дома и училища"[330].
О том, как развивались дальнейшие события, сообщает Жозеф де Местр в письме графу де Валезу от 21 декабря 1815 г. (н. ст.) (2 января 1816 г. ст. ст). "Сегодня утром санкт-петербургский губернатор генерал Вязмитинов явился с указом Императора арестовать всех иезуитов; в их доме была поставлена стража во всех дворах, коридорах и у двери каждого монаха; сегодня вечером всех увезут (по крайней мере, так сказано) неизвестно куда"[331].
В том же письме Жозеф де Местр высказывал опасения по поводу приходской жизни: "Полагаю, что католическое богослужение в сей столице приостановлено, а, может быть, и запрещено. Нам, конечно, скажут, что будут присланы другие священники, однако я уже предвижу, как все это обернется"[332].
На место иезуитов в Петербург были присланы польские доминиканцы; богослужения в соборе Св. Екатерины продолжались, но у Жозефа де Местра это не вызвало особой радости. "По сути дела теперь здесь совсем нет католического богослужения, - сетует он в своем очередном письме (от 4 (16) февраля 1816 г.). - Как и предсказывали, вместо иезуитов к нам назначили польских мужиков, а недавно одному из них велели говорить проповедь по-итальянски, что, конечно, оборотилось сущей комедией"[333].
Посланник Сардинского короля не снимает части вины и с членов "Общества Иисуса". "Иезуиты, обманувшиеся числом и высоким положением новообращенных, уже почитали, как говорится, город взятым, но действовали они с излишней поспешностью, - продолжает де Местр. - Пробудилась национальная гордость, и воспоследовала катастрофа. Для религии, имеющей здесь не менее 10.000 прихожан, это был смертельный удар"[334]. Что же касается самих иезуитов как "физических лиц", то их выслали из Санкт-Петербурга в Полоцк; им запрещалось жительство в Петербурге и Москве.
Эти распоряжения вызвали в петербургских политических кругах неоднозначную реакцию. Так, Жозеф де Местр сетовал на ужесточение царской политики в отношении Римско-Католической Церкви в России. "Любая религия не может почитатъся терпимою, если нарушается ее дух, ее догматы и ее правила. Его Величество, наш повелитель, несомненно, не почитал бы себя терпимым к евреям, если бы принуждал их в своих владениях есть свинину и работать по субботам. Но ведь именно нечто подобное происходит здесь с нами, - писал посланник Сардинского короля в 1816 г. - В синагоге разрешается говорить, что "Иисус Христос был сыном солдата", а в мечети вопрошать: "Как у Бога мог быть сын, если Он не имел жены?" Одно из сих богохульств содержится в Талмуде, другое - в Коране. Никто в сие не вмешивается и ни на что не жалуется.
Но если католический проповедник говорит: "Вне Церкви нет спасения!", мирские власти призывают его к ответу, выговаривают ему и велят впредь представлять на рассмотрение свои проповеди. "Он выказывает неуважение к нашей религии". Как будто, трактуя Спасителя бастардом, Ему не выказывают несколько меньшее почитание! Если кто-то не желает что-либо выслушивать в терпимой государством Церкви, он вполне может не ходить туда"[335].
"Жозеф де Местр прожил в Петербурге 14 лет и имел значительное влияние на Александра I, на А.Н. Голицына и др. Под его влиянием находился... отчасти Чаадаев, даже Жуковский, может быть Сперанский, - пишет Э. Радлов. - Жозеф де Местр оказал влияние и на Соловьева в его учении о соединении Церквей. Одно из стихотворений Соловьева "L'onda del mar divisa" есть перевод из Метастазия; самый текст Соловьев, вероятно, взял из "Soirees de St. Petersburg"(10-й разговор)"[336].
Что же касается дальнейшей судьбы церкви Св. Екатерины, то она по-прежнему пользовалась благорасположением Александра I. Так, в 1818 г. российский император повелел "уплатить от казны долги ея, до 200 000 рублей простирающиеся"[337].
Весьма показательно отношение к Александру I папы Пия VII. В 1808 г. Рим был взят французскими войсками, и вскоре после этого Папскую область присоединили к Франции. Пий VII, отлучивший Наполеона от Церкви, был арестован и отвезен в Фонтенбло. Римский первосвященник находился в заключении в течение 6 лет; лишь в 1814 г. он смог вернуться в Рим, после чего восстановил орден иезуитов (булла "Sollicitudo omnium"). В том же году, желая доказать свою признательность русскому государю, Пий VII издал буллу с наказом жившим в России римокатоликам "вернонодданнического повиновения" императору. Передавая эту буллу митрополиту Станиславу Богуш-Сестренцевичу, князь Голицын писал ему: "Его Императорское Величество соизволил, чтобы Вы содержание полученного Вами послания папы Пия VII от 29 июля 1814 года учинили известным одному римско-католическому в России духовенству, не делая онаго посредством каких-либо публичных обвещений гласным между другими состояниями вверенной Вам паствы; ибо никакому сомнению не подвержено, что в России как духовенство, так и другие сословия римско-католического исповедания, чувствуя вместе со всеми состояниями Российской империи, без различия религий, благотворное попечение о них правительства, и руководствуясь данною ими в верности присягою, не имеют нужды в увещании или преклонении к тому со стороны папы Римской Церкви"[338].
Что же касается императора Александра I, то он использовал все находивщиеся в его распоряжении средства, чтобы облегчить участь папы римского. "После Бога Александру обязан я, - говорил в 1822 г. папа Пий VII русскому министру при папском престоле, - тем, что увидел конец моему плену в Фонтенбло, возвратился к исполнению моих обязанностей и могу провести последние дни своей жизни в Риме. Со времени моего плена в Фонтенбло не проходит и дня, когда бы я не воссылал к Господу горячих молитв о славе и счастии вашего великодушного монарха"[339].
После кончины папы Пия VII в 1823 г. предписано совершать панихиды по усопшем архипастыре во всех римско-католических храмах Российской империи; скорбное чинопоследование было совершено и в храме Св. Екатерины в Санкт-Петербурге.
В 1816 г. собор Св. Екатерины передан доминиканцам, которые совершали здесь богослужения до 1892 г. При них собор наладил тесные связи с Римом. Папские посланники постоянно посещали Петербург. Первым приором после возвращения храма доминиканцам стал Юстин Сокульский, занимавший эту должность до 1825 г.[340]
Однако влияние иезуитов продолжало сказываться в высших кругах российского общества. Так, в 1818 г. в католичество перешла княгиня Александра Петровна Голицына (1774-1842), дочь сенатора генерала П.С. Протасова. Все это побудило Александра I к решительным мерам; в 1820 г. деятельность "Общества" на территории России запретили (Приложение 2).
Что же касается митрополита Богуш-Сестренцевича, то его возвратили в Петербург в начале царствования Александра I и назначили председателем Римско-Католической Духовной Коллегии.
Митрополит Станислав проявил себя как талантливый деятель не только в церковной сфере. Он был замечательным историком, филологом, занимался агрономией и медициной, состоял членом Российской Академии. Богуш-Сестренцевич написал "Историю Тавриды" ("Histoire de la Tauride" /Hist. de Crimee/); в свое время ее читал Пушкин. В письме В.Ф. Раевскому из Кишинева он просит: "Пришли мне, Раевский, Histoire de Crimee, книга не моя, и у меня ее требуют"[341].
Однако не все католики одобряли прорусскую ориентацию Богуш-Сестренцевича. Вот что писал по этому поводу Жозеф де Местр в 1816 г.: "Глава Католической Церкви в этой стране, Высокопреосвященный архиепископ, - почти открытый противник папского верховенства и ищет лишь случая, как бы навредить оному. Однажды, будучи при Дворе и видя Императора, он сказал стоявшим рядом с ним: "Вот мой папа римский!" Мне рассказывал это один русский свидетель сего, сам весьма сей сценой скандализированный"[342].
Примечательно, что А.С. Пушкин, в свою очередь, проявлял большой интерес к сочинениям посланника короля Сардинского в Петербурге. В декабре 1834 г. он писал А.И. Тургеневу: "Мне покамест из Парижа ничего не надобно; разве "Папу" Мейстера"[343], - трактат "О папе римском" (Париж, 1819 г.)".
В 1765 г. в Петербурге по предложению князя Григория Григорьевича Орлова учреждено Императорское Вольное Экономическое Общество. Этот проект поддержала Екатерина II; "Она с Державиным, с Орловым // Беседы мудрые вела"[344]. В "Новейшем путеводителе по С.-Петербургу" (СПб., 1820) об этом Обществе можно прочесть такие строки: "Оно имеет теперь превосходный угловой дом на Невском проспекте против Адмиралтейства... Нынешний президент его есть знаменитый ученый, митрополит Римско-католических церквей в России Сестренцевич-Богуш"[345].
В 1825 г. Павел Петрович Соколов, известный русский скульптор, исполнил бюст митрополита Богуш-Сестренцевича[346]. Другую скульптуру П.П. Соколова - "Молочница" (1817 г., или "Девушка с кувшином"), помещенную в Царскосельском парке, Пушкин воспел в своем стихотворении:
Урну с водой уронив об утес, ее дева разбила.
Дева печальна сидит, праздный держа черепок...
На земельном участке митрополита Станислава, находившемся в Петербурге на углу Мастерской и Торговой улиц[347], в конце ХVIII в. устроили католическую часовню. Перед смертью 93-летний митрополит завещал свой участок и значительную денежную сумму на возведение церкви. В этом здании, достроенном в 1825 г., митрополит Богуш-Сестренцевич был похоронен в декабре того же года.
19 ноября (ст. ст.) 1825 г. в Таганроге скончался император Александр I, и для католиков, живших в России, завершилась целая эпоха. О благожелательном отношении русского императора к доминиканцам, подвизавшимся при соборе Cв. Екатерины, сообщает София Шуазель-Гуффье - фрейлина при дворе Александра I, жена французского дипломата. Будучи католичкой, графиня Шуазель-Гуффье отмечает подробности религиозного быта столицы, ускользнувшие от официальных историографов. Так, например, говоря о веротерпимости императора Александра I, она отмечает: "У доминиканских монахов сохранился молитвенник, который подавали всегда Александру I, когда государь приезжал к ним молиться в церковь в уединенные часы; в этом молитвеннике сохранились закладки, которыми отличались выбранные государем молитвы"[348].
Пушкинское время
Первым приором после возвращения собора Cв. Екатерины доминиканцам в 1816 г. стал Юстин Сокульский. В 1825 г. его сменил Демиан Иоджевич; позже приорами были Доминик Лукашевич, Панталеон Юзефович, Максимилиан Станевский, Доминик Стацевич, Якуб Шкиллондж и вновь Доминик Лукашевич[349].
Доминиканцы подвизались не только при католических храмах Петербурга, но и за его пределами. Так, известный литературный критик А.В. Никитенко летом 1828 г. посетил Кронштадт, где, наряду с православным, был и католический храм. Как отметил он в своем дневнике, в трактире "за одним столом с нами сидел доминиканский монах и еще человека три иностранца"[350].
Католический храм на Невском проспекте посещали не только прихожане Петербурга. Сюда неоднократно приходили Адам Мицкевич, Оноре де Бальзак, Ференц Лист, Теофиль Готье, Александр Дюма, приезжавшие знакомиться с русской столицей. Адам Мицкевич в месяцы и годы, проведенные им в Петербурге, почти ежедневно посещал собор Cв. Екатерины.
Адам Мицкевич прибыл в столицу империи в черный для Петербурга день. Провинциальный гимназический учитель оказался на берегах Невы не по собственному желанию. Семь месяцев он находился под следствием и сидел в камере-келье Виленского монастыря бернардинцев. На допросах наместник Царства Польского искал соучастников студенческих обществ. Учителя спасло упорное молчание товарищей - его имени так никто и не назвал. Но следствие, не найдя нужных фактов, чувствовало - виновен без снисхождения. И было решено отправить странного учителя в столицу - пусть там решают его судьбу.
750 верст по жуткой дороге, сквозь промозглые осенние дожди, прочь от родных мест... В Петербург Адам Мицкевич прибыл 24 октября 1824 г. Это был первый день города, пережившего страшное наводнение. И картина перед Мицкевичем предстала мучительная - погребальные дроги и мертвенно-серое небо.
Только потом открылся ему иной Петербург - пушкинский, дружеский, поэтический. Обретенные в ссылке друзья помогли "безвестному пришельцу с Запада" стать Поэтом. Его первые большие сборники стихов опубликовали именно в России. В салонах столицы и Первопрестольной внимали его поэзии. Впервые Адам Мицкевич пришел в храм Св. Екатерины в ноябре 1824 г., а в последний раз - накануне отъезда из Петербурга, 14(26) мая 1829 г.[351] Петербургскому периоду жизни Мицкевича посвящены пушкинские строки:
Он между нами жил
Средь племени ему чужого; злобы
В душе своей к нам не питал, и мы
Его любили. Мирный, благосклонный,
Он посещал беседы наши. С ним
Делились мы и чистыми мечтами
И песнями (он вдохновен был свыше
И свысока взирал на жизнь). Нередко
Он говорил о временах грядущих,
Когда народы, распри позабыв,
В великую семью соединятся.
Мы жадно слушали поэта. Он
Ушел на запад - и благословеньем
Его мы проводили...[352]
В 1828 г. Пушкин посещал салон Каролины Собаньской, где встречался с А. Мицкевичем и другими членами польской колонии в Петербурге[353]. В эти годы Пушкин часто бывал на концертах Филармонического общества и присутствовал при исполнении музыкальных произведений, в том числе и католических: оратория Перголези "Stabat Mater", первая месса Керубини, 4-я месса Керубини, "Реквием" Моцарта[354]. В апреле 1833 г. А. И. Тургенев писал из Рима П.А. Вяземскому о том, что в разговоре с ним кардинал Мезофанти упоминал Пушкина[355].
Одним из прихожан собора Св. Екатерины в те годы был граф Джулио Ренато Литта (Юлий Помпеевич, 1763-1839). Известный католический деятель, итальянец Литта принадлежал к одной из знатных семей Милана. Его приняли в русский флот; отличился в 1-м Роченсальмском сражении. В 1789 г. он стал контр-адмиралом русского флота, а после воцарения Павла I (1796 г.) Литта предложил императору стать главой Мальтийского ордена.
27 октября 1798 г. мальтийские рыцари избрали Павла I великим магистром ордена, а Литта стал его наместником. Незадолго до гибели императора Литта попал в опалу, но в 1810 г., при Александре I, вновь поступил на государственную службу: "в отправление звания обер-гофмейстера"[356].
Кончина императора Александра I застала Литту в Петербурге; здесь он оказал существенную поддержку будущему императору Николаю I. Его заслуги были оценены по достоинству: Литта был членом Государственного совета, председательствовал в комитете по строительству Исаакиевского собора, являлся руководителем или членом многих других комитетов, комиссий и благотворительных обществ.
В 1826 г. Литта стал обер-камергером, а после того как 31 декабря 1833 г. Пушкину "даровали" звание камер-юнкера, Литта стал его начальником по придворной службе. К этому времени оба они, "кормящиеся дворцом", были хорошо знакомы. Осенью 1831 г. в одном из своих писем Е.М. Хитрово поэт обращается к ней с просьбой: "...вот и (книга) Мандзони, принадлежащий графу Литте, - прошу Вас отослать ему"[357].
Будучи ревностным католиком, граф Литта регулярно посещал богослужения в соборе Cв. Екатерины на Невском проспекте. В известной "Панораме Невского проспекта" Садовникова, где среди гуляющих изображен и Пушкин, помещена карета Юлия Помпеевича. Возница экипажа ожидает, когда граф Литта выйдет из католической церкви. Такого же неукоснительного посещения православных богослужений граф Литта требовал и от камер-юнкеров...
В дневниковых записках А.С. Пушкина имеется упоминание о такого рода предписании. "Вчера проводил Наталью Николаевну до Ижоры, - пишет поэт 16 апреля 1834 г. - Возвратясь, нашел у себя на столе приглашение на дворянский бал и приказ явиться к графу Литте. Я догадался, что дело идет о том, что я не явился в придворную церковь ни к вечерне в субботу, ни к обедне в Вербное воскресенье. Так и вышло: Жуковский сказал мне, что государь был недоволен отсутствием многих камергеров и камер-юнкеров, и сказал: если им тяжело выполнять свои обязанности, то я найду средство их избавить... Однако ж я не поехал на головомытье, а написал изъяснение"[358]. О той же истории Пушкин сообщал в письме к жене от 17 апреля 1834 г. Примечательно, что родители Наталии Николаевны в свое время венчались именно там, в церкви Зимнего дворца.
Собор Св. Екатерины постоянно посещали и русские, тяготевшие к католичеству: Петр Чаадаев, Михаил Луконин, Иван Гагарин, Зинаида Волконская, княгиня Александра Петровна Голицына (урожд. Протасова) и многие другие. Некоторые из них уже стали католиками, другие находились на пути к этому.
Прокатолическими настроениями отличалась княгиня Зинаида Александровна Волконская (1792-1862), знаменитая писательница и поэтесса. В конце 1824 г. она переехала в Москву. Постоянными посетителями ее салона были В.А. Жуковский, А.С. Пушкин, П.Я. Чаадаев, П.А. Вяземский, Е.А. Баратынский и др. В 1827 г. Пушкин посвятил ей "Цыган" и в своем знаменитом послании по этому поводу "Среди рассеянной Москвы..." назвал ее "царицей муз и красоты"[359] (1827 г.). Однако через несколько лет его былая восторженность несколько уменьшилась. В январе 1829 г., вернувшись из Москвы, он пишет П.А. Вяземскому: "Я в Петербурге с неделю, не больше... Отдыхаю от проклятых обедов Зинаиды. (Дай Бог ей ни дна, ни покрышки; т. е. ни Италии, ни графа Риччи!)"[360].
В том же 1829 г. княгиня Волконская уехала в Рим, где окончательно перешла в католичество. Там она жила отшельницей, пользовалась большой популярностью среди простого населения Италии. Собрание ее сочинений издано ее сыном на русском, французском и итальянском языках. Римско-Католической Церковью Зинаида Волконская причислена к лику блаженных (Вeatа)[361].
Князь Иван Сергеевич Гагарин (1814-1882), как и Пушкин, служил короткое время "по иностранному ведомству". В 1843 г. Иван Гагарин покинул Россию, поселился в Париже, перешел в католичество и стал членом "Общества Иисуса". Долгие годы оставалась невыясненной его причастность к гибели поэта.
Деятельность "Общества Иисуса", основанного в ХVI в. испанским дворянином Игнатием (Иньиго) Лойолой, нашла свое отражение в пушкинском "Борисе Годунове". В одной из сцен, при встрече Самозванца в Кракове с иезуитом Черниковским, Лжедмитрий обещает патеру:
Весь мой народ, вся северная Церковь
Признáют власть наместника Петра.
В ответ на эти слова патер восклицает:
Вспомоществуй тебе святой Игнатий,
Когда придут иные времена.
А между тем небесной благодати
Таи в душе, царевич, семена[362].
"Иезуитский след" заметен и в поэме "Полтава". В 1-й песне поэмы, где говорится об измене Мазепы, есть такое четверостишие:
Мазепа козни продолжает.
С ним полномощный езуит
Мятеж народный учреждает
И шаткий трон ему сулит[363].
А в примечании к этим строкам А.С. Пушкин поясняет: "Езуит Заленский, княгиня Дульская и какой-то болгарский архиепископ, изгнанный из своего отечества, были главными агентами Мазепиной измены"[364].
Говоря о русских прихожанах собора Св. Екатерины, можно упомянуть и о княгине Александре Петровне Голицыной (1774-1842). Дочь сенатора генерала П.С. Протасова, она воспитывалась любимой камер-фрейлиной императрицы Екатерины II Анной Степановной Протасовой, сестрой генерала. Была фрейлиной императрицы, в 1791 г. вышла замуж за князя Алексея Андреевича Голицына (1767-1800). Имела четырех сыновей и дочь, которым дала прекрасное воспитание. В 1818 г. перешла в католичество. Значительную часть своего состояния передала на благотворительные цели. В 1842 г. она скончалась и была похоронена на Выборгском католическом кладбище Санкт-Петербурга.[365]
Кратко упомянем об интерьере храма. В эти годы внутреннее убранстве собора поражало своим великолепием. Цветные витражи, мозаичный пол, художественная лепка по стенам, картины на библейские темы - вся эта обстановка создавала у молящихся праздничное настроение. Гордость храма - превосходный орган, изготовленный по специальному заказу немецкими мастерами.
В 1828-1830-х гг. стены и коринфские колонны, поддерживающие своды, были облицованы искусственным мрамором. Тогда же храм украсил богатый мраморный престол, изготовленный в Италии[366]. Он подарен собору жителем Ливорно Антонио Франко Бранка. Престол выполнен из разноцветного мрамора и увенчан трехметровым позолоченным бронзовым крестом и двумя серебряными реликвариями; к престолу вели пять мраморных ступеней.
10 января 1837 г. в католическом соборе на Невском проспекте состоялось бракосочетание Жоржа Дантеса и Екатерины Гончаровой. Накануне, 9 января, С.Н. Карамзина писала брату Андрею: "Завтра, в воскресенье, состоится эта удивительная свадьба, мы увидим ее в католической церкви, Александр и Вольдемар (Карамзины) будут шаферами, а Пушкин проиграет несколько пари, потому что он, изволите видеть, бился об заклад, что эта свадьба - один обман и никогда не состоится. Все это по-прежнему очень странно и необъяснимо; Дантес не мог почувствовать увлечения, и вид у него совсем не влюбленный. Катрин во всяком случае более счастлива, чем он"[367].
Тем не менее на следующий день, 10 января, состоялось бракосочетание Е.Н. Гончаровой и Жоржа Дантеса (обряд венчания совершен дважды - в православном Исаакиевском соборе и в католической церкви Св. Екатерины) в присутствии свидетелей, шаферов и ближайших родственников. Даже С.Н. Карамзина не была приглашена в церковь и потом писала брату, что "испытала разочарование", не будучи свидетельницей того, "как выглядели участники этой таинственной драмы в заключительной сцене эпилога"[368].
Пушкин на свадьбу не поехал. Во время венчания в храме вынуждена была присутствовать Наталья Николаевна Пушкина (Гончарова), однако сразу же после службы она уехала домой.
Над алтарем собора Св. Екатерины возвышалось Распятие; его изготовили по эскизу известного русского скульптора Ивана Петровича Витали (1794-1855). В одном из писем, посланных из Москвы Наталье Николаевне (4 мая 1836 г.), Пушкин сообщал: "Я уже успел посетить Брюллова. Я нашел его в мастерской какого-то скульптора, у которого он живет"[369]. А еще через 10 дней поэт пишет жене в Петербург: "Здесь хотят лепить мой бюст"[370]. Мраморный бюст поэта изготовлен в год его смерти. Автор этого скульптурного произведения - И.П. Витали[371].
Собор св. Екатерины в 1840-1850-е гг
В январе 1835 г. утвержден проект корпуса, который предполагалось пристроить к храму Св. Екатерины со стороны итальянской улицы[372]. Проект составлен зодчим К.И. Росси по повелению императора Николая I; с весны 1835 г. до завершения строительства в 1838 г. постройкой дома руководил архитектор Л.И. Шарлемань. С самого времени постройки дома до первых послереволюционных лет дом принадлежал храму; в нем проживали священники[373].
Николай I неоднократно делал храму ценные подарки. В частности, он передал великолепную серебряную дароносицу, украшенную бриллиантами, рубинами, сапфирами и жемчугом[374]. Собор Св. Екатерины был духовным центром так называемого "католического" или "польского" квартала; великолепие храма привлекало к нему и православных жителей столицы. В путеводителе по Санкт-Петербургу, изданном в 1838 г., отмечалось: "Католическая церковь, в которой в Страстную Пятницу и Субботу бывает огненная храмина, посещаемая всеми и, конечно, не раз виденная вами: это католическая плащаница"[375].
При Николае I храм Св. Екатерины пользовался финансовой поддержкой Министерства Двора. Император старался убедить Европу в своей веротерпимости. В 1839 г. он писал папе Григорию ХVI: "Я никогда не перестану считать в числе первых моих обязанностей защищать благосостояние моих католических подданных, уважать их убеждения, обеспечивать их покой"[376].
В том же 1839 г. настоятелем собора Св. Екатерины о. Домиником Лукашевичем учреждена женская гимназия. Первоначально рассчитанную на 6-летний курс обучения, ее открыли при помощи и участии графини Александры Потоцкой, а также французского посланника барона Проспера де Баранта[377].
Барон Амабль-Гийом Проспер Брюжьер де Барант (1782-1866) был хорошо известен в российских литературных кругах. Выдающийся французский историк, в 1828 г. принят в члены Французской Академии. А.С. Пушкин почитал Баранта; поэт также высоко оценивал французский народ, "который Ламартина признал первым из своих поэтов, который Нибуру и Галламу противопоставил Баранта, обоих Тьерри и Гизо; народ, который оказывает столь сильное религиозное стремление..."[378].
Как видно из пушкинских строк, Барант занимал почетное место в ряду таких известных французских историков XIX столетия, как Франсуа Гизо (1787-1874), Огюстен Тьерри (1795-1856) и Амедей Тьерри (1797-1873). Трудами этих авторов зачитывался и известный литератор Николай Алексеевич Полевой (1796-1846), одним из первых заговоривший о гениальности Пушкина. А поэт, в свою очередь, тепло отзывался о трудах автора 6-томной "Истории народа русского": "Г-н Полевой сильно почувствовал достоинства Баранта и Тьерри и принял их образ мнений с неограниченным энтузиазмом молодого неофита"[379]. (Перу Полевого принадлежит сочинение "История Петра Великого"; Пушкин свой труд озаглавил "История Петра".)
После революции 1830 г. судьбы Баранта и Гизо сложились схожим образом. На французский престол вступил герцог Орлеанский под именем Луи Филиппа I (1830-1848). Для обоих историков наступило время "хождения во власть". Гизо стал министром просвещения, а позднее - министром внутренних дел. Барант занял пост посланника в Турине, а затем - в Петербурге. Революция 1848 г. поставила точку в их государственной карьере: Гизо отправился в изгнание; Барант также оставил государственную службу и вновь занялся литературой.
В декабре 1836 г. Барант, находившийся в Петербурге, отправил письмо Пушкину. Французский посланник сообщал поэту о том, что "в настоящее время во Франции работает комиссия по установлению правил о литературной собственности и, в особенности, о мерах для предотвращения перепечатывания книг за границей"[380]. Отметив, что "правила, касающиеся литературной собственности в России, должны быть известны Вам лучше, чем кому-либо другому", Барант изложил свою просьбу: "Ваша любезность, милостивый государь, мне достаточно хорошо известна, для того чтобы с полной уверенностью обратиться к Вам за подобными сведениями по столь важному вопросу..."[381]
Это письмо отправлено из французского посольства в Петербурге 23 (11 декабря) 1836 г., а через 5 дней Барант получил ответ. "Спешу сообщить Вашему превосходительству сведения, которые Вы желали иметь относительно правил, определяющих литературную собственность в России"[382], - писал Пушкин. Далее следовали подробные разъяснения, причем поэт ссылался на "Устав о ценсуре", высочайше утвержденный 22 апреля 1828 г.[383] Подводя итог сказанному, Пушкин замечает: "Вопрос о литературной собственности очень упрощен в России..."[384] А несколько ранее поэт упомянул и о причинах этой "простоты": "Литература стала у нас значительной отраслью промышленности лишь за последние двадцать лет или около того. До тех пор на нее смотрели только как на изящное аристократическое занятие"[385].
...При соборе Св. Екатерины действовала и мужская католическая гимназия, в которую была преобразована основанная отцами-иезуитами коллегия. ("У иезуитов имеется бесплатная школа в Петербурге, где они преподают между прочим латинский язык"[386], - писал в начале XIX в. швейцарский пастор Этьен Дюмон). Эта гимназия имела 6 классов, в том числе 2 приготовительных, и давала образование, соответствующее программе первых четырех классов классической гимназии[387].
Однако в те же годы в западных губерниях России и в Царстве Польском периодически вспыхивали восстания, подавление которых сопровождалось гонениями на католиков и униатов, массовыми ссылками и репрессиями. Защищая поляков, Адам Мицкевич занял непримиримую позицию и обратил свой поэтический талант против царских властей. Между ним и его петербургскими друзьями образовалась "полоса отчуждения", о чем с сожалением свидетельствовал Пушкин:
...Но теперь
Наш мирный гость нам стал врагом - и ядом
Стихи свои, в угоду черни буйной,
Он напояет. Издали до нас
Доходит голос злобного поэта,
Знакомый голос!.. Боже! освяти
В нем сердце правдою Твоей и миром...[388]
Интересные сведения приводит в своей книге Н.О. Лосский. "Мицкевич, желая привлечь внимание папы Пия IХ к положению Польши, отправился в Рим вместе с другими польскими эмигрантами, - пишет русский философ. - Перед аудиенцией, назначенной для польской делегации, Мицкевич просил всех соединить свои души с его духом в том, что он будет говорить папе. Произнося свою речь перед папой, он пришел в состояние крайнего возбуждения, говорил повышенным тоном о наступлении новой эпохи духа, о необходимости для папы исполнить в ней свою обязанность, о необходимости помочь Польше. Наконец, он схватил папу за руку и воскликнул: "Знай, что дух Божий обитает теперь в блузах парижских рабочих!""[389]
"Терпимость к иноверческой Церкви в России, - писал Астольф де Кюстин в своей книге "Россия в 1839 г.", - не гарантируется ни общественным мнением, ни государственными законами. Как и все остальное, она является милостью, дарованной одним человеком, который завтра может отнять то, что дал сегодня"[390].
Тем не менее давалось многое. В 1842 г. в Санкт-Петербург из Вильно перевели Римско-католическую Духовную Академию. Ее ректором назначили ксендза Игнатия Холовинского, известного своими трудами по истории Католической Церкви и переводами пьес Шекспира на польский язык. В 1848 г. он возведен во епископа, а в 1851 г. стал архиепископом и митрополитом. Игнатий Холовинский во многом способствовал украшению интерьера собора Св. Екатерины. При нем здесь разместили деревянные позолоченные фигуры апостолов; под куполом собора подвесили массивную бронзовую позолоченную люстру на 300 свечей - дар герцога Максимилиана Лейхтенбергского (1817-1852), зятя императора Николая I. Вновь вывесили образы, остававшиеся в храме после иезуитов: "Явление Божией Матери Игнатию Лойоле", "Игнатий Лойола перед папой Павлом III"[391]. Огромная библиотека из 60 тысяч томов на 30 языках, изумительная акустика зала, - все это привлекало сюда множество молящихся.
Собор св. Екатерины во второй половине XIX в.
Еще в 1816 г., жалуясь на ограничения, введенные императором Александром I по отношению к петербургским иезуитам, Жозеф де Местр писал: "Теперь в сем городе католик не может даже прилично умереть"[392].
Предвзятость этого суждения не нуждается в опровержении; достаточно привести строки из письма Ф.И. Тютчева, которому довелось быть в соборе Св. Екатерины на отпевании. "Третьего дня я присутствовал в католической церкви на печальной церемонии - похоронах графини Вильегорской, собравшей в последний раз вокруг себя самое блестящее петербургское общество. Тут были 4 великих князя, весь дипломатический корпус, высшие чины и т. д., и артисты в полном составе. Конечно, присутствовали и родные, но я заметил только Веневитова, которому поручено было принимать приглашенных"[393], - сообщал поэт. Сам император Николай I много раз посещал храм Св. Екатерины, где совершались бракосочетания членов царской фамилии, похороны лиц католического вероисповедания, живших в Санкт-Петербурге, и встречи с представителями Римско-Католической Церкви в России. Однако доля истины в словах Жозефа де Местра все же была. Дело в том, что до середины XIX в. община петербургских католиков не имела особого места для погребения своих усопших прихожан. Католиков, живших на Васильевском острове, хоронили на Смоленском лютеранском кладбище, а тех, чьи дома были на другом берегу Невы, - на Волковом лютеранском кладбище.
Но к середине XIX в. в Петербурге проживало свыше 30 тысяч католиков, и совет кафедрального собора Св. Екатерины ходатайствовал об открытии в столице отдельного католического кладбища. В 1856 г. община купила участок земли близ запасных путей строящейся станции Финляндской железной дороги при Финляндском вокзале, так называемое "Куликово поле". В 1857-1859 гг. здесь по проекту Н.Л. Бенуа возвели здание церкви. В различных документах храм имеет различные наименования - Посещения Пресвятой Девы Марии, Благовещения Пресвятой Девы Марии. В первые годы после своей постройки он назывался церковью Успения Пресвятой Девы Марии[394].
Затраты на постройку здания составили около 150 тыс. руб. Церковь стояла в самом центре католического кладбища, напротив входа со стороны Арсенальной улицы[395]. Инициатором создания католического кладбища и постройки церкви на нем был приор собора Св. Екатерины отец Доминик Лукашевич. Небольшое по размерам здание было удивительно красивым. В 1877-1878 гг. при здании (также по проекту Н.Л. Бенуа) возвели колокольню. Роспись храма внутри исполнил А.И. Шарлемань.
В склеп храма перенесли останки архиепископа Игнатия Холовинского, скончавшегося в октябре 1855 г.; позже там же были похоронены митрополиты Римско-Католической Церкви Фиалковский, Гинтовт, Дмоховский и Клопотовский, епископы Станевский и Ивашкевич, а также основатель храма о. Доминик Лукашевич. Недалеко от церкви находилась усыпальница семьи Бенуа. В конце XIX в. при храме организовали приют для престарелых "Поляки в Санкт-Петербурге"[396].
В соборе Св. Екатерины захоронения не производились, если не считать редчайших исключений. С 1857 г. в соборе сохранялась небольшая часть праха польского короля Станислава Лещинского (1677-1766). В 1704 г., по требованию шведского короля Карла XII, Станислав I был избран королем вместо низложенного союзника России Августа II.
В своих исторических записках Пушкин уделил большое внимание обоим королям-соперникам. И это было не случайно, ведь родословная поэта по материнской линии имела косвенное отношение к "польскому вопросу". Вот пушкинские строки из "Начала автобиографии": "Дед ее (матери Пушкина. - а. А.) был негр, сын владетельного князька. Русский посланник в Константинополе как-то достал его из сераля, где содержался он аманатом (заложником. - а. А.), и отослал его Петру Первому вместе с двумя другими арапчатами"[397]. Повествуя далее о том, что Петр I "крестил маленького Ибрагима в Вильне в 1707 году... и дал ему фамилию Ганибал", Пушкин упоминает и о крестной матери своего прадеда: ею была "польская королева, супруга Августа..."[398].
Вот что говорится о противоборстве Августа II и Станислава Лещинского в "Истории Петра". "Доброжелательствующий Август" (Август Фридрих, король польский)[399] - союзник России в первые годы Северной войны. "Карл ХII скрежетал, но не хотел оставить Польши, не свергнув прежде короля Августа. Он самовластно правил в Польше; примас, многие из знатных и лютеране были на его стороне, - пишет Пушкин. - Но собрание Варшавское (1704 года февраля 14), где первенствовал примас, заключило низложить Августа... Составилась особая, Сендомирская конфедерация в пользу Августа. Петр ободрил ее через письмо... Но Карл назначил неожиданно Станислава Лещинского и приблизил войска к Варшаве. Поляки испугались, и 12 июля избран Станислав 30-ю или 40-а шляхтичами, и то одной Великопольской провинции"[400].
Повествуя о дальнейших событиях, Пушкин отмечает, что 22 сентября 1705 г. Карл "короновал торжественно Станислава Лещинского"[401], после чего для экс-короля сложилась неблагоприятная ситуация. "Август был в затруднительном положении. Он столь же боялся Карла, как и Петра, - пишет Пушкин. - 16 декабря (1706 г.), прибыв в Лейпциг к Карлу, (Август) предался его воле, обедал у него со Станиславом Лещинским и 20-го подписал вышеупомянутый трактат"[402]. (Первая статья этого трактата гласила: "Августу отказаться от польского престола, признав королем Станислава Лещинского")[403].
Однако после Полтавской битвы (1709 г.) положение соперников изменилось с точностью до наоборот. Под напором русских войск Станислав бежал в Померанию: "Лещинский в Померании отказался от короны"[404]; власть в Польше перешла к Августу, "которого ПЕТР объявил законным королем"[405]. Лишенный шведской поддержки, Станислав Лещинский удалился во Францию, где его дочь вышла замуж за Людовика ХV. Вот как Пушкин отзывается о царствовании этого короля: "Судьба французского крестьянина не улучшилась в царствование Людовика ХV"[406].
Вступив в брак с Марией Лещинской в 1725 г., Людовик ХV в интересах ее отца вел войну за польское наследство (1733-1738 гг.) и приобрел для своего тестя Лотарингию. В 1733 г., по смерти Августа II, Станислава Лещинского снова избрали королем, однако Россия и Австрия протестовали. Русские войска, заняв Данциг, вынудили Станислава удалиться в Лотарингию. В 1766 г. он скончался в Люневилле (Лотарингия) и похоронен в Нанси. Все эти события происходили "при слабом и холодном Лудовике XV"[407], который скончался в 1774 г.
Тело Станислава I, покоившееся в гробнице в Нанси, выбросили из гроба в годы Французской революции. После поражения Наполеона польские легионеры, возвращавшиеся на родину через Лотарингию, обнаружили остатки гроба и праха короля Станислава, небольшую часть праха привезли с собой и передали варшавскому Обществу друзей науки. После ноябрьского восстания 1830 г., когда Варшаву вновь заняли русские войска, коллекции Общества передали Императорской Публичной Библиотеке в Санкт-Петербурге. Оттуда останки праха короля Станислава I Лещинского (челюсть) попали в собор Cв. Екатерины. Они хранились в небольшой шкатулке с французской надписью на крышке: "Прах короля Лещинского"[408].
В 1858 г. в соборе Cв. Екатерины торжественно отпевали архитектора Огюста Монферрана - строителя Исаакиевского собора. Его гроб некоторое время находился в крипте храма, а позже отправлен во Францию[409].
В конце 1858 - начале 1859 гг. в Петербурге появился католический проповедник Сойяр. Петербургская пресса способствовала возникновению ажиотажа вокруг его имени. Стало модным "ходить на Сойяра", и в соборе Cв. Екатерины собирались многие из православных. К этому времени из "моды" вышли административные меры в отношении религии: запрет, высылка и т. п. Увлечение французским проповедником критиковал петербургский владыка Григорий (Петров, 1784-1860; с 1856 г. - митрополит Новгородский и Петербургский). В этом явлении он видел "не только легкомыслие русского общества, но и шаткость его в Православии"[410].
В 1873 г. в Санкт-Петербург из Могилева архиепископом Антонием (Фиалковским) была перенесена резиденция архиепископа вместе с капитулом и Духовной семинарией. Собором митрополии был сделан, однако, не храм Cв. Екатерины, а специально открытый вблизи Измайловского православного собора в 1-й роте Измайловского полка собор Успения Пресвятой Девы Марии[411].
В 1884 г. при соборе Cв. Екатерины организовано Римско-католическое благотворительное общество. Обществом тогда же открыли приют Святой Марии для пожилых женщин, интернат при школе для мальчиков и посреднический комитет для ищущих работу, так называемый "Комитет труда". В деятельности Комитета участвовали директор Путиловского завода Игнатий Ясюкович и профессор Лесного института Александр Руцкой[412].
На 1865 г. при соборе Cв. Екатерины трудились 14 человек духовенства, окормлявшие паству, насчитывавшую 24 172 прихожанина. Храм по-прежнему числился за Могилевской епархией[413].
В 1889 г. при соборе св. Екатерины открыли бесплатную начальную школу для девочек, в которой к концу XIX в. обучалось около 200 воспитанниц.[414] Благотворительная деятельность прихода постоянно расширялась. В 1896 г. один из священников собора Св. Екатерины, о. Антоний Малецкий, приобрел участок земли на Кирилловской улице. Здесь по его инициативе устроили Убежище (приют) для мальчиков Римско-католического благотворительного общества[415]. Одновременно с постройкой самого Убежища здесь возвели каплицу во имя Святого Сердца Марии. Проникновенные проповеди о. Антония Малецкого посещали многие проживавшие в районе Песков католики. Небольшой приют для бездомных детей, организованный о. Антонием, вскоре значительно вырос[416].
В 1891 г. французская община устроила в помещении собора Св. Екатерины, левее входа, каплицу Божией Матери Лурдской с ее статуэткой. С 1892 г. собор управлялся светскими ксендзами; первым из них был о. Винцент Швидерский (1892-1893 гг.). При нем оба жилые дома по сторонам собора, выходящие на Невский проспект, в 1893 г. надстроили по проекту академика архитектуры А. Клевшинского 4-м и 5-м этажами, что исказило стройную композицию ансамбля: собор Св. Екатерины уже не так выигрышно смотрелся в обрамлении массивных зданий.
С 1893 по 1901 г. приход Св. Екатерины возглавлялся ксендзом Эразмом Ключевским; до этого за участие в восстании 1863 г. Ключевского сослали на каторгу, и он провел там на поселении более четверти века[417].
Так начиналось XX столетие - "век - волкодав"...
Собор св. Екатерины в 1900-1930-е гг
С 1901 по 1905 г. приход Св. Екатерины возглавлял священник Ян Щиславский - это последние годы ограничения гражданских прав инославных христиан, живших в Российской империи. Отношение русского Двора к Римско-Католической Церкви не раз претерпевало изменения в зависимости от политической ситуации; но в целом позиции католичества в России укреплялись.
Пример такого рода приводится в "Энциклопедии права" (Киев, 1901), принадлежащей перу князя Е.Н. Трубецкого. В те годы в России существовал закон, согласно которому в Академию Генерального Штаба не принимались офицеры, женатые на католичках. "Недавно возникло затруднение по поводу принятия в Академию офицера, женатого на черкешенке католического вероисповедания, - пишет Е.И. Трубецкой. - В виду того что законодатель, очевидно, имел в виду лишь полек, закону дано было ограничительное толкование, и офицер был в конце концов принят"[418].
"Манифест о веротерпимости", изданный в 1905 г., отменил многие ограничения для инославных, и католики, жившие в России, использовали открывшиеся перед ними возможности. В начале XX в. Католическая Церковь имела в России 12 епархий; в Санкт-Петербурге действовало 8 католических соборов и не менее 10 приходских и домовых церквей[419]. В храме Св. Екатерины установили большой оргáн фирмы "Валькер"; здесь постоянно звучала музыка, давались концерты духовной музыки.
После опубликования "Манифеста о веротерпимости" стала возможной публикация материалов, в которых выражалась симпатия к инославным конфессиям. Так, в стихотворении Сергея Копыткина "В Польше" есть такие строки:
Вот остров... скромная капелла,
У перепутья двух аллей
Студеный ключ воркует смело
В объятьях ласковых ветвей,
Играет ветер в тростнике.
В капелле - служба! Льется пенье
На странном чуждом языке,
Но я внемлю ему в волненьи.
Ведь Бог один - как жизнь одна!
Гляжу я с верой и отрадой
На крест со статуйкой Христа
С неугасимою лампадой...[420]
С 1905 г. общину св. Екатерины возглавлял священник Констанций Будкевич. Тогдашнюю атмосферу приходской жизни описывает отечественный религиозный философ В. Розанов: "Колорит религии этих простых людей тот же простой и теплый, чистосердечный и наивный, как и у нас. Посмотрите на солдат поляков и литвин, приходящих к исповеди в церковь Св. Екатерины на Невском. У католиков только больше лиризма в вере, у нас - эпического, красивого спокойствия"[421]. В те годы число прихожан (коммуникантов) достигало в храме Св. Екатерины 32 тысяч человек.
Дальнейшая история прихода св. Екатерины достаточно полно изложена в книге петербургского исследователя С. Шульца; сведения, собранные им, неоднократно приводились в настоящем обзоре, и, пользуясь случаем, автор выражает ему свою признательность.
В 1907 г. стараниями священника Антония Малецкого организована первая в Петербурге гимназия с преподаванием на польском языке. В 1912-1913 гг. в ней обучалось 478 учеников.
В 1907 г. в Санкт-Петербург приехала мать Урсула (урожд. графиня Юлия Ледуховская; 1864-1939), основательница общины сестер урсулинок. При ее деятельном участии организовали интернат для девочек, учившихся в женской гимназии при храме. Она осуществляла руководство интернатом с 1907 по 1914 г. После начала Первой мировой войны мать Урсула, как австрийская подданная, вынуждена покинуть Россию. 20 июня 1983 г. за свою подвижническую деятельность мать Урсула, через 44 года после смерти, причислена к лику святых Римско-Католической Церкви (Приложение 3).
Вскоре после захвата власти большевиками, в 1918 г., принадлежащие собору дома причта на Невском проспекте и Итальянской улице национализировали. Закрыли Римско-Католическую Духовную Академию. Вскоре прекратились занятия и в гимназиях. В марте 1923 г. арестованы глава Римско-Католической Церкви в России архиепископ Ян Цепляк, настоятель собора Св. Екатерины Констанций Будкевич, капелланы храма Ян Василевский, Павел Ходневич и еще 11 католических священников. Их обвинили в противодействии изъятию церковных ценностей из католических храмов и контрреволюционной пропаганде, ведущей к ослаблению пролетарской диктатуры. 14 марта 1923 г. в Москве начался судебный процесс над арестованными священниками, так называемый "процесс ксендзов". Через 10 дней вынесли приговор. Суд признал виновными "...Яна Гиацинтовича Цепляка и Константина Юлиановича Будкевича в сознательном руководстве... контрреволюционными действиями организацией Петроградских католических священников, направленными к сопротивлению Советской власти, ослаблению пролетарской диктатуры, восстановлению старых имущественных прав Церкви и провокации масс прихожан к выступлению против Советской власти, а также в отказе исполнять советские законы... А потому приговорил: Цепляка и Будкевича подвергнуть высшей мере наказания - расстрелять".
Других подсудимых, большинство которых составляли священники собора Св. Екатерины, приговорили к различным срокам тюремного заключения: от 3 до 10 лет. Под давлением протестов английского и польского правительств и многочисленных общественных организаций смертный приговор архиепископу Яну Цепляку заменили 10-летним тюремным заключением. Приора собора Констанция Будкевича казнили ночью 31 марта 1923 г. в подвале Всероссийской Чрезвычайной комиссии на Лубянке выстрелом в затылок.
После "процесса ксендзов" собор Св. Екатерины продолжал оставаться действующим до 1939 г.; однако его обслуживали теперь французские священники: до августа 1935 г. - епископ Амудрю, а затем, священник Кловис Флоран[422].
В конце 1920-х гг., по свидетельству А.Э. Краснова-Левитина: "В Питере было 6 действовавших католических церквей. Главным центром католичества был великолепный кафедральный собор святой великомученицы Екатерины на Невском проспекте. Весь облицованный внутри белым мрамором, построенный в духе строгого классицизма, он напоминал античные храмы. Большинство прихожан были поляки, и служба (согласно конкордату Ватикана с Пилсудским) совершалась наполовину на латинском, наполовину на польском языках: священнические возгласы произносились по латыни, все песнопения - на польском языке"[423].
"Другой великолепной католической церковью являлся храм св. Станислава на Офицерской улице (ныне - ул. Декабристов), - продолжает А. Краснов-Левитин. - Существовали также костелы в селе Смоленском, на 23-й линии Васильевского острова (бывший женский католический монастырь), маленький храм на Петроградской стороне и храм Парижской Богоматери (французская церковь) в Ковенском переулке. И при этом обилии храмов на весь Питер был только один священник - француз. Все остальное католическое духовенство во главе с епископом арестовали. Священник не знал ни одного слова по-польски; говорил он только на ломаном русском языке с сильным французским акцентом, так что никто ничего не понимал. Помню одну его проповедь, в которой все время чередовались слова "мой батя", "шатен" (носовое ен) и "ушасни". Только потом я понял, что "батя" означает "братья", "шатен" - сатана, а "ушасни" - ужасный.
Каждое воскресенье патер объезжал все храмы, из которых каждый отстоял от другого на расстоянии 7-8 км. Кроме того, имелись католические храмы в пригородах, которые также посещались этим единственным в области священником. Очень трогательно было видеть, как сотни людей часами ожидали в храме прибытия священника, чтоб исповедаться и причаститься, а в ожидании пели трогательные песнопения о Божией Матери на польском языке. Исповедь была также трудным делом, так как исповедоваться приходилось на русском языке, и около церковного ящика старушки-польки диктовали грамотеям свои грехи, которые затем переводились на русский язык, чтобы вручить эту бумажку патеру.
Помню также, как перед Пасхой 1933 г. в храм Великомученицы Екатерины на Невском польские женщины приносили освящать вместо куличей маленькие булочки, а одна старушка принесла освятить ломоть черного хлеба. (Хлеб выдавался по карточкам, и муку достать было невероятно трудно). Во всем этом было нечто трогательное и поэтическое, и чувствовалась большая внутренняя сила, живое религиозное чувство"[424].
Согласно постановлению Президиума Верховного Совета РСФСР от 7 сентября 1938 г. храм Св. Екатерины закрыли и разорили. На двор выбросили разбитые иконы и церковную утварь. Перестала существовать великолепная библиотека, насчитывавшая более 10 тысяч редких изданий на 30 языках. Одна из прихожанок, 19-летняя Софья Стыпулковская, с риском для жизни спасла, вытащив из груды мусора, большой алтарный крест; 15 мая 1940 г. он был передан в единственный оставшийся действующим католический храм Французской Божией Матери на Ковенском переулке (ныне он возвращен в храм Св. Екатерины)[425].
Останки последнего польского короля Станислава Августа Понятовского в 1938 г. переданы по приказу Сталина польскому правительству. 30 июля 1938 г. прах короля вывезли в Польшу в небольшой поселок Волчин на реке Пулве в 35 км от Бреста, где ранее находилось родовое поместье Станислава Понятовского. После начала Второй мировой войны и вступления Красной армии в Польшу останки короля в Волчинском костеле, который находился на части польских земель, присоединенных к Белорусской ССР, вновь оказались на советской территории[426].
А в русском Зарубежье по-прежнему помнили о поруганных святынях. Один из эмигрантских поэтов, Василий Александрович Сумбатов, написал такое стихотворенье:
В струях Тибра мне видятся волны Невы.
Петербургских дворцов отраженья,
В дальних звонах я благовест слышу Москвы,
Переливы церковного пенья.[427]
Возрождение собора св. Екатерины
После упразднения прихода здание храма первоначально передали Этнографическому музею и использовали под складские помещения. Пожар, вспыхнувший в соборе в 1930-х гг., уничтожил орган фирмы "Валькер"[428].
На протяжении 50 лет прекрасное здание на Невском проспекте не имело хозяина. Постепенно из его стен исчезли книги и картины; последние годы здесь размещалась дирекция Музея истории религии и атеизма, а главное помещение собора использовалось как склад.
В 1968 г. по решению исполкома Ленсовета здание храма передали в ведение Ленинградской государственной филармонии для организации там органного зала. Долго работали в помещении архитекторы-реставраторы, буквально по кусочкам собирая остатки интерьеров, чтобы придать внутренней части церкви ее первоначальный вид. Под руководством опытного архитектора А.И. Тараненко выполнили обмеры здания, составили сметы необходимых работ, но приступать к ним не торопились. Шли годы, а собор продолжал разрушаться.
Поскольку здание настоятельно требовало ремонта, под самый купол возвели деревянные леса. Ремонтные работы шли крайне медленно. Громадное здание в центре города, мимо которого ежедневно проходят тысячи людей, никем не охранялось, в нем не было даже огнетушителей. Бесхозяйственность и недобросовестность арендаторов в конце концов привели к беде. Пожар, происшедший 14 февраля 1984 г., уничтожил остатки убранства интерьеров, разрушил мраморные скульптуры, свел на нет многолетнюю работу реставраторов[429].
Сильного огня не выдержал даже мрамор. Было уничтожено и надгробие над прежней могилой короля Станислава-Августа Понятовского. После пожара окна обгоревшего помещения забили досками и металлическими листами. По счастью, реставраторы успели сделать обмеры и фотофиксацию интерьеров. Происшествие не только нанесло зданию существенный урон, но и расхолодило некоторых лиц, причастных к определению дальнейшей судьбы храма. Высказывалось даже предложение не воссоздавать элементы декора, а просто оштукатурить стены и приспособить помещение для эстрадных концертов.
Однако в те годы уже начали звучать голоса в пользу того, чтобы "выкурить" из собора дирекцию атеистического музея и устроить там органный зал, а само здание передать католической общине. Вот какие доводы звучали в те годы: "Стоит ли убеждать, насколько уместен здесь именно органный зал. Ведь какое неизгладимое впечатление производит музыка, звучащая в Домском соборе Риги! Здесь же уместно вспомнить о том, что в атмосфере обновления духовной жизни общества, в рижском Домском соборе были возобновлены богослужения, а органные концерты проводятся в свободное от богослужений время. Это было бы наиболее уместно и в храме св. Екатерины в городе на Неве"[430].
В 1989 г. руководство города начало переговоры о реставрации интерьеров собора Св. Екатерины, в которой согласилось принять участие польское государственное предприятие "Мастерские по восстановлению памятников старины". У приехавших сотрудников этого предприятия были слезы на глазах, когда они выходили из храма после его осмотра[431].
После подавления августовского путча 1991 г. духовная атмосфера в Санкт-Петербурге стала не столь удушающей. Зарегистрировали католическую общину Св. Екатерины, что давало ей возможность хлопотать о возвращении храма в ее собственность. Однако дирекция Музея истории религии и атеизма не собиралась освобождать занимаемые ею квартиры священников в соборе Св. Екатерины. Члены общины, в свою очередь, были решительно настроены выселить оттуда безбожников и намеревались подать на них в суд. (Обычно священники живут при храме, чтобы в любое время оказать нуждающемуся пастырскую помощь. Но это атеистов, видимо, не волновало[432].)
Однако старорежимная идеологическая обслуга быстро теряла остатки былого влияния, и в феврале 1992 г. петербургская мэрия приняла решение о возвращении верующим храма Св. Екатерины. К этому времени в С. -Петербурге был один действующий католический храм - Лурдской Девы Марии (Ковенский пер.). На то время в европейской части России насчитывалось около 40 приходов, но на них приходилось только 2 костела - в Москве и Петербурге. До революции их было 150, а в Санкт-Петербурге - 12, не считая Духовной Академии, и 72 римско-католических школ[433].
В конце мая 1992 г., когда в Петербурге гостил тогдашний президент Польши Лех Валенса, здесь состоялась историческая церемония. Вот что сообщалось по этому поводу в местной прессе: "На ступенях костела св. Екатерины на Невском Леха Валенсу встретила петербургская капелла "Лик", исполнившая "Реквием на смерть Станислава Августа Понятовского" - последнего польского короля, почти два века назад погребенного в этом католическом храме. С тех пор произведение польского композитора Юзефа Козловского не исполнялось, партитура была утеряна и ее только недавно обнаружили в Санкт-Петербурге. Польские гости стали первыми слушателями возрожденного произведения. Лех Валенса и Анатолий Собчак осмотрели костел и пришли к единодушному выводу, что о таких прекрасных храмах нужно заботиться сообща"[434]. (В октябре 1988 г. польское правительство обратилось к М.С. Горбачеву с просьбой дать возможность перезахоронить прах Станислава-Августа в Варшаве. Эту возможность предоставили, и то немногое, что сохранилось от праха, возвращено польской стороне в декабре 1988 г.)[435]
В дни пребывания Леха Валенсы в России польской стороне передали знамена, незаконно захваченные в 1939 г. во время советско-германской оккупации Польши. (Торжественной церемонии предшествовали трудные переговоры и даже попытки перевести все на коммерческую основу[436]).
К октябрю 1992 г. в соборе св. Екатерины завершили первый этап реставрационных работ. Там убрали мусор, расчистили полы, установили временный алтарь. В первое воскресенье октября 1992 г., в 18 часов, состоялось повторное освящение главной католической церкви города. Это - первое после 1917 г. освящение храма Римско-Католической Церкви не только в Санкт-Петербурге, но и в России. Торжественное богослужение возглавил апостольский администратор европейской части России архиепископ Тадеуш Кондрусевич[437]. (Учился в 1964-1970 гг. в Ленинградском Политехническом институте.)
Настоятелем храма назначили о. Евгения Гейнрихса. (Выходец из семьи российских немцев-лютеран. Он являлся также деканом Северо-Западного округа Апостольской Администратуры Европейской части России.) Как отметил о. Евгений, приход Св. Екатерины многоязычный: "Богослужения совершаются для разных групп верующих на русском, английском, польском, испанском и даже корейском языках. Но большинство людей принадлежит к русской языковой традиции, хотя все-таки около 80 % так или иначе, через боковые линии своего происхождения, связаны с традиционно католическими этносами"[438].
В ноябре 1992 г. Верховный Совет России впервые предусмотрел выделение из государственного бюджета средств на восстановление храмов, переданных различным религиозным общинам. То, что разрушено государством, им же и должно быть восстановлено - такова точка зрения депутатов России, голосовавших за принятие закона No 3331-1, согласно которому на ремонт культовых зданий в последнем квартале 1992 г. выделили полтора миллиарда (неденоминированных) рублей. Из этой суммы около 4 млн рублей предназначалось на ремонт храма Св. Екатерины[439].
Для реставрации всего храма требовалась огромная сумма, поэтому решили восстанавливать его поэтапно. Поскольку здесь продолжались реставрационные работы, для постоянных богослужений открыли лишь часовню при храме, где богослужения совершались ежедневно утром и вечером. При храме начала действовать воскресная церковная школа. Над алтарем поместили Распятие, спасенное в 1939 г. Софьей Стыпулковской. Вот что писал в 1994 г. об этом храме профессор истории и директор Русского центра университета Сент-Луиса (США) Дэниел Шлефли: "Три молодых доминиканца из разных стран служат обедни по четыре раза каждое воскресенье; в августе 1993 г. 60 человек собрались в маленьком храме на воскресную службу, подхватывая знакомые всем гимны "O Salutaris Hostia", исполнявшиеся хором молодых энтузиастов на латинском и русском языках. После встречи с четырьмя миссионерами благотворительного фонда Матери Терезы, работавшими в городе, энергичный русский священник сказал мне, что прихожане ожидают окончания реставрации основной церкви к службам будущей Пасхи"[440].
Однако прошло еще несколько лет, прежде чем реставрацию капеллы завершили. Это была отнюдь не "основная церковь"; реставраторы воссоздали мрамор стен, лепнину, подлинный престол, колонны. Работы проводились на деньги, собранные католиками США, по инициативе о. Роберта Фокса.
В свою очередь участие в судьбе памятника принял ГИОП. Он выделил средства на реставрацию скульптур на фасадах и на гидроизоляцию подвала. В 1997 г. Комитет по охране памятников выделил храму 421 тыс. деноминированных рублей на реставрацию, а в 1998 г. - 200 тыс.[441] Немецкая фирма - производитель теплового оборудования безвозмездно смонтировала систему обогрева здания.
Осенью 1996 г. воздушные монтажники провели уникальную операцию по установке 7-метрового креста на купол храма Св. Екатерины. Изготовленный в 1763 г. крест восстановили мастера петербургского судоремонтного завода по чертежам ХVIII в. Утром 28 октября крест доставили к храму, где при помощи художников, устроивших небольшую галерею под открытым небом перед входом в храм, заводские мастера закончили монтаж позолоченных деталей; затем его освятил настоятель собора о. Евгений Гейнрихс.
Сложнейшая операция по заводу креста в специальную ловушку при помощи вертолета, на подготовку которой ушло несколько месяцев, в считаные минуты выполнили альпинисты под руководством Романа Юринова. Санкт-Петербургские реставраторы и монтажная бригада уже не в первый раз работали в храме Св. Екатерины. В марте 1994 г. здесь провели аналогичные работы по установке золоченого титанового креста над входом в храм[442].
Теперь нарядное убранстве капеллы являло собой разительный контраст с изуродованным огнем интерьером собора. Автором проекта дальнейшей реставрации стала польский архитектор Ромуальда Ханковска[443]. Отныне текст мраморной мемориальной доски на стене капеллы гласит, что она отреставрирована на средства простых католиков и освящена 11 октября 1998 г.
В 2003 г. в Санкт-Петербурге прошли торжества, приуроченные к 300-летию основания города на Неве. 26 мая в 22.30 вечера состоялось открытие художественно-декоративной подсветки собора Св. Екатерины, выполненной при финансовой поддержке Италии[444].
Приложение 1
(Толстой Д.А., СПб., 1877. Т. 2. С. 136-139)
Иезуиты решились действовать против митрополита всеми средствами, которыми могли располагать, несмотря на то что Сестренцевич пользовался тогда милостью государя и достиг такого положения в иерархии, что был как бы патриарх латинской Церкви в России. Орудием своим они избрали своего сочлена, прибывшего из Австрии Грубера, человека необыкновенно умного и хитрого, специально изучавшего науки физические и механику, в которой даже сделал некоторые открытия. Он приехал в Петербург как бы для того только, чтобы представить Академии наук сделанные им усовершенствования по части механики; там он нашел немало покровителей, в том числе несколько русских вельмож, бывавших в Полоцке и восхищавшихся отлично устроенными иезуитами физическим кабинетом, типографией и другими учеными приспособлениями.
Грубер и сопровождавшие его иезуиты появились в петербургском обществе, посещали Академию, одним словом, бывали везде, где могли составить себе связи, и отличались столько же своими знаниями, сколько и необыкновенной наружною скромностью. Весть об их достоинствах и христианской жизни дошла до государя (Павла I. - а. А.); он призвал к себе Грубера, был от него в восхищении и, в доказательство своей милости, тут же хотел пожаловать его кавалером какого-то ордена. Грубер поблагодарил, но не принял этого отличия, так как правила его сословия того не дозволяют, и при этом смиренно сказал, что они обязываются служить государям и их подданным единственно для умножения славы Божией, ad majorem Dei gloriam. Этот ответ так понравился императору, что он позволил Груберу приходить к нему, когда захочет, прямо в кабинет, и впоследствии встречал его словами: ad majorem Dei gloriam!
Посещения эти не остались безуспешными для иезуитов: вскоре им отдан был петербургский костел с принадлежащим к нему домом, и тотчас же открыты при костеле иезуитские школы и конвикт. Таким образом иезуиты основались в Петербурге, украсили свой храм, угождали всем прихожанам, ничего не брали за требы и ввели красноречивых проповедников на главнейших европейских языках; вскоре заговорила о них вся столица.
Вслед за сим разрешено им было умножить их заведения в западном крае, где до того они имели один только новициат в Полоцке, и в пользу вновь учреждаемых училищ отдавать имения, отобранные еще польским правительством по уничтожении в 1773 г. иезуитского ордена. Митрополит исполнял высочайшую волю и молчал, ибо малейшее возражение с его стороны погубило бы и его самого, и все сделанные по римско-католической части учреждения. Но это совершилось и без того, только несколькими месяцами позже; иезуиты, конечно, не могли довольствоваться одним петербургским костелом; они искали его, чтобы приобрести оседлость в столице и с большим удобством захватить в руки свои все управление Латинской Церковью, и достигли этого вполне.
Через своих сообщников, оставаясь сами как бы в стороне, они заставили подавать жалобу за жалобой на католический департамент юстиц-коллегии, в которой председательствовал митрополит. Государь, желая знать истину, потребовал к себе Грубера, который тут же и довершил изуитскую победу: Сестренцевичу запрещено было являться во дворец и снято с него достоинство кавалера мальтийскаго ордена.
Спустя несколько дней, в одиннадцать часов вечера, полицмейстер Зильбергарниш явился к Сестренцевичу (который жил в Коломенской части, близ костела), нашел его в постели и объявил ему повеление императора немедленно встать и отправиться спать на подворье Св. Иоанна (принадлежавшее Мальтийскому ордену), чтобы дать место Груберу. Митрополит встал и в три часа уже лежал в постели на подворье. Грубер прибыл, принял в свое заведование костел и после разговора с прихожанами, своими друзьями, сказал: "Сознайтесь, что я хорошо вымел костел!" Митрополит не знал своего прошедшего проступка, а еще более своей будущей судьбы; чтобы уяснить себе это, он отправился к генерал-губернатору города, графу Палену, и спросил его, какая бы могла быть причина запрещения являться ему во дворец. Граф отвечал: "Право, я не знаю об этом ничего"; потом прибавил: "Каковы Вы с патером Грубером?"" Этот вопрос открыл ему глаза; он более не сомневался, что Грубер захотел удалить его от Двора. Оттуда он отправился к виленскому генерал-губернатору Кутузову, давнему своему другу, и предложил ему тот же вопрос. Ответ последовал более ясный: "Патер Грубер, - сказал Кутузов, - жаловался мне на Вас, но его жалобы кажутся мне столь маловажными, что я постараюсь Вас помирить; приходите ко мне завтра утром в семь часов; в это же время я приглашу и Грубера; он верно придет". На другой день митрополит с точностью явился в назначенный час, пробыл у Кутузова почти до девяти часов, а Грубер не приходил; тогда он понял, что этот патер верен своей цели и непоколебим в своем намерении воспользоваться доверием к нему императора, чтобы повредить ему и, как он узнал после, погубить его. Это было только началом драмы. Грубер, имевший, как мы сказали, свободный вход к императору во всякое время, явился к нему. "Что нового?" - спросил его император. - "О чем говорят в городе?" Грубер отвечал: "Потешаются над указом, который Ваше Величество издали в нашу пользу". - "А кто осмелился на это?" - Патер вытащил из кармана список, в котором двадцать семь человек предназначены были к ссылке. Немедленно дано было повеление всех сослать или заключить в тюрьму; одни подверглись этому тотчас, а другие через несколько дней; в числе последних были митрополит и члены коллегии. Митрополит был освобожден 14 ноября 1800 г. и сослан в свое поместье. "Эти пролазы (lourques), - сказал Грубер, - никогда не возвратятся".
Приложение 2
(Вяземский П.А. М., 1992. С. 283-287)
Простившись с друзьями, не могу воздержаться от сердечной потребности помянуть также добрым словом и теплое гнездо, которое некогда нас собрало и приютило. И здесь, вероятно, тешу я себя одного, да и то с каким-то самоотвержением. Здесь вступаю на жгучую почву, но я давно опален и обстрелян. Огня не боюсь. Знаю, что в настоящее время иезуиты не в чести не только на Западе, но и у нас, вероятно, более из подражания. Мы довольно склонны развертывать зонтики свои (на нашем богатом языке нет, между прочим, слова parapluie, Regenschrim) (зонтики (фр., нем.). - а. А.), когда идет дождь, например, в Париже. Пословица говорит: лежачего не бьют. Кажется, тем паче не следовало бы бить отсутствующего или даже не бывалого, а мы все-таки бьем по пустому месту.
Не пускаюсь в отыскание и в исследование иезуитских действий и влияний на римском церковном Западе. Это не мое дело. Но спрошу: где у нас эти пугала, эти опасные и грозные иезуиты, которые, как тени и призраки, пробегают еще по страницам печати нашей? Где, за редкими, совершенно личными исключениями, искать их в последнем столетии истории нашей? Где вредные для государственного объединения нашего обращения или совращения с пути православия единоверцев наших? Когда и были они, то много ли их? Скажем: за глаза несколько десятков, считая в них и женщин. Стоит ли из этого горячиться и бить в набат, как при пожаре или нашествии неприятеля? Стоит ли говорить и писать об этом? Это капля в море, или капля, выцеженная из моря. А сколько пролито было чернил ради этой капли. В числе их были и умные и бойкие, но на какой конец? Мудрено объяснить.
Не вступаюсь за отщепенцев, не берусь оправдывать их. Готов я согласиться, что некоторые отреклись от Церкви по легкомыслию, по неведению сущности Церкви нашей; другие, если можно употребить подобное выражение в таком случае, обратились по моде. Знаю женщин, которые оримлянились, когда было поветрие на обращение, и возвратились в лоно Православной Церкви, когда поветрие и мода миновались!
Но в их числе есть и люди, которые поступили по совести, особенно из тех, которые после посвятили себя духовной и монашеской жизни. Есть и такие в среде отпадших братьев наших. Религиозная совесть имеет свои тайны, которые легко и необдуманно оценивать и в особенности порочить нельзя. Во всяком случае не дело христиански-евангельское закидывать каменьями и отпадших и блуждающих братьев. Молитесь за них, если вам их жаль, но не поносите их. Остроумия и перунов ваших не расточайте на них.
Вообще нельзя не заметить, что у нас бывают охотники создавать пред собою и пред обществом чудовищные страшилища, чтобы доставить себе удовольствие ратовать против них и протыкать их своими спасительными перьями. Эта способность пугать и напугивать бывает иногда очень забавна, но бывает часто и вредна. В таком настроении духа противоречия неизбежны. Высокомерие и малодушие, трусливость и задорливость сталкиваются на каждом шагу. То ставят Россию так высоко, что она вне всех возможных покушений на нее, то уже так низко, что она, тщедушная, разлетится в прах при малейшем враждебном дуновении. Мы уже не говорим, что врага шапками закидаем, но еще думаем, что можем Европу закидать словами. В политике и в литературе анахронизмы приводят к ошибочным заключениям. Пожалуй, найдутся у нас публицисты, которые начнут пугать нас набегами печенегов. По мне, иезуиты у нас те же печенеги.
Но, после долгого отступления, пора возвратиться мне к своим собственным иезуитам. Эти иезуиты, начиная от ректора, патера Чижа, были - по крайней мере, в мое или наше время - просвещенные, внимательные и добросовестные наставники. Уровень преподавания их был возвышен. Желавшие учиться хорошо и основательно имели все способы к тому и хорошо обучились; примером служит, между прочим, Северин. Обращение наставников с воспитанниками было не излишне строгое: более родительское, семейное. Допускалась некоторая свобода мнений и речи. Однажды кто-то сказал во время класса, что из всех иезуитов любит он наиболее Грессета. Известно, что этот французский поэт принадлежал иезуитскому ордену и вышел из него. Шутка остряка была и принята шуткою.
Меня товарищи также вызывали на подобные выходки. "Вяземский, отпусти bon mot!" (шутка, острое слово (фр.). - а. А.), говаривали мне. Моих тогдашних bon mots я, по совести, не помню. Но упоминаю о том мимоходом: видно, и тогда уже промышлял я этою устною литературою, которую так любезно приписывал мне граф Орлов-Давыдов в приветствии своем на пятидесятилетнем моем юбилее. В числе воспитанников был я далеко не из лучших; но, не знаю почему, был одним из числа любимейших духовным начальством.
Со всем тем могу сказать утвердительно и добросовестно, что никогда не слыхал я ни слова, никогда не замечал малейшего намека, которые могли бы указать, что меня или других желали переманить на свою сторону. Никогда не было попытки внушить, что Римская Церковь выше и душеспасительней Православной. А ум мой и тогда был уже настолько догадлив, что он понял бы самые извилистые и хитрые подступы.
Никакого различия не было в обращении с воспитанниками обоих исповеданий. Паписты не пользовались пред нами никакими прерогативами и льготами. В костел нас не водили. По воскресным и праздничным дням бывали мы в русской церкви. Великим постом мы говели, как следует. Правда, в течение года держались мы не русских постных дней, то есть не середы и пятницы, а римских. По пятницам и субботам угощали нас католическим пощением: говядины не было за общею трапезою. Но эта желудочная пропаганда, кажется, не могла иметь большого влияния на умы и религиозные чувства наши. Так было в мое время.
Не отвечаю за то, что могло быть после. Говорили позднее, что иезуиты завербовали в свою веру молодого воспитанника князя Голицына и к тому же племянника князя Александра Николаевича, обер-прокурора Святейшего Синода. Если оно так, то нельзя не сознаться, что пресловутая иезуитская хитрость и пронырливость на этот раз ужасно опростоволосилась. Выбор их был очень неудачен. Как бы то ни было, это совращение, действительное или мнимое, послужило отчасти падению и изгнанию иезуитского ордена из России. Не тем будь он помянут, приятель наш Александр Тургенев был одним из деятельных орудий сего почти государственного переворота, de ce coup d'etat a la Pombal (переворот в стиле Помбаля (фр.) в Португалии. - а. А.). Изгнание их, или похищение в ночное время, сопровождалось довольно крутыми и вовсе ненужными полицейскими мерами.
Кроткое правление императора Александра I отступило в этом случае от легальности, а чем необходимее бывают меры строгости, тем более при исполнении оных требуется бдительное и точное соблюдение легальности, то есть законности. Поспешность насилия, заносчивая страстность не совместимы с законом. Несмотря на дружбу свою к Тургеневу, Карамзин не одобрял вообще ни этой меры, ни приемов, с которыми она совершалась. Консервативный Карамзин был в этом случае либеральнее приятеля своего, либерала Тургенева. По выходе из пансиона был я в переписке с патером Чижом.
Этим заключается период отрочества моего. Здесь расстаюсь и с иезуитами. Гораздо позднее встречался я на Востоке с некоторыми личностями, принадлежавшими ордену. Всегда удивлялся я их деятельности и самоотвержению. Разбросанные поодиночке в местах пустынных, в арабских бедных селениях, преподаватели Евангелия и грамотности, бодро и плодотворно носили они свой крест и совершали трудный подвиг. Римская Церковь может быть властолюбива; но этих отдельных миссионеров и апостолов христианства обвинять в властолюбии нельзя. Они самоотверженные и бескорыстные послушники. Забавно же обвинять их в том, что преподают они римское законоучение, а не православное. Между тем найдутся люди, которые ставят им и это в преступление и за это ненавидят их. Не забывают ли они в пылу Православия своего, что Евангелие писано для всех народов, для всех христиан, а не в пользу того или другого вероисповедания и прихода.
Приложение 3
(Перевод с финского Теллерво Лысак // Невский архив. Историко-краеведческий сборник. Вып. 2. М.-СПб., 1995. С. 414-417)
Католический храм Св. Екатерины на Невском проспекте был важным центром духовной жизни не только для столичных католиков, но и для всего католического населения России. С этим храмом связаны судьбы людей, получивших позднее большую известность в католическом мире. Здесь в начале XX в. несла свое монашеское служение мать Урсула. 20 июня 1983 г., через 44 года после смерти, папа римский Иоанн Павел II причислил ее к лику святых.
Годы в Австрии
Мать Урсула родилась в семье польского графа Ледуховского 17 апреля 1865 г. Ее дед - один из руководителей народного восстания 1830 года, а отец - офицер Антон Ледуховский - вынужден был бежать в Австрию. Мать Урсула, или Юлия Ледуховская, родилась в Лоосдорфе, неподалеку от Вены, где в то время проживала семья. Благодаря матери семейства, швейцарке по происхождению, Жозефине Салис-Зизерс, в доме говорили на двух языках: французском и немецком. В семье было восемь детей, из которых наиболее близкие отношения у Юлии сложились со старшей сестрой Марией-Терезой и младшим братом Владимиром. Впоследствии Мария-Тереза стала основательницей миссионерской церкви и "Матерью Африки". В 1975 г. ее причислили к лику католических святых. Брат Владимир в 1915 стал генералом ордена иезуитов.
В течение пяти лет Мария-Тереза и Юлия посещали монастырскую школу "Английских барышень" в Санкт-Пельтене. Любимыми предметами Юлии были языки, музыка и изобразительное искусство. Позднее она сама преподавала живопись и писала картины, в том числе ее кисти принадлежит полотно в алтаре капеллы сестер-урсулинок в Кракове.
Переезд в Польшу и жизнь в монастыре
В 1883 г. Антон Ледуховский купил имение недалеко от Кракова. Для Юлии переезд означал изучение нового языка - польского, а также участие в различных хозяйственных делах имения. После смерти отца, последовавшей в 1885 г. от оспы, Юлия в течение года была практически главой семьи, так как Мария-Тереза к тому времени ушла в монастырь, а Владимир посещал духовную школу. В 1887 г. Юлия была принята послушницей в Краковский монастырь сестер-урсулинок, год спустя она стала сестрой Урсулой.
Орден сестер-урсулинок, основанный в 1535 г. святой Анжелой Мерици из итальянского города Брешиа, занимался воспитанием и обучением девушек. Сестра Урсула получила образование учительницы монастырской школы. Поначалу она преподавала математику, естественные науки и французский язык, в дальнейшем - изобразительное искусство.
Став в 1904 г. настоятельницей краковского монастыря, сестра Урсула начала реформу монастырского устава с целью помочь обучающимся в университетах молодым девушкам приспособиться к самостоятельной учебной жизни. В соответствии с обновленным уставом в 1906 г. в Кракове было открыто первое студенческое общежитие для девушек.
В России
В следующем году мать Урсула получила приглашение приехать в Петербург, где настоятель католического прихода монсеньер Будкевич предложил ей возглавить монастырский лицей и интернат для девушек при католическом храме Святой Екатерины. Сразу же по прибытии в Петербург мать Урсула принялась за изучение русского языка и в короткий срок сдала экзамены, подтверждающие квалификацию преподавателя в соответствии с российскими требованиями, столь же быстро она сумела поднять пошатнувшуюся дисциплину в школе.
Посетив осенью 1907 г. имение "Паавон лепо" ("Отдых Павла"), приобретенное храмом Святой Екатерины в местечке Уусикиркко для организации летнего лагеря, мать Урсула была настолько восхищена красотой этого уголка, что сравнивала его с "земным раем" и в честь Девы Марии нарекла его "Морской звездой". Она приняла решение основать там филиал монастыря и школу.
Школа "Морской звезды" начала свою деятельность в 1910 г. как интернат для девушек, в котором было всего два класса. Кроме русского языка, на котором велось преподавание основных предметов, в школе обучали немецкому, французскому и польскому языкам.
В течение первого учебного года мать Урсула еженедельно ездила в Петербург, хотя до ближайшей железнодорожной станции было 30 километров трудного пути. Одновременно с этим она упорно изучала финский язык, следствием чего уже в конце года стал напечатанный в Риме молитвенник "Привет, Морская звезда. Молитвы финскому католическому народу".
На Карельском перешейке мать Урсула познакомилась со многими финнами. Ее друзьями стали настоятель католического прихода Выборга Адольф Карлинг, профессор славянской филологии Хельсинкского университета Йосеппи Юлиус Миккола и его супруга, писательница Майла Тальвио. Уроки финского языка мать Урсула брала у сестры настоятеля Карлинга.
В преддверии мировой войны
1911-1914 гг. оказались очень тяжелыми как для матери Урсулы, так и для ее монастыря. После того как российское правительство запретило деятельность католических монастырей, остались только школы. "Морская звезда" продолжала работать вплоть до начала войны. Когда в августе 1914 г. Австрия объявила войну России, мать Урсула оказалась гражданкой враждебной державы и вынуждена была покинуть страну.
Время скитаний
Из Петербурга мать Урсула отправилась по железной дороге в город Раума, а оттуда пароходом - в Стокгольм. В последующие годы к ней присоединились многие сестры-урсулинки, которых связывала совместная деятельность в Петербурге. Осенью 1913 г. мать Урсула основала языковую школу для девушек в Дюрсхольме. В 1917 г. она помогала польским сиротам войны, основав детский дом в Ольборге. В следующем году она открыла в Копенгагене "Школу домоводства графини Ледуховской".
В Швеции среди друзей матери Урсулы были знаменитые люди, в частности Сельма Лагерлеф и Вернер фон Хейденстам. За год она выучила шведский язык настолько хорошо, что могла публично выступать по-шведски, совершая поездки по стране с целью сбора средств в пользу польского народа, борющегося за свою независимость.
После обретения Польшей независимости она с сестрами-урсулинками монастыря Святой Екатерины, которых к тому времени насчитывалось 40 человек, решила основать монастырь в Польше. Средства на приобретение недвижимости даровал норвежский консул Столт-Нильсен, в честь которого здание монастыря в Пневи, неподалеку от Познани, было названо "Домом святого Олава". В июне 1920 г. пневский монастырь получил автономию, что означало возникновение нового прихода урсулинок.
Дальнейшая судьба матери Урсулы
После продажи дома в Ольборге мать Урсула, сестры и дети в августе 1920 г. переехали в Пневи. Вскоре монастырь начал строительство нового, более просторного здания и церкви. Поскольку мать Урсула и другие сестры носили одежду серого цвета, их стали называть "серыми урсулинками". Официальным названием пневского прихода было "Урсулинки Святого Сердца страдающего Христа".
Мать Урсула была настоятельницей пневского монастыря с марта 1921 по октябрь 1924 г. Польское государство высоко оценило ее общественную и педагогическую деятельность, наградив в 1927 г. орденом "Полония Реститута", в 1930-м - Крестом Свободы, а в 1937-м - Золотым Знаком Почета.
Мать Урсула умерла в Риме 29 мая 1939 г. В 1989 г. ее останки были перезахоронены на кладбище пневского монастыря.
Серые урсулинки в мире
Серые урсулинки продолжают работу и за пределами Польши. В настоящее время они действуют в Италии, Франции, Аргентине, Бразилии, Германии и Канаде. В Финляндию урсулинки вернулись в 1976 г., избрав главным местом деятельности г. Ювяскюля. С 1991 г. католический приход юго-восточной Финляндии носит имя своей святой покровительницы - матери Урсулы.
Лютеранская церковь св. Петра (Петрикирхе)
После переселения царского двора из Москвы в Санкт-Петербург на левом берегу Невы возник "форштадт", в основном населенный немцами и голландцами. Назывался он Немецкой слободой.
"Со времени основания в 1703 г. Петербурга, большие партии иностранных техников привозятся почти каждый год, и скоро в новой столице их стало уже так много, что в Петербурге завелась своя Немецкая слобода, едва ли значительно уступавшая числом жителей московской, - писал отечественный искусствовед в начале XX в. - Так называлась тогда вся левая сторона города, на которой с основания здесь в 1704 г. Адмиралтейства начали селить иностранцев, служивших на верфи"[445].
Лютеранский приход в немецкой слободе
Немцы-лютеране и голландцы-реформаты, жившие на Адмиралтейском острове, вскоре образовали приход; местом собрания прихода первоначально был зал в доме вице-адмирала Корнелия Крюйса. Дом этот стоял на месте нынешнего здания Зимнего дворца - Нового Эрмитажа со знаменитыми атлантами.
Корнелиус Крюйс (Cornelius Cruys, 1657-1727) - один из видных создателей и деятелей российского флота. Он родился в норвежском городе Ставангере, но родители его были голландцами. До приезда в Россию Крюйс долго служил в голландском флоте[446]. Весной 1698 г. Крюйс принят находившимся в Голландии Петром I на русскую службу с чином вице-адмирала. Летом 1704 и 1705 гг. "Корнелий Иванович" командовал флотом, отбившим атаки шведских эскадр на крепость Кроншлот и остров Котлин, чем спас зарождавшийся Петербург[447].
Реформат по вероисповеданию, Крюйс был набожным и ревностным христианином. Именно поэтому его дом в Санкт-Петербурге очень скоро стал центром притяжения для всех приверженцев евангелического вероисповедания[448]. Богослужения в "домовой" церкви Крюйса совершал пастор Вильгельм Толле (1674-1710). Магистр философии, ректор монастырской школы в Илефельде, Вильгельм Толле жил в С.-Петербурге, вероятно, с 1703 г. и умер здесь 26 сентября 1710 г.[449]. Вот что пишет об этом анонимный немецкий автор, опубликовавший свои заметки в Лейпциге в 1713 г. под криптонимом "HG". B трактате "Точное известие о крепости и городе Санкт-Петербург" он сообщает: "Первым пастором в этой церкви был немец из Геттингена, уроженец курфюршества Ганновер, он скончался осенью 1710 года, к величайшему прискорбию всей довольно многочисленной общины. Его звали Вильгельм Толле, он был благочестивым и ученым мужем, знавшим 14 языков и обычно читавшим проповеди на немецком, голландском или финском - для живущих там финнов"[450]. Стихийно возникшая община была многонациональной, она включала в себя немцев, голландцев, французов, швейцарцев, англичан, скандинавов. По местоположению ее называли "церковь на адмиралтейской стороне". Богослужение совершалось в ней попеременно: в одно воскресенье - лютеранское, в другое - реформатское[451].
После кончины Вильгельма Толле должность пастора на "вице-адмиральском" приходе замещал Иоганн Арнольд Паули (ум. в 1741 г.). Любопытные сведения об этом пасторе и о его взаимоотношениях с Вильгельмом Толле приводит все тот же немецкий аноним. Он пишет о том, что, "будучи человеком любознательным, он (Толле) однажды с несколькими приданными ему в помощь людьми потрудился (в окрестных местностях) до Шлиссельбурга и Старой Ладоги и за ними в поисках древних редкостей, с этой целью раскопав несколько языческих могил, курганов, где нашел различные предметы и составил перечень части найденных в этом путешествии редкостей и прочих достопримечательностей". И, как добавляет Н.G., "после кончины пастора упомянутые и другие имевшиеся у него прежде редкие монеты и иные предметы купил г-н магистр Паули из Пруссии, бывший генерал-штабс-пастор русской армии, также находившийся в С.-Петербурге в мое время"[452]. И.А. Паули недолго пробыл в должности пастора - отозван из Петербурга в Мемель (ныне - Клайпеда, Литва), где стал докторам богословия и викарием[453].
В последний год жизни Вильгельма Толле Корнелий Крюйс построил около своего дома деревянный храм, поскольку количество прихожан увеличивалось, и домовая церковь стала тесной. Об этом сообщал Юст Юль, датский посланник при Петре I (1709-1711 гг.). В декабре 1709 г. он продиктовал своему секретарю Р. Эребо: "Вице-адмирал Крейц построил в Петербурге лютеранскую церковь в виде креста, из одних бревен, как строятся дома в Норвегии и почти во всей России".[454]
В своем сочинении "Известие о городе Санкт-Петербурге" анонимный немецкий автор (Н.G.) посвятил целую главу "Описанию города на Ингерманландской стороне" (с. 52-55). В его записках, относящихся к 1710-1711 гг., отмечается, что "по другую от крепости сторону реки, южнее, находится Немецкая слобода, называемая иначе Адмиралтейским островом, где в мое время жили по большей части только немцы и голландцы, занимающиеся флотом, а также иностранные послы и многие русские"[455].
Читая описание H.G., можно уточнить местоположение лютеранской церкви, выстроенной вице-адмиралом Крюйсом. Сначала автор упоминает про первый Зимний дворец, срубленный в 1703 г.: "На этом берегу, если смотреть вниз от Ладоги, стоит большой длинный ряд домов... на протяжении приблизительно половины немецкой мили[456]... В этом ряду есть еще и маленький дом в голландском стиле, в котором Его величество живет зимой"[457]. И сразу же после этого следует упоминание о протестантском приходе: "Немного ниже по течению в том же ряду живет его превосходительство г-н вице-адмирал Корнелиус Крюйс, голландец или же во всяком случае выросший среди голландцев. У него просторный двор и здание; во дворе поставлена лютеранская реформистская церковь, которую посещают преимущественно занятые при флоте и некоторые другие живущие там и временно пребывающие немцы"[458].
Сходные сведения содержатся в записках Фридриха Христиана Вебера, ганноверского резидента в Петербурге. Немецкий дипломат неоднократно посещал город на Неве - с 1714 по 1719 г., и за эти годы новая столица преображалась на глазах современников. Так, Вебер упоминает про "Зимний дом его царского величества" - "его обычная резиденция, возведенная из кирпича в два этажа", замечая далее, что "царю на набережной построили другой дом"[459]. Здесь речь идет о Втором Зимнем дворце, у пересечения Невы и Зимней канавки; его постройка длилась с 1715 по 1718 г.[460]
Далее в записках Ф.Х. Вебера упоминается про Немецкую слободу: "По правую руку живут самые разные люди, русские и немцы, и особо следует отметить, что вокруг его царского величества, а именно на соседних улицах, живут больше немцы, а не русские", после чего ганноверский резидент уточняет местоположение протестантского храма: "лютеранская церковь (деревянное здание в виде креста) стоит к нему (дворцу) ближе всего, на расстоянии от его заднего дома не более 300 шагов"[461].
А в описании Петербурга, составленном в 1793 г. немецким автором Иоганном Готлибом Георги, о местоположении этой церкви говорится предельно точно. По его словам, деревянная кирха "до 1717 года лютеранам и реформатам обще принадлежала; ныне же на оном месте выстроен императорский Ермитаж"[462].
Судя по отзывам гостей, бывавших в Санкт-Петербурге, немецко-голландский приход объединял большинство иностранцев - выходцев из протестантских стран. Так, секретарь Юста Юля - Расмус Эребо упоминает про лоцмана-датчанина капитан-лейтенанта Хауха (Christoffer Hauch)[463]. Этот морской офицер русской службы в 1710 г. стал членом церковного совета немецкой лютеранской церкви Св. Петра[464]. Интересно и другое замечание Расмуса Эребо. Как сообщал он в записи, относящейся к тому же 1710 г., "в то лето я (однажды) проповедовал в Петербурге по-датски, чего до тех пор никогда не было слыхано. Царь, узнав об этом, сам явился в церковь на (мою) проповедь"[465].
В те годы число голландцев-реформатов на смешанном приходе было преобладающим, что впоследствии и побудило их начать строительство своего собственного храма. Об этом пишет секретарь датского посланника. В записи Расмуса Эребо, относящейся к 1710 г., читаем: "В Петербурге была голландская лютеранская церковь, где мы слушали проповедь и куда ходили к трапезе Господней. Все (иностранцы), которых множество в (русском) флоте, к какой бы национальности они ни принадлежали, знали по-голландски; поэтому кое-когда мне приходилось заниматься голландским языком"[466].
Сопоставляя сообщения иностранных авторов, можно получить более полное впечатление о тогдашних церковных традициях. Возвращаясь к записям немецкого автора Н.G., можно привести любопытное наблюдение о первых годах жизни петербургской лютеранский общины: "За неимением колокола перед началом богослужения на самом крайнем углу двора со стороны воды, или берега, поднимают обычный флаг г-на вице-адмирала с голубым крестом в белом поле, с тем, чтобы живущие вокруг немцы и голландцы направлялись туда"[467]. Немецкий автор тепло отзывается о Корнелиусе Крюйсе, подчеркивая что "он чрезвычайно опытный моряк и участвует в управлении морским ведомством... Помимо того, он еще главный старшина евангелических и реформатских церквей и школ всей России и по справедливости покровитель и патрон всех немцев и голландцев"[468]. Интересно, что церковь во дворе дома Крюйса в обиходе называли Лютеранско-реформатской церковью - случай уникальный, но для Санкт-Петербурга примечательный. Здесь лютеране и реформаты жили в диаспоре, в окружении чуждого им по языку, культуре и вероисповеданию населения, и на первый план выступало то, что их объединяло, а не разделяло[469].
Самую крупную группу в приходе Крюйса составляли лютеране, преимущественно немцы. Именно им вице-адмирал Крюйс в 1710 г. передал в собственность деревянную капеллу во дворе своего дома. Этот факт, а также то обстоятельство, что одновременно новые владельцы церкви получили собственного пастора Г. Г. Назиуса (Heinrich Gotlieb Nazzius), позволяет отнести формирование первой немецкой лютеранской общины в Санкт-Петербурге как таковой к 1710 г. С этого времени начинается самостоятельное существование общины, получившей позже имя Св. Петра[470].
...Чувствуя близкую кончину, пастор Вильгельм Толле в марте 1710 г. обратился с письмом к галльскому профессору Августу Герману Франке, чтобы тот направил в Санкт-Петербург двух кандидатов богословия, которые могли бы стать пасторами. В конце сентября 1710 г. пастор Толле умер, и его место на время занял Иоганн Арнольд Паули, "пастор немецкого генерального штаба в русской службе"[471].
28 декабря того же года на берега Невы прибыли Гейнрих Готтлиб Назиус из Вислебена и Иоганн Георг Зоргер. "Они прибыли из немецкого города Галле морем через Гамбург и Архангельск"[472], - уточняет Н.G. В 1711 г. Г.Г. Назиус определен пастором в Петербург, а И.Г. Зоргер отправился с Крюйсом в Азов[473].
К этому же времени относится и учреждение в Санкт-Петербурге немецкой церковно-приходской школы. В том, что первой школой Петербурга стала школа для иностранцев, нет ничего странного. Cтроить крепость Санкт-Питер-Бурх начинали солдаты и матросы - в основном люди не семейные. Потом пригоняли строителей сезонных, не бравших с собой жен и детей. А приглашенные Петром чужеземцы приезжали с намерением осесть, с домочадцами и чадами, коим нужно было образование[474].
Есть сведения, что в 1711 г. Петр I сделал попытку открыть "разноязычную немецкую школу" для детей приглашенных им иностранцев[475]. Однако еще раньше, в 1710 г., в приходно-расходную книгу лютеранской церкви Св. Петра внесена запись о выплате 40 руб. годового жалованья "скольмейстеру" (учителю) Корнелиусу Корнелиссену. Выходец из Дании, ставший кантором церковного хора, он обучал грамоте и счету детей голландцев, немцев, датчан и немногих русских. Вероятнее всего, занятия проводились в доме вице-адмирала К. Крюйса. А позднее для классов арендовалось помещение в доме купца Вольфа, находившемся в районе так называемых "финских шхер" - между Большой Миллионной улицей, Мойкой и Зимней канавкой[476].
В 1717 г. Корнелий Крюйс назначен первым вице-президентом Адмиралтейств-коллегии, а в 1721 г. он стал адмиралом. Тем временем население Немецкой слободы значительно увеличилось; еще быстрее оно стало расти со времени появления Литейного двора. К 1716 г. здесь уже несколько инославных церквей - три протестантских (в том числе одна финско-шведская) и одна католическая.
Очевидцем этих изменений стал выходец из Шотландии Питер Генри Брюс (1692-1757). Принят на русскую службу в 1710 г. и с 1711 по 1724 г. находился здесь в чине артиллерийского капитана. В своих "Мемуарах", датированных 1714-1716 гг., Брюс пишет: "Выше Адмиралтейства находится Иноземская слобода, или иностранный город, где живут все чужестранцы из Европы; тут есть несколько протестантских и один католический молитвенный дом"[477].
Отрывочные сведения о жизни лютеранского прихода содержатся в донесениях иностранных дипломатов, живших в Петербурге, - здесь же, в Немецкой слободе. Вот одно из них. 19 июля 1717 г. французский посланник при русском дворе де Лави сообщал из Петербурга в Париж: "В здешней лютеранской церкви крестили еврея 25 лет от роду; ему был сделан экзамен в присутствии многочисленной публики, графа Матвеева и еще нескольких русских сановников. Вице-адмирал Крюйс, принадлежащий к этой церкви, сказал мне, что получил разрешение напечатать по-немецки и по-русски экзамены этого еврея и проповедь, сказанную по этому случаю лютеранским пастором; он передавал мне также, что, прежде чем креститься, еврей этот учился целый год. Следует заметить, что здесь полная свобода совести, так как царь позволяет лицам другого исповедания обращать в свою веру"[478].
К 1719 г. число прихожан увеличилось настолько, что старая церковь оказалась тесной. Богослужения стали проводиться в новом доме Корнелия Крюйса - на углу набережной реки Мьи (Мойки) и Большой Першпективной дороги (ныне - Невский проспект). Но это являлось лишь временным выходом из положения. Было решено собрать достаточную сумму на постройку каменной церкви, а для того - увеличить пожертвования так называемыми "корабельными деньгами" (Schiff sgeld): для содержания храма и пасторов брать пошлину пять рублей с каждого прибывшего в гавань иностранного корабля.
В петровскую эпоху немцы-лютеране пользовались значительными привилегиями, сохранившимися за ними и в последующие годы. В феврале 1725 г. Иоганн Ле Форт, легационный советник курфюрста Саксонского и короля Польского, сообщал из Петербурга о том, что незадолго до своей кончины Петр I "хотел привести в порядок некоторые свои дела, отдал несколько словесных приказаний, между прочим советовал не пренебрегать иностранцами, живущими в его государстве и в Петербурге"[479].
Вскоре после восшествия на престол супруги Петра I - Екатерины I (1725-1727 гг.) французский посланник Ж. Де Кампредон отправил в Париж донесение с описанием религиозной ситуации, сложившейся в России. В "аналитической записке", озаглавленной "Вызванные смертью царя поучительные рассуждения о современном положении Великороссии", французский дипломат писал: "Государыне следует избегать открыто вводить протестантскую веру в своих владениях, потому что русские, до суеверия преданные православной религии и от природы несколько недоверчивые и подозрительные, могли бы встревожиться этим, особенно если бы царица из числа протестантов выбрала себе министров и высших офицеров в войсках. Ибо тогда русские, усмотрев из этого презрительного по отношению к ним предпочтения иностранцев, что их не считают полезными для отечества и лишают принадлежащего им права на занятие гражданских и военных должностей - русские начнут, может, всеми средствами стараться произвести общее восстание, которое может сделаться гибельным для интересов царицы. А кроме того, эти самые протестанты, которых она взяла бы себе в министры и в главные военачальники, легко могли бы оказаться змеями, которых государыня пригрела на своей груди: они могли бы действовать против ее интересов, в пользу покровителей, имеющихся у них в других местах..."[480]
"Кирка на першпективе"
После кратковременного правления Екатерины I на императорский престол посажен внук Петра I - Петр II, сын царевича Алексея и принцессы Софии-Шарлотты Бланкенбургской. Воспитанием несовершеннолетнего императора руководил А.И. Остерман; правителем при Петре II стал Александр Меншиков (ок. 1670-1729), на дочери которого император должен был жениться. Самовластным правителем государства князь Меншиков стал еще при Екатерине I, обязанной ему возведением на престол.
Сын лютеранского пастора из Бохума (Вестфалия), Генрих Иоганн (Андрей Иванович) Остерман был взят в Россию Крюйсом. В России он занял видное место при дворе; об этом сообщает супруга британского посла в С.-Петербурге леди Рондо: "Родом он из Вестфалии и переехал сюда как частный секретарь одного голландского адмирала. Петр I взял его к себе, постепенно возвысил до занимаемой им теперь должности (вице-канцлера. - а. А.), но он до сих пор остается лютеранином. Он был наставником Петра II и главным орудием падения князя Меншикова"[481].
Меншиков стремился устранить от власти вице-канцлера Остермана. Вот что сообщал об этом Ле Форт в сентябре 1727 г.: "Чтобы погубить Остермана, Меншиков выговаривал ему, что это он наущает царя (Петра II. - а. А.) принять иностранную веру, за что он велел бы его колесовать. Не трудно было оправдаться. Остерман отвечал, что за его проступки его нельзя колесовать, но он знает, кого следовало бы этому подвергнуть"[482]. Однако в результате борьбы с семейством Долгоруких Меншиков в том же 1727 г. отправлен в ссылку, и, по словам Ле Форта, "барон Остерман остался в выигрыше"[483].
В 1727 г. по ходатайству А.И. Остермана император Петр II подарил лютеранам участок земли для сооружения новой церкви на "Невской першпективе" между Большой и Малой Конюшенными улицами. 26 декабря 1727 г. последовало высочайшее повеление "об отводе на Адмиралтейской стороне места под строение евангелической церкви, школы и пасторского дома": "Указали Мы, по прошению иностранных и немецкого евангелического прихода обретающейся на Адмиралтейском острову церкви прихожан, под строение церкви ко отправлению по их закону службы, також школы и пасторского дому отвесть на Адмиралтейской стороне по большой прешпективной дороге, позади дворов генерала-майора Лефорта и адмирала Сиверса, оставя для проезду улицу, что надлежит поперечнику и длиннику сколько пристойно; а какое на том месте строение им построить должно будет, взять у них чертеж"[484].
Но как раз в 1727 г., когда строительство новой, более просторной каменной церкви стало на повестку дня, Крюйс в возрасте 70 лет скончался. Однако осиротевшая община недолго пребывала без влиятельного покровителя. Патронат над ней перенял генерал на русской службе, через год (1728) - граф Бурхард Кристоф фон Миних (Munnich, 1683-1767). Выходец из Ольденбурга, в 1720 г. Миних приглашен Петром I в Россию для строительства Ладожского канала. В 1726 г. работы завершились; при Петре II Миних - директор всех фортификаций. Новый лютеранский храм строился по его проекту.
29 июня 1728 г., в день святых апостолов Петра и Павла, заложили первый камень в основание новой церкви; поэтому ее и назвали церковью свв. Петра и Павла. Впоследствии, однако, за церковью прочно закрепилось сокращенное название Петрикирхе. Император Петр II пожертвовал на постройку 1000 руб. Но так как денег для постройки каменной церкви было все-таки недостаточно, то решили обратиться за помощью к немецким королям и князьям. Во все концы Европы, отчасти с помощью русских посланников, отправили просьбы о сборе пожертвований для строительства лютеранской церкви в новой русской столице. Денежные взносы получили из Пруссии, Швеции, Гольштейна, Франкфурта-на-Майне, Готы, Ольденбурга, Ульма, Регенсбурга, Аугсбурга, Байройта, Ангальта, Любека, Гамбурга, Лондона, Амстердама[485]. По ходатайству Миниха из Германии получили 3500 руб., а всех пожертвований собрали 15 тыс. руб.
Непосредственное участие в создании церкви принимал граф Миних. Он собственноручно составил план здания и его фасада. Это была двухэтажная базилика, ориентированная с севера на юг, выложенная из кирпича и покрытая штукатуркой. Над входом в церковь с южной, противоположной алтарной части стороны располагалась деревянная башня. Возведение здания длилось два года[486].
14 (25) июня 1730 г., в день юбилея Аугсбургского исповедания (1530-1730), новую церковь освятили. Первое богослужение в новом храме совершил пастор Г. Назиус, который и стал первым священнослужителем церкви свв. Петра и Павла. (Г. Назиус родился в 1687 г. в Вислебене, близ Эрфурта; скончался в Петербурге в 1751 г.)[487].
"Кирка лютерского исповедания на Адмиралтейской стороне на Большой преспективе построена каменная, - отмечал историограф С.-Петербурга Г. Богданов. - Сия кирка зачата каменным строением строится в 1727 году, а совершилась в 1730 году, и наименовали во имя святых апостол Петра и Павла"[488]. Отечественный автор не забыл упомянуть и о судьбе "адмиральской" церкви: "Кирка лютерская, с первоначальных лет была на дворе адмирала Крейца деревянная, и в 1730 году, когда каменная построилась, оную сломали"[489], - добавляет Г. Богданов. В новом храме поместили портрет адмирала Корнелия Крюйса; он сохранялся более 200 лет и висел там еще в первые годы после революции 1917 г.[490]. Церковь имела 1500 мест, включая те, что находились на хорах. Внутреннее убранство отличалось изысканностью, алтарь, кафедра и орган были отделаны золотом. Для прекрасного органа работы мастера Иоахима из Митавы (ныне - Елгава, Латвия) средства собирались в лютеранских общинах в Москве, Лифляндии, Эстляндии[491].
Вскоре у пастора Назиуса появился помощник, о чем сообщалось в церковной печати: "Haциyc, уже от природы слабый здоровьем, утружденный еще делами службы, преимущественно провожанием покойников на дальние кладбища, впал вскоре в чахотку. Хотя труды его уменьшились тем, что новоприбывший голландский пастор Грубен стал отправлять реформатское богослужение, которое до этого времени лежало тоже на нем, так что он отправлял две службы в одно воскресенье; но прежние труды и суровый петербургский климат до того расстроили его здоровье, что церковный конвент принужден был вызвать из Германии второго пастора в адмиралтейскую церковь. В 1732 году прибыл из Люнебурга Иоганн Фридрих Северин, урожденец гельмштадтский"[492].
В эпоху правления Анны Иоанновны позиции лютеран в России еще более упрочились. 30-е гг. XVIII в. стали золотым веком в жизни лютеранской общины св. Петра в Санкт-Петербурге. В 1730 г. началось 10-летнее правление императрицы Анны Иоанновны. Племянница Петра I, дочь его старшего брата Иоанна, Анну в 1710 г. выдали замуж за герцога Курляндского. В Курляндии она сроднилась с атмосферой немецкого протестантского герцогства. Неудивительно поэтому, что ее приход к власти снова вернул российскую политику к западной ориентации. Попытка возвратить русскую столицу в Москву, предпринятая при Петре II, окончилась полной неудачей: в 1732 г. Анна Иоанновна со своим двором вновь поселилась на берегах Невы[493].
В ноябре 1732 г. поверенный по делам Франции при русском дворе Маньян сообщал в Париж министру иностранных дел Жермену Луи де Шовелену: "Вы знаете, что ни один русский не принимает тут ни малейшего участия, и что царица окружена и руководится советами лишь немцев, по большей части преданных и обязанных Венскому и Прусскому дворам"[494].
При Дворе большим влиянием пользовались сановники-лютеране, такие как Бирон (с 1737 г. - герцог Курляндский), граф Остерман, граф Миних, братья Левенвольде. Датский путешественник Петер фон Хавен (1715-1757), живший в Петербурге в 1736 г. и с 1743 по 1746 г., писал: "Принц Гессен-Гомбургский и граф Миних держали каждый для себя и для немецких офицеров в армии, двух кабинет-пасторов... Все управление немецкими общинами (в России. - а. А.), как в некоторых местностях Германии, было в руках церковного собрания, состоявшего из виднейших прихожан и делившегося на церковный совет, церковных старост и церковных старейшин. Графы Остерман и Миних были тогда виднейшими патронами евангелической общины в государстве"[495]. Их роль в русской политике в десятилетие правления Анны Иоанновны нельзя переоценить: генерал-фельдмаршал, президент Рейхскригсколлегии граф Миних определял военную политику государства, командуя русской армией в польском и турецком походах, вице-канцлер граф Остерман руководил внешней политикой России. При этом Миних оставался патроном общины св. Петра, а остальные названные лица - ее членами. Неудивительно, что Анна Иоанновна вместе с другими членами императорской фамилии нередко присутствовала на торжественных богослужениях в лютеранской церкви Св. Петра, например 27 декабря 1737 г. при освящении нового органа церкви[496].
"Граф Остерман был большим любителем сочинений Мосхейма"[497], - пишет шведский ученый Карл Рейнхольд Берк (1706-1777), живший в Петербурге в 1735-1736 гг. Иоганн Лоренц Мосхейм (1693-1755), немецкий лютеранский теолог, историк Церкви, профессор Гельмштедтского университета в Брауншвейге (с 1723 по 1747 г.), а затем Геттингенского (с 1747 г.)[498], где впоследствии учились многие посланцы из России. А вот что сказано в инструкции от 1 июля 1739 г. маркизу де ля Шетарди, отправлявшемуся в Петербург в качестве французского чрезвычайного посла: "Граф Остерман всегда, по своему происхождению, питал привязанность и пристрастие к Германии. Это единственный из петербургских министров, действительно способный к делу и труду. Все, кто мог бы возбудить против него подозрение, умерли или удалены"[499].
Среди жителей Петербурга процессы обрусения и онемечивания шли параллельно. "Можно постоянно слышать, как слуги говорят то по-русски, то по-немецки"[500], - пишет Петер фон Хавен, замечая при этом: "Говорящий по-русски немец и говорящий по-немецки русский обычно совершают столь много ошибок, что строгими критиками их речь могла бы быть принята за новый иностранный язык. И юный Петербург в этом отношении можно было бы, пожалуй, сравнить с древним Вавилоном"[501]. Что же касается вероисповедного вопроса, то, по словам датского автора, "из иностранных общин лютеранская - самая большая и многочисленная в России. Во время моего пребывания в Петербурге там было три немецких и одна шведская церковь. При церкви Св. Петра было два пастора, а при каждой из двух других - только по одному"[502].
Построенная в 1730 г. лютеранская церковь Св. Петра и Павла стояла в глубине участка, на противоположной от церкви Рождества Богородицы стороне Большой першпективной дороги. (Каменная церковь Рождества Пресвятой Богородицы была возведена на Невском проспекте по проекту М.Г. Земцова в 1739 г. Стоявшая на берегу речки Кривуши (будущего Екатерининского канала), она своим северным фасадом располагалась вдоль перспективы. В целом церковь напоминала Петропавловский собор.)[503]
Вот как выглядел тогдашний Невский проспект в описании Карла Берка: "На Перспективной улице мало примечательных зданий, помимо каменной русской церкви, которая пока не достроена, но будет, по-видимому, красивой; каменной евангелической немецкой, деревянной финской (в которой отправляется и шведское богослужение) и деревянной реформатской французской церкви, - пишет шведский автор. - Все три стоят на площади между названной улицей и императорскими конюшнями"[504].
В 1735 г. пришлось вырубить лес на Фонтанке и в окрестностях Невского проспекта, чтобы изгнать и выловить там шайки, которые "многих людей грабят и бьют". Для их поимки военная коллегия отрядила "пристойную партию драгун". Церковь Св. Петра была построена на территории тогда настолько еще пустынной, что ее пастор в своем прошении, поданном императрице Анне Иоанновне, указывал: "Опасаюсь недостатка в воде, злоумышленников, убийц, воров и разных превратностей, случающихся обыкновенно с тем, кто живет далеко от своих соседей"[505]. На изображениях Невского проспекта даже второй половины ХVIII в. видны высокие заборы, ограждавшие почти весь квартал, в глубине которого располагалась церковь и примыкавшие к ней здания школы и пастырского дома[506].
Освященная в 1730 г., лютеранская церковь Св. Петра представляла собой небольшое каменное здание с колокольней и шпилем. Настоящим сокровищем стала одна из ее алтарных картин - "Иисус с Фомой Неверующим и учениками" кисти знаменитого Ганса Гольбейна-Младшего. В 1707 г. ее подарил общине придворный живописец И.Ф. Грот. Рассказывали, что картина, написанная на кипарисовом дереве, 200 лет пролежала до этого зарытой в землю в монастыре Вюртемберга[507].
Пять лет спустя близ храма возвели два деревянных дома, образовавших своего рода пропилеи перед новой кирхой. В одном доме располагались квартиры церковного причта, а в другом, в угловом на Большой Конюшенной, разместилась школа. До 1735 г. в этой школе учились только дети состоятельных родителей, а в 1735 г. решили отчислять на нее определенную сумму при совершении крещений, погребений и других церковных обрядов, а также объявить о добровольных пожертвованиях. Таким образом образовался особый школьный фонд, за счет которого стали обучаться здесь и дети бедных родителей.
В середине 1730-х гг. предприняли попытки реорганизовать немецкую школу, состоявшую при церкви Св. Петра. Из записок Петера фон Хавена можно узнать о том, какие проблемы возникали в ходе просветительских начинаний. "Этой зимой в самой крупной немецкой общине было внесено предложение организовать большую латинскую школу. Причиной тому явилась неудовлетворенность большинства иностранцев школой и гимназией при Академии, а потому они либо держали домашних учителей для своих детей, либо отправляли их в Ревель и другие города. И кроме того, объявили, что если церковный совет намерен учредить настоящую латинскую школу, так чтобы она была оборудована при немецкой церкви св. Петра, то все они послали бы туда своих детей и вообще оказали бы помощь в осуществлении этого дела, - пишет датский автор. - Надо здесь упомянуть, что большинство немцев по нескольку лет учили своих детей латыни, арифметике, письму и прочим полезным вещам до того, как приставить к какому-либо ремеслу или иному тоже скромному занятию. И вот к этому времени из зарубежных государств поступили многочисленные добровольные пожертвования на немецкую церковь и школу Св. Петра в Петербурге; среди прочих - сбор в сумме 750 рублей из Дании. Поэтому церковный совет намеревался изменить постоянную и довольно многочисленную школу, еще более ее улучшив и впоследствии расширив, и за это уже действительно принялись, набирая для нее различных учителей. Но поскольку к тому обнаружились препятствия более существенные, чем ожидалось, то пришлось на сей раз ограничиться прежним; так оно с того времени и существует"[508].
Для улучшения преподавания из Германии пригласили магистра Иоганна Филиппа Люткена. После прибытия в Петербург его утвердили в должности ректора школы. Но в 1737 г. Люткен оставил свою должность и стал помощником пастора Шатнера, после чего церковный конвент поручил надзор за школой пасторам Петрикирхе[509].
28 июня 1737 г. издан именной указ, согласно которому на Невском проспекте должны были стоять только каменные здания. В 1740 г. "Комиссия о Санкт-Петербургском строении" потребовала сноса всех деревянных строений, выходивших на главную улицу столицы. Это касалось и обоих деревянных домов, обрамлявших Петрикирхе. Однако Комиссия решила пасторские дома оставить. "К оной проспективной улице никакого деревянного строения им (лютеранам. - а. А.) не строить, и когда те деревянные домы обветшают, то построить на том месте каменные же дома"[510]. Поэтому в 1747 г. на прежнем месте по проекту архитектора К. Кемпфа возвели новые каменные здания, одно них по-прежнему отводилось школе[511].
Петрикирхе стал главным духовным центром для немцев-лютеран, живших в Санкт-Петербурге. В ее стенах крестили, венчали, отпевали. Перу фон Хавена принадлежит описание бракосочетания, состоявшегося 8 февраля 1737 г. под сводами церкви Св. Петра. "Женихом и невестой были знатный саксонский господин с одною из знатнейших придворных фрейлин, и один из них носил фамилию Кейзерлинг. Они решили публично венчаться в немецкой церкви св. Петра", - сообщает датский автор своим читателям, переходя к основной части своего повествования. "Обе принцессы - Елизавета и Анна - вели невесту. Обряд бракосочетания совершал самый старый немецкий пастор. Когда он произносил слово и когда пели, принцесса Анна была очень тиха, набожна и благоговейна. Принцесса же Елизавета была весела, переменчива и во время венчания более применяла свои глаза, нежели уши, - пишет фон Хавен. - Она, казалось, смеялась над голосом немецкого пастора, о котором его прихожане говорили, что он в юности сорвал голос. Великолепие всей свиты и чрезвычайно длинную вереницу карет кратко или с большей пользой описать невозможно"[512]. В этом отрывке упомянуты "принцессы Елизавета и Анна", мирно шествовавшие к алтарю лютеранского храма Св. Петра. И трудно было предполагать, что через три года обе принцессы будут вовлечены в водоворот политических событий.
Императрица Анна Иоанновна незадолго до своей кончины (17 октября 1740 г.) назначила своим преемником новорожденного внука Иоанна Антоновича, а регентом - Иоганна Эрнста Бирона, с которым она сблизилась еще в 1720-х гг. Эта связь вызывала всевозможные толки; так, французский посланник в Санкт-Петербурге маркиз де ла Шетарди в одном из своих донесений приводит такую оценку: "(Анна Иоанновна)... более всякой другой женщины полна предрассудков православной религии, и тем охотнее вооружается против всех лиц иного образа мыслей, что воображает весьма не кстати отвести глаза от связи своей с Бироном, прикрываясь маской религиозности и благочестия"[513].
5 октября 1740 г. малолетний сын Анны Леопольдовны (1718-1746) - царевич Иоанн провозглашен наследником российского престола; провозглашение совершили в деревянном Летнем дворце в Летнем саду. 17 октября того же года он вступил на престол при регентстве Бирона. Однако вскоре противники Бирона, во главе с фельдмаршалом Минихом, свергли его и провозгласили Анну Леопольдовну правительницей. Но сторонники Елизаветы Петровны подготовили переворот: 25 ноября (6 декабря н. ст.) 1741 г. арестованы правительница России Анна Леопольдовна, ее сын император Иоанн Антонович и муж Антон-Ульрих. Арестованного младенца отправили в Шлиссельбургскую крепость, где он провел остаток своей жизни. На трон при поддержке гвардии взошла дочь Петра I - Елизавета. 23 января 1742 г. (н. ст.) состоялась публичная казнь ведущих деятелей правления Анны Леопольдовны - вице-канцлера Андрея Ивановича Остермана, фельдмаршала Бурхарда Христофора Миниха, вице-канцлера Михаила Гавриловича Головкина и других. В последний момент смертный приговор заменили ссылкой. Анна Леопольдовна была низложена, отправлена в ссылку и в 1746 г. скончалась в Холмогорах.
То, что в "немецкую компанию" попал М.И. Головкин, виновато и его ближайшее окружение. Так, будучи вице-канцлером, он взял в пажи Ягужинского - сына лютеранского органиста, служившего в лютеранской кирхе в Москве.
Елизаветинская эпоха (1741-1761 гг.)
Отправился в ссылку и Эрнест-Иоганн Бирон, но перед своим отъездом в Пелым он несколько месяцев провел в Шлиссельбургской крепости. Как отмечал отечественный историк А.И. Вейдемейер (ум. в 1852 г.), Бирон, "по низвержении своем, впал в величайшее уныние; раскаивался или казался только раскаивающимся в своих злодеяниях; читал духовные книги, особенно же Библию, с большим прилежанием, отмечая в оной места, близкие содержанием своим к его положению; оказал готовность отвечать с откровенностью на деланные ему допросы"[514]. Графа Миниха, графа Остермана и герцога Бирона обвинили в измене и сослали.
Так лютеранская община св. Петра лишилась своего патрона и покровителей. Этим обстоятельством и в целом изменившейся обстановкой не преминули воспользоваться недоброжелатели общины. Интересные сведения приводит современная исследовательница, член общины Петрикирхе Т.Н. Таценко:
"На Невском проспекте, напротив кирхи св. Петра, там, где сейчас располагается Казанский собор, в середине XVIII в. стояла православная церковь Рождества Богородицы. Священники этой церкви объявили, что им явилась Богоматерь и пожаловалась, что присутствие невдалеке лютеранской церкви, где проводятся "еретические" богослужения, не дает ей покоя. На этом основании императрице было подано прошение об изгнании лютеран из их церкви. Однако у последних нашлись защитники. Вице-канцлер граф Бестужев-Рюмин, жена которого была лютеранкой немецкого происхождения, рассказал, используя методы и логику противной стороны, что и ему явилась Богоматерь. На этот раз она отозвала свою жалобу, ибо лютеранская церковь св. Петра все равно не подходит для православных богослужений, так как ориентирована не на восток, как положено, а с севера на юг. Скорее всего, эта эффектная история всего лишь легенда. Бесспорно, однако, что общину св. Петра в начале правления Елизаветы пытались лишить здания церкви и другой недвижимости. Дело не удалось лишь потому, что у Св. Синода не было 130 000 руб. отступных, каковые, по решению императрицы, нужно было заплатить лютеранской общине.
Необходимо отметить, что двадцатилетие правления Елизаветы отнюдь не характеризовалось преследованием иностранцев. Понимая ценность их опыта и знаний для России, она продолжила в этом отношении политику своего отца Петра I, привлекая иноземных специалистов на русскую службу и подтверждая их привилегии. Так, последующим патронам немецкой общины св. Петра графу Карлу фон Сиверсу и барону Н.Ф. Корфу удалось в 1756 г. получить от императрицы Елизаветы Петровны документально оформленное подтверждение правомерности владения общиной участком земли церкви Св. Петра. Последний из патронов был особенно влиятелен при дворе, ибо приходился родственником императрице со стороны жены"[515].
Тем временем немецкий храм Св. Петра благоукрашался, однако на это требовались большие средства. В записках И.Г. Георги сообщается о том, как проводился сбор пожертвований на церковные нужды. По словам немецкого автора, лютеранские приходы должны были "пещись о соблюдении церквей в хорошем состоянии и доставлении всех нужных к тому денег из складчин, которые около нового года во всяком приходе особливо собираемы бывают; из найма церковных домов и мест; из доходов погребальных и с кораблей, из коих каждый к иностранному какому купцу адресованной платит по 5 рублей и пр. Попечения же о экономических делах каждого прихода возлагаются на особое собрание, которое состоит из одного знатного покровителя церкви и нескольких старшин и настоятелей"[516].
Императрица Анна Иоанновна подарила 1000 руб. на орган. Первый раз сведение об органе, предназначенное для широкой публики и потому отпечатанное в "Академических ведомостях", появилось в 1737 г. 29 ноября этого года происходила постановка нового большого органа в немецкой церкви Петра и Павла. Орган пожертвовал Миних, и об этом событии, имевшем значение для немецкой колонии Петербурга, оповестили и все население империи. Оповещение было сделано понятно почему: всевластный Бирон - лютеранин по вероисповеданию[517]. В первый раз на новом органе играли 27 декабря 1737 г. в присутствии великой княжны Елизаветы Петровны, герцога Брауншвейгского Антона-Ульриха, герцога Курляндского и других высших сановников.
В украшении Петрикирхе принимали участие многие зарубежные мастера и художники. Один из них - швейцарец из Санкт-Галлена Иоганн Гзелль (ум. в 1740 г.)[518]. Вот что сообщал директор отделения изящных искусств при Академии наук Якоб Штелин (1712-1785) об этом художнике. "Петр Великий взял его в Амстердаме на службу (1716 г.) и отправил его с семьей на русском купеческом корабле в Петербург... В большой лютеранской церкви в Петербурге еще можно видеть прекрасную алтарную картину ("Преображение Христа") и под ней ночной мотив - "Тайную Вечерю", а вокруг алтаря на балюстраде хоров - четырех евангелистов и 12 апостолов, поясные портреты в натуральную величину, писанные с натуры"[519]. (В декабре 1940 г. из бывшей лютеранской церкви св. Петра на Невском проспекте в Государственный Эрмитаж поступили 13 полотен: изображения 12 поколенных фигур апостолов и евангелистов (103×83 см) и "Распятие", украшавшее церковь в течение столетия[520].)
А теперь можно снова обратиться к записям Якоба Штелина. "В 1758 году была полностью отремонтирована главная евангелическо-лютеранская церковь Петра и Павла, - пишет немецкий автор. - Среди прочих внутренних украшений поставлены у алтаря несколько хороших скульптур. Вместо прежних вырезанных из досок и раскрашенных 4 евангелистов выполнены те же самые скульптуры хорошей работы в виде целых позолоченных статуй"[521]. Эти сведения Штелина полностью подтверждаются в "Инвентаре евангелическо-лютеранской новой церкви св. Петра"[522].
В 1758 г., во время Семилетней войны между Россией и Пруссией (1755-1762 гг.), барон фон Корф назначен генерал-губернатором отошедшей к России Восточной Пруссии. Покидая Санкт-Петербург на годы, он сложил с себя патронат над общиной Св. Петра. Интересно, что община, по-видимому, с живейшим участием следила за ходом войны между Россией и Пруссией. Так, 25 января 1758 г. в Петрикирхе торжественным богослужением отпраздновали взятие русскими войсками Кенигсберга, точно так же в 1759 г. отметили победу русских над прусскими войсками под Франкфуртом-на-Одере, а в 1760 г. - взятие русскими Берлина. Это любопытный материал к изучению национального самосознания российских немцев. Но приведенные факты не покажутся удивительными, если вспомнить, что отнюдь не большинство немцев, живших в Санкт-Петербурге в середине XVIII в., происходило из Пруссии. Предки барона фон Корфа, например, веками жили в Лифляндии, а сам он родился уже русским подданным[523].
Петрикирхе в Екатерининскую эпоху (1762-1796 гг.)
Внутриполитическая ситуация в России во второй половине XVIII в. в отношении общины св. Петра оставалась весьма благоприятной. В 1762 г. к власти пришел император Петр III, сын дочери Петра I Анны и герцога Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского. Выросший и воспитанный в протестантском Гольштейне, он во всех своих вкусах, привычках, идеалах был более немцем, чем русским. Естественно, что заботы и чаяния общины Св. Петра стали ему близки, и первое, что он сделал, - возвратил в Санкт-Петербург графа Миниха после 20-летней ссылки в Сибири. Миних снова взял на себя обязанности патрона общины и выполнял их почти до самой своей смерти в 1767 г.
Пришедшая на смену Петру III через несколько месяцев императрица Екатерина II (1762-1796 гг.), урожденная принцесса Ангальт-Цербстская, за более чем три десятилетия своего правления не раз выказывала совершенное понимание и всестороннюю поддержку в отношении лютеран. Многие тысячи немцев-колонистов, которых своим манифестом от 22 июля 1763 г. Екатерина II пригласила в Россию, значительно умножили число ее протестантских подданных[524].
С воцарением на российском престоле принцессы Ангальт-Цербстской немецкое влияние в Петербурге с каждым годом становилось все сильнее. Известный путешественник Джакомо Казанова, гостивший в Петербурге в 1764-1765 гг., свидетельствует: "Я обнаружил, что в Петербурге все, кроме простонародья, говорят на немецком языке, который я с трудом понимал, но мог изъясняться, подобно тому, как сейчас"[525].
В начале 1760-х гг. известный немецкий историк Август Людвиг Шлецер, трудившийся в Петербургской Академии наук над древнерусскими летописями (1761-1765 гг.), составил характерную зарисовку этого времени. "Общественное богослужение (в Петербурге. - а. А.) совершается теперь на 14 языках, - отмечал он в своих записках. - Постоянный наплыв пришельцев, большей частью немцев, из которых, может быть, половина прибита к берегам России несчастьями, приключениями и смелыми затеями. В то время впускали всех, кто только предъявлял вид о здоровье от самого незначительного городишки; никого не спрашивали: какого ты вероисповедания? да едва ли спрашивали: какой ты нации? (только евреям и иезуитам запрещен был въезд указом Петра I); но впоследствии стали спрашивать: в чем ты нам можешь пригодиться?"[526].
Такова была общая атмосфера, царившая в граде Петровом во второй половине ХVIII в. Продолжая свой рассказ о Петербурге, Август Людвиг Шлецер "переходит на личности": "Вот идет немец, некогда кандидат на святую проповедническую должность, возвратившийся из Ост-Индии, где он, как можно заметить, в продолжение 7 лет пробивался в должности матроса; там стоит пожилой пастор из Пруссии, который предпринял путешествие сюда, чтобы уклониться от объявленной ему (неизвестно, почему) отставки; и т. д."[527].
Вступив на российский престол, Екатерина II оказывала благоволение лютеранской церкви Св. Петра. Она подарила этой церкви 3000 руб.; великий князь Павел Петрович - 1000 руб. Церковь Св. Петра всегда была самой богатой из всех лютеранских храмов в Петербурге.
Украшения для храма поступали и из немецких земель. 14 апреля 1764 г. в Штутгарте умер Иоганн Кристоф Гроот, придворный живописец и смотритель городской галереи[528]. Его сын - Иоганн Фридрих Гроот - к этому времени состоял на русской службе и, как его отец, трудился "по художественной части". В том же 1764 г., как сообщал Якоб Штелин, "придворный живописец г-н Гроот получил из наследства своего покойного отца из Штутгарта... длинную и узкую картину на дереве Альбрехта Дюрера, представляющую Христа после Его Воскресения с 11 учениками, и подарил ее лютеранской церкви св. Петра, где она помещена над алтарными картинами"[529].
Пастор А.Ф. Бюшинг и переворот 1762 г
В 1761 г. руководство школой при Петрикирхе поручили пастору А.Ф. Бюшингу, который преобразовал ее в соответствии с требованиями своего времени. Известный немецкий ученый, энциклопедист Антон Фридрих Бюшинг (Busching) родился в 1724 г. в местечке Штатгагене, в Шаумбург-Липпе. В 1744 г. поступил в университет Галле на богословский факультет. По окончании курса в университете в 1748 г. принял предложение датского тайного советника графа Линара стать воспитателем его старшего сына. В 1749 г. граф Линар отправился в качестве посла в Петербург; вместе с ним в Россию поехал и Бюшинг, уже будучи в сане пастора. Это был первый визит Бюшинга в Россию, после чего он вскоре вернулся на родину[530].
Бюшинг пробыл в Петербурге всего полгода, и перед отъездом у него произошло интересное знакомство. Будучи пастором, Бюшинг неоднократно проповедовал в лютеранских церквах Петербурга. Своим красноречием и убежденностью он завоевал симпатии прихожан, и они часто ходили к нему за советами, беседовали с ним о религиозных вопросах. Среди таких посетителей появился и молодой человек, русский, служивший наборщиком в типографии Академии наук. Он несколько раз слушал проповеди Бюшинга и, наконец, обратился к нему с просьбой о наставлении в делах веры[531].
По возвращении в Германию Бюшинг несколько лет служил профессором Геттингенского университета. А в 1760 г. Бюшингу сделали предложение занять место пастора при петербургской церкви Св. Петра, и он охотно его принял. В августе следующего, 1761 г. Бюшинг прибыл в Петербург вместе со своей женой Христиной Дильтей, известной в свое время поэтессой.
Вскоре после прибытия Бюшинга в Петербург скончалась императрица Елизавета Петровна. На российский престол возведен Петр III; патрон церкви Св. Петра в то время - барон Николай Фридрих Корф, камергер императора. По повелению Петра III из ссылки возвращен фельдмаршал Миних, который когда-то, до воцарения Елизаветы, покровительствовал приходу Св. Петра.
Поняв из намеков Миниха, что тот желает вновь стать патроном церкви Св. Петра, пастор Бюшинг посодействовал ему, и фельдмаршал снова вступил в эту должность. Миних был благодарен Бюшингу и однажды в беседе с ним заметил, что если бы ему опять пришлось взять на себя роль главнокомандующего, он охотно назначил бы Бюшинга своим помощником. На это Бюшинг возразил, что он мог бы служить в войске лишь в качестве духовного лица (Feldprediger)[532].
Будучи пастором кирхи Св. Петра, Бюшинг жил в церковном доме, фасадом выходящим на Невский проспект. И когда летом 1762 г. произошел переворот в пользу супруги Петра III - Екатерины, пастор Бюшинг стал невольным свидетелем тех событий, которые происходили около церкви Рождества Пресвятой Богородицы[533]. В своих мемуарах Бюшинг упоминает об участниках переворота, прибывших сюда для принятия присяги. Из своего окна пастор лицезрел и Екатерину II, и графа Григория Орлова, и графа Кирилла Григорьевича Разумовского[534].
Однако немецкому пастору недолго пришлось оставаться в роли стороннего наблюдателя. Один из его помощников, Гебгард, учитель школы при Петрикирхе, во время переворота решил укрыться во дворце герцога Георга-Людвига (дяди императора Петра III), где его схватили солдаты и заперли в подвале, Бюшингу пришлось вызволять его оттуда, после того как пастор узнал о случившемся[535].
На следующий день после переворота пастор Бюшинг должен был проповедовать в церкви по случаю престольного праздника апостолов Петра и Павла. Обстановка в Петербурге оставалась напряженной; Бюшинг знал лишь о том, что императрица с отрядом гвардейцев отправилась к Ораниенбауму, чтобы принудить Петра III к отречению от престола. Пастор должен был взойти на кафедру для произнесения проповеди, но в этот момент к нему подошел фон Эмме, вице-президент Юстиц-коллегии. Он сообщил Бюшингу о приказе из Сената: "Члены прихода церкви св. Петра должны быть немедленно приведены к присяге".
Сослужитель Бюшинга, пастор Трефурт, сказавшись больным, устранился от этого дела. Бюшинг просил фон Эмме отложить церемонию приведения к присяге хотя бы до послеобеденного времени. Он указывал на определенные затруднения, ссылаясь, в частности, на то обстоятельство, что в храме из-за волнений, происходивших в городе, присутствовало мало мужчин. Однако вице-президент Юстиц-коллегии настаивал на своем, опасаясь ответственности перед Сенатом. И пастор Бюшинг тогда сказал, что после проповеди он приступит к приведению прихожан к присяге.
Видя некоторую нерешительность пастора, фон Эмме заметил: "Вы напрасно опасаетесь". Бюшинг возразил ему: "При таких обстоятельствах нельзя не опасаться. Кто же нас освободил от присяги императору, за которого мы обещали пролить последнюю каплю крови?" "Неужели, - сказал фон Эмме, - Вы так мало знаете императора? Неужели Вы думаете, что с его стороны будет оказано сопротивление? Нет сомнения, что в настоящую минуту в Петергофе и Ораниенбауме все улажено, и что он более не государь". Бюшинг сам был такого же мнения и поэтому решился привести к присяге членов прихода. При этом, однако, он молил Бога, чтобы Провидение отклонило от него несчастье во второй раз попасть в столь неловкое положение[536].
Пастор А.Ф. Бюшинг и Петришуле
Заняв место пастора при церкви Св. Петра, А.Ф. Бюшинг взял на себя обязанность заведовать училищем, состоявшим при этой церкви. В 1760-1762 гг. для Петришуле построили новое здание. После возвращения Миниха из ссылки в 1762 г. усилия общины Св. Петра сосредоточились на расширении и устройстве школьного учебного заведения при общине. Активное участие в сборе средств для этих целей принял сам патрон общины, в жертвователи Миниху удалось "заполучить" даже императрицу, она выделила 3000 руб.[537]
Здание школы возвели за церковью по проекту архитектора М.Л. Гофмана. Финансировал строительство и практически руководил им петербургский банкир Г.Х. Штегельман, староста церковной общины[538]. "Чрез неусыпную деятельность славного доктора Бишинга, тогдашнего проповедника, выстроили знатное здание для училища, - пишет И.Г. Георги. - Церковь с башнею стоила 46 289, а помянутый дом 58 000 рублей. Сии суммы собраны были даяниями двора, сборами и складчинами благотворительных сочленов сего прихода"[539].
В 1762 г. в Петербурге опубликовано "Известие о новоучреждаемой школе при Санкт-Петербургской немецкой церкви святого Петра Апостола, которая 1 октября сего года начаться имеет" (СПб., 1762). В этом "Известии" отмечалось, что занятия начнутся в новом здании школы, "в пользу которыя при немецкой церкви святого Петра апостола пространной дом построен"[540]. Учредители немецкой школы во главе с пастором Бюшингом объявляли о задачах реорганизованного учебного заведения: "Намерение наше сие есть, чтоб основать школу, которая бы не токмо с наилучшими иностранными сравниться, но в совершенстве оныя еще превзойти могла"[541].
Непосредственную организацию "Школы языков, художеств и наук", как стали называть школу Св. Петра, взял на себя пастор А.Ф. Бюшинг (1761-1765 гг.). Для него, учившегося в Галле, образцом во многих отношениях стало Воспитательное заведение, некогда устроенное в этом городе А.Г. Франке. Интересно, что большинство пасторов церкви Св. Петра в XVIII в. сохраняло духовную связь с Галле как центром немецкого пиетизма, начиная с пастора Назиуса (1710-1751), присланного в Санкт-Петербург самим А.Г. Франке[542].
С самого начала своей деятельности немецкая школа оставалась таковой только по названию; в ней могли учиться дети из семей лютеран, православных "и других христианских вер": "А особливо российской нации, в пользу служить имеет, потому что определение учинено будет такое, что в те часы, когда обоего пола дети лютерского закона обучаться будут догматам своея Церкви, то дети других исповеданий, а особливо российские, по соизволению могут учиться другим полезным наукам"[543], - таковы были принципы веротерпимости, на которых основывалось обучение в Петришуле. Однако основной "контингент" учащихся по-прежнему состоял из лютеран; в этом устроители Петришуле видели залог процветания: "когда имеющие детей прихожане церкви нашея отдадут оных в нашу школу"[544].
Перед зачислением в школу пастор Бюшинг проводил собеседование с будущими учениками; в обращении к родителям предлагалось, чтобы до 1 октября 1762 г. они со своими детьми "являлись у д-ра и пастора Бишинга, дабы о нужном испытании и разделении детей по понятности их и по потребности учения заблаговременно иметь старание... (поскольку) обучающиеся по ныне дети у учителей церкви нашия перейдут с оными в новоучреждаемую школу"[545].
О том, как шла подготовка к началу 1762/63 учебного года, можно узнать из публикации, озаглавленной "Продолжаемое известие о новом школьном учреждении немецкой церкви святого Петра Апостола в Санкт-Петербурге" (СПб., 1762). Это "известие <...> сочинено в церковном конвенте при немецкой церкви святого Петра Апостола августа 22 дня 1762 года"[546]. Отметив, что начало занятий состоится 1 октября 1762 г. "...в начале десятого часа поутру"[547], устроители Петришуле заявляли о серьезности своих намерений: "Такое начатие оныя (школа) не будет зависеть от способности нового нашего строения; ибо если с начала в оном не достает столько сухих покоев, сколько для учеников потребно, то мы начнем школу в одном из старых наших церковных домов"[548].
Обучение в школе было платное, однако в Петришуле принимали также детей из бедных семей, за которых платил приход. При этом лишь ставилось условие, "чтоб родители ходящих в школу нашу детей своих снабдевали довольною одеждою и содержали их добропорядочно, потому что мы не можем в школу нашу принимать детей в гнусном, разодранном и неуборном одеянии"[549]. Большинство учеников - приходящие, однако несколько человек предполагалось содержать на полном пансионе - "пенсионеры возъимеют место в том доме, в котором живет нынешний нашей школы господин ректор Лутер"[550].
Приступая к занятиям, ученики должны были выдержать 4-недельный испытательный срок. Объявив о том, что "мы не будем держать резвых и нашей школе вредных молодых людей", школьная администрация оставляла за собой право отчислять тех, "кто из учеников окажет себя резвым и неукротимым - тот не может быть участником нашего учреждения"[551]. Считалось, что православные и "иных вер" ученики по воскресным дням будут посещать богослужения в своих приходах. Что же касается учеников-лютеран, то "в воскресные и праздничные дни до обеда и по полудни будет учитель в церковь водить учеников Лютерского закона для благоговейного и внимательного отправления Божией службы"[552].
Вернувшись из Москвы после коронации, императрица Екатерина II узнала об успешной деятельности немецкой школы при церкви Св. Петра. Ее поразило то обстоятельство, что Петришуле не располагала большими капиталами. Императрица поручила Ивану Ивановичу Бецкому (1704-1795), помощнику императрицы по школам и просвещению, узнать подробнее о ходе этого дела. Бецкой пригласил к себе пастора Бюшинга и беседовал с ним. Руководимое пастором Бюшингом учебное заведение "вскоре после того пожаловано было всемилостивейшею привилегией от Ея императорского величества"[553]. Заметим: не без помощи Миниха.
22 января 1764 г. Екатерина II пожаловала Совету церкви Св. Петра и его школе императорскую привилегию, гарантировавшую на вечные времена право самоуправления в вопросах школьной и хозяйственной политики, а также освобождение школы от ряда налогов[554]. 31 января 1764 г. Екатерина II взяла школу под свое покровительство.
В том же 1764 г. напечатали очередное "Краткое известие о находящемся в Санкт-Петербурге при немецкой евангелической церкви святого апостола Петра училище" (СПб., 1764). Это по существу - учебная программа, где была представлена "Роспись ежедневным классам в сем училище"[555]. Одной из основных задач школы ставилось обучение питомцев иностранному языку, поэтому в перечень дисциплин включили "Класс немецкого языка для россиян" и "Российской словесной и племенной класс для немцев и протчих иностранных"[556].
Предусматривалось также раздельное обучение закону Божию; в школе был "Класс христианского учения для россиян" и просто "Класс христианского учения" (для лютеран). Питомцы Петришуле собирались и на общую молитву: "По субботам в сей час (с 10 до 11 утра) бывает поучение к исправлению сердца и нравов для всех учеников"[557].
Петришуле являлась школой "смешанного типа", но "с немецким уклоном", и это особо оговаривалось при зачислении питомцев: "Хотя принимаются дети всех наций, но все те, кои не немцы, должны сперва учиться немецкому языку, а потом наукам, для того, что сим обучают немецкие учители и на немецком языке"[558].
Отечественный литератор немецкого происхождения Н.И. Греч в своих "Записках" вспоминал: "Отец мой лет тринадцати отдан был в единственную тогда порядочную школу в С.-Петербурге, Петровскую, учрежденную в 1762 году знаменитым географом Бюшингом, в то время пастором лютеранской церкви св. Петра"[559].
Пастор Бюшинг ввел в Петришуле преподавание естественных наук, физики, географии, русского языка для всех учеников. С 1 января 1765 г. в Училище при немецкой евангелической церкви Св. Петра был введен новый порядок. В Петришуле, куда стали охотно отдавать своих детей не только иностранцы, но и русские, были введены обязательные экзамены по полугодиям. Кроме вольноприходящих по-прежнему брали в училище и на полный пансион[560].
Утвердившись у власти в результате переворота, Екатерина II воздержалась от "тотальной чистки" ближайшего окружения своего супруга. Так, воспитателя великого князя Петра Феодоровича Якоба Штелина (1709-1785) не только не удалили из России, но он дослужился здесь до звания академика. Перу Штелина принадлежат интересные зарисовки говеющего Петербурга, где в великопостное время запрещались светские развлечения. В записи, относящейся к 1764 г., Якоб Штелин сообщает: "Постом, когда музыка обычно отдыхает, в Петербурге в этом году возник род немецких духовных концертов, которые доктор теологии и пастор немецкой St. Petri-Kirche устраивал в тамошнем школьном здании"[561].
Здесь речь идет о лютеранском храме Св. Петра на Невском проспекте, при котором в 1762 г. возобновили Петришуле. В "Известии" об открытии этой школы, помещенном в "Ежемесячных сочинениях", сказано: "Дети мужеского пола будут учиться читать, писать, истории по познанию Бога между людьми, всеобщей и самой легкой части натуральной истории, начальному основанию геометрии, рисованию, французскому языку... Обучение в пении будут двояко, ибо дети должны сперва токмо понаслышке учиться гласам духовных стихов, а потом и ноты и музыкальные знаки разуметь и по оным петь учиться... Не забавы и прохаживания расположены ученикам часы. В оные часы будут они играть на клавикордах либо учиться у танцмейстера пристойным движениям тела"[562].
Продолжая свое повествование о великопостных духовных концертах, Якоб Штелин пишет: "Для этого было предназначено послеобеденное время в субботу, и для входа на эти духовные концерты, где иногда исполнялись и другие соло, симфонии и концерты, каждое лицо платило по 1 рублю. В городских слушателях не было недостатка - они зачастую являлись даже в таком количестве, что довольно большой зал казался слишком тесен, и музыкантов можно было щедро оплачивать. Последние были в большинстве немцы из придворной камер- и бал-музыки, но для ripienno или пополнения, а также для собственного упражнения использовались школьные учителя и лучшие из учеников, обучаемые в этой школе также пению и инструментальной музыке"[563]. Концертам в этой зале давали название "музыкальные заседания".
В репертуар великопостных духовных концертов включались "страсти" - страдания, пассии (лат. patior - терпеть, страдать). Пассия, или Пассион-оратория, - это музыкальное оформление евангельского рассказа о распятии и смерти Иисуса Христа, состоящее из вокальных соло, речитативов, ансамблей, хоров, инструментальных эпизодов в концертном исполнении[564]. Об одном таком произведении упоминается в записках Штелина. "Духовный концерт, а именно "Рassion-Oratorium" Телемана исполнен в Вербное воскресенье в послеобеденное время вместо обычной послеобеденной проповеди в упомянутой церкви бесплатно, - пишет немецкий автор. - При этом немаленькая церковь ломилась от слушателей - русских, католиков, лютеран и реформатов - настолько, что весьма многие опоздавшие должны были уйти ни с чем"[565].
Произведения известного немецкого композитора Георга Филиппа Телемана (1681-1767) были весьма популярны в санкт-петербургской лютеранской общине при Петрикирхе. Он написал много сочинений, как церковных, так и светских: кантат, опер, ораторий, а также различной музыки "на случай", инструментальных сонат, сюит и концертов. Это сообщение Якоба Штелина относится к первым годам царствования Екатерины II. Но свои записки немецкий автор составлял в более поздний период, и в примечании к своему повествованию он сообщил о дальнейшей судьбе настоятеля Петрикирхе. "После ухода, по собственному желанию, этого ревностного пастора и школьного директора из St. Petri-кирхи и школы, эти духовные концерты в последней прекратились, - с сожалением свидетельствует Якоб Штелин. - Он сам находится сейчас в Берлине, в чине советника королевской консистории и в должности директора гимназии"[566].
Дело пастора Бюшинга (1765 г.)
В сообщении Якоба Штелина речь шла о пасторе Антоне Фридрихе Бюшинге, который до 1765 г. оставался главой лютеранской церкви Св. Петра. В эти годы покровителем общины являлся фельдмаршал Бурхард-Христофор Миних, по проекту которого выстроили храм Св. Петра. (При воцарении Елизаветы (1741 г.) Миниха сослали в Пелым, где он пробыл 20 лет.)
Отношения Бюшинга с Минихом поначалу складывались благоприятно. В автобиографии пастора опубликован целый ряд писем, полученных им от Миниха. В них говорится о делах Петришуле, о благосклонном внимании императрицы Екатерины II к деятельности Бюшинга, о его проповедях и т. п.[567] Однажды, говоря о заслугах Бюшинга в отношении к школе, Миних выразил желание, чтобы портрет пастора был помещен в стенах Петришуле. Однако должность пастора и директора школы обременяла Бюшинга множеством дел, и он не имел возможности продолжать свои ученые труды. Неоднократно Бюшинг просил Миниха, как патрона церкви и школы, назначить ему помощников. Постепенно между Бюшингом и Минихом начались столкновения по административным вопросам, касавшимся школы при церкви Св. Петра. Это и заставило Бюшинга сложить с себя звание директора школы и в 1765 г. покинуть Петербург.
"Делом Бюшинга" пришлось заниматься тайному советнику Григорию Николаевичу Теплову. В своем донесении от 7 мая 1765 г. Теплов сообщал императрице Екатерине II: "Пастор Бюшинг ни мало не склоняется оставаться в службе Вашего Императорского Величества, хотя я его дважды уговаривал, почитая он себе за безчестие данное в Геттингене слово, куда он призывается профессором философии, отменить, почему он уже и к пути собрался. О сем мне и записку, при сем приложенную, в последний раз принес"[568].
Здесь же прилагалась записка пастора Бюшинга, составленная на немецком языке; вот ее перевод: "Благосклонное предложение нашей несравненной монархини для меня в тысячу раз действительнее, чем самое строгое приказание или превосходнейшее убеждение. Поэтому последние не нужны. Но так как его превосходительство г-н действительный статский советник убедительнейшим образом старался об исполнении высочайшего Ея Императорского Величества повеления, то мне не остается ничего иного, как выразить за то величайшую признательность. Истинно только невозможность переменить ныне предпринятое мною и гласно заявленное решение возвратиться в Германию, препятствует мне принять лестное и в то же время благосклонное предложение Ея императорского Величества и посвятить мое всеподданнейшее и верное усердие на службу ей.
Впрочем, я бы был особенно удовольствован, если бы пред приближающимся отъездом моим мог быть столько счастливым, чтобы выразить лично великой императрице мое глубочайшее благоговение и признательность, которыми обязан я этой, во всех отношениях необыкновенной Монархине"[569].
Как вспоминал впоследствии сам Бюшинг, Теплов пригласил пастора для беседы и передал ему предложение императрицы: не хочет ли он, по сложении с себя духовного звания, поступить на службу в Академию наук, выбрав сам должность и определив размер жалованья, которое желал бы получать. Но Бюшинг отклонил это предложение, и тогда Теплов просил его изложить свой отказ письменно, что Бюшинг и исполнил. На донесении Теплова Екатерина II сделала следующее собственноручное примечание: "Бюшинг со мною проститься может, а что данное слово не переменяет, в том его похваляю. Спроси же у сего честного человека, есть ли надежда впредь его иметь, или вовсе с нами расстался?"[570]
Екатерина II дала Бюшингу краткую аудиенцию перед его отъездом из России[571]. Что же касается Миниха, то при последнем визите к фельдмаршалу Бюшинга просто не приняли. Графа не было и в церкви Св. Петра, когда Бюшинг проповедовал там последний раз, прощаясь с паствой. Миниху, вероятно, хорошо было известно, в какой степени все члены прихода сожалели об отъезде Бюшинга[572].
В Германии Антона Фридриха Бюшинга ожидало обширное научное поприще; 11 июля 1765 г. он уехал из России, куда уже больше не возвращался. У себя на родине Бюшинг составил 13-томный труд (Neue Erdbeschreibung Oder Universal-Geographie), переведенный на многие европейские языки, в том числе и на русский. С 1763 по 1780 г. в России опубликовали 12 книг Бюшинга; в сжатом виде они повествовали о странах Европы и Ближнего Востока. Одна из них, посвященная немецким землям, вышла под таким названием: "Королевство Прусское, из новой географии д-ра Антона Фридерика Бишинга, перевел с немецкого Федор Рогенбуке" (СПб., 1774). Так лютеранский пастор церкви Св. Петра вернулся в Россию своими книгами.
Особый интерес представляет книга А.Ф. Бюшинга, изданная на немецком языке под названием "История евангелическо-лютеранских общин в Российской империи", изданная в 2-х частях в Альтоне (ныне - предместье Гамбурга), соответственно в 1766 и 1767 гг. При написании этого сочинения Бюшинг пользовался доступными ему в петербургских архивах церковными делами, сочинениями иностранных авторов о России, обращался за справками к современным ему пасторам. При изложении истории лютеран в России, начиная с царствования Ивана Грозного, он особое внимание уделил развитию евангелическо-лютеранских общин в ХVIII в. В книге характеризуется деятельность общин в различных городах страны: Санкт-Петербурге, Москве, Кронштадте, Ораниенбауме, Астрахани, Барнауле, Архангельске, Нижнем Новгороде, Туле, Казани, Белгороде и др. Помимо рассмотрения истории возникновения этих общин автор приводит статистические сведения о крещеных, умерших, обвенчанных членах лютеранских общин по отдельным приходам, позволяющим судить о росте числа объединенных в них верующих[573].
Скончался пастор Бюшинг в 1793 г. По словам его биографа, "...в последнее время Бюшинг занимал место директора гимназии "Das Graue Kloster" в Берлине"[574]. Несмотря на то что пастор Бюшинг руководил школой менее пяти лет, он сумел заложить прочные основы для ее дальнейшего роста и совершенствования. Большие заслуги принадлежат Бюшингу в утверждении научно обоснованного взгляда на историю России. С 1767 г. сначала в Гамбурге, а потом в Галле начал выходить "Журнал по новой истории и географии". До 1793 г. издали всего 29 томов; их публикацию после смерти Бюшинга продолжили в Петербурге под названием "Журнал о России".
...В должности директора Петришуле пастора Бюшинга сменил пастор Иоганн Бернгард Генрих Гебель. В 1765 г. под его редакцией опубликовано очередное "Известие о училище, учрежденном в Санкт-Петербурге при немецкой евангелической церкви святого апостола Петра" (СПб., 1765). "Особливо имеет неусыпное об ней попечение милостивый наш благодетель, его сиятельство господин генерал-фельдмаршал и рейхс-граф фон Миних"[575], - отмечалось в предисловии. На 1765 г. в Петришуле насчитывалось 207 учеников (немцев - 152, русских - 55) и 63 ученицы (немок - 51, русских - 12)[576]. На полном пансионе находилось 12 учащихся. "В свободные часы пенсионеры, для отдыху и вящаго к учению поощрения, забавляться имеют разными телодвижениями, то есть: игранием в мячики, точением, шлифованием стекол и прогуливанием"[577], - писал пастор Гебель.
Вот как оценивалась новым директором извечная проблема "семьи и школы": "Нам приятно будет, когда родители часто приходить будут в школу для наведывания о поведении и успехах своих детей, - подчеркивал пастор Гебель. - И я прошу всех прихожан нашей церкви, а особливо тех, коих дети у нас учатся, чтоб они школу почаще посещали, ибо от такого их посещения может произойти немалая польза"[578]. Одним из директоров Петришуле был немецкий поэт и педагог Иоганн Готлиб Вилламов (Вилимов, 1736-1777). В России он прославился переводами немецких писателей на русский язык.
В 1783 г. Петришуле получила права Главного немецкого училища. Указом от 29 августа 1783 г. Екатерина II делает школу Cв. Петра в Санкт-Петербурге образцом для устройства всех немецких школ в Российской империи, а ее учителя получают право инспектирования последних[579].
Вот текст Указа, данного Сенату "О бытии учрежденному в Санкт-Петербурге при евангелической церкви св. Петра училищу главным народным училищем нормальным для употребляющих немецкий язык, и об учреждении при оном особой дирекции или управы над всеми народными училищами немецкого языка".
"Обращаем внимание наше на установленное и императорской нашей грамотой снабденное училище в Санкт-Петербурге при церкви лютерской св. Петра, которое, ко благоугодности нашей, принесло уже добрые плоды и немалую пользу обществу и от коего того же самого ожидаем и в деле предлежащем. Вследствие чего повелеваем быть ему главным народным училищем нормальным для подданных наших, употребляющих немецкий язык; и (так) как их училищное собрание, проповедники и главные учители признали, что способы учения, для нормальных училищ начертанные, суть самые легкие и надежные, то и долженствуют оные во всех немецких школах в обеих столицах наших, в Рижской, Ревельской, Выборгской и в прочих губерниях, где только те школы нужны, приняты и употребляемы быть; а по тому и учители, в оных впредь определяемые, обязаны тем способом обучаться, или в сем главном нормальном немецком училище св. Петра, или в заводимом под управлением его на таком же основании в ином месте, или же в другом ему подобном, учрежденном под ведением комиссии об установлении народных училищ...
Для лучшего надзирания и управления учреждаем при Санкт-Петербургском главном немецком училище особую дирекцию, или управу над всеми народными училищами немецкого языка в империи нашей, составляя оную из попечителя церкви лютерской св. Петра, из двух ее проповедников и из надзирателя, находящегося при сей церкви нормального училища, присовокупляя к ним еще одного члена того же закона и назначая к тому ныне нашего действительного камергера графа Миниха (Иоганн-Эрнест Миних, 1707-1788, сын Б. Х. Миниха. - а. А.)... Подтверждаем при сем паки жалованную от нас церкви лютерской св. Петра и заведенному при ней училищу грамоту во всей ее силе..."[580]
К этому времени при церкви Св. Петра состояли два пастора; каждому в год полагалось по тысяче рублей жалованья и квартира[581].
Конец XVIII столетия
В 1794 г. вышла книга немецкого автора Иоганна Готлиба Георги "Описание российско-императорского столичного города Санкт-Петербурга и достопамятностей в окрестностях оного" (СПб., 1794). "В Петербурге все иностранные народы вместе взятые, - пишет Георги, - составляют осьмую или девятую часть россиян. Но из всех иностранных здесь жительствующих народов немцы суть многочисленнейшие"[582].
Что касается вероисповедной принадлежности, то большинство иностранцев, живших в конце ХVIII в. в С.-Петербурге, принадлежало к Евангелическо-Лютеранской Церкви; меньшую часть составляли реформаты и католики. Тогдашняя система церковного управления протестантских общин, имевшихся в Петербурге, была следующая: "Все 13 протестантских приходов имели в 1793 году 14 определенных священников, из которых один от другого не зависел, - сообщает И.Г. Георги. - Все здешние церковные дела протестантов надлежат до Юстиц-Коллегии Лифляндских, Эстляндских и Финляндских дел, которая избранных от обществ проповедников подтверждает, церковные дела решит, разводит браки и пр."[583] В своих записках немецкий автор уделяет особое внимание лютеранскому приходу Петрикирхе, "который по сие время есть знатнейший изо всех иностранных приходов здесь находящихся. При оном имеется два священника; ежегодно крестят около 250 младенцев, столько же почти погребают и около 2000 в ней причастников или взрослых сочленов"[584].
5-я глава сочинения И.Г. Георги озаглавлена: "О сочинителях, живших в 1793 году в Санкт-Петербурге"[585]. В перечне имен литераторов - русских и иностранных - встречаются имена обоих пасторов, состоявших тогда при Петрикирхе: 1) Вольф М.Л. из Торна, доктор богословия и проповедник при лютеранской церкви Св. Петра (Проповеди и речи)[586]; 2) И.Г. Лампе, проповедник при лютеранской церкви Св. Петра, из Гамбурга, "сочинитель некоторых случайных речей"[587].
В "Описании" И.Г. Георги можно отыскать строки, посвященные пасторам, подвизавшимся на лютеранских приходах. "Протестантские проповедники суть ученые мужи, уважаемые как от своих прихожан, так и от всей российской публики, - пишет немецкий автор. - Во время служения надевают они черное немецкое платье, длинные черные же мантии и малые белые воротники, имея в круг обрезанные волосы или парик. В воскресные и праздничные дни говорят они проповеди с кафедр; обручения жe и крещения младенцев производятся обыкновенно на дому и по большей части по произвольному им образу; иногда же говорят они тут и речи"[588].
К концу ХVIII в. число учащихся в Петришуле значительно возросло, и со временем возникла необходимость в новых помещениях. Однако планировка здания школы была столь удобная, что архитектор Д. Феррари, которому в 1799 г. поручили ее реконструкцию, ограничился лишь надстройкой на один этаж двухэтажных крыльев[589].
В том же 1799 г. на русском языке вышла книга, ставшая настольной не только для учеников Петришуле, но и других учебных заведений. Это сочинение, принадлежавшее перу Альбрехта Эрдмана Ганнибала, было озаглавлено: "Иисус. Книга, заключающая в себе чудеса, учение, житие и страдание Иисуса Христа и служащая руководством для детей, начинающих обучаться христианскому закону" (перевод с нем. И. Виноградова. СПб., 1799).
Начало XIX в.
После кончины Екатерины II в 1796 г. в России по-прежнему бытовала веротерпимость. Как отмечал в 1810 г. посланник Сардинии при санкт-петербургском Дворе граф Жозеф де Местр (1753-1821), Россия - "это единственная страна во вселенной, где не интересуются верой у воспитателей юношества. Вполне обычное дело видеть в одном доме бонну-англичанку и католического учителя"[590].
В сообщении И.Г. Георги, относившемся к 1793 г., упоминается про "учителя их императорских высочеств" - это коллежский асессор И.Ф. Гакман из Ганновера, автор книги "Пространное землеописание Российского государства"[591].
О веротерпимости, бытовавшей в Петербурге, свидетельствовал и один из немецких дипломатов, посетивший Петербург в 1828 г. "Никто, например, не смущается тем, что воспитатель великого князя - лютеранин"[592], - писал Леопольд фон Герлах. При этом лютеране в России имели даже большие преимущества в сравнении с католиками. По словам Жозефа де Местра, "здесь есть закон, запрещающий подданному протестанту переходить в католичество, вернее, католическим священникам принимать в свою веру протестантов. Но ежели католический подданный императора пожелает обратиться в протестантизм, ничто сему не препятствует"[593].
Церковь Св. Петра, как и прежде, оставалась духовным центром лютеран, живших в столице Российской империи. Что же касается Петришуле, то с 1801 по 1826 г. на квартире старшего преподавателя русского языка И.М. Борна проходили собрания Вольного Общества любителей словесности, наук и художеств. В это Общество входили поэты-радищевцы И.М. Борн, В.В. Попугаев, Н.Ф. Остолопов, И.П. Пнин, филолог А.Х. Востоков, поэты К. Батюшков, Н. Гнедич, Д. Языков, К.Ф. Рылеев, В.К. Кюхельбекер и др. Зал, где проходили заседания, расписал "эмблемами наук и литературы" член Общества художник А.И. Зауэрвейд[594].
Выпускниками Петришуле были будущие декабристы М. Фонвизин, братья Крюковы, А. Бригген. Среди известных немцев лютеранского вероисповедания, живших в царствование Александра I, - участники декабристского движения П.И. Пестель, А.Б. Вольф, В.К. Кюхельбекер, В.И. Штейнгель. Известны слова Пестеля, основателя Южного общества декабристов, сказанные протоиерею Мысловскому, благословлявшему в последний путь декабристов: "Хотя я и лютеранин, батюшка, но такой же христианин, благословите и меня"[595].
Строительство нового храма (1833-1838 гг.)
К началу XIX в. здание церкви Св. Петра порядком обветшало и стало тесным для увеличившейся общины. Сильное наводнение 1824 г. заставило членов церковного совета отбросить последние сомнения в необходимости постройки новой церкви.
В начале 1832 г. лютеранская община Санкт-Петербурга объявила конкурс на создание проекта нового здания церкви св. Петра. На конкурс представили пять проектов; один из них принадлежал петербургскому архитектору итальянского происхождения Доменико Адамини. (В бумагах "Дементия Фомича" хранился "неисполненный проект лютеранской церкви св. Петра и Павла с тремя порталами, абсидой, куполом и колокольней".)[596]
Однако лучшим признали проект Александра Павловича Брюллова, брата знаменитого живописца. Его проект приняли к исполнению на заседании церковного совета в мае 1833 г. Важную роль здесь сыграло то обстоятельство, что именно этот проект больше всех остальных понравился императору Николаю I. Детальный план строительства, полная калькуляция расходов рассматривались специальной комиссией Министерства внутренних дел, а затем высочайше утверждались императором.
Незадолго перед тем, в 1832 г., принят Закон о Евангелическо-Лютеранской Церкви в России, давший ей Устав. Он существенно ограничивал автономию церковных общин в управлении их движимым и недвижимым имуществом, а также ставил деятельность Церковных Советов под жесткий контроль Генеральной консистории, находившейся в ведении Министерства внутренних дел и подчинявшейся непосредственно императору. Бюрократические формальности, однако, не слишком осложнили в данном случае дело о строительстве церкви самой крупной лютеранской общины русской столицы. Достаточное число ее членов вращалось в высших сферах правительственной администрации: министр финансов граф Г. Канкрин не только не задержал дела, но и способствовал ссуде крупной денежной суммы, которую община Св. Петра по высочайшему повелению получила для строительства церкви[597].
Летом 1833 г. снесли старое церковное здание, 26 июня (8 июля) 1833 г. в "Северной пчеле" появилось такое сообщение: "Старинная лютеранская церковь св. Петра, на Невском проспекте, сломана, и вместо оной сооружается новая, по великолепному плану. Богослужение сего прихода отправляется ныне в Финской церкви, в Большой Конюшенной"[598].
21 августа 1833 г. заложен закладной камень новой церкви Св. Петра. Сам архитектор Александр Брюллов отказался от четверти гонорара за свою работу в пользу церкви[599]. Строительство длилось 5 лет. В День Реформации, 31 октября 1838 г., освятили здание церкви, стоящее по настоящий день. Творение А.П. Брюллова, гармонически соединяющее формы романской базилики с чертами русского классицизма, было и остается самой большой лютеранской церковью России. Первоначально церковь вмещала до 3000 участников богослужения[600].
Здание церкви размещено в глубине участка между двумя домами для священнослужителей, фасады которых выведены на линию застройки Невского проспекта. Возводя новую церковь, А.П. Брюллов придал ее облику черты романского стиля, отступив таким образом от традиционных форм петербургского зодчества этого времени. Одновременно архитектор Г.Р. Цолликофер перестроил и оба жилых дома на проспекте, с которыми церковь связала изящная чугунная решетка[601].
Здания, построенные Г.Р. Цолликофером для причта, были первоначально трехэтажными, и башни церкви Св. Петра, возвышаясь над ними, доминировали в ансамбле. В левом флигеле во втором этаже сразу же после его постройки в 1832 г. разместились книжная лавка издателя и книготорговца А.Ф. Смирдина и редакция журнала "Библиотека для чтения"[602].
В записках Ивана Панаева есть эпизод, относящийся к началу 30-х годов XIX в. "Я зашел в книжный магазин Смирдина, который помещался тогда на Невском проспекте в бельэтаже дома лютеранской церкви, - вспоминал отечественный литератор. - В одно почти время со мною вошли в магазин два человека: один большого роста, с весьма важными и смелыми приемами, полный, с рыжеватой эспаньолкой, одетый франтовски. Другой, среднего роста, одетый без всяких претензий, даже небрежно, с курчавыми белокурыми (sic!) волосами, с несколько арабским профилем, толстыми, выдававшимися губами и с необыкновенно живыми и умными глазами. Когда я взглянул на последнего, сердце мое так и замерло. Я узнал в нем Пушкина, по известному портрету Кипренского"[603].
Пушкин был хорошо знаком с историей Реформации. В его библиотеке имелись сочинения Мартина Лютера, приобретенные им "у Полицейского моста, в доме голландской церкви", - там, где когда-то собиралась на молитву немецко-голландская община Крюйса. Согласно счету, отосланному "г-ну А. Пушкину" 10 января 1836 г., поэт приобрел, в числе прочих книг, "Мемуары Лютера", томы 2 и 3, по 12 руб. (на французском языке)[604].
В "Истории Петра" Пушкин упоминает о том, как 3 октября 1712 г. царь "прибыл в Виртемберг саксонский (Виттенберг. - а. А.), здесь посетил он гроб Лютера, его библиотеку и горницу, где он жил"[605]. В отличие от Чаадаева, симпатизировавшего католичеству, Пушкин благосклонно отзывался о протестантизме. Прочитав "Философические письма" П.Я. Чаадаева (1794-1856), Пушкин отправил автору послание, в котором были такие строки: "Вы видите единство христианства в католицизме, то есть в папе. Не заключается ли оно в идее Христа, которую мы находим также и в протестантизме? Первоначально эта идея была монархической, потом она стала республиканской"[606].
"Философические письма" вызвали оживленную дискуссию в кругу друзей Пушкина. А.И. Тургенев, прочитав у Чаадаева письмо Пушкина о "Философических письмах", во многом соглашался с поэтом, видя главный недостаток сочинения Петра Яковлевича в его ориентированности на католичество: "Поставь на место католицизма - христианство, и все будет на месте"[607].
А в письме Пушкина П.А. Вяземскому, отправленном из Царского Села 3 августа 1831 г., есть такие строки: "Не понимаю, за что Чаадаев с братией нападает на Реформацию, то есть на известное проявление христианского духа. Насколько христианство потеряло при этом в отношении своего единства, настолько же оно выиграло в отношении своей народности"[608].
Рукой Пушкина записана народная песня, начинающаяся словами:
Как за церковью, за немецкою
Добрый молодец Богу молится...
Известно, что последняя квартира А.С. Пушкина находилась в доме на Мойке. Свой адрес поэт писал так: "На Мойке, близ Конюшенного мосту в доме кн. Волконской". Пушкин поселился здесь осенью 1836 г., и, поскольку соседние здания еще не надстроили, из окон квартиры Пушкина, глядевших во двор, можно было увидеть громаду еще не до конца отделанного здания немецкой церкви Св. Петра[609].
Внутреннее убранство Петрикирхе неоднократно описывалось ее прихожанами и посетителями: "Она имеет форму корабля и может вмещать в себе 3000 народу. В отношении к акустике все устроено в ней так, чтобы сильный голос мог быть слышен и понятен во всех частях"[610].
В церкви Св. Петра хранилась надалтарная картина из кипариса - изображение встречи воскресшего Спасителя с апостолом Фомой. Прежде эта картина около 200 лет лежала под спудом в одном виртембергском монастыре. Особенно замечательным был оргáн, самый большой в Петербурге, насчитывавший 3753 трубы. Этот оргáн изготовлен фирмой "Валькер" в Людвигсбурге (Виртембергское княжество) и установлен в Петрикирхе в 1840 г. вместо старого оргáна. Этот инструмент - первый в серии, предназначенной для установки в зарубежных странах.
Вот что сообщалось об этом оргáне в православной печати: "Это во всех отношениях превосходное произведение искусства обнимает 77 регистров со всеми степенями эхо и кресцендо. Голоса размещены на три клавикорда и на две педали, так что первый клавикорд звучит особенно сильно, второй немного умереннее, третий приятно; точно так же звучат и педали. Первая педаль с его 32-футовыми басовыми трубами очень огромна и громка, вторая меньше и приятнее. Два 16-футовые принципала стоят в передней части и их заключают богатые украшения. Высота всего органа 36, а ширина 34 русских фута; длина большой трубы 35 футов; 10 больших мехов доставляют воздух в 3753 трубы"[611]. (В начале XIX в. в Петрикирхе органистом служил Генрих Николаус Гербер, ученик великого Баха)[612].
Огромный зал церкви был проникнут духом романской архитектуры. Его высокие своды опирались на гранитные столбы и колонны, поражали великолепными росписями. Особенной выразительностью отличалось полотно "Распятие", принадлежавшее кисти К.П. Брюллова[613], брата архитектора Петрикирхе.
В записках ученика Брюллова - будущего академика А.И. Мокрицкого приводятся интересные сведения о том, как знаменитый художник создавал это полотно (Приложение No 1). Сосредоточившись на художественных аспектах, автор допустил ряд хронологических неточностей, но это не снижает ценности его повествования. Аполлон Мокрицкий сообщает о том, что известный поэт А.В. Кольцов написал свое стихотворение "Великое слово" (Приложение No 2), находясь под впечатлением от рассказа про брюлловское "Распятие" (Приложение No 3). Вот еще несколько строк, посвященных этой картине. "На третий день праздника был у Брюллова Алексей Петрович Ермолов. Еще накануне присылал он просить позволения посетить мастерскую художника. С особенным удовольствием ожидал Брюллов знаменитого гостя, и хотя чувствовал себя не совсем здоровым, но для принятия такого посетителя преодолел себя. Кавказский герой не заставил долго дожидаться. Я был свидетелем этого свидания. Заключив друг друга в объятии, Брюллов и Ермолов представили прекрасную группу Аполлона и Марса. Ермолов в самых лестных выражениях приветствовал Брюллова, говоря, что считает за особенное счастье знакомство с гением, славою которого гордится отечество. Рассматривая со вниманием произведения художника, он выражал восторг свой в чрезвычайно верном определении их достоинств. Перед "Распятием" сидел он с четверть часа и, не могши вполне насладиться дивным произведением в один раз, прощаясь, просил у Брюллова позволения приехать когда-нибудь во время его работы, обещая сидеть смирно, не переводя духу"[614].
Но самое интересное в записках А.И. Мокрицкого - это указание на то, что картине "Распятие" посвятил свои проникновенные строки А.С. Пушкин:
Когда великое свершалось торжество,
И в муках на кресте кончалось Божество,
Тогда по сторонам Животворяща Древа
Мария-грешница и Пресвятая Дева,
Стояли две жены,
В неизмеримую печаль погружены...[615]
Пушкин был знаком с Брюлловым, и за несколько дней до своей смерти поэт посетил петербургскую студию знаменитого художника. "Сегодня, - читаем в записках А.И. Мокрицкого (25 января 1837 г.), - в нашей мастерской... были Пушкин и Жуковский"[616]. А через два дня после смерти Пушкина Брюллов просил Мокрицкого читать стихи Пушкина и вспоминал о том, как покойный поэт восхищался его картиной "Распятие"[617] (Самому А.И. Мокрицкому принадлежит рисунок, изображающий Пушкина в гробу[618]).
Интересные подробности, подтверждающие сказанное, содержатся в воспоминаниях А.О. Смирновой (урожд. Россет, 1810-1882), хорошо знавшей поэта. "Мой муж повез меня смотреть "Распятие" Брюллова. Мимоездом мы захватили Пушкина, - пишет Александра Осиповна. - Часовые, которых поставили в зале, где выставлено "Распятие" Брюллова, произвели на нас тяжелое впечатление; эти солдаты так не отвечают сюжету картины..."[619]
Фрейлина императриц Марии Феодоровны и Александры Феодоровны, Смирнова-Россет состояла в дружеских отношениях со многими литераторами. Она чутко улавливала их творческие порывы, не исключая и Пушкина. Поэтому некоторое время спустя А.О. Смирнова сказала мужу: "Хочешь пари держать, что он напишет стихотворение на этот случай; когда что-нибудь произведет на него сильное впечатление, ему надо излить его в стихах". А вскоре А.О. Смирнова записала в своем дневнике такие строки: "Я выиграла пари, Пушкин назвался обедать с Жуковским, больше никого не было; после обеда он вынул из кармана стихотворение на "Распятие", охраняемое стражей; это истинный перл"[620].
("Распятие" Брюллова украшало центральную часть церковного алтаря. В настоящее время находится в запасниках Русского музея. В нижней части алтаря находилось полотно Гольбейна, а по его бокам - 2 круглых медальона с изображением апостолов Петра и Павла кисти Брюллова. Эти картины в конце 1930-х гг. переданы Эрмитажу.)
История прихода Петрикирхе удивительным образом переплелась с трагической гибелью А.С. Пушкина. Сведения об этом содержатся в записках литератора Владимира Петровича Бурнашева (1809-1888), опубликованных в "Русском архиве" за 1872 г. В.П. Бурнашев хорошо знал семью литератора Н.И. Греча; "замечательно, что Греч и его семейство - лютеране, а жена - реформатка или кальвинистка"[621], - отмечал он в своих мемуарах.
Владимир Петрович был дружен с младшим сыном Греча - Николаем. "В последний раз я видел его цветущего здоровьем и вполне счастливого, 6 декабря 1836 г., в Николин день, когда, несмотря на то что Греч и его семейство были лютеране, отец и сын праздновали день своего Ангела по православному обычаю, - продолжает Бурнашев свой рассказ. - На этот раз именины Николая Ивановича и Николая Николаевича праздновались как-то особенно блистательно... Перед концом обеда принесена была и подана Гречу цидулочка с поздравлением знаменитого Пушкина"[622].
В рассказе Бурнашева упоминаются два протестантских храма, стоящих на Невском проспекте. В декабре 1836 г., во время рождественских праздников, он зашел "во французский книжный магазин Белизара (что ныне Малье) в доме голландской церкви", где "ему сообщили, что Николай Греч нездоров"[623]. Болезнь оказалась настолько серьезной, что в январе следующего, 1837 г. юноша скончался в 18-летнем возрасте. Об этом Бурнашев узнал, зайдя в библиотеку Смирдина, в церковной доме при Петрикирхе[624].
27 января в Петрикирхе, в присутствии многочисленных друзей и знакомых семейства Греча совершено отпевание усопшего. "У лютеран в церкви гроба не открывают, почему Греч и все близкие к усопшему окончательно простились с ним еще на дому, где крышка гроба была уже навсегда завинчена"[625], - пишет Бурнашев. Но еще раньше, в те минуты, когда траурная процессия направлялась к церкви Cв. Петра, В.П. Бурнашев стал свидетелем разговора в котором упомянули имя Пушкина. Н.И. Греч спросил: "Послано ли было приглашение к Александру Сергеевичу? Он так любил Колю моего!" - "Как же, было послано с курьером из нашего министерства, а не по городской почте", - ответил Николай Иванович Юханцов, служивший тогда в Министерстве иностранных дел. - "Но только, - продолжал Юханцов конфиденциально, - как мне говорил курьер, которого я посылал к Александру Сергеевичу, тамошнее лакейство ему сказывало, что их барин эти дни словно в каком-то расстройстве... Никто ничего понять не может, что с ним делается"[626].
Далее в записках В.П. Бурнашева читаем: "Юханцов сказал полутаинственно, что в городе относительно А.С. Пушкина идут толки, а именно, поговаривают о каких-то подметных и других письмах, даже толкуют, что все это может кончиться дуэлью между Пушкиным и каким-то кавалергардским офицером Дантесом... Рассказ Юханцова совпал именно с той минутою, когда церемония остановилась у портала Петропавловской церкви, и множество лиц бросилось к гробу, чтобы внести его в церковь и поставить на возвышенный катафалк, против которого с кафедры пастор произнес свою речь на немецком языке, полную чувства и высоких христианских понятий. По окончании речи покрытый гирляндами и венками гроб, снятый с катафалка, был снова принят множеством посетителей. Проталкиваясь в толпе довольно густой, чтобы участвовать в отдании последнего долга покойному юноше, я нечаянно очутился на том месте в головах, где придерживал посеребренную скобу скорбный отец..."[627]
Воспользовавшись случаем, В.П. Бурнашев выразил соболезнование Н.И. Гречу, заметив, что на проводы усопшего собралось много народа, в том числе и "журнальные враги" Греча. "Тем более мне жаль, отозвался Николай Иванович, что Александр Сергеевич Пушкин, которого боготворил мой Коля, о котором говорил он в последние часы своей жизни, не захотел почтить сегодня нас своим присутствием..."
"В этот момент, - пишет Бурнашев, - произошло какое-то движение, совершенно неожиданное; сбоку через толпу кто-то пробирался с великим усердием, подошел к Гречу и сказал ему довольно громко: "Николай Иванович! Не грешите на бедного Пушкина, не упрекайте его в аристократизме, благодаря которому теперь, когда Вы здесь оплакиваете сына, вся Россия оплакивает Пушкина. Да, он сегодня дрался на дуэли и пал от смертельной пули, которую не могли вынуть". Тогда до слуха моего дошли слова Греча: "Велика, ужасна моя потеря, но потеря Пушкина Россиею ни с какою частною горестью не может быть сравнена. Это несчастье нашей литературы! Это народная утрата!"[628]
Но на этом рассказ Бурнашева не заканчивается. Автор повествования стал живой нитью, связавшей печальные события, имевшие место и в Петрикирхе, и в доме Пушкина на Мойке. "Среди этой суматохи наконец гроб вынесли из церкви и поставили на колесницу, которая медленным шагом 4-х траурных лошадей двинулась к кладбищу, - продолжает Бурнашев. - Во время движения погребальной процессии по Невскому проспекту, когда уже совершенно стемнело и фонари зажглись по улицам, ко мне подошел один из тогдашних моих по военному министерству сослуживцев, Александр Александрович Пейкер и предложил мне отстать от церемонии, тем более что с нашей стороны долг покойному Коле отдан; а вместо путешествия на кладбище ехать теперь же в дом княгини Волконской на Мойке, близ Певческого моста, где квартировал Пушкин, чтобы узнать, точно ли он скончался или еще жив. Я принял это предложение, и мы в собственных санях Александра Александровича поехали к означенному дому..."[629]
К сказанному можно добавить, что в школе при церкви св. Петра в свое время преподавал древние языки и историю лицейский учитель Пушкина Александр Галич; из воспитанников Петришуле можно упомянуть профессора скульпторы академика Р.Р. Баха - автора известного памятника Пушкину в Лицейском саду и композитору М.И. Глинке в Петербурге[630].
В течение двух веков своего дореволюционного существования школа Св. Петра превратилась в блестящее учебное заведение со многими отделениями: гимназией, реальным училищем, училищем для девочек, начальными классами. И хотя языком обучения всегда оставался немецкий, многие русские стремились отдать туда учиться своих детей.
В широких кругах образованной русской общественности Петришуле являлась визитной карточкой общины Св. Петра. Многие русские в Санкт-Петербурге и далеко за его пределами знали о существовании этой лютеранской общины и ее церкви только по той славе и известности, которую имела их школа[631]. В ней получили образование выдающиеся деятели русской культуры. Один из них - архитектор Леонтий (Людовик) Николаевич Бенуа, сын Николая Бенуа, который тоже в свое время учился в Петришуле. Об этом пишет брат Леонтия - Александр Бенуа в своих "Воспоминаниях":
"Овдовев неожиданно, бабушка оказалась в несколько затруднительном материальном положении, и ей пришлось сократить весь образ жизни. Младшие ее дети были еще малютками, и они требовали особенного ухода. К счастью, личное благоволение императрицы Марии Федоровны к бабушке выразилось в том, что ей была ассигнована значительная пенсия, а воспитание нескольких детей взято на казенный счет. В особо привилегированном положении оказался мой отец, бывший крестником царицы. Ввиду того что он уже в детстве обнаруживал влечение к искусству, его взяли из немецкого Петропавловского училища и определили на полный пансион в императорскую Академию художеств, что предопределило всю его дальнейшую судьбу.
Прибавлю для характеристики самого дедушки и бабушки, что, по заключенному при их вступлении в брак договору, все их мужское поколение принадлежало Католической Церкви, все же женское - лютеранству (каковым было и вероисповедание самой бабушки). Эта религиозная разница нисколько не отразилась на сердечности отношений между братьями и сестрами, и скорее именно ей следует приписать ту исключительную широту взглядов, ту веротерпимость, или, точнее, "вероуважение", которыми отличался мой отец, да и вообще все члены семьи Бенуа"[632].
К этому следует добавить, что сам Александр Бенуа в 1885-1890 гг. учился в частной гимназии Карла Мая, выпускника Петришуле...
...Осенью 2010 г. на Смоленском лютеранском кладбище открыли памятник выдающемуся педагогу, основателю школы его имени Карлу Маю. Урожденный петербуржец Карл Май, воспитанник Петришуле, выпускник Петербургского университета, в сентябре 1856 г. на Васильевском острове открыл общедоступную школу, вошедшую в историю под названием "Гимназия и Реальное училище К. Мая". Созданная им система воспитания и образования, основанная на девизе выдающегося чешского педагога Яна Амоса Коменского "Сперва любить - потом учить", позволила школе на протяжении многих десятилетий выпускать отлично образованных и прекрасно воспитанных юношей.
Карл Май скончался 20 марта 1895 г. и похоронен на Смоленском лютеранском кладбище. Надгробие сохранялось и посещалось выпускниками школы вплоть до конца 1940-х гг., когда его похитили вандалы[633].
В Петербурге можно проложить экскурсионный маршрут "Это построено выпускниками Петришуле" - от Михайловского дворца или Арки Главного штаба Карла Росси до Балтийского вокзала (А. Кракау) или аэровокзала "Пулково-1" (А. Жук) с заездом в Москву: по проекту петришулевца Константина Тона построены Большой Кремлевский дворец, Оружейная палата, храм Христа Спасителя. В Берлине советские солдаты брали рейхстаг, построенный выпускником Петришуле Л. Бонштедтом[634]. Для альма-матер Карл Росси спроектировал мраморную парадную лестницу с изысканными коваными перилами. До наших дней она не сохранилась - погибла в пожаре 1977 г.
"Петрикирхе также оставалась одним из крупнейших культурных центров российской столицы. В 1884 году в Петербурге и Москве впервые прошли гастроли знаменитой немецкой пианистки Клары Шуман (1819-1896), в девичестве Вик. Сопровождал ее в этой поездке муж - Роберт Шуман (1810-1856), творчество которого в России еще не было известно, о чем с сожалением вспоминал позднее В.В. Стасов: "Кроме небольшого аристократического кружка никто даже не знал, что вот какой великий музыкант у нас в Петербурге в гостях (я живо это помню), никаких разговоров о нем не было. В первый же день пребывания в Петербурге Роберт посетил три храма на Невском проспекте - католический, лютеранский и Казанский собор, и еще не однажды присутствовал в них на службах, иногда вместе с Кларой, но чаще - в одиночестве. Особенно хорош был хор в лютеранской церкви, исполнявший в Страстную Пятницу традиционно "Смерть Иисуса" К.Г. Грауна"[635].
Церковь св. Петра во второй половине XIX в.
Русская интеллигенция в большинстве своем благожелательно относилась к лютеранам, жившим в России. Можно привести отрывок из стихотворения известного русского поэта Федора Ивановича Тютчева (1803-1873). Будучи одним из идеологов панславизма, он, тем не менее, выразил положительное отношение к Реформации, что явствует из следующих строк:
Я лютеран люблю богослуженье,
Обряд их строгий, важный и простой -
Сих голых стен, сей храмины пустой
Понятно мне высокое ученье.
"Внешнее протестантское богослужение весьма просто и требует внимания присутствующих от начала до конца, - пишет И.Г. Георги. - Служба начинается обыкновенно пением, которого напев показывается оргáном, потом читается проповедником молитва, после того начинается вновь пение и говорится с кафедры слово на какой-нибудь предмет из Священного Писания. После проповеди читается молитва по книге, а потом объявляется об обручениях. Напоследок поют и иногда причащают. В торжественные дни и царские праздники возглашается от прихожан, которые при сем случае стоят, на немецком языке "Тебе Бога хвалим". У церковных дверей ставятся кружки, в которые собирают подаяния на нужды церкви и для бедных"[636].
В 1853 г. в Петербурге издан "Список лютеранских и реформатских духовных лиц и учреждений" (СПб., 1853). В перечне членов С.-Петербургской Евангелическо-Лютеранской Консистории можно найти имя пастора Густава Рейнгольда Таубенгейма (в сане пастора с 1825 г., член Консистории с 1835 г.), под чьим духовным окормлением состояло 8029 прихожан[637]. Его годовое жалованье составляло 1285 руб. 72 коп. (еще 342 руб. 28 коп. - от Консистории); такую же сумму получал и второй пастор прихода Петрикирхе Карл Фромман (в сане пастора - с 1839 г., на приходе Св. Петра и Павла - с 1840 г.); в его ведении числилось 7565 прихожан.[638]
К этому времени появилась потребность обобщить сведения о приходской жизни Петрикирхе за 150-летний период ее существования, и в 1861 г. в С.-Петербурге увидело свет сочинение К. Леммериха "История евангелическо-лютеранской общины Св. Петра в Петербурге" (СПб., 1861) (на нем. языке). "Существует на немецком языке "История немецкого Петропавловского училища"; составил покойный учитель его Lemmerich, - сообщал в 1885 г. историограф С.-Петербурга П.Н. Петров. - Сочинение это соединено с историей самого прихода Петра и Павла. История училища составляет 2-ю часть двухтомного его сочинения и заключает много очень интересных подробностей о хозяйстве и классных распорядках, доказывающих, что заведение это по времени было лучшим образовательным учреждением в своем роде"[639].
В 1836 г. Петришуле приравнили к государственным гимназиям и училищам. В разное время здесь трудились наставники, ставшие впоследствии известными учеными. Физику и математику преподавал Иоганн Бекман, последователь Карла Линнея. Физику - Эмилий Ленц (один из создателей общей теории электричества), математику - правнук Эйлера Эдуард Коллинс, он был и выпускником Петришуле. Другой выпускник, Карл Май, создал, как известно, свою легендарную гимназию. Географию здесь преподавал Иоганн Лаксман (позже он откроет минералы лаксманит, лазурит и берилл). Русский язык и словесность - Николай Греч, издатель "Северной пчелы"[640].
Некоторые питомцы Петришуле становились "основателями" и "основоположниками". Это Петр Лесгафт (основоположник научной системы физического образования), Карл Раухфус (основатель педиатрии, первая детская больница в России); Н.А. Меншуткин (теория химической кинетики), Иосаф Лагузен (основатель российской палеонтологии), а также основатель российского футбола Георгий Дюперрон. Выпускниками Петришуле были Георг Ферстер (XVIII в., участник экспедиции Джеймса Кука), исследователь Африки В.В. Юнкер, востоковед О. Бетлинг, создавший семитомный словарь санскрита; востоковед, академик В.В. Струве, поэты Василий Туманский (1801-1860), Елизавета Кульман (1808-1825); всемирно известные ювелиры - братья Фаберже. Некоторые из них нашли последний приют на Волковском лютеранском кладбище, которое со времени своего основания (1773 г.) стало "филиалом" церкви Св. Петра. Здесь же предавали земле и скончавшихся прихожан Петрикирхе[641].
Под сводами церкви Св. Петра совершались отпевания усопших. О том, как это происходило, можно прочесть у И.Г. Георги. "При погребении взрослых людей говорят пасторы соответственные сему печальному случаю краткие речи у гроба или, ежели погребальный обряд отправляется в церкви, то произносят таковые пред алтарем, пред которым ставится обыкновенно на возвышенное место и гроб, обставливаемый большими восковыми свечами, - пишет немецкий автор. - При торжественных погребениях говорят они проповеди с кафедр, взяв предметом какую-нибудь притчу из Священного Писания. Пред проповедью и после оной производится печальное пение, сопровождаемое музыкою на оргáнах. Алтарь, кафедра и скамьи покрываются при том черным сукном. Обручения, крещения и погребения при всяком приходе вносятся в церковную книгу с великою точностию"[642].
В дневнике писателя и академика А.В. Никитенко (1804-1877) под 10 февраля 1864 г. есть краткая запись: "В субботу 8-го умер Востоков, на 83-м году жизни"[643]. Знаменитый филолог Александр Христофорович Остенек (Востоков; 1781-1864) - выходец из Прибалтийского края. Академик, издатель знаменитого Остромирова Евангелия, он был прихожанином церкви Св. Петра; отсюда он и отправился в свой последний путь.
12 февраля 1864 г. состоялись похороны А.Х. Востокова. "Из Петропавловской лютеранской церкви мы проводили его на Волково кладбище, где нам предложен был завтрак, до которого я, впрочем, не дотронулся, - пишет А.В. Никитенко. - Из церкви гроб вынесли и поставили на дроги мы, академики. Провожавших до могилы было довольно много. На могиле Срезневский сказал коротенькую, но весьма приличную речь в честь покойного, который действительно был один из замечательных ученых и один из честнейших людей"[644]. (На Волковском лютеранском кладбище, недалеко от южной ограды, сохранилось полуразрушенное надгробие А.Х. Востокова. Памятник в виде стелы из черного гранита сдвинули с места и разломали в 1987 г.)[645] По словам А.В. Никитенко, "самое важное в Востокове - пожалуй, даже важнее его науки - это то, что он был истинно честный человек"[646], - такова посмертная оценка, данная Александру Христофоровичу.
Сложнее было с отзывами о другом петербургском литераторе - Николае Ивановиче Грече (1787-1867). Современник Пушкина, Греч с 1825 г. сотрудничал с Ф.Б. Булгариным, участвуя в издании "Северной пчелы". Фаддей Булгарин пользовался печальной известностью, нападая на Пушкина, на Гоголя и других молодых писателей. Они отвечали ему взаимной неприязнью, и Н.И. Греч также попадал под огонь их критики. Шли годы, и былые споры утратили свою остроту. 12 января 1867 г. Н.И. Греч скончался в возрасте 80 лет. Вот как отозвался на это печальное известие А.В. Никитенко: "Несмотря на некоторые черты характера и поступки, которые не раз восстановляли против него общественное мнение, Греч все-таки был замечательный деятель в литературе и человек с несомненными способностями и заслугами. В последнее время он был у нас почти забыт; но это участь многих из наших знаменитых людей. Им надобно умереть, чтобы о них вспомнили и их оценили"[647].
16 января 1867 г. А.В. Никитенко присутствовал на похоронах Н.И. Греча. "Отпевали его в лютеранской Петропавловской церкви, а похоронили на Волковом (лютеранском. - а. А.) кладбище, - пишет русский литератор. - В церкви мало кто был, а на кладбище и еще того меньше. Меня удивило присутствие в церкви графа Строгонова, Григория Александровича, который вместе со мной нес гроб спереди. Из сановных людей были братья Княжевичи, да еще два-три звездоносца, три-четыре литератора, три-четыре академика - вот и вся чиновная и умственная знать"[648]. (Гранитный постамент Н.И. Греча и ныне находится в северо-западной части лютеранского Волковского кладбища; крест утрачен)[649].
Ранее, в 1837 г., здесь погребен сын Н.И. Греча - Николай. Один из очевидцев этого печального события В. Бурьянов в своей книге описывает место его захоронения. "Особенно мило устроено Немецкое (Волково) кладбище, в виде сада цветущего, - пишет автор. - Вот свежая могила юноши, замечательного по своим превосходным дарованиям и по доброте сердечной, отличавшей его. Это могила сына известного нашего писателя Греча. Я знал Николеньку Греча, скошенного быстро, неожиданно, в начале 1837 года, злою смертью, на осьмнадцатом году своей прекрасной жизни, украшенной всеми дарами провидения, но, к несчастью, кратковременной... Почтим вздохом и слезою эту могилу и пожелаем, чтобы земля принимала поменее рановременных жертв неумолимой смерти"[650]. На этом же кладбище впоследствии похоронена и дочь Н.И. Греча - Софья Николаевна Безак (урожд. Греч; 1811-1891), жена Константина Павловича Безака (1803-1845), обер-прокурора Сената. Воспитанник второго выпуска Царскосельского Лицея Безак был знаком с Пушкиным[651].
В 1876 г. на Волковском лютеранском кладбище похоронен Густав Лерхе (1787-1876), президент церковного совета и школы Св. Петра;[652] в 1879 г. - Николай Иванович Заремба (1821-1879) - директор Петербургской консерватории, регент хора Петрикирхе[653]. (Обе могилы не сохранились.) Вот выдержки из стихотворения О. Мандельштама, озаглавленного "Лютеранин" (1912 г.):
Я на прогулке похороны встретил
Близ протестантской кирки, в воскресенье.
Рассеянный прохожий, я заметил
Тех прихожан суровое волненье.
Чужая речь не достигала слуха,
И только упряжь тонкая сияла,
Да мостовая праздничная глухо
Ленивые подковы отражала.
Тянулись иностранцы лентой черной,
И шли пешком заплаканные дамы,
Румянец под вуалью, и упорно
Над ними кучер правил в даль, упрямый.
Кто б ни был ты, покойный лютеранин,
Тебя легко и просто хоронили.
Был взор слезой приличной затуманен,
И сдержанно колокола звонили[654].
Но, несмотря на утраты, которые несла немецкая община Петрикирхе, число ее прихожан постоянно возрастало, хотя с конца XIX - начала ХХ в. их количество начало уменьшаться. Вот что пишет об этой эпохе Т.Н. Таценко:
"С самого начала община св. Петра состояла из людей, в определенном отношении выдающихся, их знания, умения и квалификация, очень редкие в начале XVIII в. в России, сразу поставили их в видное положение. Неудивительно, что многие из них сделали на своей новой родине прекрасную карьеру, открыв путь к процветанию и почету следующим поколениям. Именно поэтому среди членов общины за все время ее двухвековой дореволюционной истории было очень много ярких личностей и известных имен.
Придворную знать и высших сановников государства в XVIII в. среди прочих представляли граф Миних, граф Остерман, в XIX в. патронами общины в течение многих десятилетий были принцы Георг Ольденбургский и Константин Ольденбургский, зять и племянник императора Николая I. Со второй трети XVIII в. начинается приток в Санкт-Петербург остзейского дворянства, представители которого стремились возвыситься при русском дворе.
Такие фамилии, например, как графы фон Сиверс, бароны фон Бреверн, фон Остен-Сакен, фон Остен-Дризен, фон Мейендорф, фон Будберг влились в бюрократическую и военную элиту России. Все они были члены лютеранской общины св. Петра. В целом социальный состав членов общины был ярок и разнообразен, он как бы отражал богатство возможностей столицы громадной империи, крупнейшего административного, хозяйственного и культурного центра страны. Среди них были чиновники всех видов и рангов, банкиры (Штегельман, барон фон Штиглиц), промышленники (Тур), биржевые маклеры, люди науки (Фридрих фон Аделунг, историк), архитекторы (Александр фон Поль, М. Месмахер), врачи, аптекари, купцы, ремесленники от ювелиров до сапожников. Это были почти исключительно немцы, в большинстве своем российские граждане. Со второй половины XIX в. среди прихожан растет число германизированных эстонцев, латышей, шведов, финнов. Община св. Петра традиционно оставалась самой высокопоставленной по составу и самой многочисленной среди лютеранских общин русской столицы. Однако ее численность в XIX в. не росла. Так, в 1862 г. община насчитывала 17 606 членов, а в 1909 г. - 15 000. До некоторой степени это было связано с относительно высокой смертностью в С.-Петербурге с его неблагоприятным климатом. Но, думается, еще большее влияние здесь имел другой фактор - широкая распространенность в Санкт-Петербурге межконфессиональных браков, а по законам Российской империи дети от браков, где один из родителей был православным, автоматически становились членами национальной Церкви.
Пасторы церкви Св. Петра до 2-й трети XIX в. были исключительно уроженцами Германии и воспитанниками тамошних университетов, их теологических школ. Затем появляются пасторы, родившиеся в пределах Российской империи, а именно в Лифляндии или Эстляндии, и получившие образование в Дерптском университете, где находился единственный в России евангелический теологический факультет. С течением времени эта тенденция усиливается, и почти все пасторы церкви Св. Петра в конце XIX в. - уроженцы империи и выпускники Дерпта"[655].
Здание Петрикирхе часто использовалось для проведения внебогослужебных церковных собраний. Вот что сообщалось об одном из них в российской печати: "С 6 по 9 февраля 1873 г. в С.-Петербурге заседал 39-й евангелическо-лютеранский Синод (съезд протестантского духовенства). Съезд был открыт в церкви св. Петра... Прибыло около 50 пасторов округа Петербургской Консистории. Съезд занимался преимущественно разработкой теоретических церковных вопросов"[656].
22 октября 1878 г. состоялось торжественное празднование 150-летия существования церкви Св. Петра; всего в торжествах приняло участие около 8 тысяч человек[657]. Это празднество дало повод подвести некоторые итоги. К этому времени паства прихода Петрикирхе насчитывала 16 тысяч человек. За истекшие 150 лет здесь потрудилось более 20 пасторов. С 1858 г. в церкви Св. Петра одновременно действовали 3 пастора, каждый из которых опекал один из трех душепопечительных округов, на которые разделялась община. Помимо праздничных и обычных богослужений, исполнения необходимых церковных обрядов, уроков Библии в общине, преподавания в различных учебных заведениях, душепопечительской работы большое внимание уделялось работе с молодежью[658].
На 1878 г. при церкви Св. Петра состояло три пастора, которые поочередно совершали богослужения. Это доктор теологии пастор Адольф Стирен (при Петрикирхе с 1860 г.; род. в Брауншвейге в 1813 г.); пастор Александр Ферман (с 1865 г.; род. в 1835 г. в Лифляндии) и пастор Оттон Арним Финдайзен (с 1866 г.) (род. в Гелльнице в 1831 г.)[659]. Пастор Арним Финдайзен, служивший в общине более 30 лет (1866-1900), основал в Санкт-Петербурге Союз евангелической молодежи (Evangelischer Jugendverein), а также впервые в России в 1878 г. ввел в практику богослужение для детей[660].
Но к этому же времени община Петрикирхе столкнулась со сложной проблемой. Из-за крайне податливого грунта здание храма оказалось в аварийном состоянии. В 1881 г. церковный совет Петрикирхе обратился к профессору Р.Б. Бернгарду с просьбой приостановить процесс образования трещин, появившихся в сводах и стенах церкви. Профессор Р.Б. Бернгард, известный знаток церковно-строительной техники, был одним из первых ученых, разработавших метод математического расчета устойчивости церковных сооружений[661].
Профессор Р.Б. Бернгард произвел подробное исследование степени устойчивости и прочности здания, составив перечень самых серьезных дефектов[662]. По его словам, "только чисто случайное и в то же время благоприятное сочетание действующих усилий задержало неизбежную катастрофу"[663]. Свои рекомендации по спасению храма профессор Бернгард сформулировал в рукописи, написанной им на немецком языке и переданной в церковный совет. (Эта рукопись увидела свет лишь после смерти ученого - в 1900 г.)
Совет церкви Св. Петра избрал наиболее дешевый способ реставрации здания, а именно - "заложение стальных связей". Эти затяжки изготовили на Петербургском металлическом заводе. Установку и "натяжение связей" выполнили изготовители[664]. Эти работы провели летом 1883 г., и община изыскала возможности покрыть все затраты.
В 1883 г. исполнилось 400 лет со дня рождения основателя немецкой Реформации - д-ра Мартина Лютера (1483-1546). К этой дате издали книгу, озаглавленную "Реформатор Мартин Лютер" (СПб., 1883). Ее автор - пастор евангелическо-лютеранской церкви Св. Петра в Петербурге Александр Ферман. Подводя итоги Реформации за истекшие 4 столетия, автор отмечал, что на 1883 г. членами Евангелическо-Лютеранской Церкви было 42 миллиона человек, в том числе в России - 4 миллиона 350 тысяч, из них немцев - 830 тысяч[665].
Выход в свет этой книги встретил благожелательные отклики в православной печати. Так, на страницах одного из периодических изданий, "Чтения в Обществе любителей духовного просвещения" (ЧОЛДП), поместили такой комментарий: "Книжка эта, представляя собой биографический очерк реформатора, заключает в себе приложенное в конце указание количества последователей Лютера в разных государствах Европы. Оказывается, что в европейских государствах всех лютеран 42 миллиона, в том числе в России - 4 350 000... При сравнении этого числа лютеран в России с числом их в каждом из остальных государств Европы оказывается, что в России лютеран более, чем в любом другом государстве Европы, кроме Германии, где их насчитывается 29 270 000"[666].
Упомянув о том, что на 1883 г. в России насчитывалось 530 евангелическо-лютеранских приходов, пастор А. Ферман представил структуру тогдашнего церковного управления: "Евангелическо-Лютеранская Церковь в России на основании закона, утвержденного императором Николаем I в 1833 г., разделяется на 8 консисториальных округов, управляемых столькими же консисториями, под главным управлением Евангелическо-Лютеранской Генеральной Консистории в С.-Петербурге"[667].
Что касается Санкт-Петербургского консисториального округа, то он в то время включал в свой состав следующие губернии: Петербургскую, Олонецкую, Архангельскую, Новгородскую, Ярославскую, Костромскую, Вологодскую, Псковскую, Смоленскую, Черниговскую, Полтавскую, Киевскую, Волынскую, Подольскую, Херсонскую, Екатеринославскую, Таврическую и Бессарабскую[668].
С постройкой нового здания церкви Св. Петра она становится местопребыванием некоторых центральных органов Евангелическо-Лютеранской Церкви России, например Генеральной Консистории. Кроме того, в этой церкви проводились совместные наиболее торжественные богослужения для представителей всех евангелических общин города, где проповедовали поочередно пасторы различных протестантских общин. Так, в ноябре 1883 г. в стенах Петрикирхе праздновалось 400-летие со дня рождения Мартина Лютера. Точно так же в церкви Св. Петра устраивались и богослужения, связанные с этапами в деятельности общин для всех евангелических учреждений города: евангелической библиотеки (основана в 1846 г.), евангелического госпиталя (основан в 1859 г.). 8 мая 1877 г. во время Русско-турецкой войны и 2 марта 1904 г. во время Русско-японской войны в церкви Св. Петра состоялись напутственные богослужения для евангелического лазарета, отправлявшегося к местам боевых действий[669].
За многие десятилетия, прошедшие со времени массового переселения немцев в Россию, усилился неизбежный процесс обрусения прихожан. Именно поэтому, - пишет пастор А. Ферман, - "в царствование императора Александра II (1855-1881 гг.) Евангелическо-Лютеранской Церкви даровано право совершать богослужение на русском языке, ввиду того что немало прихожан, которым Церковь может преподать свое служение только на русском языке"[670]. Однако это не был процесс насильственной русификации немцев, живших в России. По словам отечественного публициста И.А. Ильина, "к началу XX века это был богатейший слой российского крестьянства, числом около 1 200 000 человек. Все соблюли свой язык, свои исповедания, свои обычаи. И когда, доведенные экспроприацией большевиков до отчаяния, они хлынули назад в Германию, то немцы с изумлением услышали в их устах исконные - голштинские, вюртембергские и иные диалекты"[671].
Вспоминает академик Борис Викторович Раушенбах: "Мой отец из поволжских немцев; родители были лютеране и ходили в кирху - немецкую церковь апостола Петра на Невском, у Казанского собора. Учили меня молиться: "Фатер унзер дер ду бист им химмель..." - это "Отче наш" на немецком"[672].
Евангелические общины, жившие в диаспоре, в чуждом окружении, особенно ревностно занимались благотворительной деятельностью. Широкая сеть диаконических учреждений имелась и в общине Св. Петра. Еще в 1820 г. община открыла воспитательный дом для мальчиков-сирот из числа прихожан. В 1841 г. его дополняет аналогичное учреждение для девочек. В 1843 г. по образцу благотворительных заведений Вихерна в Германии при общине создается общество попечительства над бедными (Armenpf ege-verein). Позже в его рамках основывается приют для мальчиков и богадельня для женщин, для которых строятся дома на 17-й линии Васильевского острова. В 1885 г. учреждена общинная диакония с группой для маленьких детей и Обществом доставления квартир неимущим членам общины[673].
На средства общины Петрикирхе открыли Евангелический приют для больных детей из семей "иноверцев и иностранцев". Приют создан пастором Александром Ферманом на средства потомственного почетного гражданина Ф.В. Вальца. Сначала приют находился в другом районе города, а в 1885 г. переехал в Удельную. Разрешение об отводе участка на Ярославском проспекте для создания приюта подписал 8 февраля 1885 г. великий князь Константин Николаевич. Сначала здесь появился деревянный двухэтажный дом с балконом, а затем выросло и сохранившееся до наших дней каменное здание в готическом стиле, возведенное в 1907-1909 гг. по проекту Вадима Платоновича Стаценко - профессора Николаевской инженерной академии, специалиста по железобетонным конструкциям, автора книги "Гражданская архитектура" и трудов по вопросам строительной техники[674].
На 1885 г. при церкви Св. Петра состояло три пастора и 17 237 прихожан[675]. В 1887 г. Петрикирхе посетил будущий художник и искусствовед Александр Бенуа. В его "Воспоминаниях" содержатся интересные сведения о храме и о его пасторах:
"Мне понравилась та изящная архитектура, которая была создана Александром Брюлловым в 1830-х годах, что так отличалась от голых аскетических стен реформатской молельни. Какая это затейливая и сколь оригинальная постройка, в которой круглые своды покоятся на тоненьких высоких колонках! Сколько во всем воздуха, какие эффекты перспективы и рефлексов!
Здесь я увидал высокий алтарь, крест, ряд высоких зажженных свечей, прекрасную картину ("Распятие" работы Карла Брюллова) и священников, исполняющих традиционные обряды. Не мог я оторвать глаз и от двух витражей, украшавших ближайшие ко входу нижние окна. На них с потрясающей мощью были представлены евангелисты (в те дни я был еще настолько несведущ, что не узнал в них копии со знаменитейших картин А. Дюрера!). Их яркие краски принимались ослепительно гореть, когда их пронизывали солнечные лучи, и все же они оставались глубоко серьезными картинами, не содержащими в себе ничего суетно-нарядного! Меня эти сиявшие образа притягивали настолько, что я даже переставал следить за тем, что говорилось в проповеди. Пасторов было, если я не ошибаюсь, три, и они поочередно произносили свои, иногда очень искусные проповеди. Но один нас особенно трогал. Наружность его была довольно своеобразная - особенно мертвенная бледность его бритого лица, окаймленного курчавой седой бородой, придававшей ему неожиданное сходство с теми "морскими волками", которых любили в XIX в. изображать английские и голландские художники. Говорил же пастор Ферман плачущим, жалобным голосом, как-то даже мямля и растягивая слова. Все это не мешало ему быть любимым и почитаемым своей многолюдной паствой священником"[676].
В 1895-1897 гг. внутреннее убранство храма коренным образом изменили по проекту архитектора М.Е. Месхмахера. Максимилиан Егорович Месмахер, отец которого работал каретником, не пошел по его стопам и стал архитектором. Выпускник Петришуле, он поступил в 1860 г. в Академию художеств, блестяще окончил ее, затем стажировался в Италии, по возвращении получил звание академика и вступил на самостоятельный творческий путь. Месмахер оформил интерьер Петрикирхе во флорентийском духе, изменив раннюю брюлловскую отделку. Прихожане могли любоваться интерьерами, расписанными Максимилианом Месмахером. (Его работу оценили в 65 тыс. золотых руб., но мастер не принял плату.)
По обеим сторонам от главного входа в храм, на гранитных пьедесталах установили фигуры апостолов Петра и Павла. Это были копии статуй, выполненных знаменитым датским скульптором Альбертом Торвальдсеном (1770-1844). Невский проспект оглашался мелодичным звоном колоколов, изготовленных на сталелитейном заводе в Бохуме (Вестфалия). Их установили в западной башне собора в 1863 г.
На рубеже XIX и XX столетий в немецкой Готе вышел монументальный труд немецкого церковного историка Германа Дальтона, который долгое время был пастором реформатской общины в Санкт-Петербурге. Хотя он принадлежал к кальвинистской традиции, в его книге под названием "Очерки к истории Евангелической Церкви в России" (тт. 1-4, Гота, 1887-1907, на немецком языке) много места уделено истории лютеранских общин и, в частности, петербургскому приходу Петрикирхе.
Начало ХХ столетия
К концу XIX - началу ХХ в. в Петербурге проживало около 45 тысяч немцев. В начале 1900-х гг. община церкви Св. Петра была самой богатой и многочисленной среди других лютеранских приходов. Благотворительное общество при кирхе содержало детский приют и сад, больницу и дешевые квартиры. В 1910 г. в Александровском благотворительном заведении на Васильевском острове и в приюте для психически больных детей в Удельной (первом подобного рода в России) имелись молитвенные залы, где служили пасторы Петрикирхе[677].
"Одна из немногих сохранившихся реликвий удельнинской старины отметила в 2009 году столетний юбилей. Речь идет о сооруженном в готическом стиле здании бывшего Евангелического приюта во имя св. Эммануила на Ярославском проспекте, 4, постройка которого завершилась в 1909 году. От приюта получила свое название проходящая рядом Эмануиловская улица. По данным "Топонимической энциклопедии Санкт-Петербурга", первоначальное название улицы звучало как "Иммануиловская" и было известно с 1887 года. Впоследствии, с 1896 года до 1920-х годов, употреблялось более правильное название - "Эммануиловская". Приют во имя св. Эммануила относился к числу "заведений для иноверцев и иностранцев". В него принимались страдающие падучей болезнью и слабоумные.
К моменту открытия учреждения здесь находились около ста человек. Журналист Л. Баумгартен, побывавший в приюте весной 1912 г., посвятил ему публикацию на страницах газеты "Вечернее время"", озаглавив ее "Убогие и обиженные". "В большом здании живет 50-60 детей, хотя могло бы поместиться втрое больше, - не хватает средств, - отмечал Баумгартен. - Дети-калеки живут отдельно от "идиотов": их учат чтению и рукоделию. На втором этаже здания находился молитвенный зал, где служили пасторы из церкви св. Петра. На службы сюда допускались посторонние - в основном финны, которых немало жило на Выборгской стороне.
После революции в здании разместилась богадельня. Есть сведения, что во время Великой Отечественной войны в здании помещался склад продуктов, в актовом зале выдавали по карточкам хлеб. Кроме того, на втором этаже находился госпиталь. Война еще не закончилась, как зданию вновь вернули его прежнюю приютскую функцию: 5 декабря 1944 года в исполкоме Ленгорсовета подписали приказ о создании тут детского дома для детей-сирот командного состава Ленинграда и Ленинградской области. Детский дом получил No 53, под таким номером он работает здесь и по сей день. Первые воспитанники появились здесь 28 декабря 1944 года. Когда детский дом начал свою работу, в нем насчитывалось 134 человека - 58 мальчиков и 76 девочек"[678].
Церковный совет и члены общины были чрезвычайно активны и изобретательны в сборе средств, личных пожертвований для диаконической деятельности. Особенно крупными жертвователями являлись К. Тур, Э. Нотбек, г-жа Крамер[679].
В 1910 г. произвели надстройку в два этажа обоих церковных зданий, выходящих фасадом на Невский проспект. Что касается здания Петришуле, то ее 4-й этаж надстроили еще в 1877 г. Проект надстройки выполнил выпускник этой школы (1826 г.) архитектор академик Александр Пель.
Петришуле по-прежнему оставался одним из интеллектуальных центров столицы. Химик Д. Менделеев, физиолог И. Сеченов, ботаник и географ А. Бекетов, историк Н. Костомаров - все они читали лекции в великолепном (как убранством, так и акустикой) актовом зале школы. Здесь же часто выступал с докладами хирург Н. Пирогов, а в 1880 г. на благотворительном концерте присутствовал автор исполняемых произведений - П.И. Чайковский.
Авторитет школы, ее престиж все время рос благодаря замечательным учителям, многие из них были (или стали впоследствии) крупными учеными. В Петришуле преподавали физику, историю, естествознание, основы гигиены, домоводство, разделы математики, музыку, танцы, пение, рисование, пять языков; русский обязателен для всех как государственный язык, и такая "дискриминация" ни у кого не вызывала протеста. Оканчивающие Петришуле с "отличием" награждались золотым с синей эмалью перстнем с монограммой "SP" (Schola Petrina) и девизом "Усердию и честности". "SP" - это гордое имя, в нем виделся символ посвященности.
В 1912 г. немецкое Главное училище Св. Петра в Петербурге торжественно праздновало свой 200-летний юбилей. Праздник, начавшийся 11 ноября, длился несколько дней при активном участий директора Петришуле - Р.И. Штейнмана[680]. А последний директор "старой" Петришуле Эрих Клейнберг (Кляйнбергер) обучал немецкому языку дочерей императора Николая II...
Кафедральный собор Св. Петра был в столице основным очагом органной музыкальной культуры. Здесь широко практиковалось исполнение самой разнообразной музыки - звучали не только хоралы и песнопения, но и кантаты, оратории, инструментальные пьесы. Все это происходило как во время богослужений, так и в специально отведенные часы. Один из старых петербуржцев вспоминал об исполнении в соборе ораторий "Павел" Мендельсона, "Сотворение мира" Гайдна, о концертах гамбургского органиста А. Ситтарда[681].
Начало Первой мировой войны осложнило положение немцев, живших в России. В годы войны перестали выходить немецкоязычные газеты лютеранских общин ("Санкт-Петербургская евангелическая воскресная газета" и др.)[682]. С началом Февральской революции 1917 г. и приходом к власти Временного правительства появились надежды на "свет в конце тоннеля"...
...31 октября 1517 г. Мартин Лютер прибил свои "95 тезисов" к дверям дворцовой церкви в Виттенберге; это событие считается днем рождения Реформации. В октябре 1917 г. наступил ее 400-летний юбилей, и российские лютеране достойно отметили этот праздник, несмотря на социальные потрясения, обрушившиеся на страну.
Общине Петрикирхе в эти тяжелые времена приходилось преодолевать много трудностей. Как вступление к празднику в этой общине были три подготовленных собрания в церкви, первое из которых было посвящено представлению основного содержания Аугсбургского Исповедания. В два последующих вечера были зачитаны произведения Лютера о свободе христианина. Старший консисториальный советник пастор Кентманн дал объяснения к этим произведениям. Утром 18 (31) октября на первых богослужениях выступил вначале пастор Виллигероде, затем пастор Вальтер и вновь пастор Кентманн[683]. Приведем начало проповеди пастора Карла Вальтера.
"На очень теплое время пришелся 400-летний юбилей Реформации. Не торжественный тон и не сияние торжества присуще нам в эти дни. Тихо и серьезно мы, дети Реформации, идем своим путем, склонив голову под тяжелой ношей, с тяжелым сердцем в заботе и нужде, усталые от тяжелого повседневного труда. Наши колокола возвещают о празднике Реформации. Огромная община собирается, уйдя от повседневной суеты, в доме Божьем, и в могущественной и возвышенной вере великая песня Реформации прорывается из затаенных глубин неспокойного сердца и выходит на уста, и становится нашей молитвой: надежное прибежище - наш Бог!
Община Реформации прошла уже однажды через страшную бурю европейской войны - это были тридцатилетние страдания. И страдания таили в себе искушение - отчаяние в глухом равнодушии. И здесь вера принесла отчаявшимся тройное познание: осознание того, что в руках Господа карающий бич, при помощи которого Он хочет принудить Своих детей к покаянию; уверенность в том, что у тех, которые любят Бога, все дела идут на пользу; и наконец, верность в призвании, которая не ждет благодарности, а при любых обстоятельствах следует воле Бога. Эти познания должны, как лучи солнца, освещать нам путь. Так хочет Бог: под натиском бурь нашего времени Церковь Реформации должна с Божьей помощью не разрушиться, но выстоять: надежное прибежище - наш Бог!"[684].
В конце праздничного дня были торжества для молодежи, для младших и старших классов школы. С докладами выступил директор Кляйнберг, инспектор Вульффиус, преподаватели Закона Божьего Буш и Ример; девичий хор пропел несколько песен.
Вечером этого дня в церкви Св. Петра состоялся общий праздник, посвященный Реформации, в котором приняли участие все немецкие евангелические общины Петербурга. Еще задолго до начала богослужения церковь была полностью заполнена. Один за другим выступили четыре оратора: пастор Мазинг из церкви Св. Марии говорил о том, насколько восторженно ожидалась Реформация; пастор Фришфельд из церкви Св. Михаила нарисовал словесный портрет Реформатора; пастор Галлер из церкви Св. Анны говорил о плодах Реформации, а пастор Виллигероде говорил о задачах и обязанностях лютеран; генерал-суперинтендент Мальмгрен завершил это торжество молитвой и благословением.
В следующее воскресенье, 22 октября, проведено утреннее богослужение, посвященное годовщине Кассы взаимопомощи, а днем профессор Вульффиус сделал доклад на тему "Реформация и религия современности"[685].
Однако все надежды Евангелическо-Лютеранской Церкви на светлое будущее рухнули через 7 дней после торжественного празднования 400-летия Реформации, прошедшего 18(31) октября 1917 г. Временное правительство, которое за неделю до этого разрешило отменить в честь праздника занятия во всех лютеранских школах, арестовали после взятия Зимнего дворца большевиками[686].
"Век волкодав..."
Революция 1917 г. стала трагическим рубежом в более чем двухвековой деятельности евангелическо-лютеранской общины Св. Петра в Санкт-Петербурге. В связи с войной с Германией и революционными потрясениями происходил значительный отток немцев из Петрограда. Значительное число членов общины вследствие тяжелых потрясений революции и Гражданской войны покинуло Россию. Принудительному выселению подвергся председатель церковного совета в Петрограде граф К. фон Пален[687]. Здание церкви, ее учреждения, всю недвижимость национализировали. Если еще в 1918 г. в Петербургской консистории насчитывалось 8 служащих, то уже через год управлять консисторией остался один 60-летний епископ Артур Мальмгрен[688].
С 20 по 24 ноября 1920 г. в Петрограде проходила Объединительная конференция, созванная епископом Фрайфельдом. На этом важнейшем для воссоединения лютеран России церковном форуме утверждены "Временные постановления" и образован Епископский совет[689]. Очередную попытку сохранить единство общин в новых условиях предпринял от имени Епископского совета епископ С. Фрайфельдт. В апреле 1921 г. из Петрограда разослали циркулярное письмо всем председателям и пасторам евангелическо-лютеранских общин в России[690]. В силу тяжелых обстоятельств предлагалось принять временный церковный устав до созыва Генерального Синода.
2-е заседание Епископского совета (во главе с епископом Фрайфельдтом) имело место в ноябре 1921 г. в Петрограде, на квартире у инспектора Петришуле профессора А. Вульфиуса[691]. В июле 1922 г. в Петрикирхе состоялось 3-е заседание Епископского совета.[692] Но советские органы власти усиливали давление на церковную общину. В июле того же года члены Петроградской комиссии по изъятию церковных ценностей реквизировали имущество прихода Св. Петра. Общий вес изъятых из кирхи драгоценностей составил 17,8 кг[693]. Началась подготовка к судебному процессу против главы Евангелическо-Лютеранской Церкви России - суперинтенданта Генеральной Консистории в Петрограде епископа Фрайфельдта. Однако этот процесс не состоялся - 31 мая 1923 г. 76-летний епископ скончался[694].
Несмотря на гонения, которым подвергалась община, в 1925 г. в Ленинграде организовали семинар для подготовки проповедников. Среди слушателей семинара (семинарии) - 14 немцев, 2 латыша и 1 русский[695].
В 1920-е гг. богослужения в Петрикирхе еще продолжались, но репрессии в отношении христиан всех конфессий все время усиливались. Тяжелый урон христианскому служению нанес декрет "О религиозных объединениях" от 8 апреля 1929 г. Под угрозой преследования он запрещал всякую работу с детьми и молодежью по христианскому воспитанию, религиозно-просветительскую, а также диаконическую деятельность. Разумеется, пасторы не могли совершенно отказаться от важнейших задач своего служения и старались обходить запреты. Последовали аресты. Именно за это в 1929 г. арестовали служившего тогда в церкви Св. Петра пастора Гельмута Ганзена[696].
29 января 1930 г. студентам семинарии предписано в течение 48 часов покинуть пределы Ленинграда. Ранее, 5 января 1930 г., распоряжение выехать из Ленинграда получил директор семинарии пробст Ф. Ваккер, а 18 января за пределы города выслали епископа Мальмгрена[697]. С этого времени будущие пасторы вынуждены жить за 30 км от Ленинграда в деревне Мартышкино; они ежедневно тратили на дорогу 4 часа[698]. Судьба выпускников этого полуподпольного учебного заведения сложилась трагично. Из выпускников двух первых курсов, 22 - впоследствии арестованы и осуждены, а 4 - расстреляны[699]. Саму семинарию закрыли в 1934 г.[700] А летом 1936 г. тяжелобольной 75-летний епископ А. Мальмгрен покинул СССР и выехал в Германию[701].
Приход Св. Петра, до Первой мировой войны состоявший из 16,5 тысяч прихожан, в 1930 г. объединял всего 4 тысячи верующих[702]. Постепенно один за другим протестантские храмы, а также и церкви других христианских конфессий в тогдашнем Ленинграде насильственно закрывались.
Окончательно уничтожили "немецкую" особенность города репрессии НКВД по национальному признаку в конце 1930-х гг. Завершились они массовым выселением ленинградских немцев с началом войны с фашистской Германией в 1941 г. в Казахстан и в Среднюю Азию (с запретом возвращения после войны обратно в Ленинград). Это стало тяжелейшей трагедией для тысяч советских граждан, виновных лишь в своей национальности.
Дольше других лютеранских церквей действовала церковь Св. Петра, однако очередь дошла и до нее. Осенью 1937 г. Пауля Райхерта (пастор Петрикирхе с 1933 г.) и его сына Бруно Райхерта арестовали органы НКВД. 24 декабря 1937 г. прихожане Петрикирхе, пришедшие на богослужение в Сочельник, увидели двери церкви закрытыми. Об обстоятельствах закрытия Петрикирхе в начале 1990-х гг. рассказал очевидец этих событий архиепископ Михаил (Мудьюгин):
"...Из-за прессинга со стороны карательных и репрессивных органов в 30-х годах замерла церковная жизнь. Священнослужителей арестовывали, прихожане реже посещали церкви. Среди евангелическо-лютеранских храмов дольше всех "держалась" немецкая община Петрикирхе. Но наконец и она была закрыта. Верующие, которые пришли в храм 24 декабря 1937 года на самое торжественное богослужение церковного года - Сочельник Рождества Христова, оказались перед закрытыми дверями. И не было никого, кто взял бы на себя ответственность объяснить причину этой горестной неожиданности.
Прихожане разошлись по домам, а некоторые отправились в еще тогда действующую латышскую церковь на Загородном проспекте. Здесь молилось множество собравшихся со всех концов города лютеран. Не былo ни пастора, ни органиста, но думается, что Господь Бог слушал раздававшееся в храме беспорядочное песнопение с не меньшим милосердием и благостью, чем во времена торжественных богослужений, когда пронизанные рождественской радостью гимны возносились под мощное звучание органных труб.
Этот Сочельник 1937 года был последним за два столетия, в течение которых жители Петербурга евангелическо-лютеранского вероисповедания могли торжественно встречать Рождество Христово в церковной обстановке. Наступили другие времена"[703].
Членов церковного совета вынудили написать заявление в райсовет об отказе использовать храм из-за отсутствия пастора. 20 февраля 1938 г. церковную утварь и ключи от церкви передали властям. Формальное решение о закрытии церкви Ленинградский облисполком принял 2 августа 1938 г. Пастора Пауля Райхерта расстреляли 3 января 1938 г.[704]
...Последним годом существования старой Петришуле считается 1928 г. Положение церковных лютеранских школ летом 1918 г. описывал директор Петришуле Эрих Кляйнбергер: "Материальное положение школ отчасти разрушено... катастрофа близка"[705]. Тем не менее в 1920 г. в Петришуле смог побывать английский писатель Герберт Уэллс. В 1928 г. Петришуле преобразовали в "единую советскую трудовую школу". Ее, как "образцовое" учебное заведение, посещал нарком просвещения А.В. Луначарский[706].
Большую часть преподавательского состава Петришуле уволили и арестовали в ходе кампании борьбы с "буржуазным западным влиянием и национализмом"[707]. В мае 1928 г. "Ленинградская правда" поместила статью со злобными нападками на ленинградских пасторов Ганзена и Мусса.
"В центре города, сотворившего революцию, - писал автор статьи, - рядом с марксистскими семинариями, на проспекте 25-го Октября (Невский пр. - а. А.) в древней облупившейся кирхе, как 400 лет назад... сумрачные мистерии служб, экзальтированные выкрики проповедей... Гельмунд Ганзен - воинственный проповедник, лукавый философ. Цитирует Лютера, Кальвина, Ницше, Конфуция, и даже, о боже, Маркса. Воинственные призывы, откровенная проповедь антисемитизма и контрреволюции - вот что прививает добрый пастор детям... В его контрреволюционной работе подпевает младший пастор Мусс. Этот примечательный субъект уже раз был выслан на три года за шпионскую передачу каких-то сведений в Англию... Пастор Ганзен пока еще не ушел в подполье, чтобы "проповедовать и бороться". Он живет в своей квартире, занимаемой им бесплатно в доме финляндского консульства... где творятся мистерии... и собирается всякий, кто обижен советской властью...
Позволяем себе обратиться к трезвым проповедникам из прокуратуры, дабы они оградили нас от контрреволюционного шипения, которое исторгается из желчного рта пастора Г. Ганзена"[708].
Через несколько месяцев пасторов Курта Мусса и Гельмута Ганзена арестовали... В начале 1930-х гг. бывшее немецкое Училище преобразовано в обычную общеобразовательную школу (ныне - школа No 222).
Что же касается Петрикирхе, то после ее закрытия ценнейшее убранство церкви, драгоценные предметы изобразительного и прикладного искусства конфисковали и разграбили. Алтарная картина Гольбейна-младшего попала в Эрмитаж, а "Распятие" кисти Карла Брюллова - в Русский музей. Трагична судьба органа фирмы "Валькер": после окончания Великой Отечественной войны его перевезли в Москву для Концертного зала имени П.И. Чайковского. Мастера, которым поручили сборку органа, недостаточно квалифицированно ее выполнили. На инструменте был дан единственный концерт. Затем орган заменили новым, изготовленным чешской фирмой "Ригер-Клос", а некоторые детали старого использовали при постройке органа для филармонии в Донецке. Эта утрата особенно печальна, ведь на органе церкви Св. Петра, будучи студентом органного класса Петербургской консерватории, играл сам Петр Чайковский[709].
В 1938 г. в бывшем храме устроили склад театральных декораций, а в 1940 г. решили устроить здесь студию кинохроники. В 1940-1950-е гг. в церкви находились различные склады - от театральных декораций до овощей. В это время храмовый интерьер лишился почти всего своего внутреннего убранства. В 1958 г. началось переоборудование здания храма под плавательный бассейн, что повлекло за собой коренную перепланировку и перестройку интерьера, гибель остатков росписей[710]. Бассейн открыли в 1962 г.
Приходило в запустение и Волковское лютеранское кладбище; многие захоронения были утрачены. Лишь некоторые могилы в наше время были приведены в порядок. В 2010 г. исполнилось 150 лет со дня рождения Ивана Михайловича Гревса, известного историка-медиевиста, одного из основоположников петербурговедения. Его могила на Волковском кладбище долгие годы находилась в полном запустении: за ней некому было ухаживать - родные Гревса (жена и дочь) умерли от голода в блокадном Ленинграде. Давно ушли из жизни и его ученики. К юбилею Гревса Санкт-Петербургский союз краеведов обратился в дирекцию кладбища с просьбой привести надгробие ученого в достойный вид, а Фонд им. Д.С. Лихачева выделил средства на благоустройство захоронения[711].
Возрождение лютеранской общины
На протяжении десятилетий не могло быть и речи о возвращении верующим здания церкви Св. Петра. Что касается упраздненной Петришуле, то ее традиции негласно поддерживались в старых стенах "новой" школы. Несмотря на тяжелые потери, на репрессии, которым в 1930-е гг. подверглись директор Кляйненберг, многие учителя и выпускники; на исчезновение имени школы из документации на десятилетия, историческую память убить не удалось.
Немецкий язык преподавался в этой школе всегда (порой - наряду с английским), а до 1930 г. она, будучи уже национализированной, официально продолжала оставаться немецкой школой. Здесь учился будущий поэт Даниил Иванович Ювачев (Хармс; 1905-1942), умерший в заключении в блокадном Ленинграде. В 1930 г. эту школу закончил Н. Ульянов, хранитель музейного фонда истории Петришуле. Даже спустя десятилетия питомцы Петришуле с любовью вспоминают свою школу и стараются не пропускать встречи выпускников. Еще в 1950-е гг. на вечерах встречи выпускники XIX столетия делились воспоминаниями о прошлом школы, ее традициях. Ежегодно первая суббота апреля - встреча выпускников. В 2009 г. самый "возрастной" ученик 1936 г. выпуска прилетел из США. На встречу 2010 г. пришел дедушка, который закончил Петришуле в июне 1941-го. "Школа - это наша семья", - признаются вчерашние ученики[712].
...Полнейший "разгром" школы планировался на начало 1940-х гг.: сделать ее учебным заведением только для детей рабочих, изгнав детей интеллигенции и "бывших". К счастью, в послевоенное время об этом не вспомнили. И не было за все время ни одного выпуска, ни одного учителя, кто не хранил бы в своем сознании название школы, и это ощущение причастности к истории города и страны передавалось и передается из поколения в поколение. После Великой Отечественной войны, когда говорить по-немецки язык не поворачивался, и школы переходили на другие иностранные, Петришуле первая вернула в город немецкий как язык для углубленного изучения в школе.
На фасаде Петришуле - три даты. Первая - "1760", год, когда заложили уже каменное здание, причем точно неизвестно, чью идею тогда воплощали: то ли замысел Растрелли (с которым дружил финансировавший строительство барон Штегельман), то ли Трезини (с которым не менее приятельствовал Крюйс). Вторая дата - "1915" - дата последней перестройки здания (оно постепенно доросло с двух- до пятиэтажного). Третья - "1958" - год, когда в школе провели капитальный ремонт.
В 1962 г. отмечалось 250-летие Петришуле (с некоторым опозданием), о чем средства массовой информации, в том числе и зарубежные, сообщили всей стране и миру[713]. В послевоенные годы в "школе No 222" учились будущие актеры и деятели кино Михаил Козаков, Лидия Федосеева-Шукшина, Роман Громадский, Николай Фоменко. Про знаменитого литературоведа Юрия Лотмана обычно говорят: "работал в Тартуском университете", но в первую очередь - онпетришулевец. Школа воспитала 25 чемпионов мира в разных видах спорта. Ее выпускник - Г. Шатков - первый советский олимпийский чемпион по боксу.
В 1980-е гг. перед Гороно ставился вопрос о возвращении школе изначальной специфики, однако был получен отказ на том основании, что в районе есть уже языковая школа No 207 (английская). Наконец, в ноябре 1989 г. между руководством школы и представителями Немецкого общества (Е.А. Гейзер, А.А. Битнер) была достигнута устная договоренность о намерениях совместно возрождать немецкую школу. Немецкое общество обязалось осуществить набор в первый немецкий класс, а дирекция школы - обеспечить учебный процесс. В августе 1990 г. набор под надуманным предлогом сорвали, открытие немецких классов уже без участия ненадежных партнеров отодвинули на год[714].
...В апреле 2010 г. старейшая школа Петербурга Петришуле (No 222) отметила 300-летний юбилей. Праздник принял общегородской масштаб, на Малой Конюшенной улице образовалась своеобразная "галерея славы" школы. От памятника Гоголю до Чебоксарского переулка расположились интерактивные площадки (спортивная, художественная, музыкальная, костюмная фотостудия). В самой школе открылся музей и состоялся торжественный прием почетных выпускников[715].
Музейная экспозиция пополняется с помощью выпускников - они приносят снимки, выпускные документы, грамоты, рассказывают об интересных страницах из истории учебного учреждения. Из прошлой, имперской жизни Петришуле уцелели тетрадки с сочинениями. Например, в 1916 г. ученики писали сочинение "Несчастная жизнь Евгения" по произведению Пушкина "Медный всадник". Бесценные тетрадки с пожелтевшими листками вместе с дореволюционными фотографиями, старинными учебниками и измерительными приборами теперь хранятся в школьном музее[716].
Актовый зал - исторический, с отреставрированными елизаветинскими изразцовыми каминами. В конце 1990-х гг. удалось его подновить благодаря активности тогдашнего генконсула Германии Дитера Бодена. Но портреты, когда-то украшавшие стены, давно в запасниках Русского музея. Музейщики готовы дать цифровые копии, но это нужно печатать. Утрачены деревянные скамьи, когда-то располагавшиеся по периметру всего зала, только две чудом уцелели[717]. Зато сохранились изысканные светильники, а недавно обнаружили... шахту лифта. Когда-то на нем директор поднимался из кабинета в свою квартиру на последнем этаже[718].
В Петришуле есть хорошая традиция - преемственность поколений. В 2010 г. в ней трудились 12 учителей, которые сами когда-то сидели здесь за партами. А их однокашники с удовольствием приводят сюда своих детей. Помимо тех, кто живет в микрорайоне, в Петришуле ежегодно набирают и по городу, человек тридцать, - это дети бывших петришулевцев. В Петришуле, есть несколько классов с углубленным изучением немецкого языка, преподаватели которого стажировались в Германии. Предпочтение при приеме в немецкие классы отдается детям российских немцев. Школа давно и плодотворно сотрудничает с учебными заведениями Германии, а ее выпускники свободно говорят по-немецки.
Так возродилась Петришуле - школа, в стенах которой не прекращался учебный процесс. Гораздо сложнее обстояло дело с возобновлением богослужений в стоящей рядом Петрикирхе. После вынужденного, под угрозой страшных репрессий прекращения существования лютеранских общин Ленинграда в 1938 г. лютеранских богослужений в городе не было 40 лет. Только в 1977 г. разрешили лютеранские богослужения на финском языке в г. Пушкине (бывш. Царское Село) неподалеку от Ленинграда[719].
Долгие десятилетия "немецкая тема" в советской печати после войны была закрытой и никак не обсуждалась. И лишь с объявлением в конце 1980-х гг. "гласности" и горбачевской "перестройки" ее начали открыто освещать. Появились книги и исследования эту тему, передачи на радио и по телевидению, устраивались специальные выставки. В 1990 г. поставлен вопрос о восстановлении исторической справедливости. На страницах "Ленинградской правды" появилась большая статья журналиста В. Угрюмова, озаглавленная "Бассейн... имени святого Петра" (Приложение 4). Изложив суть проблемы, автор с горькой иронией отмечал, что главный лютеранский храм России известен ныне как плавательный бассейн Балтийского морского пароходства. Стараясь соблюсти объективность, журналист все же делал такой вывод: "НЕ ДОЛЖНО возникать дилеммы: храм или бассейн. Людям нужно и то, и другое. Но бассейн в храме - это вандализм"[720].
В следующем, 1991 г. "защитники бассейна" уже вели лишь арьергардные бои. Любители "церковного плавания" организовали письмо за подписью более 130 представителей организаций, пользовавшихся услугами бассейна. Понимая все же, что "бассейн в церкви - это ненормально", они взывали к городским властям: "убедительно просим найти возможность построить взамен новый бассейн". Сторонников "водных процедур" поддержал спортивный обозреватель "Ленправды" М. Эстерлис, сопроводив их письмо статьей-призывом: "Не торопитесь "спускать воду"!" (Приложение 5).
Но времена быстро менялись. 26 апреля 1992 г. в г. Пушкине состоялось официальное представление в качестве пробста Санкт-Петербурга и области пастора общины Немецкой Евангелическо-Лютеранской Церкви в России Франка Лотихиуса. В этот сан его возвели епископ Харальд Калнинь и профессор из Мюнхена Георг Кречмар[721]. А 1 июля 1992 г. Петросовет утвердил решение Комиссии по имуществу о передаче здания церкви немецкой лютеранской общине. О том, как дальше развивались события, рассказал в интервью "Вечернему Санкт-Петербургу" пробст Франк Лотихиус:
"В начале июля (1992 г.) мы сообщили нашим читателям о том, что решением комиссии мэрии по определению форм сдачи в аренду памятников здание собора св. Петра и Павла, где располагается бассейн Балтийского морского пароходства, с 1 января 1993 года передается в безвозмездное пользование вашей общине. Как сегодня обстоят дела с Петрикирхе?
- Во-первых, мы до сих пор не имеем на руках официального документа, подтверждающего передачу. Было намерение договориться с администрацией бассейна о совместном использовании собора до января. Но они запросили свыше 50 тысяч в месяц, и мы вынуждены были отказаться. Во-вторых, БМП усложнило ситуацию. По-видимому, им стало невыгодно содержать бассейн, и его неожиданно закрыли. Не согласовав свои действия ни с инспекцией по охране памятников, ни с нами, спустили воду из чаши. Здание теперь под угрозой и может дать трещину. Но это, похоже, никого не волнует. Я уже не раз советовался с немецкими специалистами по поводу реставрации храма, но теперь возникла совершенная новая ситуация, которую мы расцениваем как саботаж... Уволили сотрудников бассейна, во всем обвинив лютеран. Но мы всегда говорили, что готовы принять участие в судьбе работавших в Петрикирхе людей. Например, взять на свое обеспечение сроком на год-два тех, кому осталось немного дотянуть до пенсии.
- Остается надеяться, что проблемы, о которых Вы говорите, все-таки разрешатся. Но готова ли община поднять собор?
- Будет создана комиссия, куда войдут как западные эксперты, так и специалисты ГИОП. Она решит, можно ли восстановить его в первоначальном виде. Пока же не могу определенно ответить на этот вопрос. Однако средства на восстановление, думаем, найдутся. К возрождению немецкого лютеранского храма в Петербурге одобрительно относится и консульство Германии"[722].
31 октября 1992 г., в день Реформации, в церкви Св. Петра совершено первое богослужение, которое провели епископ Карл Калнинь и пастор общины Франк Лотихиус[723].
В ноябре 1992 г. Верховный Совет России впервые предусмотрел выделение из государственного бюджета средств на восстановление храмов, переданных различным религиозным организациям. Предполагалось что на восстановление храмов Санкт-Петербургской (православной) митрополии выделят 90 млн (неденоминированных) руб. Около 4 млн руб. - лютеранским общинам - Петрикирхе и Мариенкирхе. По этому поводу в петербургской печати появились такие комментарии: "Все это, на первый взгляд, замечательно. Но возникает немало вопросов и проблем. Ведь уже ноябрь, а поступление денег на счета религиозных организаций еще только ожидается. Израсходовать же средства они должны до 1 января. Времени осталось мало, а неистраченные суммы могут повлечь уменьшение финансирования на будущий год. Впрочем, это только первый опыт, из которого и государство, и религиозные организации наверняка извлекут какие-то уроки"[724].
Когда в 1992 г. здание храма возвратили Евангелическо-Лютеранской Церкви, процесс его интенсивного разрушения прогрессировал. Совместно с немецкими специалистами разработали схему реставрационных работ, первым и основным этапом которой являлось сооружение перекрытия над чашей бассейна. Это должно было приостановить процесс отклонения стен от основной оси.
В конце декабря 1992 г. петербургские лютеране отмечали праздник Рождества Христова. По этому случаю в сочельник 24 декабря в Петрикирхе провели вечернюю молитву. Это - первое рождественское богослужение в соборе Св. Петра и Павла после 1936 г. В рождественские дни 1992 г. архиепископ Михаил (Мудьюгин) писал: "Ныне же сбывается святое пророчество апостола Павла: "Слово Божие не знает уз" (2 Тим. 1, 9). И встречая Рождество Христово 1992 года во вновь отданной верующим Петрикирхе, пожелаем лютеранам, как и христианам других вероисповеданий, успехов в святом дела веры и возрадуемся вместе, что слово Божие начало достигать сердца людей, утешая их и умиротворяя..."[725]
К этому времени мэрия пообещала официально передать храм немецкой лютеранской общине уже до начала нового, 1993 г. Пробст Франк Лотихиус заявил, что представители Балтийского морского пароходства мирно покидают стены бывшего своего бассейна. К радости пробста и прихожан, на чердаке Петрикирхе нашлись четыре колокола[726].
В сентябре 1994 г. в Санкт-Петербурге созван Генеральный Синод Евангелическо-Лютеранской Церкви России и других государств СНГ, который утвердил устав Церкви, принял отставку Х. Калниня и провел выборы нового епископа. Им стал 69-летний Георг Кречмар[727].
Евангелическо-Лютеранская Церковь в России, на Украине, в Казахстане и Средней Азии (ЕЛЦ) является сообществом связанных друг с другом Региональных церквей, а также общин, не принадлежащих к Региональным церквам. Руководители Региональных церквей, архиепископ и его заместитель образуют Епископский совет. В 1990-х - начале 2000-х гг. верховное духовное руководство в ЕЛЦ осуществлял епископ Георг Кречмар. Верховным законодательным органом ЕЛЦ является Генеральный Синод, созываемый каждые 5 лет. Верховным законодательным органом соответствующей Региональной Церкви является Синод этой Церкви, созываемый ежегодно. Текущее руководство осуществляется Консисторией, в состав которой входят члены президиума Генерального Синода, 2 члена Епископского совета, архиепископ и его заместитель, а также Главный управляющий Центрального церковного управления. Председателем Консистории является архиепископ. Заседания Консистории проводятся 2-3 раза в год. Канцелярия архиепископа и Центральное церковное управление ЕЛЦ расположены в церкви Св. Петра в Санкт-Петербурге[728].
В настоящее время церковь Св. Петра является кафедральным собором. 30 октября 1996 г. в ее стенах состоялся Епископский совет Евангелическо-Лютеранской Церкви, посвященный Дню Реформации, отмечаемому 31 октября, и 420-летию Евангелическо-Лютеранской Церкви в России. На пресс-конференции, состоявшейся после заседания Совета, епископ Евангелическо-Лютеранской Церкви в России, Украине, Казахстане и Средней Азии д-р Георг Кречмар рассказал о том пути, который прошла возрожденная в 1988 г. Церковь, ее проблемах и планах на будущее. Д-р Кречмар, в частности, сообщил, что с 1988 г. число зарегистрированных лютеранских общин возросло с 50 до почти 600. На сегодняшний день помимо реставрации возрождаемых храмов одной из основных задач для Церкви является возрождение духовного образования. В связи с этим планировалось открыть под Петербургом образовательный центр, чтобы со временем ликвидировать нехватку российских пасторов с хорошей богословской подготовкой.
В 1993-1997 гг. Петрикирхе реставрировалась по проекту и под руководством архитекторов И.А. Шарапана и Ф. Венцеля. По целому ряду причин оказалось невозможно вернуть ей первоначальный вид. Чаша бассейна была просто покрыта, и на новом, находящемся на 4 м выше прежнего уровне оборудовали зал для богослужений и мероприятий культурно-концертного характера[729]. Общая стоимость восстановления храма составила около 6 млн немецких марок. В 1996 г. 1 млн марок выделило правительство Германии, Российское правительство передало храму около 50 млн руб.[730]
А еще через год, 16 сентября 1997 г., состоялось освящение главного церковного зала храма Св. Петра. Это торжество возглавил епископ Евангелическо-Лютеранской Церкви России и других стран СНГ д-р Георг Кречмар.
Приложение 1
(Академик Мокрицкий А. Отечественные записки. 1855. Т. 103. Декабрь. Отд. II. С. 153-156)
В конце ноября 1837 г. чистое полотно 8 аршин вышины и 4 ширины, с контуром, легко набросанным мелом, долго стояло в мастерской художника; на этом полотне должно было создаться то дивное произведение, которое украшает теперь Петропавловскую лютеранскую церковь в Петер6урге. По вечерам он чертил карандашом эскизы, рисовал головы, ища в лицах выражения для предположенных фигур; голова умирающего на кресте Спасителя была первая, которую он начертил, придав ей непостижимую силу выражения, изображающую последний вздох Искупителя, изрекшего на кресте последние слова своей благодати; это выражение удержано и в картине. Лик Богоматери тоже отличался силою выражения грусти. Окончив вечернее свое занятие, он сказал: "Ну, завтра я начну писать; велите придти натурщику в десять часов и приготовьте палитру пожирнее". Встав рано поутру, он уселся против полотна и после долгого молчания сказал: "Как весело начинать большую картину! Вы не испытали еще этого, не знаете, как при этой расширяется грудь от задержанного дыхания". Пришел натурщик. "Ну, Тарас, начнем благословясь". Натурщик стал на свое место, а художник, поправив его, взял в руки палитру и начал писать.
Осторожно, но твердою рукою повел он кисть по холсту, и с каждым взмахом кисти оживал у него под рукою безжизненный холст; очертив части лица, он смело наносил широкие тени и общие планы лица; едва прошло четверть часа, как голова начала ясно отделяться от холста, принимая лепку и выражение божественной красоты и страдания. Торжественная тишина в мастерской сопровождала труд его и довершала мое очарование; я посматривал на натурщика и дивился, откуда брал художник изображаемую красоту форм и выражения, ибо, сравнивая с живописью, я видел только некоторое сходство пятен света и теней. Молча и важно сидел Брюллов на подмостках, по временам сдвигая брови или отводя голову назад.
Труд подвигался быстро; вот уже и волосы набросаны, и венец обвил Божественную главу, и острые шипы терния вонзаются в святое чело, но текущая кровь не обезобразила лика: художник пропустил ее тонкою струею в темную тень по левому виску и сказал при этом: "Рубенс увлекся телесным страданием и погрешил против изящного: в его "Снятии со креста" все прекрасно, кроме головы Спасителя". Не прошло двух часов, как голова Спасителя на четырехаршинной фигуре была почти окончена; и так как он весь образ написал a la primo, то она такою и осталась до конца картины. Да и можно ли что добавить к ней? Кто видел это дивное произведение, тот согласится со мною.
В это утро гений Брюллов проявил необыкновенную силу своего творчества, глубокого познания искусства могущества в механизме. В моих глазах совершилось чудо искусства, потому что к трем часам пополудни написал он голову и торс этой колоссальной фигуры, и написал так, что едва ли существует в искусстве торс, болеe исполненный красот, благородства форм и прелести механизма. Притом сила рельефа этого торса так велика, что он нимало не потерял ни от сделанного после фона, ни от силы других фигур, которым также сообщено много света. Когда он окончил труд свой и, отдавая мне палитру, сходил с подмосток, я заметил на лице его большую усталость: бледность покрывала это прекрасное лицо, а глаза горели горячечным блеском. Он сел в кресла против картины и, вздохнув, сказал: "Как я завидую тем великим живописцам, которые трудились постоянно, как будто бы никогда не оставляло их вдохновение, что видно из такого количества превосходных творений, украшающих все галереи Европы; я не могу так работать: для меня скучен процесс писания красками".
Любуясь новым его произведением, я хотел поделиться с кем-нибудь своим восторгом и предложил ему попросить в мастерскую гг. Григоровича и Егорова. Он позволил, и я побежал позвать их посмотреть на новое чудо искусства. Когда рассказал я Егорову, чтó у нас делается, и что уже пол фигуры написано, "Как? - вскричал он, - Да ведь я вчера еще был у него: полотно стояло чистое?" - "Точно так, - отвечал я, - но сегодня в десять часов Карл Павлыч начал работать"... "Экой он чародей!" - "И просил прийти взглянуть". - "Спасибо, сейчас. Ах, Боже мой! этакий талант: полфигуры в одно утро! Этакий мастер! Ну, брат Мокрицкий! счастлив ты, что имеешь такого учителя; иной дорого бы дал, чтобы посмотреть xoтя в щелку, как он пишет; а ты при нем всегда - счастлив ты, брат, счастлив!" Собрался старичок, и мы пошли по коридору, и всю дорогу он повторял: "Ах, Боже мой! Полфигуры в одно утро написал! Ну, вот увидим! Спасибо ему, что вспомнил старика!" Вошел Егоров в мастерскую и остановился молча перед картиною. Брюллов подошел к нему и легонько взял его за руку. "Здравствуй, Карл Павлыч; что это ты сделал? И это сегодня? Боже ты мой! какая голова! А торс как нарисован! Как вылеплен! Так и слышишь, как из груди вылетает последний вздох... Боже мой! Как это хорошо!" - сказал Егоров и обнял его. Потом, оглядываясь кругом, он увидел ряд других работ: "А здесь-то, здесь, чего здесь нет! Хочешь Тициана? - вот тебе Тициан! Хочешь Вандика - вот тебе Вандик (Ван Дейк - а. А.)! И Корреджио, и Рубенс, и Рембранд - все они в тебе сидят; а вон этот ни дать ни взять Веласкез, ты кистью Бога хвалишь, Карл Павлыч! право, Бога хвалишь. Славно, братец, славно!" Старик был в восторге, и его похвалы хоть и были оригинальны, но сказаны от души. Егоров понимал и высоко ценил талант Брюллова.
Вечером того же дня приступил Брюллов опять к черчению голов для других фигур. Головы Иоанна и Магдалины вышли поразительны своею изящною красотою и глубокою печалью; головы Иосифа Аримафейского и Марии Клеоповой создались легко и удачно, тем болee что для этой последней имел он в виду превосходный оригинал. Быстро и дивно хорошо создавалась эта картина. Многие приходили удивляться новой славе художника. Помню, как в Бозе почивший Государь Император долго и внимательно смотрел на нее и, пораженный удивлением, изъявил особенную благодарность художнику; помню, как Василий Андреевич Жуковский по целым часам сидел перед картиною, то наслаждаясь безмолвно ее красотами, то обращаясь к художнику с похвалою. Вглядываясь в общий состав картины, он обратил внимание на небо, которое художник представил с разорванными тучами, и заметил, что в форме большой темной тучи видит он человека, летящего от стороны света с распростертыми руками. "Это дух тьмы улетает, предвидя свое поражение". И точно, облако, может быть, и случайно, но вышло похожим на тень гиганта.
Не умолчу также об одной, до слез тронувшей меня сцене. Один почтенный любитель, и, к чести его скажу, из знатного рода, посетил Брюллова, застав его за работой. Долго стоял посетитель, пораженный, перед картиною; и когда художник сошел с подмосток и подал ему руку, приветствуя его, он поцеловал ее и сказал: "Эту руку я поцелую прежде, нежели пожму!" Он высоко уважал Брюллова и прибрел у него много прекрасных произведений.
Приложение 2
(Кольцов А.В. Сочинения. Л., 1984, С. 91-92).
Глубокая вечность
Огласилась словом.
То слово - "да будет!"
"Ничто" воплотилось
В тьму ночи и свет;
Могучие силы
Сомкнуло в миры,
И чудной, прекрасной
Повеяло жизнью.
Земля красовалась
Роскошным эдемом,
И дух воплощенный -
Владетель земли -
С челом вечно юным,
Высоким и стройным,
С отсветом свободы
И мысли во взоре,
На светлое небо
Как ангел глядел...
Свобода, свобода!..
Где ж рай твой веселый?
Следы твои страшны,
Отмечены кровью
На пестрой странице
Широкой земли!
И лютое горе
Ее залило,
Ту дивную землю,
Бесславную землю!..
Но слово "да будет!" -
То вечное слово
Не мимо идет:
В хаосе печали,
В полуночном мраке
Надземных судеб
Божественной мыслью
На древе креста
Сияет и светит
Терновый венец...
И горькие слезы,
Раскаянья слезы,
На бледных ланитах
Земнова царя
Зажглись упованьем
Высоким и светлым,
И дух вдохновляет
Мятежную душу,
И сладко ей горе,
Понятно ей горе:
Оно - искупленье
Прекрасного рая...
"Да будет!" - и было,
И видим - и будет...
Всегда - без конца.
Кто ж он, всемогущий?
И где обитает?..
Нет Богу вопроса,
Нет меры Ему!..
1836 г.
Приложение 3
(Академик Мокрицкий А. Отечественные записки. 1855. Т. 103. Декабрь. Отд. II. С. 175-176)
С утра уже был я в мастерской. Брюллов продолжал портрет Демидовой, урожденной баронессы Шернвальд; большая картина "Распятие" ждала вдохновения; по временам обращался он к ней, смотрел на нее пристально и опять подходил к портрету, оживавшему более и более от каждого прикосновения его кисти. В этот день, как и в продолжение всей недели, когда он начал писать "Распятие", столько видел я и слышал от него касательно искусства, что потребовалось бы много времени, чтобы все это привести в порядок, не только пересказать. Высокие истины о тайнах искусства целыми массами входили в мой ум, еще слабый и не готовый принять и постигнуть все, что с такой легкостью лилось из души гения.
Мало писал он сегодня: докучливые посетители мешали ему; это сердило его чрезвычайно; он бранил нас и весь свет и наконец велел запереть студию на ключ. Заперли, но не надолго: вошел слуга доложить, что пришел профессор Зауервейд; впустили. За ним пришел Жуковский. Приятно было видеть, с каким благоговейным восторгом стоял он перед картиною и, сильно тронутый выражением лика Спасителя, обнимал художника, поздравлял его с счастливым выполнением идеи. И подлинно, чего недоставало к созданию этой великой картины, которая, по сюжету и выполнению, станет на ряду с первыми произведениями бессмертных живописцев!
Спустя полчаса по приезде Жуковского мне дали знать, что пришел Алексей Васильевич Кольцов. Я сказал об этом Брюллову и просил позволения представить ему степного певца, стихи которого любил он слушать. Он стал было извиняться, что не может теперь принять, потому что ожидает Великую Княгиню, но Жуковский молвил слово в пользу Кольцова, и я ввел в студию дорогого гостя. Василий Андреевич отрекомендовал Кольцова Брюллову и, обратясь к картине, сказал: "Вот тебе сюжет, Алексей Васильич; выскажи ты его прекрасными стихами"; но поэт, пораженный гениальным творением, казалось, не слышал слов: он смотрел на картину, и слезы восторга дрожали у него на глазах; его восхищало также свидание с великим художником, которого жаждал он видеть. Благодаря художника за счастье, которым он обязан свиданию с ним, Кольцов вручил ему экземпляр своих стихотворений; в книжонке было вложено одно рукописное сочинение. Жуковский раскрыл - и что ж? Это было новое его сочинение Великое слово, в котором распятый Христос выражал Собою предвечное слово: "Да будет!" - "Как кстати!" сказали мы в одно слово.
Жуковский прочел вслух; сочинение написано прекрасно; Брюллов был тронут и, обнимая поэта, благодарил его за дружеское внимание. Каким же образом Кольцов, не видав картины, мог выразить ее стихами? Очень просто: дня за три до того был я у Кольцова и говорил о Брюллове, описал ему картину; он просил доставить ему свидание с Брюлловым, которое и устроилось так, как я описал.
Приложение 4
(Угрюмов В. Ленинградская правда. No 244. 1990. 23 окт.)
...А что же само здание собора, о котором ведем мы речь? "Экспроприация" церковного имущества более всего напоминала вульгарный грабеж: все более-менее ценное исчезло, орган со столетней историей был снят и, по одним сведениям, отправлен в Донецк, по другим - находится сейчас в Москве, в Концертном зале им. П. И. Чайковского. А сама церковь, духовный центр лютеран-евангеликов всей страны, была превращена в овощехранилище...
Впрочем, не так уж долго звучал под ее сводами грохот вываливаемой картошки и неповторимый лексикон грузчиков. Во второй половине 50-х годов принимается умопомрачительное по своему не кощунству даже (знали слово-то такое чиновники?), а скудоумию решение: приспособить здание церкви под плавательный бассейн. Как горько замечают реставраторы, с их точки зрения, лучше складывать овощи, чем наливать воду. Какая-то фантасмагорическая связь с судьбой храма Христа-Спасителя!
Тем не менее "приспособление" началось. Были замазаны многочисленные остатки декоративной росписи, разобрано перекрытие над цокольным этажом, на месте алтаря воздвигалась вышка для прыжков в воду. Но самое страшное и очевидное: изменяющееся при замене 1300 тонн воды давление на пол и фундамент неизбежно расшатывает не рассчитанные на такие нагрузки конструкции здания. На стыках стен и башен уже отмечались трещины (некоторые до 5 миллиметров).
Поражает легкость, с которой переиначивался и искажался внутренний облик и структура не просто абстрактной каменной коробки - уникального памятника зодчества! Впрочем, что значили для "отцов" города историческая память, духовная культура, оскорбление чувств не только верующих, но и просто интеллигентных людей...
Как бы то ни было, бассейн был сооружен и более 25 лет принимает в свои приветливые воды тысячи ленинградцев. Счастливчики, сумевшие достать заветный абонемент, не могли нарадоваться. Такие условия, и не у черта на куличках, а в самом центре. И мало кого из любителей водного спорта и посетителей сауны, спрятавшейся за помещением дирекции, волновало самочувствие самого здания. А оно ухудшалась с каждым годом. Экспертиза 1982-1983 годов зафиксировала: неминуема беда. Арендатору здания и владельцу бассейна Балтийскому морскому пароходству пришлось выложить более миллиона рублей на новую реконструкцию и усиление конструкций. Ведь тогда еще никто всерьез не думал, что скоро во весь голос заявит о себе истинный хозяин. 28 марта прошлого (1989) года бассейн вновь был принят в эксплуатацию. Однако с ватерполом и прыжками в воду пришлось покончить: уже в апреле Лен ЗНИИЭП, проектировавший капремонт, прислал заключение об опасности динамических воздействий на стены и конструкции здания.
Год назад (1989) Немецкая евангелическо-лютеранская община Ленинграда начала борьбу за восстановление своих прав на собор Св. Петра и Павла. Для немецких лютеран это не просто Храм (хотя этого одного уже немало для истинно верующего) - это главная лютеранская церковь России, символ возможности духовного возрождения.
Первый "раунд" встречи лютеран с руководителями БМП закончился вничью. В официальном документе начальник пароходства В.И. Харченко и председатель СТК В.Е. Елисеев согласились передать здание верующим, но в обмен на новый бассейн, построенный на средства и силами Ленгорисполкома и Лютеранской церкви.
Месяц спустя, в начале мая, немецкая лютеранская община была зарегистрирована Советом по делам религий при Совете Министров СССР. В том решении предписывалось предоставить ей здание собора Св. Петра и Павла. Получив наконец хоть какое-то юридическое обоснование (соображения нравственности, как видим, не котируются), епископат Лютеранский Церкви в России и община обратились к третейскому судье - Ленсовету.
Верховный орган города очутился сейчас в весьма щекотливом положении. С одной стороны - лютеране, Лютеранская Церковь в СССР, общественное мнение их зарубежных собратьев по вере (статьи о печальной судьбе Петрикирхе появились во влиятельных немецких и шведских изданиях), поддержка Куйбышевского райсовета, ленинградских организаций Союзов архитекторов и художников. С другой - солидная, уважаемая и мощная фирма, от отношений с которой зависит многое, плюс 126 организаций, пользующихся бассейном. С одной стороны - решение Совета по делам религий, имеющее довольно сомнительную юридическую силу. С другой - арендный договор, документ серьезный. С одной стороны - лютеране, которых еще неизвестно сколько. С другой - 25 тысяч ленинградцев. С одной стороны - требование немедленно освободить здание. С другой - отложить дело до 1993 года, когда заканчивается срок аренды.
И неудивительно, что обсуждение в стенах Мариинского дворца стало вертеться вокруг одного: разваливается здание или еще выдержит несколько лет? БМП утверждает, что состояние его вполне прилично. Поэтому, дескать, прихожане могут не беспокоиться: когда-нибудь они получат свою церковь в целости и сохранности.
Наконец, теперь пароходство заняло такую позицию: по словам заместителя начальника В. В. Денисова, церковь готовы отдать хоть завтра, но кому? Владимир Васильевич убежден, что нет реального владельца, готового и способного обеспечить сохранность здания, то есть взять на себя заботы об отоплении, водоснабжении, охране, не говоря уж о капремонте и реставрации. Но интересно, кто же тогда претендует на обладание зданием, если Лютеранская церковь, готовая принять на себя решений всех этих проблем, не считается способной на это?
В итоге единственное решение, которое смогли принять депутаты, это создать очередную комиссию "по обследованию технического состояния" злополучного храма. Вынужден сразу выразить сомнение в дееспособности распоряжения Ленгорисполкома: в нем не оговорены ни сроки, ни порядок работы комиссии, ее полномочия, не указаны даже руководитель и ответственное лицо в Ленсовете, контролирующее выполнение самого распоряжения. Районный архитектор Куйбышевского района И. Н. Демичева близка к отчаянию: каким образом собрать хотя бы один раз всех экспертов - докторов и кандидатов наук из Ленинграда, Москвы и даже Варшавы? Конечно, можно до изнеможения спорить, выдержит ли здание церкви еще один-два сезона, замерять размеры трещин и уровень влажности. Но только в одном случае: если видеть в нем лишь каменную коробку, а не Храм, не замечательный памятник архитектуры, обезображенный и искалеченный, от которого остался один муляж.
А если все же взглянуть на ситуацию с точки зрения здравого смысла к нравственной позиции? Разве не диктуют они единственный логичный выход: немедленно вернуть здание его настоящему хозяину безо всяких условий? Ведь в любой другой стране, которые мы сегодня относим к разряду цивилизованных, церковь получила бы вдобавок и огромную материальную компенсацию по решению суда (хотя очень трудно представить саму подобную ситуацию где-нибудь в Англии или Италии). Ну почему же мы столь неуклюжи и беспардонны в столь деликатной сфере, как отношения с Церковью и верующими, будь то лютеране, православные или католики?
Советская власть совершила этот противоречащий элементарным нормам цивилизованного общества акт - так не ей ли и решать с пострадавшей в результате восстановления справедливости стороной, которой оказывается БМП, все вопросы возможной компенсации. При чем же здесь сама церковь и прихожане? Да они сторицей возместят временный ущерб, воздвигая на руинах новое здание духовной культуры Ленинграда.
- Для нас нет сомнений, что собор Св. Петра и Павла будет привлекать не только верующих, но и всех горожан, - считает секретарь канцелярии епископа Немецкой Евангелическо-Лютеранской Церкви в СССР пастор Й. Баронас. - В здании, имеющем уникальные объем и акустику, возможно проведение концертов, музыкальных записей для фирмы "Мелодия". Мы хотим также создать здесь музей Лютеранской Церкви в России, библиотеку, школу.
...Не должно возникать дилеммы: храм или бассейн. Людям нужно и то, и другое. Но бассейн в храме - это вандализм.
Приложение 5
(Эстерлис М., спортивный обозреватель. Ленинградская правда. 1991. No 64. 19 марта)
Вот уже около полутора лет ведется яростная кампания по выдворению плавательного бассейна Балтийского морского пароходства из здания, принадлежавшего до 1937 года лютеранской церкви (Невский пр., 22/24). Мы, пользующиеся услугами этого бассейна, кстати одного из лучших в городе, прекрасно сознаем: бассейн в церкви - ненормально. Мы уважаем чувства людей, исповедующих любую веру, в том числе и лютеранскую, и полностью согласны, что им нужен храм, где они могли бы собираться для молитвы.
Закрыть бассейн можно одним росчерком пера. Подумайте, однако, о тысячах ленинградцев и их детях, посещающих плавательный бассейн, которые лишатся возможности получать хоть каплю здоровья в нашем экологически грязном и очень бедном на оздоровительные базы городе.
На ликвидацию бассейна и восстановление храма в первозданном виде потребуются огромные средства, а их в городе нет. Надо задуматься над этим серьезно, прежде чем вынести приговор этому "оазису в пустыне", который оживляет и восстанавливает силы ленинградцев, уводит детей из подворотен, чердаков, подвалов и темных парадных.
Ну а уж если сложилась действительно критическая ситуация и лютеранской общине не обойтись именно без этого храма, то убедительно просим найти возможность построить взамен новый бассейн.
А. Лукьянова (НПО "Экран"); С. Амиров ("Гипроавтотранс"); А. Тихомиров (Публичная библиотека им. Салтыкова-Щедрина) и еще 128 подписей представителей организаций, пользующихся услугами бассейна.
Как и авторы письма в редакцию, я - безоговорочно за возвращение здания бассейна его прежним хозяевам. Но - не одним из тех варварских способов, которые в массовом порядке брали на вооружение те, кто изгонял верующих из церквей, превращая храмы, соборы в склады и иные подсобные помещения.
Мне как журналисту довелось быть свидетелем рождения бассейна БМП, которому, кстати, скоро исполнится 28 лет. И вряд ли кто возьмется отрицать тот факт, что не будь сегодня здесь бассейна, само здание могло уже и не существовать. Пребывание в нем овощного склада быстрыми темпами разрушало фундамент и потребовало колоссальных усилий и средств для восстановления здания. А когда возникла угроза конструкциям дома, с помощью опытных специалистов ЛенЗНИИЭПа был разработан и претворен в жизнь так называемый проект усиления, запрещены занятия ватерполистов, прыгунов в воду, тренировки на батуте. Сейчас бассейн предназначен только для оздоровительного плавания.
Сложнейший капитальный ремонт всего комплекса, стоивший более миллиона рублей, устранил все угрозы зданию и создал прекрасные условия для оздоровления ленинградцев. Сегодня бассейн посещают более двух с половиной тысяч ребят.
Между прочим, вся работа экспертной комиссии состояла из поверхностного осмотра здания и полуторачасового заседания.
- Этой комиссии ставили цель - дать заключение, что бассейн разрушает здание, и таким образом выселить его до окончания аренды, - таково мнение Н. Н. Демичевой, архитектора ГИОПа (государственной инспекции по охране памятников).
Как сообщают ответственные специалисты из ЛенЗНИИЭПа В. Семенов и А. Бичуцкий, "...в настоящий момент после проведенных усилений конструкции здания находятся в удовлетворительном состоянии, и тенденции к разрушению нет".
Итак, кое-кому не терпится "спустить воду", выкинув на улицу и в подворотни тысячи людей. Жаль, что некоторые из моих коллег, не разобравшись в сути дела, помогают атаке на бассейн. Между тем руководители Балтийского морского пароходства - нынешнего хозяина бассейна на Невском - предлагают самый реальный и, на наш взгляд, человечный выход из положения. "Нами направлено письмо в Ленгорисполком с просьбой предусмотреть строительство нового бассейна. Готовы взять на себя его содержание". Это - из письма в редакцию начальника БМП В.И. Харченко.
Еще раз повторяю: конечно же, необходимо восстановить справедливость, попранную в 1937 году горе-правителями города на Неве. Но рубить сегодня с плеча - значит уподобиться тем, кто превратил замечательный памятник зодчества на Невском, святое место богослужений лютеран, в овощной склад.
Казанский собор
Эпоха Анны Иоанновны (1730-1740 гг.)
Из содержания архивных документов следует, что уже вскоре после основания Санкт-Петербурга на Петербургской стороне стояла небольшая часовня с иконой Божией Матери Казанской, привезенной в 1710 г. по приказанию Петра I из Москвы.
Когда Петр I решил открыть России выход к Балтийскому морю и начал борьбу со Швецией, он взял эту икону "в путеводительницу своему воинству и в день брани на шведов в щит и покров и, победив до конца врага помощию Богоматери, основал на реке Неве новую столицу русского царства. А святую икону Божией Матери, как ограждение и освящение новой столицы, в сердце города поставил"[731].
В 1733 г. на Невском проспекте была заложена новая церковь, и после ее освящения 3 июля 1737 г. в нее из часовни перенесли чудотворную икону[732]. Церковь Рождества Богородицы обыкновенно называли по имени перенесенной в нее иконы Казанским собором[733]. Ко дню освящения церкви Рождества Богородицы императрица Анна Иоанновна возложила на икону новую ризу. Историограф Санкт-Петербурга Г. Богданов по этому поводу писал: "Называется же сия церковь (Рождества Пресвятой Богородицы) по народному именованию Казанской, потому что в ней имеется местный образ Богородицы Казанской, который, украсив, дорогими каменьями, при освящении церкви поставить соизволила вечнодостойныя памяти государыня императрица Анна Иоанновна"[734]. Тот же автор сообщал о том, что этот собор возведен "собственною Ея Величества казною, и числится сия церковь придворная, в которой отправляются всякие торжественные Божии службы"[735].
В записах академика Якоба Штелина (1709-1785), воспитателя великого князя Петра Феодоровича (будущий император Петр III), упоминается об украшениях "придворной церкви Казанской Божией Матери, построенной императрицей Анной на Невской першпективе": "На главном карнизе поставлены апостолы и другие святые в натуральную величину"[736].
В Казанском храме совершались не только будничные службы, но и архиерейские богослужения, а также бракосочетания лиц царствовавшей династии. Так, например, в "Санкт-Петербургских Ведомостях" от 10 июля 1739 г. сообщалось о том, что ранее, 3 июля, в Казанском соборе совершено "законнобрачное сочетание Ея Высочества благоверныя государыни принцессы Анны (Леопольдовны. - а. А.) с его светлостью принцем Антоном Ульрихом, герцогом Брауншвейг-Люнебургским, со учрежденною по церемониалу церемониею"[737].
Анна Леопольдовна была племянницей императрицы Анны Иоанновны (1730-1740 гг.), и ее бракосочетание с Антоном Ульрихом, принцем Брауншвейг-Вольфенбюттельским, стало важным политическим событием. В начале 1739 г. о предстоящем браке оповестили иностранных послов, а 2 июля состоялось обручение. Супруга британского посла, присутствовавшая на церемонии, в письме к подруге рассказывала, что "на принце был белый атласный костюм, вышитый золотом; его собственные очень длинные белокурые волосы были завиты и распущены по плечам, и я невольно подумала, что он выглядит как жертва"[738].
Венчание и свадьба состоялись на следующий день. От дворца по набережной Невы, а затем к Казанской церкви по Невской першпективе по ходу следования процессии выстроились армейские и гвардейские полки с ружьями, поднятыми на караул. В "Санкт-Петербургских Ведомостях" говорилось о том, что "в церкви Пресвятыя Богородицы Казанския на перспективе (Невском проспекте. - а. А.) церемонию брака отправлял Его Преосвященство епископ Вологодский"[739]. Это торжество сопровождалось проповедью, которую произнес преосвященный Амвросий (Юшкевич), епископ Вологодский (впоследствии архиепископ Новгородский); текст проповеди тогда же был напечатан с латинским переводом В.К. Тредиаковского.
Новобрачные выслушали приветственное слово "вернейшего их слуги и богомольца" Амвросия, епископа Вологодского, который, помянув и Адама с Евой, перечислил знатных предков жениха, начав от Велфов[740]. (Спустя два с половиной года Амвросий, уже восславляя Елизавету Петровну, назвал принца Антона и принцессу Анну "сидящими в гнезде орла российского нощными совами и нетопырями, мыслящими злое государству"[741]).
В тот же день, 3 июля 1739 г. (ст. ст.), Клавдий Рондо, английский резидент в С.-Петербурге (с 1731 по октябрь 1739 г.), отправил донесение в Лондон на имя лорда Вильяма Гаррингтона, статс-секретаря короля Георга II. Английский посланник писал: "Сегодня, третьего июля, поутру около 11-ти часов, царица, принц и принцесса, великая княжна Елизавета Петровна, герцог и герцогиня курляндские, генералитет и высшее русское дворянство прибыли в церковь св. Казанския (иконы) Богоматери, стоящую при въезде в Петербург, и здесь русский архиепископ совершил бракосочетание принца и принцессы"[742].
По совершении таинства брака прогремел пушечный салют, войска на улице открыли беглый огонь. Вечером во дворце был дан бал, на улицах вспыхнула иллюминация, расцвеченные огнями забили "три великих фонтана, а из них для народу белое и красное вино".
Елизаветинская эпоха (1741-1761 гг.)
Английские дипломаты внимательно следили за политическими событиями, связанными с Россией, и нередко Казанский собор оказывался в центре их внимания. Так случилось и в 1743 г., когда Россия заключила в г. Або мирный договор со Швецией. (Опираясь на поддержку Франции и Англии, Швеция пыталась добиться пересмотра Ништадтского договора 1721 г. Русско-шведская война, начавшаяся в 1741 г., не принесла успеха Швеции; в 1743 г. заключен Абоский мирный договор, по условиям которого границы России и Финляндии продвинулись за Выборг на 60 верст.)
Тогдашним английским полномочным министром при русском Дворе был баронет Кирилл (Cyril) Вейч (1742-1744 гг.). В своем донесении из Петербурга на имя графа Гренвилла Джона Картерета, статс-секретаря короля Георга II, Вейч сообщал: "В воскресенье, 3 июля, в 7 часов утра великая новость объявлена была пушечной пальбой вокруг дворца. В десять часов Ее Императорское Величество (Елизавета. - а. А.), в сопровождении великого князя, торжественно прибыла в Казанский собор к обедне, после которой отслужено было благодарственное молебствие, раздалось три пушечных залпа у дворца и у Адмиралтейства, а три гвардейских полка, выстроенные перед церковью, стреляли беглым огнем"[743].
В том же 1743 г., 30 августа (день памяти св. князя Александра Невского), из Казанского собора в Александро-Невский монастырь направился торжественный крестный ход при участии императрицы и кавалеров ордена, учрежденного в честь почитаемого святого. Тогда же было решено ежегодно устраивать торжественную процессию в честь благоверного князя Александра Невского, и Анна Иоанновна запросила мнение Св. Синода: "первое - о пристойности того дела, другое - каким порядком оной церемонии быть, дабы Ее императорское Величество по тому могли оное узаконить"[744].
Св. Синод благосклонно отнесся к запросу императрицы. В синодальном докладе отмечалось, что намерение это - об установлении в Санкт-Петербурге крестного хода - "Восточному благочестию весьма сему пристойное". Что же касается практической стороны дела, то "крестоходной церемонии надлежит быть так, как в Москве бывает". А в Москве давно бытовала устойчивая традиция: в день крестного хода "при соборной церкви, откуда ходу быть, благовестие бывает на первом часу дня, и благовестят во все колокола с переменою время немалое", чтобы дать собраться духовенству из разных приходов. И когда соберется оно и "архиерей прибудет, тогда благовестие начнется в один большой колокол и потом, по начатии в соборной церкви надлежащего к тому ходу молебствия, во-первых, несут хоругви, а за ними следуют диаконы, а потом священники и протопопы со святыми иконы и кресты, предносимым свещам, а затем следуют игумены, архимандриты, а потом архиерей", а за ними "светские знатные персоны"[745].
Заручившись благословением Св. Синода, Анна Иоанновна вскоре издала указ о ежегодном совершении крестного хода 30 августа (ст. ст.): "Каким образом минувшего августа 30 дня на праздник перенесения мощей святого благоверного князя Александра Невского, по всемилостивейшему Ея Императорского Величества соизволению, крестное хождение в Невский монастырь из церкви Казанския Пресвятыя Богородицы и отправлено... А сего сентября 7 дня... повелено в предбудущие годы оное крестное хождение отправлять на тот день, как отправлено того прошедшего 30 августа, во всем непременно"[746]. (Это церковное шествие стало в Санкт-Петербурге главнейшим и было запрещено большевиками в конце 1920-х гг.)
21 августа 1745 г. в соборе Рождества Богородицы (Казанская церковь) совершено торжественное бракосочетание великого князя Петра Феодоровича с великой княжной Екатериной Алексеевной (будущая императорская чета Петр III и Екатерина II). Российская столица долго готовилась к торжеству, и в этот день город приобрел праздничный вид. Вот что предписывалось "благородным сословиям": "Для достойного чествования высокобрачных дозволено служащим лицам, первых 4-х классов, для шитья приличных костюмов и обзаведения экипажами... выдавать вперед оклады жалованья за весь год и разрешено особым указом: купцам выписывать из-за границы золотую бахрому и материи. Да и прочим всем, как в 5-м и 6-м классам находящихся персонам, во время сего торжества, хотя не для церемонии, однако же для приездов ко Двору, платье свое и экипажи свои по пристойности каждого хорошие иметь"[747].
Переворот 1762 г
С Казанским собором связано одно из драматических событий русской истории второй половины XVIII в. - приход к власти Екатерины II в 1762 г. в результате дворцового переворота. Об этом сообщал барон А.Ф. фон Ассебург, датский посланник в Петербурге с 1765 по 1768 г. Дипломат прибыл в российскую столицу уже после свершившихся событий, но он довольно подробно передал суть дела со слов Н.И. Панина, с которым он ранее познакомился в Стокгольме, где оба они занимали дипломатические посты.
Итак, согласно сообщению фон Ассебурга, "Ее Величество (Екатерина. - а. А.) приехала в столицу (из Петергофа. - а. А.) около шести часов... приняла от гвардии присягу в верности и в 8 часов утра прибыла к Казанскому собору в сопровождении всех четырех полков... Панин в приготовленной на улице карете привез Великого Князя (Павла Петровича. - а. А.) в собор, а оттуда Ее Величество проследовала в новый дворец. Там состоялся первый манифест. Затем императрица велела Синоду и Сенату собраться в деревянном дворце и сама туда отправилась с Великим Князем; в церкви этого дворца Сенат, Синод и все вельможи, бывшие налицо, присягнули ей"[748].
За время своего недолгого правления Петр III нередко вмешивался в дела Греко-Российской Церкви, пытаясь навязать ей протестантские установления. Это вызывало недовольство как православного духовенства, так и прихожан, что было учтено Екатериной II во время событий 1762 г. Манифест, который оглашался 28 июня во время приведения жителей столицы к присяге, начинался с "церковного вопроса": "Всем прямым сынам отечества Российского явно оказалось, какая опасность всему Российскому государству начиналася самым делом, а именно: закон наш православный, греческий, перво всего восчувствовал свое потрясение и истребление своих преданий церковных. Так что Церковь наша Греческая крайне уже подвержена оставалася последней своей опасности, переменою древнего в России Православия и принятием иноверного закона..."[749]
А вот свидетельство другого очевидца переворота 1762 г. маркиза П. де Альмодовара, полномочного испанского посланника, жившего в Петербурге в 1761-1763 гг. Его перу принадлежит уникальный документ, озаглавленный "Описание вступления на престол Екатерины II, составленное П. де Альмодоваром". Маркиз де Альмодовар повествует о том, что Екатерина подняла Измайловский гвардейский полк; "также она собрала Синод, духовенство и других важных особ, а в Казанском соборе, который является главным, все было готово к принятию Ее Величеством присяги", - пишет испанский автор, добавляя, что "этот собор находится на той же улице, на которой я живу"[750].
Далее маркиз описывает военные перемещения по Петербургу, и снова Казанский собор оказывается в центре событий, поскольку гвардия устремилась именно к этому храму. "На подступах к Казанскому собору и дворцу к ним также присоединилась толпа простолюдинов, вооруженных топорами"[751], - сообщает испанский дипломат. Хотя дальнейшее повествование Альмодовара совпадает с сообщением фон Ассебурга, некоторые детали его рассказа все же представляют несомненный интерес. Итак, участники переворота стягиваются к Казанскому собору. "В карете ехал Великий Князь в сопровождении своего воспитателя графа Панина и камергера Теплова, которые спешно подвезли его к Казанскому собору, где... дожидалась императрица, его мать, - пишет посланник. - По окончании церемонии приведения к присяге Ее Величество и Его Высочество отъехали от собора в простой карете, запряженной двумя белыми лошадьми"[752].
Участники событий проследовали в новый Зимний (каменный) дворец, где "во дворцовой церкви отслужили молебен, и императрица с Великим Князем в богатой парадной карете проследовали в старый Зимний дворец и много раз в течение дня появлялись перед публикой"[753].
Очевидцы событий 28 июня уделяют большое внимание решительным действиям Екатерины II и лишь кратко упоминают про великого князя Павла Петровича (будущего императора Павла I). А между тем его положение в этот день было не менее драматичным. Французский историк П. Моран приводит на этот счет интересные подробности, почерпнутые им из воспоминаний современников и очевидцев переворота.
"Великий князь не был с матерью в Ораниенбауме; он оставался под надзором Панина в Зимнем дворце, - пишет П. Моран. - При входе в Казанский собор императрица вспомнила о нем и послала за ним. Несколько гвардейцев, непричесанных и без шапок, захватив несколько повозок, поспешили во дворец. Один офицер с многочисленным конвоем проник в покои Павла. Ребенок, смутно знавший об опасностях, которые угрожали ему со стороны Петра III, проснулся и, видя себя окруженным солдатами, пришел в испуг. После безуспешных попыток его успокоить, Панин взял его на руки и унес. Вскоре показалась выезжающая из дворца через садовые ворота плохо запряженная четверкой лошадей старая карета с двумя кучерами и ливрейным лакеем; ее сопровождали пятьсот гвардейцев под начальством полковника Мелессино. Карета доставила в собор ребенка "в ночном чепчике и неодетого", его воспитателя Панина и Теплова. В то время как священники торжественно провозглашали Екатерину императрицей, Павел произносил формулу присяги.
По окончании церемонии Павла усадили в карету, запряженную парой убогих белых лошадей, которая доставила его к новому каменному дворцу, где его встретила императрица. Она с балкона представила его солдатам и народу. Возгласы и клики усилились, и вся толпа дружно бросала в воздух шапки"[754].
В 1809 г. в Тюбингене вышла книга, посвященная России. Ее автор - Георг фон Гельбиг (ум. 1813 г.), в 1787-1796 гг. - секретарь саксонского посольства при Дворе Екатерины II. В своем сочинении "Русские избранники" (Russische Gunstlinge; Тюбинген, 1809) он упоминает про Александра Вильбуа, француза по происхождению, который при Петре III занимал влиятельную должность генерала-фельдцехмейстера. Пути Екатерины и Вильбуа пересеклись именно в день переворота, и будущая императрица по пути в Казанский собор сумела склонить его на свою сторону.
"Именно 28 июня (1762 г.), когда Екатерина из гвардейской казармы ехала в Казанский собор, она встретила фельдцейхмейстера Вильбуа, который при вести о революции (перевороте. - а. А.) спешил в цейхгауз, - пишет Георг Гельбиг. - Императрица приказала остановить его и позвать к ней. Как только Вильбуа, по ее требованию, вступил на подножку кареты, чтобы поговорить с нею, она сделала ему незначительную льстивую улыбку, которую он принял, быть может, за ласку. Она этим выиграла в свою пользу человека, который мог верной преданностью своему государю (Петру III. - а. А.) уничтожить революцию (переворот. - а. А.) в самом ее начале"[755].
Драматические события 1762 г. заинтересовали Александра Дюма, побывавшего в Санкт-Петербурге в 1858 г. В своей книге "Путевые впечатления в России" известный романист знакомит своих читателей с некоторыми обстоятельствами переворота 1762 г., и при этом он ведет свой рассказ от лица самой Екатерины II:
"За пять верст от города (С.-Петербурга. - а. А.) встречаю старшего Орлова с князем Барятинским-младшим. Князь уступает мне место в экипаже, так как мои лошади измучены, и мы останавливаемся в казармах Измайловского полка. Там только двенадцать солдат и барабанщик, который начинает бить тревогу. Появляются солдаты, они целуют мне ноги, руки и одежду, называют меня спасительницей. Двое приводят под руки священника и приступают к присяге. Покончив с этим, они просят меня сесть в карету. Священник с крестом идет впереди. Мы едем в Семеновский полк. Весь полк выходит нам навстречу с криками "Виват!". Мы едем в церковь Казанской Божьей Матери. Здесь я выхожу из кареты. Является и Преображенский полк, тоже с криками "Виват!". Солдаты говорят:
- Мы просим у вас прощения за то, что прибыли последними; офицеры не пускали нас, но мы арестовали четверых, чтобы доказать вам нашу преданность - ведь мы хотим того же, чего и наши братья.
Затем прибыли конные гвардейцы. Я никогда еще не видела такой бурной радости. Они кричали, что их родина теперь свободна. Это происходило между садом гетмана и Казанской церковью. Конная гвардия была в строю во главе с офицерами. Так как я знала, что моего дядю, князя Георгия, которому Петр III отдал этот полк, ненавидят солдаты и офицеры, я послала пеших гвардейцев к нему домой с поручением просить его не выходить на улицу, чтобы с ним чего-нибудь не случилось. Однако ничего не вышло, полк уже послал кого-то с поручением арестовать его. Дом разграбили, его избили. Я поехала в новый Зимний дворец, где собрались Сенат и Синод. Наскоро составили манифест и текст присяги"[756].
(Надо ли говорить о том, что Александр Дюма заимствовал это описание из записок самой императрицы Екатерины II?)[757]
А в это время сторонники императора Петра III послали к нему гонца с сообщением о перевороте. В записке содержались следующие слова: "Гвардейские полки восстали; во главе их императрица; бьет девять часов, она входит в церковь Казанской Божьей Матери, народ, по-видимому, следует за ней, а верные подданные Вашего величества не показываются"[758]. Но время уже было упущено; теперь оно работало на Екатерину...
Эпоха Екатерины II (1762-1796 гг.)
Вскоре после восшествия на престол Екатерина II публично подтвердила свою верность Православию. 30 августа 1762 г. императрица участвовала в крестном ходе от Казанского собора в Александро-Невский монастырь и присутствовала там за богослужением со своей свитой[759], 22 октября государыня распорядилась "сто рублей послать к Казанской церкви"[760]. А через год после ее восшествия на престол в Казанской церкви снова имели место торжества. Тогдашний австрийский посол в России граф Мерси-Аржанто в своем письме на имя австрийского канцлера графа Кауниц-Риттберга сообщал: "Торжественный въезд Ея Величества императрицы всероссийской в здешнюю столицу был назначен на 9 число сего месяца (июля 1763 г. н. ст. - а. А.), годовщину славного Ея восшествия на престол"[761].
Далее в депеше австрийского дипломата читаем: "Когда все было приготовлено к надлежащему приему здешней Государыни, Ея Величество, в прошедшую субботу, около 8 часов вечера, при парадном выступлении всей гвардии и еще нескольких других полков, к необыкновенной радости и удовольствию жителей столицы, совершила свой торжественный въезд в нее, в лучшем порядке. Его императорское Высочество Великий князь (Павел Петрович. - а. А.) сидел напротив своей августейшей матери в великолепной карете, запряженной восемью конями. Русская государыня была принята в различных частях города начальниками коллегий, у храма же Казанской (иконы) Божией Матери знатнейшим духовенством, почтительно принесшими Ея Величеству надлежащее поздравление с благополучным возвращением из Москвы"[762].
При входе в Казанский собор императрицу встречал архиепископ Санкт-Петербургский и Шлиссельбургский Гавриил (Кременецкий, 1762-1770) с духовенством. Екатерина II, выйдя из кареты, вошла в собор, где при входе стояли семинаристы в белых стихарях. При появлении государыни они запели похвальную песнь императрице, а затем преосвященный Гавриил отслужил молебен. Когда, приложившись ко кресту, Екатерина вышла из собора, грянуло 85 выстрелов с Петропавловской крепости и 84 - с Адмиралтейства[763].
В следующем, 1764 г. на территории, прилегающей к Казанскому собору, начались работы по благоустройству заболоченных земель. Вот что сообщает об этом Якоб Штелин: "Одним из самых полезных деяний в городе Петербурге бесспорно является превращение болота позади императорского Конюшенного двора у церкви Казанской Божией Матери и лавок (посредством введения Мойки возле Конюшенного двора) в проточный канал с укрепленными берегами и соединение его с гнилым ручьем, называемым Глухая речка (которая, соединяясь с Фонтанкой у Калинкина моста, неторопливо течет в залив), - пишет немецкий автор. - Во время этой работы была без необходимости раскопана и закрыта Невская першпектива и проложена дорога вокруг Казанской церкви через временный мост, который столь же хорошо мог быть сооружен на першпективе над тем же самым каналом"[764].
Нередко в Казанском соборе праздновались различные события: заключение мира, победы над неприятелем и тому подобное. "Официальные праздники, как дни рождения членов императорской фамилии, дни событий, праздники орденов, почитаются как религиозные"[765], - отмечал один из рыцарей Мальтийского ордена, посетивший Петербург в период правления Павла I. Впрочем, традиция эта уже вполне сложилась намного ранее, во времена Екатерины.
29 сентября 1773 г. в Казанском соборе состоялось торжественное бракосочетание великого князя Павла Петровича (будущий император Павел I) с принцессой Гессен-Дармштадтской, при святом миропомазании нареченной великой княжной Наталией Алексеевной. Венчание, как и присоединение к Православию невесты, совершал преосвященный Гавриил[766]. По случаю заключения династического брака в соборе была произнесена другим архиереем, Иннокентием (Нечаевым), прочувственная проповедь, позже опубликованная[767]. (Серебряные с позолотой венцы впоследствии хранились в ризнице Казанского собора.)
Вот как описывает это событие П. Моран: "Хотя Екатерина ограничила, к большому недовольству дворян, насколько это было возможно, количество приглашенных, но зато придала торжеству большую пышность. Колокола звонили, пушки палили в тот момент, когда в Петербург неожиданно приехал преисполненный важности Дидро. И если философ был неприятно разочарован, узнав, что артиллерийские салюты производились не в честь его, то зато, смешавшись с толпой, он мог, по крайней мере, наблюдать любопытное зрелище: огромный кортеж с большой торжественностью направлялся от царского дворца к собору Казанской Божией Матери; в его центре была императрица в золоченой повозке, запряженной восьмеркой лошадей; ее сопровождал конвой кавалергардов с Григорием Орловым во главе и с Алексеем сзади... Толпы народа, привыкшего к военному великолепию, восторженными кликами приветствовали поезд (процессию. - а. А.), и в течение нескольких дней на всех перекрестках проспекта пили и плясали. По возвращении из собора был сервирован обед в Тронном зале дворца"[768].
А в следующем, 1774 г. Екатерина II снова обратилась к Санкт-Петербургскому архиепископу Гавриилу: "Преосвященный Владыко Гавриил! Я намерена завтрашний день, то есть в воскресенье, принести благодарственные Всевышнему молитвы за дарованный мир в церкви Казанской Богородицы. Екатерина. 1774. 2 августа. С.-Петербург"[769]. На этот раз речь шла о мирном договоре, заключенном после завершения Русско-турецкой войны 1768-1774 гг. О том, как проходили эти торжества, рассказывает П.Н. Петров, автор книги "История Санкт-Петербурга" (СПб., 1885):
"На 3 августа (1774 г.) назначено было торжественное молебствие в Казанском соборе. Туда государыня прибыла утром в 10 часов, со свитой в 22-х экипажах в большом параде, по церемониалу. В собор приглашены (были) все послы; собрано было духовенство всех столичных церквей и в полном собрании - члены Синода. Служил Гавриил и после молебствия произнес слово. После речи Преосвященного было читано донесение Румянцева, по прочтении - пальба; при пении "Тебе Бога хвалим!" - вторичные залпы. Шествие из храма Высочайших особ было по Миллионной, в Летний дворец. По начатии шествия государыни от собора отделился кортеж 100 человек конной гвардии с майором Давыдовым - для объявления жителям столицы в 5 местах: у Аничкова моста, против Караванной, на Сенной и перед Сенатом; перед Коллегиями, на Васильевском острове и на Петербургской стороне. Вестники мира имели "на себе, через плечо перевязь из белого атласа", обложенную узким золотым кружевом, наподобие шарфа, а "в правой руке - пук лаврового ветвия""[770].
А в конце того же месяца - 30 августа (день памяти св. князя Александра Невского) императрица снова посетила Казанский собор. "Нынче знаменитый день, потому что утром я прошла пешком три версты с половиной за крестным ходом из Казанского собора в Александроневскую Лавру"[771], - пишет именитая паломница.
Поскольку Казанский собор занял особое место в связи с событиями 1762 г., то нередко именно к этому дню императрица Екатерина II приурочивала награждение своих сановников. Соответствующие указы оглашались после торжественного молебна в Казанском соборе. Но порой случались и "неурожайные" годы; об одном из них вспоминал управляющий владениями князя Потемкина полковник артиллерии Михаил Гарновский. Итак, лето 1787 г.
"Вся санктпетербургская публика ожидала 28-го дня июня с крайней нетерпеливостью, - пишет Гарновский. - Между прочим, носились в ожидании оного слухи, будто бы присланы в Сенат заключающие в себе объявление народу разных милостей указы, которые не прежде распечатать велено, как 28-го июня, по окончании молебствия. Не было в городе того, который бы не ожидал каковой ни есть милости, толкуя об оных каждый по собственным догадкам. В самый день 28-го июня собралось в Казанскую церковь, так же и окружило оную, великое множество народа, мнимого объявления милостей ожидавшего. Но (так) как нельзя было публиковать того, что тогда здесь еще не существовало, то все разбрелись по домам, утешая друг друга, что объявление таковое отсрочено до Петрова дня; а поелику и в Петров день ничего публиковано не было, то начали говорить, что милостивые манифесты объявлены будут по прибытии Ея императорского Величества сюда сентября 22-го дня. Действительное получение потом манифеста, в печатных копиях с сим курьером подносимого, решило каждого судьбу, исключая ожидавших чинов"[772].
Во время Русско-турецкой войны (1787-1791 гг.) под сводами Казанского собора нередко совершались молебны во славу русских воинов. В записках А.В. Храповицкого (1749-1801), статс-секретаря Екатерины II, сообщается о тех баталиях, в которых турки терпели поражение. В записи от 16 октября 1787 г. читаем: "С удовольствием сказывали, что с 30-го сентября на 1-е октября отбиты турки от Кинбурна; Суворов два раза ранен и не хотел перевязываться до конца дела; похвалена храбрость его. Турок побито больше 4000. 17 октября. При Дворе и в Казанской (церкви) был благодарный молебен и читали реляцию"[773].
Летопись побед русского оружия продолжает полковник Михаил Гарновский. В своем сообщении от 13 августа 1789 г. он писал: "Шестого числа сего месяца получено известие о разбитии турок под Фокшанами... 9-го числа поутру Двор переселился сюда, и того же дня было в Казанской церкве за помянутую победу благодарственное молебствие в присутствии Государыни и Их Императорских Высочеств, нарочно для сего приезжавших из Гатчины, куда они к вечеру опять возвратиться изволили"[774].
Русско-турецкая война шла к концу, и очередную победу русской армии отпраздновали в Казанском соборе. 11 июля 1791 г.
А.В. Храповицкий записал в своем дневнике: "...(прибыл) курьер: князь Репнин 28 июня разбил в 80 тыс. (войск) визиря при Мачине, взял лагерь и 40 пушек. Еще курьер привез ключи Анапы и сообщил, что 26 июня турки оставили Суджук-кале. 13 июля. Ездили для молебствия в Казанскую церковь"[775].
К концу XVIII в. население Петербурга значительно возросло, и храм, прежде без труда вмещавший приход, стал тесен. Это заметил аббат Жоржель в своих записках, писавший: "Собор Казанской Богоматери, где находится икона Святой Девы, которую считают чудотворной, построен на берегу Екатерининского канала и выходит на самую красивую улицу С.-Петербурга. В этой церкви торжественно собирается императорский двор при праздновании блестящих побед; она не велика и недостаточно поместительна; она представляет прямоугольник; над алтарем возвышается купол; на другом конце храма находится башня с колокольней, где устроены часы. Эта церковь построена посредине обширного, покрытого травой двора и окружена стеной фута в три вышиной, над которой возвышается деревянная окрашенная решетка"[776].
Аббат Жоржель - выходец из Франции; покинув родину после революции 1789 г., он нашел прибежище в германском приорстве Мальтийского ордена (св. Иоанна Иерусалимского). Присутствуя за православным богослужением, он невольно сравнивал его с католическим: "Алтарь Казанского собора окружен вызолоченной балюстрадой и занавесами с золотой, серебряной и шелковой бахромой. За этой балюстрадой помещается алтарь, а позади занавеса находится жертвенник, престол со Святыми Дарами и священники. Занавес открывается в момент пресуществления, и перед присутствующими появляются Святые Дары: только в этот момент можно видеть совершающего таинство священника. В эту минуту все присутствующие падают ниц и поднимаются только после причастия"[777].
Записки аббата Жоржеля представляют особую ценность и потому, что он был одним из последних иностранных авторов, посетивших Казанский собор до его перестройки в начале XIX в. Вот еще несколько строк, посвященных описанию храмового интерьера: "Казанский собор очень богато украшен: государи щедро одаряли его драгоценностями, - сообщает о. Жоржель. - В торжественные дни я видел там более тысячи горящих свечей, кроме множества зажженных лампад из золота или серебра, которые пылают перед алтарем"[778].
Еще одно сообщение о Казанской церкви до ее перестройки можно найти в "Описании Санкт-Петербурга" И.Г. Георги. Он упоминает про "церковь Казанский Богоматери на Невской перспективе и по правому берегу Екатерининского канала... Колокольня над церковью деревянная и с покрытым жестью шпицем имеет вышины 28 сажен, - пишет немецкий автор. - На колокольне бьют часы в колокол по стенным часам, в церкви находящимся. В сей церкви отправляются летом благодарственные молебствия за благополучные приключения при дворе и в государстве"[779].
Годы правления Павла I (1796-1801 гг.). Закладка нового собора (1801 г.)
В ноябре 1800 г. император Павел I повелел воздвигнуть вместо церкви Рождества Богородицы великолепный соборный храм во имя Казанской иконы Божией Матери. Проект строительства собора утвержден 14 ноября 1800 г. императором Павлом I. Была создана комиссия по построению собора, председателем которой стал президент Академии художеств граф А.С. Строганов.
Однако этому предшествовал конкурс проектов. Одним из участников конкурса стал французский архитектор Тома де Томон (T omas de T omon), только что прибывший в Россию (1799 г.) Как отмечал И. Грабарь, "первым выступлением Томона в Петербурге было его участие в конкурсе, объявленном в 1799 г. для постройки Казанского собора. Проекты его, план, фасад и разрез сохранились в собрании Эрмитажа"[780]. (Томону не суждено было стать победителем в этом конкурсе, но через несколько лет по другому его проекту (1803 г.) построено здание Биржи на Васильевском острове).
Деревянные модели храма представили на рассмотрение такие знаменитые зодчие, как Н.А. Львов, Джакомо Кваренги (1744-1817) и А.Н. Воронихин (1759-1814). (Будучи крепостным крестьянином, в 1786 г. он получил от графа А.С. Строганова отпускную грамоту).
Дальнейшая судьба этих моделей сложилась по-разному. Модель проекта Казанского собора Львова в 1795 г. передали в Эрмитаж, откуда в 1800 г. она вернулась в Академию художеств. Модель Кваренги также хранилась в Академии художеств. Конкурс суждено было выиграть деревянной модели Воронихина, и она заняла почетное место в экспозиции Академии художеств. Коллекция подобных моделей выставлялась в залах Академии, и собрание постоянно пополнялось. Однако в 1868 г., "при недостатке места", состоялось собрание членов Совета и профессоров Академии художеств "для рассмотрения моделей разных зданий". И приняли роковое решение: "Модели несуществующих зданий, как лишенные значения, исключить из музея"[781]. (В советские времена еще бы добавили: "Путем утилизации".) В коллекции Академии художеств из "казанских" осталась лишь "модель раздвижная Казанского собора по проекту Воронихина", и еще в 1910 г. отмечалось, что она "имеется на лицо"[782].
В 1800 г. составление проекта поручили архитектору А.Н. Воронихину. Проект напоминал здание парижского Дома инвалидов с подражанием фасаду собора св. апостола Петра в Риме (в уменьшенном масштабе). Одним из главных помощников Воронихина при постройке Казанского собора был архитектор из Пуры (итальянская Швейцария) Марко Руджия (1754-1834)[783]. О конкретных деталях строительства сообщает граф А.И. Рибопьер. По его словам: "Павел I начал стройку Казанского собора; план составил русский архитектор Воронихин; он же строил его под руководством обер-камергера графа А.С. Строганова. Павел и тут спешил, понукая рабочих; однако ему не пришлось достроить собор: он был окончен при Александре Павловиче"[784]. Строители Казанского собора жили в казармах на Конюшенной площади.
Павел I отпустил большие суммы на строительство нового храма. По словам Г.Р. Державина, в начале 1801 г.: "В два месяца тогда сверх всех штатных и остаточных сумм издержано было более 6 миллионов рублей на посылку в Индию донских казаков, на строение Казанской церкви и прочие подобные затейливые издержки"[785].
С возведением Казанского собора торопились, и, во избежание длительных перерывов, пришлось изыскивать "внутренние резервы". Верстах в 35 к востоку от Петербурга, при впадении речки Тосны в Неву, в свое время построили загородную резиденцию императрицы Екатерины II. (В 1785 г. Екатерина II утвердила проект дворца для Пеллы, он строился до 1793 г. по проекту архитектора Старова.) Император Павел I при своем вступлении на престол приказал разобрать это сооружение, и строительный материал пошел на постройку Казанского собора и Михайловского замка[786].
Но в марте 1801 г. императора Павла I убили заговорщики, и первый камень в основание собора положил его сын - император Александр I. Закладка храма состоялась 27 августа 1801 г. Во время этой церемонии использовались серебряные лопатки и молотки, служившие уже при закладке Михайловского замка при Павле I, - на них лишь переделали императорские инициалы.
Эпоха императора Александра I (1801-1825 гг.)
Душой строительства собора стал один из первых богачей России граф Александр Сергеевич Строганов (1734-1811). Он финансировал проект из своих личных капиталов; ему же приходилось защищать А.Н. Воронихина от нападок противников. Об этом свидетельствует, например, текст письма графа АС. Строганова тогдашнему президенту Академии наук Н.Н. Новосильцеву:
"Милостивый государь мой Николай Николаевич!
Комиссия о построении Казанской церкви, представляя мне мемориею своею от 14-го числа июня прошлого 1804 года, что член оной господин статский советник и кавалер Старов поданным в комиссию мнением объявил, сколь опасен образ построения назначаемых по бокам строющейся церкви проездов, уведомила меня, что она противу сего мнения потребовала объяснение от господина архитектора Воронихина, производящего строение оной церкви. Хотя он в поданном им объяснении показывал во всей подробности верность тех исчислений, на коих он основывал прочность сих проездов, но все сие недостаточно было к опровержению возродившегося сумнения, которое обыкновенно неразлучно бывает с новыми сего рода изобретениями. Я же, с моей стороны желая употребить в пользу всякое открытие, приносящее честь изобретателю своему, и не нашед иного средства удалить всякое противумыслие в предлагаемой прочности, предложил комиссии сделать модель, которая бы составляла третью часть проезда по плану в натуре назначенного.
А (так) как сия модель ныне вовсе окончена, то я прошу покорнейше Ваше Превосходительство отрядить хотя (бы) двух профессоров подведомственной Вам Академии, которые бы при освидетельствовании самой модели взяли на себя также труд в присутствии господ членов комиссии вникнуть в те основания и поверить разчисления, на коих г-н архитектор Воронихин основывался в прочности означенных проездов. Г-н инженер генерал фон Сухтелен и граф Павел Александрович Строганов, будучи намерены присутствовать при сем свидетельствании, то не угодно ли будет и Вашему Превосходительству для поощрения изобретателя удостоить также и Вашим присутствием его изобретение, и назначить день, дабы я мог о сем известить означенных господ посетителей.
Вашего Превосходительства покорный слуга
граф Александр Строганов.
Июля 27 дня 1805 года"[787].
Строительство нового храма развернулось позади Казанской церкви, где по-прежнему совершались богослужения. Здесь же отмечались памятные даты; об одном таком торжестве сообщал в своих записках очевидец этого события - будущий писатель и обер-прокурор Сената С.П. Жихарев (1787-1860). В его дневнике от 12 декабря 1806 г. читаем: "Нынешний день, по случаю дня рождения государя (Александра I. - а. А.), в Казанском соборе был большой съезд всех властей и чинов, к которым присовокупилось огромное стечение народа, - пишет Степан Петрович. - Благодарственное молебствие совершено с коленопреклонением. Митрополит читал молитву так внятно и явственно, что во всех концах церкви было слышно, может быть, и оттого, что вместе с коленопреклонением вдруг водворилась глубокая, необыкновенно торжественная тишина: всякий ловил каждое слово молитвы, заключавшей в себе прошение о здравии государя и о даровании ему (победы) над проклятым зажигою - Бонапарте. В молебствии участвовал опять Воржский (о. Алексей, придворный протодиакон. - а. А.) и при возглашении многолетия, возвышая постепенно голос, на последних словах "многая лета" кончил таким громовым восклицанием, что удивил всех"[788].
Несколько строк С.П. Жихарев посвятил и новому Казанскому храму: "После обедни ходил взглянуть на вновь строящийся архитектором Воронихиным огромный собор. Здание будет великолепное: подражание собору св. Петра в Риме. Воронихин был дворовый человек графа Строганова, за талант отпущен им на волю и записан в службу... Один из его помощников сказывал, что новый собор должен достроиться года через четыре и что мог бы готов быть и прежде, если б не останавливал недостаток в деньгах по случаю военных обязательств"[789].
Весной следующего года С.П. Жихарев присутствовал на богослужении в Казанском соборе, и снова - при участии императора Александра I. 16 марта 1807 г. он сделал в своем дневнике краткую запись: "Сегодня с раннего утра Казанская площадь была усеяна народом, а в соборе такая толпа и давка, что я смог продраться в него с величайшим трудом. Государь, в дорожном экипаже, прибыл в 12-м часу; после краткого молебна, приложившись к образам, изволил он отправиться в дорогу, напутствуемый общими благословениями"[790].
Спустя 10 лет после закладки первого камня строительство Казанского собора закончили, и 15 сентября 1811 г. (в день коронации императора Александра I) последовало его торжественное освящение, которое возглавил митрополит Новгородский и С.-Петербургский Амвросий (Подобедов, 1799-1818). Граф Дмитрий Иванович Хвостов (1757-1835), присутствовавший на этом торжестве, написал "Оду на освящение Казанския церкви". Вот ее начальные строки:
Предвечным светом озаренны,
Земныя дивны красоты
Влекут мой разум восхищенный
На горни неба высоты;
Сам Царь стремленьем сердца, взора,
Средь вдохновенного собора,
Курит чистейший фимиам;
Сыны российския Державы
Возносят глас: Бог сил, Царь славы,
Взошел в великолепный храм![791]
В литературных кругах того времени Д.И. Хвостов был известен как "бездарный стихотворец и метроман, последователь ложноклассицизма". Но в данном случае его "Ода" представляет исторический интерес - как свидетельство современника и очевидца тех событий.
А теперь слово историографу Санкт-Петербурга Павлу Свиньину, который пишет о Казанской церкви (соборе) в прозе. "Освящена самым блистательным образом, в присутствии Его императорского Величества и всей августейшей фамилии. Начиная от Зимнего дворца до самого нового собора стояли в параде войска, все дома и улицы наполнены были народом, к чему благоприятствовала также прекрасная погода. Бывший по сему случаю вокруг сего великолепного храма крестный ход был самый величественный"[792].
Особое внимание Павел Свиньин уделил главной святыне нового собора - Казанской иконе Божией Матери: "По освящении собора на святую икону была положена новая риза из чистого золота, украшенная драгоценными камнями и жемчугом, из коих большая половина принесена в дар государынями и императрицами Елисаветою Алексеевной и Мариею Феодоровной, а синий драгоценный яхонт - великой княжной Екатериной Павловной"[793].
Иностранцев, живших в Петербурге, изумляли русские рабочие, строившие Казанский собор. "Им, этим простым мужикам в рваных полушубках, не нужно было прибегать к различным измерительным инструментам; пытливо взглянув на указанный им план или модель, они точно и изящно их копировали. Глазомер этих людей чрезвычайно точен, - сообщал один из зарубежных гостей. - С окончанием постройки собора торопились; несмотря на зимнее время и 13-15 градусов мороза, работы продолжались даже ночью. Крепко зажав кольцо фонаря зубами, эти изумительные работники, забравшись на верх лесов, старательно исполняли свое дело. Способность даже простых русских в технике изящных искусств поразительна"[794]. И снова слово графу Хвостову.
Здесь собранны искусств громады
Пребудут ввек в числе чудес;
Здесь зависть потупляет взгляды,
Сретая красоты небес;
Здесь ныне совокупно зрима
Краса Афин и древня Рима;
Здесь новый в Севере Сион,
Презря времен удары грозны,
Расскажет громко в лета поздны:
Кто росс? - каков искусством он?[795]
Почетный храмостроитель граф Александр Строганов простудился на церемонии освящения Казанского собора и умер через несколько дней, "успев поласкать себе совесть священным изречением: "Ныне отпущаеши раба своего""[796]. Отпевание графа Строганова состоялось в Казанском соборе, а затем процессия проследовала на кладбище Александро-Невской Лавры (Приложение 1).
Вот что пишет об этих событиях Н.И. Греч: "Собор освятили 8 сентября 1811 года, а через неделю он (граф Строганов) скончался и был отпет в новом храме. При сем случае произнесено было надгробное ему слово иеромонахом Филаретом (Дроздовым. - а. А.), что ныне митрополит Московский: оно возбудило общее внимание к таланту юного оратора. Напечатано оно в 1-й книжке "Вестника Европы" на 1812 год. Граф Хвостов довольно хорошо воспел новый собор и удостоился следующей эпиграммы:
Хвостов скропал стихи и, говорят, не худо!
Вот храма нового неслыханное чудо![797]
А теперь слово Г.Р. Державину, написавшему стихотворение "На освящение храма Казанския Богородицы в С.-Петербурге":
Так есть ли силой теплой веры
Мы и невидимое зрим,
Мой дух сквозь непостижны сферы,
Как огнекрылый Серафим,
Парит в обитель душ блаженных,
И в чувствах тонких безмятежных
Молитвы слышит их за нас.
Перед судеб святым ковчегом
Давид по струнам перстов бегом
От гуслей льет сладчайший глас.
Казанскому собору суждено было стать уникальным памятником архитектуры русского классицизма. Его скульптурное оформление выполнили: И. Мартос, И. Прокофьев, В. Демут-Малиновский, Ф. Щедрин, С. Пименов. В росписи собора и создании икон для него участвовали В. Боровиковский, А. Егоров, В. Шебуев. Кисти Боровиковского принадлежало изображение императора Константина и матери его Елены, великомученицы Екатерины и киево-печерских чудотворцев Антония и Феодосия. Кисти Карла Брюллова принадлежал запрестольный образ главного алтаря - Взятие на небо Божией Матери.
Фасад Казанского собора украсили барельефы Федора Гордеевича Гордеева (1749-1810) "Благовещение", "Бегство в Египет", "Рождество Христово" и "Собор Богородицы". Федос Феодорович Щедрин (1751-1825) выполнил для Казанского собора барельеф "Христос, ведомый на Голгофу". В том же соборе находилась статуя Щедрина "Евангелист Лука"[798].
Иван Петрович Мартос (1750-1835) украсил Казанский собор барельефами "Источение воды из камня (1804 г.), "Зачатие Божией Матери" и "Рождество Богородицы" (1807 г.). Он же исполнил бронзовую статую св. Иоанна Крестителя на портике собора[799]. В украшении Казанского собора участвовали скульпторы Иван Прокофьевич Прокофьев (1758-1828)[800] и Павел Петрович Соколов (1765-1836). Из работ П.П. Соколова известны "4 евангелиста" и "Св. Троица" в бронзе для дарохранительницы Казанского собора[801].
Некоторые скульптурные украшения для Казанского собора вышли из мастерской Василия Ивановича Демут-Малиновского (1779-1846). Это статуи св. пророка Илии и св. апостола Андрея[802]. Степан Степанович Пименов (1784-1833) за статую св. равноапостольного князя Владимира, изготовленную для Казанского собора, получил звание академика[803].
Интерьер Казанского собора украшали и иностранные мастера. Одним из них стал французский скульптор Жак Доминик Рашет (Rachet e) (1744-1809). Он окончил Академию художеств в Копенгагене, с 1772 г. жил в Гамбурге, откуда в 1779 г. выехал в Петербург. В России его ждала блестящая карьера: с 1785 г. Рашет - академик, с 1800 г. - профессор Российской Академии художеств[804]. Он так долго прожил в России, что его можно назвать русским. Рашет настолько сблизился с русским обществом, что современники величали его Яковом Ивановичем. Он создал скульптурные портреты ряда своих современников, в том числе - мраморные бюсты Г.Р. Державина и его жены. По этому поводу великий поэт сложил стихи, где есть такая строфа:
Готов кумир, желанный мною, -
Рашет его изобразил,
Он хитрою своей рукой
Меня и в камне оживил.
"Хитрые" (старое значение этого слова - искусные, изобретательные) руки ваятеля вылепили некоторые барельефы для строившегося тогда Казанского собора: "Вход Господень в Иерусалим", "Взятие Богоматери на небо", "Обручение с Иосифом", "Введение во храм" и "Взятие Христа воинами"[805].
Новопостроенный собор стал излюбленным объектом для творчества русских художников. Их картины, гравюры, акварели расходились по музеям и частным собраниям. В 1911-1912 гг. в Русский музей императора Александра III поступила акварель Ив. Иванова "Освящение Казанского собора, 15 сентября 1811 года", с толпой народа и войсками, заполняющими площадь перед собором, вдоль которого длинной лентой тянется процессия с крестным ходом. В центре за духовенством следует император Александр I с императрицами и свитой[806]. Отдел русских пейзажистов обогатился картиной "Вид Казанского собора" Ф.Я. Алексеева, "с сочно и смело написанными фигурами первого плана и любопытными фигурами зевак на мосту, из-под которого выплывает расцвеченная лодка наподобие гондолы"[807]. А в Третьяковскую галерею поступил исполненный Воронихиным акварелью вид Казанского собора[808].
Вскоре после завершения строительства Казанского собора его посетила Жермена де Сталь. Французская писательница, ранее побывавшая в Риме, могла сравнить храм Святого апостола Петра с Казанским собором: "Я отправилась в Казанский собор, построенный Павлом I по образцу собора святого Петра в Риме, - сообщает французская писательница. - Внутренность церкви, украшенная большим количеством колонн из гранита, очень красива; само здание напоминает <собор> святого Петра и отличается от него тем больше, чем больше хотели сделать его похожим"[809].
Причину неудачи в осуществлении замысла де Сталь видит в том, что "за два года не сделать того, на что понадобился целый век первым художникам мира. Русские хотели быстротой преодолеть время и пространство, но время сохраняет только то, что оно создало, а искусство, первым источником которого является вдохновение, не может обойтись без мышления"[810].
Однако схожесть обоих храмов весьма велика, в частности, благодаря тому, что Казанский собор снаружи был отделан пудожским камнем, имеющим большое сходство по цвету и структуре с камнем travertine, из которого построена церковь Святого апостола Петра в Риме[811]. Итальянский колорит усиливается при входе в Казанский собор: его средние входные двери изготовлены из бронзы В. Екимовым по образцу восточных дверей флорентийского баптистерия (автор Л. Гиберти, 1425-1452)[812].
Великолепными по звучанию были большие колокола Казанского собора: первый, называемый "Праздничным", с Казанским образом Божией Матери, весом 264 пуда 13 фунтов; второй, называемый "Полиелейным", с изображением Пресвятой Троицы и Рождества Богородицы, весом 129 пудов 25 фунтов; третий, называемый "Повседневным", подаренный церкви Рождества Богородицы императором Петром III 9 февраля 1762 г., весом 61 пуд 18 фунтов (в конце ХIХ в. разбит и после этого не употреблялся); и четвертый, "Старейший", отлитый для церкви Рождества Пресвятой Богородицы по распоряжению императрицы Анны Иоанновны в 1734 г.[813]
Наполеоновское нашествие прервало работы по украшению Казанского собора, а в 1814 г. скончался Андрей Никифорович Воронихин (1759-1814). О том, каким виделся русскому зодчему Казанский собор во всем его великолепии, повествует Павел Свиньин. "С западной стороны имеет он полукруглую площадь, обнесенную прекрасной чугунной решеткой, по концам которой поставлены будут колоссальные изображения (статуи. - а. А.) святых апостолов Петра и Павла. Каждое из них сделано будет из цельного гранита в 9 аршин вышины. Статуи сии будут единственные в целом свете. Ибо в Египте найдены только две, которые превосходят оные величиной: они вышиной в 14 аршин, но из них одна составная"[814]. В 1813 г. в Филадельфии вышла книга П. Свиньина под названием "Sketsches of Moscow and Petersburg", с 8-ю гравюрами, в том числе и Казанского собора (Cazan Church)[815].
Под сводами Казанского собора в 1813 г. похоронен фельдмаршал М.И. Кутузов - главнокомандующий русской армией, разгромившей наполеоновские войска. Место его погребения было избрано не случайно, ибо, как справедливо пишет Жермена де Сталь: "Перед отъездом в действующую армию генерал Кутузов поехал помолиться в Казанский собор, и весь народ, который следовал за ним, кричал ему, чтобы он спас Россию. Какая минута для смертного! Его возраст не позволял ему надеяться пережить трудности кампании, но есть моменты, когда человек должен умереть, чтобы дать успокоение душе"[816].
После молебна протоиерей подал Кутузову медальон с изображением Казанской иконы Божией Матери. Она сопровождала фельдмаршала в течение всей Отечественной войны. Тогда же Кутузов дал обет, что "первая добыча, отнятая у врага, будет украшением сего храма".
Как бы ни относиться к стихотворчеству графа Хвостова, но его строки, посвященные Казанскому собору (1811 г.), оказались пророческими:
Зри, Царь! И духом веселися:
Се древо плод свой принесло!
От славы к славе возносися,
Не прикоснется россам зло.
Сам Тот, Кто громом управляет,
Моря волнует и смиряет -
Господь, могущий Царь миров,
Предъидет всюду пред тобою;
Господь невидимой рукою
Искоренит твоих врагов![817]
О месте упокоения прославленного полководца образно пишет Павел Свиньин: "Из храма сего, отслужа молебствие с коленопреклонением и возложив на перси свои икону Святыя Казанския Божия Матери, Герой (Кутузов. - а. А.) отправился принять начальство над российской армией и провожаем был за город народом, возлагавшим на него великие надежды свои; и вскоре тот же благодарный народ привез сюда на себе драгоценные останки его для отдания ему последнего долга"[818].
Похороны светлейшего князя состоялись 13 (25) июня 1813 г. Для погребальной колесницы хотели сделать изображения четырех ангелов, символизирующих добродетели, всегда сопутствовавшие Кутузову, - благоразумие, твердость духа, мужество и человеколюбие. Но не успели, и в последний путь полководец отправился в сопровождении одной лишь фигуры ангела-хранителя. При въезде торжественной процессии в город простой люд выпряг из траурной колесницы шестерку лошадей, впрягся в катафалк и довез его до Казанского собора с криками: "Ах, батюшка ты наш! Защитник ты наш! Мы тебя довезем хоть на край света!"[819]
Как выглядела в те годы могила М.И. Кутузова и каков был интерьер этой части собора, можно представить себе, читая строки, написанные А.С. Пушкиным в 1831 г. во время польского восстания:
Перед гробницею святой
Стою с поникшею главой...
Все спит кругом; одни лампады
Во мраке храма золотят
Столпов гранитные громады
И их знамен нависший ряд.
Под ними спит сей властелин,
Сей идол северных дружин,
Маститый страж страны державной,
Смиритель всех ее врагов,
Сей остальной из стаи славной
Екатерининских орлов.
В твоем гробу восторг живет!
Он русский глас нам издает;
Он нам твердит о той године,
Когда народной веры глас
Воззвал к святой твоей седине,
"Иди, спасай!" Ты встал - и спас...[820]
В тревожные месяцы Отечественной войны 1812 г. под сводами Казанского собора звучали слова митрополита Амвросия. 17 июля 1812 г. он прочитал здесь воззвание ко всем сословиям России - сплотиться во имя веры против общего врага. В этом призыве архипастыря были такие слова: "Властолюбивый, ненасытимый, не хранящий клятв, не уважающий алтарей враг покушается на нашу свободу, угрожает домам нашим, на благолепие храмов Божиих еще издалеча простирает хищную руку. Сего ради взываем к вам, чада Церкви и отечества, приимите оружие и щит, да сохраните верность и охраните веру отцов наших. Приносите с благодарением отечеству те блага, которыми отечеству обязаны, не щадите временного живота (земной жизни. - а. А.) вашего для покоя Церкви, пекущейся о вашем вечном животе и покое... Взываем к вам, мужи именитые, стяжавшие власть или право на особенное внимание своих соотечественников, предшествуйте примером вашего мужества и благородной ревности тем, которых очи обращены на вас. Да воздвигнет из вас Господь новых Навинов, одолевающих наглость Амалика, новых судей, спасающих Израиля, новых Маккавеев, огорчающих цари многи и возвеселяющих Иакова в делах своих. Наипаче же взываем к вам, пастыри и служители алтаря! Яко же Моисей, во весь день брани с Амаликом, не восхотел опустить рук, воздеянных к Богу: утвердите и вы руки ваша к молитве дотоле, доколе не оскудеют мышцы борющихся с нами. Внушайте сынам силы упования на Господа сил... Да будет, как было всегда, и утверждением и воинственным знамением россиян, сие пророческое слово: о Боге спасения слава"[821].
15 сентября 1812 г. в Казанском соборе праздновалась очередная годовщина коронации императора Александра I. По окончании молебна царская чета и цесаревич Константин Павлович вышли из храма и сели в карету. Николай Иванович Греч, присутствовавший при этом, так описывает увиденное.
"Государь был бледен, задумчив, но не смущен; казался печален, но тверд. Площадь была покрыта народом. Карета тихо двинулась. Государь и государыня кланялись в обе стороны с приветливою улыбкою доверия и любви. Народ не произносил тех громких криков, которыми обыкновенно приветствовал в торжественные дни возлюбленного монарха; все, в благоговейном безмолвии перед великою горестью русского царя, низко кланялись ему, не устами, а сердцами и взорами выражая ему свою любовь, преданность и искреннюю надежду, что Бог не оставит Своею помощью верного Ему русского народа и православного царя..."[822]
13 ноября 1812 г. в Казанском соборе оглашен Манифест (от 3 ноября), объявляющий "благодарность народу"[823]. А 1 января 1813 г. здесь прозвучали слова Манифеста (от 25 декабря 1812 г.) об окончании Отечественной войны. В этот день в столице был пушечный салют, весь день раздавался колокольный звон, а вечером - иллюминация[824]. Когда Александр I с победой вернулся из-за границы и вступил в Казанский собор, митрополит Амвросий встретил его с крестом и святой водой. В своем обращении к императору маститый архипастырь сказал: "Благословивый тя Господь предходил пред тобою всегда, претворяя пути стропотные в пути гладки, сломляя вереи железные и врата медные сокрушая. Благословивый тя, облагодатив намерение, исполнил желание твое, увенчав подвиги, прославил имя твое во всех народах, прославил имя твое, не яко завоевателя усердного, но яко победителя-христианина, укрощающего злое благом... Славно о тебе и в нас Вездесущий прославися. О Божий слуга нам во благое! О благой рабе Всевышнего! Вниди в радость Господа твоего. Возьмите врата князи ваша, возмитеся врата священные, и внидет Царь благословенно славный"[825].
Через год после смерти А.С. Пушкина один из его современников посвятил гробнице Кутузова такие строки: "Из Казанского собора Смоленский князь (Кутузов. - а. А.) вышел, приняв благословение архипастыря, для отражения врагов. В Казанском же соборе и прах его покоится, окруженный трофеями его неувядаемой славы"[826]. Ежегодно 16 апреля перед гробницей Кутузова совершалась панихида[827].
Примечательна судьба высокохудожественного серебряного иконостаса, под местными иконами которого некогда значилось: "Усердное приношение Войска Донского". На это сооружение, выполненное при императоре Николае I, пошло около 100 пудов серебра, часть которого пожертвовали донские казаки, отбившие при отступлении Наполеона в 1812 г. серебряную утварь, награбленную завоевателями в московских церквах. Отнюдь не случайно серебро передали именно в Казанский собор. Вот что писал тогда М.И. Кутузов настоятелю собора по этому поводу: "Разорители святых храмов пали под бременем своего нечестия. Ничто, похищенное у Божества, не осталось в их власти, и победители со смирением кладут на алтарь Бога святыню... Серебро, 40 пудов, доставляемое мною, есть дар неустрашимых донских казаков вашему храму"[828].
В дар Казанскому собору Кутузов прислал из похода и список Ченстоховской иконы Божией Матери. Этот образ помещен в правом приделе, за левым клиросом на северном выступе стены; икона привлекала даже и инославных поклонников-поляков[829].
Известно, что война будит низменные инстинкты, особенно когда армия преследует поверженного противника, и возникает соблазн "грабить награбленное". Впрочем, на армейском языке это называется "взять трофеи". Сведения об этом можно почерпнуть из записок графини С. Шуазель-Гуффье. По происхождению полячка (в девичестве - Тизенгаузен), она вышла замуж за камергера русского двора - графа Антония Людовика Шуазель-Гуффье, сына известного французского дипломата и путешественника, который, будучи французским послом в Константинополе, в начале революции 1789 г. эмигрировал в Россию. (Принятый на русскую службу, впоследствии назначен директором Императорской Публичной библиотеки[830]).
Отечественная война 1812 г. застала графиню Шуазель-Гуффье в Литве. В Вильно она видела не только пленных французов и тела мертвых солдат, но и "любителей трофеев". "Рядом с ужасными картинами нищеты обогатившиеся грабежами казаки продавали на ассигнации и за самую низкую цену слитки золота, серебра, жемчуг, часы и драгоценные вещи. В то же время они продолжали грабить по деревням, - сетует графиня. - Я постоянно просила Кутузова дать охрану моим знакомым. "Какие негодяи, - говорил мне при этом фельдмаршал, - им всегда мало, вот я заставлю их вернуть награбленное". На самом деле он принудил казаков доставить известное количество серебряных слитков для статуй двенадцати апостолов в Казанском соборе, в Петербурге"[831].
Для объективности - три замечания на записки польской графини. Во-первых, из "дважды спасенного" серебра отлили не статуи апостолов, а иконостас (освящен 22 октября 1836 г., в день Казанской иконы Божией Матери).
"Главнокомандующий отправил драгоценный металл в Казанский собор, чтобы из него изготовили фигуры четырех евангелистов при царских вратах. На подножии каждой фигуры должна была находиться надпись: "Усердное приношение войска Донского". Но власти отнеслись к воле покойного полководца без должного уважения. Когда скульптор Мартос по эскизам Воронихина изваял скульптуры, обер-прокурор Св. Синода совместно с министром просвещения сочли их "чрезмерно натуралистичными", что могло-де "пагубно отразиться на нравах верующих". И серебро пошло на соборный иконостас"[832].
Во-вторых, в годы польско-литовского нашествия (1609-1618 гг.) незваные гости врывались в ризницы православных соборов отнюдь не в белых фраках. И в-третьих, в ходе Отечественной войны 1812 г. поляки были союзниками Наполеона.
Но это - дела давно минувших дней. Ведь часто бывает так, что внутренний враг опаснее внешнего противника. Как писал в годы революции Александр Блок: "Запирайте етажи, нынче будут грабежи!" (поэма "Двенадцать"). Вскоре после октябрьской революции иконостас Казанского собора снова был ограблен - на этот раз большевиками, и серебро отправилось за границу беспрепятственно... Возможно, когда-нибудь мы получим ответ на вопрос, который уже много лет интересует историков и биографов полководца: где знаменитая шпага Кутузова, украшенная алмазами, а также его многочисленные ордена?
М.И. Кутузов скончался в 1813 г. в Бунслау (ныне - Болеславец, Польша). Когда, серьезно простудившись, Кутузов слег, жители Бунслау застелили соломой улицу перед его окнами, чтобы больного не беспокоил топот солдатских сапог и цокот копыт лошадей кавалеристов. Узнав, что болезнь серьезная, зажиточные горожане обещали лейб-медику прусского короля, которого тот пригласил для лечения русского командующего, сто тысяч талеров, лишь бы он поставил светлейшего князя Смоленского на ноги. У Кутузова оказалась, как тогда говорили, "нервная горячка, сопровождаемая паралитическими припадками". Ознакомившись с симптомами болезни, современные врачи поставили диагноз: полиневрит в тяжелой форме (множественное поражение нервов). Сегодня эту болезнь успешно лечат, однако тогдашняя медицина была перед нею бессильна...
Внутренние органы фельдмаршала вложили в небольшой оловянный (по другим сведениям, свинцовый) гробик, сделанный местным ремесленником, и похоронили неподалеку от города, у деревни Тиллендорф, на холме капеллы святой Анны[833].
В 1821 г. по указу прусского короля Фридриха Вильгельма III в Бунслау воздвигнут 12-метровый обелиск. У подножия обелиска - лежащие львы, как бы сторожащие покой освободителя Пруссии; надпись гласит: "До сих мест довел князь Кутузов-Смоленский победоносные российские войска, но здесь смерть положила предел славным дням его. Он спас Отечество свое и отверз путь к избавлению Европы. Да будет благословенна память героя"[834].
По приказу прусского короля Фридриха дом Кутузова сохранили как музей вместе со всеми находившимися там в ту пору личными вещами полководца. А он, как и многие военные, возил в обозе даже привычную мебель. К примеру, письменный стол, клавикорды.
Тот факт, что основателем музея был прусский король, помог зданию и его экспозиции сохраниться в годы немецкой оккупации. Лишь когда в город вступали советские войска, освободившие его, здание пострадало от обстрела, а вещи, как выяснилось, жители разобрали. Однако маршал Конев, которому доложили о бывшей кутузовской ставке, приказал восстановить здание и разыскать все музейные экспонаты.
Несколько десятилетий в Болеславце работал этот исторический музей. Однако в 1992 г., в связи с выходом российской армии из Польши, встал вопрос и о судьбе музея. Его решили перевести в Петербург. В июне 1992 г., к 180-летию со дня начала Отечественной войны 1812 г., кутузовские экспонаты Бунслау-Болеславца заняли почетное место в экспозиции Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи[835].
Интересные сведения о событиях, связанных с разгромом наполеоновских войск, оставил граф Жозеф де Местр - посланник короля Сардинии Виктора Эммануила I. Иезуит де Местр, пребывавший в Петербурге с 1803 по 1817 г., имел обыкновение в своих письмах сообщать о наиболее важных событиях в российской столице.
Победа над Наполеоном приближалась, и Александру I предстоял отъезд во Францию. Как и прежде, в Петербурге государь посетил Казанский собор, о чем сообщал Жозеф де Местр: "В понедельник 13/25 (июля 1814 г.) в семь часов утра после продолжительного и достославного отсутствия прибыл сюда Его Императорское Величество. Сие явилось для всех полной неожиданностью, ибо приехал он без свиты и без шума, остановился у Казанского собора, чтобы помолиться, после чего направился к себе во дворец...
На другой день по приезде Его Императорское Величество повелел отслужить в Казанском соборе отменно красивый благодарственный молебен. Присутствовали Император, Ее Величество Императрица-мать, Великий князь Константин и Великая Княжна Анна"[836].
А в письме от 27 июля (8 августа) 1815 г. Жозеф де Местр рассказывает о символическом эпизоде, свидетелем которого ему довелось быть. "23 июля (4 августа), - пишет он, - мы все были собраны в Казанском соборе на благодарственном молебствии по случаю благополучного Его Величества (Александра I. - а. А.) прибытия в Париж. Во время богослужения послышался легкий шум, и мы увидели входящего, в дорожном костюме, графа С., генерал-адъютанта императора; вслед за тем все стали со всех сторон сообщать друг другу: "Он схвачен, он схвачен, он схвачен!" Обергофмаршал граф Толстой приблизился к императрице и доложил ей что-то, отчего ее лицо засияло радостью; она подозвала французского посланника и сообщила ему о захвате Наполеона у острова Ре. Никогда подобное известие не могло прийти так кстати"[837].
После победы над Наполеоном император Александр I, прусский король Фридрих-Вильгельм III и австрийский император составили так называемый Священный Союз, созданный для сохранения посленаполеоновских порядков в Европе. Нередко они пользовались случаем продемонстрировать другим правителям свое полное единодушие и силу. Летом 1818 г. жителям столицы довелось быть свидетелями грандиозных событий, происходивших в течение нескольких дней. Речь идет о полосе празднеств, связанных с посещением России прусским королем Фридрихом-Вильгельмом III в июне 1818 г.
Он - отец великой княгини Александры Федоровны, годом ранее сочетавшейся браком с великим князем Николаем Павловичем. Великокняжеская (а позже императорская) чета 17 апреля 1818 г. была обрадована рождением сына, Александра Николаевича. Поскольку среди следующего поколения "Павловичей" никаких других реальных наследников тогда (да и позже) не имелось, то современники увидели в появившемся на свет младенце будущего царя, что и совершилось в действительности, - позже он стал Александром II.
О намеченной поездке в Россию сообщалось еще весной, а после 17 апреля у Фридриха-Вильгельма III появился серьезный повод навестить родную дочь, подержать на руках внука и обсудить политические дела со своим новым родственником - русским царем. О событиях тех дней много писали газеты, но наиболее подробную картину дают камер-фурьерские журналы. Вот как описывается там торжественный въезд двух монархов со своими свитами в Санкт-Петербург 22 июня 1818 г.: "...Для сего ж церемониального въезда войска в Параде расставлены были лейб-гвардии и других полков конные и пешие следующим порядком, начиная от Московской заставы на Обухов мост, по Фонтанке к Аничкову дворцу, по Невскому проспекту и вокруг Дворцовой площади к Зимнему дворцу по одной только левой стороне. <...> Как скоро изволили въехать в город за Московскую заставу, тогда началась пушечная пальба из поставленных на поле артиллерии и из Санкт-Петербургской крепости, а при церквах в городе произведен колокольный звон. <...> От поставленных войск при игрании музыки везде была отдаваема воинская почесть, как от войск, так и от народа восклицаемо ура! И прибыть соблаговолили в Казанский собор, где по благополучию их приезда отправляем был митрополитом Михаилом с придворным духовенством благодарственный молебен..."[838]
В богатой ризнице собора хранились священные сосуды (парижской работы), пожертвованные императором Александром I в 1815 г., после триумфального возвращения в Россию. В соборе хранились "памятники русской храбрости" - трофеи Отечественной войны 1812 г.: 114 знамен, 28 ключей от покоренных крепостей и городов и маршальский жезл Даву, отбитый 5 ноября 1812 г.[839]
В 1824 г. в Петербург приехала уже упоминавшаяся выше графиня Шуазель-Гуффье; здесь она посетила главные храмы российской столицы. Судя по воспоминаниям графини, Казанский собор произвел на нее особенно сильное впечатление. "Я посетила чудную церковь Казанской Божией Матери, которой справедливо восхищаются: с внешней стороны - величественной и благородной архитектурой, а с внутренней стороны - массой заключающихся в этой церкви золотых и серебряных предметов, ослепляющих глаза; сияющий вид храма напоминает некогда существовавший в Лиме храм Солнца"[840], - писала она.
Как и де Местр, графиня Шуазель-Гуффье - современница исторического события, весть о котором она получила именно в Казанском соборе. Известие о смерти императора Александра I, скончавшегося в Таганроге, пришло в Петербург в то время, когда в соборе служили молебен о его здравии. "Молебен еще не кончился, как Великий Князь Николай получил последнее печальное известие, - пишет графиня, присутствовавшая в храме за богослужением. - Он вошел в церковь, и всех поразила быстрая перемена в его лице, расстроенном печалью. Он не хотел и не мог нанести сердцу матери столь страшный удар и помнил, что одна религия способна смягчить его. Все заметили, что митрополит пошел навстречу императрице, неся в дрожащих руках Распятие, покрытое черным флером... По его медленной и торжественной поступи, по тому вечному знамению страдания, которое было в его руках, несчастная мать догадалась, что выпало на ее долю, и, подобно Матери Господа нашего, бессильно упала перед Распятием. Какая тяжелая сцена, какая картина для великого художника! Внутренность удивительного Казанского собора, блиставшая золотом и огнем; служитель Церкви в богатом облачении, всем существом своим выражавший неотразимую и тихую скорбь, таинственный свет храма, смешавшийся со светом свечей; еще курившийся ладан перед алтарем; эта смена радостной молитвы скорбью, - какой сюжет для нового Рафаэля! Сколько материала для великого произведения искусства!"[841]
Эти строки перекликаются с дневниковой записью графа Ф.В. Ростопчина (или Растопчина, 1763-1826), современника тех событий: "Когда 27-го было получено в Петербурге известие, что государю лучше, служили благодарственный молебен. Императрица Мария была в Казанском соборе, и во время служения молебна пришло известие о смерти. Ей сделалось дурно; видя ее в этом положении, великий князь Николай Павлович также лишился чувств"[842].
О том, как развивались дальнейшие события, повествует Анна Осиповна Смирнова-Россет (1810-1882), фрейлина императриц Марии Феодоровны и Александры Феодоровны, дружившая со многими писателями и поэтами. Анна Осиповна вспоминает о тех событиях так, как они запомнились ей, 15-летней девушке: "Казаки везли шагом из Таганрога тело покойного императора, останавливались в городах и у всех церквей служили литии. Гроб был закрыт и поставлен в Казанском соборе. Казаки в память того, с которым они воевали по всей Европе, жертвовали серебро на иконостас. Все жители Петербурга сочли долгом поклониться тому, который с такой славой умиротворил Европу. Всем известны стихи на возвращение покойного:
Ты возвратился, благодатный,
Наш кроткий ангел, луч с небес.[843]
Все институты облеклись в черные передники, и нас возили в Казанскую. Признаться надобно, что для нас это было partie de plaisir (увеселительная прогулка. - а. А.), потому что мы катались в придворных экипажах только на масленицу и на святой"[844].
Скорбное повествование продолжает леди Дисброо, жена английского посланника в Петербурге. Как известно, тело покойного Александра I доставили из Таганрога в город на Неве. 5 марта 1826 г. гроб с телом императора поставили в Чесменскую дворцовую церковь, откуда на следующий день его перевезли в Казанский собор (там он находился в течение 7 дней) и уже потом - в Петропавловскую церковь, где произвели отпевание и погребение.
"Прошлую субботу мы были на церемонии перевезения тела покойного императора в Казанский собор", - сообщала леди Дисброо в письме от 8 (20) марта 1826 г. (Похороны императора были назначена на 2 (14) марта.) "Мы, дамы дипломатического корпуса, - продолжает Дисброо, - получили особое приглашение быть в девять часов в церкви и оставаться до окончания церемонии. Мы собрались в церковь рано и пробыли там от половины 11-го до трех". В записках англичанки имеются отрывочные сообщения о церемонии погребения; разумеется, она обращала внимание более на внешнюю сторону происходившего. "Печальная колесница была золотая, с высоким катафалком... Вдовствующая императрица вошла первая. За гробом следовали Государь с Государыней, герцог Веллингтон и чины, несшие регалии... Церковь при полном освещении была красивее, чем можно было предполагать"[845].
Николаевская эпоха (1825-1855 гг.)
Внезапная кончина императора Александра I и создавшаяся обстановка междуцарствия активизировала деятельность дворян, стремившихся к установлению в России конституционного строя. 14 декабря "северные" декабристы вывели на Сенатскую площадь несколько преданных им полков, надеясь оказать этой вооруженной демонстрацией давление на власть. "Во всем видна неурядица, - сетовал граф Федор Александрович Растопчин. - Присягнули императору Константину, а в церквах продолжают молиться об императоре Александре, ибо Синод не прислал указа архиепископу..."[846]
В самый критический момент великий князь Николай получил военную поддержку. Как пишет Александр Дюма: "Отовсюду прибывали новые полки и немедленно занимали позиции. Саперы встали в боевом порядке у Эрмитажа, а с Невского проспекта появилась часть Московского полка под командованием Ливена. Их появление восставшие встретили радостными криками. Они решили, что прибывают ожидаемые подкрепления. Но вместо того, чтобы присоединиться к ним, новоприбывшие выстроились перед зданием Судебной палаты лицом к дворцу и, вместе с кирасирами, артиллерией и кавалергардами, замкнули восставших в железное кольцо"[847].
Но помимо военной помощи Николай обрел и духовную поддержку. О том, как это происходило, пишет все тот же французский романист. "В этот момент, перекрывая шум суматохи, послышалось церковное пение, и на площади появился митрополит в сопровождении духовенства. Он шел из Казанского собора с иконами, чтобы во имя неба приказать восставшим вернуться к исполнению своего долга. Но их руководители, выйдя из рядов, закричали священникам:
- Идите прочь! Не мешайтесь в земные дела!
Николай, опасаясь святотатства, приказал им удалиться. Митрополит повиновался"[848].
В конце концов отдали приказ стрелять по восставшим картечью, и восстание подавили.
"Когда зачинщиков повесили и суд был окончен, то служили в Казанской церкви молебен, и государь император присутствовал, и это было поставлено в укор, - пишет А.О. Смирнова-Россет. - А что если бы удалось им иметь успех, в России произошла бы кровавая и, как говорил Пушкин, беззаконная и безрассудная резня"[849]. (Анна Осиповна неточно передает известные слова А.С. Пушкина, относящиеся к восстанию Пугачева: "Не приведи Бог видеть русский бунт - бессмысленный и беспощадный".)
В те годы одним из клириков Казанского собора был протоиерей Петр Николаевич Мысловский (1777-1846). В эпоху "первого храма" он еще не числился в штате Казанской церкви, а подвизался в сане протодиакона при Зимнем дворце. Вот что писал о нем С.П. Жихарев: "3 апреля 1807 г. Вчера познакомился с придворным протодиаконом, Петром Николаевичем Мысловским... Мысловский знает музыку и играет на фортепиано. Голос у него не огромный, как у прочих протодиаконов, но, в замену, он отлично образован и, кажется, недолго останется в настоящем звании, а поступит на какую-нибудь видную священническую или протопопскую вакансию"[850]. А позднее, перечитывая свои записки, Жихарев сделал такое примечание: "П.Н. Мысловский впоследствии был ключарем, а наконец, и протоиереем Казанского собора, и в этом сане некоторое время занимал должность увещателя подсудимых. Автор "Дневника" (С.П. Жихарев. - а. А.), в продолжение своего с ним знакомства, не может достаточно нахвалиться дружеским расположением этого достойного человека и обязан ему многими любопытными сведениями, не всякому доступными"[851].
Особый интерес вызывает упоминание о том, что протоиерей Петр Мысловский являлся "увещателем подсудимых", то есть исполнял обязанности тюремного священника. Именно ему довелось вести "душеспасительные беседы" с декабристами, находившимися под следствием. Одним из участников восстания на Сенатской площади был Н.В. Басаргин, оставивший потомкам свои воспоминания. Вот что пишет он о своей встрече с отцом Петром.
"Священник (протоиерей Казанского собора Мысловский, с которым многие из наших товарищей впоследствии очень сблизились и которого до сих пор они считают человеком, принимавшим в нас и личное сердечное участие) пригласил меня сесть на диван и начал беседу, уверяя, что он совсем не с тем видится со мною, чтобы стараться возбудить во мне раскаяние и уговаривать к сознанию; что хотя это именно поручено ему Комитетом и составляет его обязанность, но что он хорошо понимает, что такое поручение должно необходимо возбудить к нему наше недоверие; что не менее того, для него было бы чрезвычайно утешительно истребить в нас эту недоверчивость, чего впрочем он и надеется достигнуть своим к нам сердечным расположением: тогда мы вполне бы убедились, что он ничего более, как ревностный служитель алтаря, посланный Богом для утешения нас в нашем грустном заключении... Беседа наша продолжалась недолго, и впоследствии он был у меня в каземате только один раз, для исповеди Великим Постом. Более этого я не видал его"[852].
В записках Н.В. Басаргина имя о. Петра Мысловского упоминается еще раз, когда речь заходит о казни декабристов. "К четверым прислали протоиерея Мысловского приготовить к смерти, а к Пестелю (лютеранин по вероисповеданию. - а. А.) пастора, - пишет Басаргин. - Их вывели рано, до свету, заковав прежде в железа. Выходя в коридор, они обнялись друг с другом и пошли, сопровождаемые священником и окруженные караулом... Протоиерей Мысловский был при них до последней минуты. У двоих из них, кажется, Пестеля и Каховского, оборвались веревки, и они упали живые... Говорят, что будто бы протоиерей Мысловский хотел было воспротивиться второй казни двух упавших, но что Чернышев настоял на этом..."[853]
Павел Пестель, известный как наиболее твердый в своих убеждениях, как единственный, не желавший каяться в "злоумышлении" как в грехе и предпочитавший спорить с тюремными священниками, логически обосновывая невозможность существования карающего и охраняющего порядок вещей Бога, собирался, "окончив дело, удалиться в Киево-Печерскую Лавру, сделаться схимником и тогда взяться за веру" (несмотря на принадлежность к лютеранству!). Протестантский священник, который посещал Пестеля накануне казни, рассказывал, что тот все-таки, как бы нехотя, причастился. А на эшафоте он встал на колени перед протоиереем Петром Мысловским и произнес твердым голосом: "Отец святой! Я не принадлежу вашей Церкви, но был некогда христианином и наиболее желаю быть им теперь. Я впал в заблужденье, но кому оно не свойственно? От чистого сердца прошу Вас: простите меня в моих грехах и благословите в путь дальний и ужасный"[854].
О подробностях покаяния Пестеля сообщил в своих записках Н.И. Греч. "Есть слух, что пред смертью (Пестель) не хотел исповедоваться и причащаться, - пишет Николай Иванович. - Это неправда: его не было в списке особ, причащавшихся у православного священника, потому что он был лютеранин. Его приобщил тогдашний пастор (и суперинтендент Рейнбот), живший в то время подле меня, на Черной Речке. В первом часу ночи приехал к нему адъютант генерал-губернатора, разбудил и просил приехать в крепость для напутствия приговоренных к смерти преступников. Рейнбот впоследствии рассказывал мне о последнем своем свидании с Пестелем. Он нашел его не упадшим в духе, но беспокойным и тревожным. После первых слов о поводе к этому свиданию Пестель начал говорить о своем деле, стал оправдываться, жаловаться на несправедливость суда и приговор, причем беспрестанно хватался за галстух. Рейнбот, выслушав его внимательно, сказал ему: "Теперь Вам не до света и не до его мнений: Вы должны помышлять о том, что вскоре явитесь перед Богом". В дальнейшей беседе Пестель еще порывался оправдываться, но Рейнбот наводил его на предмет своего посещения. Наконец Пестель покорился и исполнил обряд, с благоговением, и просил пастора передать последнее прости его родителям"[855].
Исполнение тяжелого пастырского долга не помешало о. Петру Мысловскому проявить себя в научно-богословской сфере, и впоследствии он стал членом Российской Академии. 3 декабря 1832 г. о. Петр подал свой голос за избрание А.С. Пушкина в члены Российской Академии. 8 декабря 1834 г. о. Петр Мысловский и Пушкин присутствовали на заседании Академии и подписали письмо об издании "Краткого священного Словаря" А.И. Малова[856].
В Санкт-Петербурге издавна заведена традиция совершать крестный ход из Казанского собора до Александро-Невской Лавры. Процессия следовала каждый год 30 августа (ст. ст.), в память перенесения мощей св. князя Александра Невского. Внимание иностранных гостей неизменно привлекало это торжественное шествие через весь город, а некоторые даже принимали в нем участие. Одна из таких "богомолок", маркиза Вестминстерская, посетившая Санкт-Петербург в 1827 г., проделала пешком весь путь вместе с крестным ходом до ограды Лавры, где затем целых полтора часа ждала приезда императора Николая I с наследником[857].
О крестном ходе из Казанского собора в Александро-Невскую Лавру рассказывала в своих "Воспоминаниях" А.Г. Достоевская (1846-1918), вдова великого русского писателя. "И доныне праздник св. Александра Невского считается почти главенствующим праздником столицы, и в этот день совершается крестный ход из Казанского собора в Лавру и обратно, сопровождаемый массою свободного в этот день от работ народа, - пишет Анна Григорьевна. - Но в прежние, далекие времена день 30 августа праздновался еще торжественнее: посредине Невского проспекта, на протяжении более трех верст, устраивался широкий деревянный помост, по которому, на возвышении, не смешиваясь с толпой, медленно двигался крестный ход, сверкая золочеными крестами и хоругвями. За длинной вереницей духовных особ, облаченных в золоченые и парчовые ризы, шли высокопоставленные лица, военные в лентах и орденах, а за ними ехало несколько парадных золоченых карет, в которых находились члены царствующего дома. Все шествие представляло такую редкую по красоте картину, что на крестный ход в этот день собирался весь город"[858].
Еще одно краткое сообщение о Казанском соборе. 8 августа 1828 г. храм посетил немецкий дипломат Леопольд фон Герлах. На следующий день в его дневнике появилась запись: "Вчера поутру в Казанской церкви я первый раз в моей жизни присутствовал при русской проповеди. Священник стоял за аналоем и говорил с весьма спокойными жестами"[859].
Казанский собор не имел особой колокольни, она помещалась в правом портике, со стороны Казанской улицы[860]. Другой особенностью архитектурного плана Казанского собора является то, что его передний фасад не расположен, как обычно, напротив алтаря. Он обращен к Невскому проспекту, т. е. на север, поскольку не должен нарушать линию уличной застройки. Устройство алтаря против переднего фасада, на юг, явилось бы нарушением церковных канонов, согласно которым алтарь должен быть всегда обращен на восток. Это обстоятельство отметил в своих записях маркиз Астольф де Кюстин в 1839 г. "Казанский собор обширен и красив, но входят в него с угла, - пишет французский путешественник. - Дело в том, что алтарь должен быть обязательно обращен к востоку. Так как направление Невской "першпективы" не совпадает с этим церковным каноном, то собор выстроили боком к проспекту"[861].
В отечественной печати также появлялись заметки об архитектурных особенностях Казанского собора. "Это здание может стать наряду с лучшими церквами Европы, детали его превосходны; в целом имеет много погрешностей, но главные извиняются местностью, не дозволившею поместить колоннаду от главного входа"[862], - писала "Художественная газета" в 1837 г.
В том же 1839 г., что и Кюстин, в России побывал полковник Фридрих Гагерн. Нидерландский король Вильгельм I назначил его состоять при принце Александре - старшем сыне Вильгельма и великой княгини Анны Павловны - для сопровождения его во время поездки по России ко Двору императора Николая I. В Санкт-Петербурге они посетили несколько храмов, в том числе и Казанский собор. "Казанский собор несколько свое образной архитектуры: полукруглая колоннада образует вход в церковь, - пишет Гагерн. - В соборе находится массивный серебряный иконостас - дар казаков из отбитой у французов добычи, которые сами награбили это серебро из церквей"[863]. Такой вот "литературный камешек" в огород француза де Кюстина...
В эти годы продолжалось украшение Казанского собора. В отчете императорской Академии художеств за 1836-1837 академический год читаем: "Сазонов написал шесть образов в серебряный иконостас собора Казанской Божией Матери[864]. П.В. Басин сочинил эскиз для большой картины: Введение во храм Пресвятой Девы для церкви Казанския Божия Матери"[865].
Значительное место в своих записках уделила Казанскому собору леди Джорджиана Блумфильд. Приступая к описанию храма, она сначала сообщает об его архитектурном плане. В своем дневнике под 5 февраля 1846 г. леди Блумфильд пишет: "Мы посетили Казанский собор, заложенный императором Александром в 1801 году. Он построен в виде креста; внутренность его великолепна и разделена двойным рядом коринфских гранитных колонн с бронзовыми золочеными капителями и базисами"[866].
В те годы Казанский собор в сознании современников уже прочно связан со славой русского оружия. Леди Блумфильд по этому поводу отмечает: "Ключи от различных крепостей, взятых русскими, сохраняются здесь; а также тут находится большая коллекция штандартов и знамен, между которыми я заметила украшенные французскими императорскими орлами"[867].
Будучи инославной, леди Блумфильд, естественно, не разбиралась в тонкостях православного богослужения, отчего бесхитростные ее заметки порой отдают наивностью. Но тем не менее это ценное свидетельство современницы той эпохи, память о которой сегодня приходится восстанавливать по крупицам. Вот что увидела в Казанском соборе жена английского посланника: "Вечерня началась, пока мы были в соборе, причем присутствовало около 50 или 60 человек различных классов, которые приблизились к алтарю и попеременно становились на колени, крестились и дотрагивались лбами до земли, тогда как причетники читали службу монотонным голосом. Они были одеты в простые черные рясы; но затем вышел другой священник, облаченный в великолепную ризу золотой материи и с серебряным кадилом в руках; он обошел собор, кадя перед образами различных святынь. Затем зажгли множество свечей, большие двери за (?) алтарем раскрылись, и показался большой образ Успения Богородицы. Во все время священники не переставали петь; но затем священник в блестящей ризе произнес что-то, на что остальные, казалось, отвечали. Через несколько минут двери опять заперли, после чего служба продолжалась, как и прежде. Музыки не было, но у священников были славные голоса"[868].
Вот еще несколько любопытных замечаний англичанки о Казанском соборе. "Государь всегда ездит в Казанский собор перед отъездом из Петербурга и по возвращении из путешествия, - пишет леди Блумфильд. - Он ездит туда без всякого почета и церемоний и, став на колена перед алтарем, молится. По-видимому, нет особенных правил и обрядов при слушании богослужения, ибо все присутствующие стоят или опускаются на колени по желанию; но никому не разрешается сидеть в православной церкви. Там было множество небольших алтарей (?) перед различными образами, а высоко над большими дверьми было большое изображение Тайной Вечери"[869].
Вторая половина XIX в.
В 1849 г. ключарем Казанского собора стал протоиерей Федор Федорович Сидонский (1805-1873), состоявший в штате собора с 1829 г. Свою пастырскую деятельность он сочетал с научно-богословский; его перу принадлежит "Введение в науку философию" (СПб., 1833). В 1834 г. редакция "Энциклопедического словаря" Плюшара поручила о. Федору заведование богословским и философским отделами.
В должности соборного ключаря протоиерею Федору Сидонскому доводилось отпевать известных литераторов и общественных деятелей. К их числу принадлежал Николай Иванович Надеждин (1804-1856), поклонник Шеллинга, учредитель журнала "Телескоп" (1831 г.; журнал запретили в 1836 г. за публикацию "Философических писем" А. Чаадаева). Надгробное слово перед отпеванием Н.И. Надеждина о. Федор произнес 14 января 1856 г. в кладбищенской церкви Смоленской иконы Божией Матери[870]. В том же 1856 г. в журнале "Русская беседа" напечатана надгробная проповедь, сказанная прот. Федором Сидонским при отпевании И.В. Киреевского (1806-1856). "Труд, временно прерванный поездкой Ивана Васильевича Киреевского в Петербург, прерван навсегда его неожиданной кончиной, - сообщалось в редакционной статье. - Быстро и неудержимо развившаяся холера положила предел прекрасной и полезной жизни, только еще вступившей в полную деятельность"[871].
Авторитет прот. Федора в научных кругах постоянно возрастал, и в 1854 г. его избрали членом-корреспондентом Императорского Археологического Общества, а в 1856 г. - действительным членом Академии наук. К этому времени научные заслуги прот. Федора Сидонского были признаны, наконец, и в Санкт-Петербургской Духовной Академии, где он преподавал в 1829-1835 гг. Научная деятельность поглощала большую часть времени о. Федора; в 1859 г. он оставил должность ключаря и стал лишь нештатным протоиереем Казанского собора. 27 января 1864 г. С. Петербургский Совет Университета избрал прот. Федора Сидонского почетным доктором философии, а в следующем, 1865 г. приглашен в Университет для преподавания философии. Прот. Федора почти единогласно избрали на кафедру богословия, которую занимал до самой смерти, последовавшей 6 декабря 1873 г.
1855 г. - год окончания Николаевского царствования и вступления на престол императора Александра II. В 1856 г. Санкт-Петербургскую митрополичью кафедру занял владыка Григорий (Постников; 1856-1860). 2 октября 1856 г., в день въезда в Санкт-Петербург после коронации Александра II и Марии Александровны, митрополит Григорий вместе с членами Св. Синода и петербургским духовенством встречал императорскую чету в Казанском соборе.
А в декабре того же 1856 г. в российскую столицу прибыла испанская дипломатическая миссия. Ее ближайшая цель - поздравление от имени испанской королевы Изабеллы II с восшествием на престол нового императора Александра II. Секретарем этого Чрезвычайного посольства был молодой испанский дипломат Хуан Валера-и-Алькала Гальяно (1824-1905) (впоследствии крупнейший писатель Испании). В одном из своих писем (СПб., 28 декабря 1856 г.) Хуан Валера упоминал о посещении Казанского собора: "Мы посмотрели Казанскую церковь. В ней собраны знамена, отвоеванные у врагов, и ключи от крепостей и городов, отошедших к России. Эта церковь построена в стиле собора Святого Петра в Риме, хотя и не такая огромная. Византийская живопись, которой покрыты стены, украшена золотом, серебром, изумрудами, алмазами и рубинами. Темная голова Спасителя среди изобилия драгоценных камней притягивает взгляд. Серебро, массивное золото и бесчисленное количество драгоценных камней, бросающихся в глаза, покрывают или, скорее, образуют иконостас; все это явилось подарком донских казаков"[872].
А вот каким увидел Казанский собор Теофиль Готье зимой 1858/59 г.: "Казанский собор, перед которым я проехал, явно преобразился: его итальянский купол оделся в русскую снежную шапку, а карнизы и капители окрасились чистой белизной; на террасу полукруглой колоннады легли массивные серебряные перила, подобные тем, что украшают иконостас собора; на ступени, ведущие ко входу, лег тонкий, мягкий, великолепный горностаевый ковер, по которому ступать пристало лишь золотой туфельке царицы..."[873]
4 апреля 1866 г. революционер-террорист Д.В. Каракозов (1840-1866) выстрелил из револьвера в императора Александра II около Летнего сада, но промахнулся. (Впоследствии, по приговору Верховного уголовного суда, Каракозова повесили.) В тот же день Александр II прибыл в Казанский собор из Летнего сада для принесения благодарности Покровительнице царствовавшего Дома. 25 мая 1867 г. император снова подвергся покушению, на этот раз - в Париже (стрелял террорист Березовский). По возвращении в Санкт-Петербург вся столица торжественно встречала его в Казанском соборе и благодарила Матерь Божию[874].
12 апреля 1877 г. издан "Высочайший Манифест о вступлении российских войск в пределы Турции", положивший начало освобождению Болгарии от турецкого ига. Вот что пишет об этом Анна Григорьевна, жена Ф.М. Достоевского: "Проезжая по Невскому, мы заметили, что люди толпятся около продавцов газет. Мы остановили извозчика, я пробилась сквозь толпу и купила только что вышедшее объявление, - вспоминала потом вдова писателя. - Прочитав манифест, Федор Михайлович велел извозчику везти нас к Казанскому собору. В соборе было немало народу и служили непрерывные молебны перед иконой Казанской Божией Матери. Федор Михайлович тотчас скрылся в толпе. Зная, что в иные торжественные минуты он любит молиться в тиши, без свидетелей, я не пошла за ним и только полчаса спустя отыскала его в уголке собора, до того погруженного в молитвенное и умиленное настроение, что в первое мгновение он меня не признал. Федор Михайлович был сильно потрясен происшедшим событием и его великими последствиями для столь любимой им родины"[875].
Казанский собор был свидетелем не только торжественных церемоний; у его стен разворачивались порой и революционные выступления. В одном из них принял активное участие Г.В. Плеханов (1856-1918) - один из основателей российской социал-демократической партии. Будучи студентом Горного института, Плеханов в 1876 г. стал одним из инициаторов демонстрации на Казанской площади, где произнес революционную речь. В январе 1880 г., выслеженный полицией, эмигрировал за границу. А за "безумство храбрых" пришлось расплачиваться "рожденным ползать", о чем сообщал из Санкт-Петербурга в Мадрид тогдашний испанский посланник маркиз де ля Рибера.
"В России с 1872 г. существует коммунистическое революционное общество, которое в некоторых губерниях империи мало-помалу развивается, - писал испанский дипломат. - Этих революционеров здесь называют "нигилистами", потому что они претендуют на то, чтобы свести все классы к одному, отменив власть Бога, царя и семьи... Эти молодые люди впервые заявили о себе полтора года тому назад, в Санкт-Петербурге, вызвав после веселой пирушки небольшие беспорядки перед Казанским собором, расположенным на главной улице города. Подрывные призывы, которые они провозглашали, и слова, обращенные против императора и императорской семьи, потребовали вмешательства нескольких агентов полиции, которые были избиты бунтовщиками; но люди из простонародья и извозчики, кучера, которые случайно проезжали там, и также несколько женщин, услыхавших дурные слова об императоре, добровольно пришли на помощь полиции, крепко всыпали студентам и сумели схватить часть из них, которая сегодня расплачивается за свои безумства в Сибири"[876].
Революционное движение в России усиливалось, что вылилось в ряд покушений на жизнь Александра II и многих правительственных лиц. 2 апреля 1879 г. Александр II, тотчас после нескольких выстрелов в него, молился в Казанском соборе перед Казанской иконой Божией Матери. Здесь же он вознес свои благодарственные молитвы 22 ноября 1879 г., по приезде из Москвы, где террористы намеревались взорвать поезд, в котором следовал император[877].
1 марта 1881 г. император Александр II погиб от брошенной в него бомбы. На императорском престоле Александра II сменил его сын - Александр III, чья жизнь также неоднократно подвергалась опасности. Необычную картину представлял Казанский собор в день приезда Александра III и его семьи, чудом избежавшей гибели 17 октября 1888 г. во время крушения поезда. Вокруг храма и внутри собора собрали воспитанников учебных заведений столицы, в присутствии которых император вознес благодарственную молитву перед Казанской иконой Божией Матери. На деньги, собранные прихожанами, в Казанском соборе устроили Голгофу, изображающую Распятого Господа с предстоящими: Богоматерью и св. Иоанном Богословом, подобно тому, как это устроено в Иерусалиме на св. Голгофе[878].
Вот как выглядело это сооружение в 1916 г.: "У богомольцев, входящих обычным путем со стороны Невского, взгляд прежде всего падает на Голгофу, помещенную напротив в правом приделе, в южных дверях собора: художественной живописи Распятие выделяется на фоне темно-голубой ниши с блестками звезд наверху и панорамой Иерусалима внизу. С задней стороны Креста скрытно помещены электрические лампочки, при вечернем освещении выделяющие его перспективно. 24 лампады, все в один уровень, широким полукружьем опоясывают вверху Крест. Терновый венец под стеклом, гвоздь, камень живее рисуют Страсти Христовы. По обе стороны ниши - иконы Богоматери и Иоанна Богослова, за ними поодаль - явление Богоматери преподобному Сергию и святые (небесные покровители. - а. А.) времени 1888 г.: Голгофа сооружена в память спасения Государя Александра III с августейшим семейством от крушения в Борках 17 октября этого года"[879].
В 1884 г. настоятелем Казанского собора стал протоиерей Александр Алексеевич Лебедев (1833-1898). Воспитанник Московской Духовной Академии, в 1874 г. он назначен на приход в Прагу, а с 1877 г. летом служил в церкви в Карлсбаде (ныне - Карловы Вары, Чехия). После перемещения в Санкт-Петербург о. Александр состоял также членом учебного Комитета при Св. Синоде. Его перу принадлежит целый ряд статей и монографий[880].
Одним из клириков Казанского собора был также протоиерей Михаил Ильич Соколов (1845-1895), писатель и церковно-общественный деятель. При его активном участии в 1881 г. организовано "Общество распространения религиозно-нравственного просвещения духе Православной Церкви". В Казанском соборе прот. Михаил и его друзья, члены "Общества", вели духовные беседы. Он же устроил при Казанском приходе бесплатную столовую для бедных; здесь они могли получить также одежду и кров над головой. Отец Михаил являлся автором нескольких учебников для гимназий и начальных училищ[881].
В 1894 г. скончался император Александр III, и на российский престол взошел его сын - Николай II. После коронации в Москве императорская чета вернулась в столицу, и 23 июня 1896 г. Николай II с супругой прибыли в Казанский собор. Здесь их приветствовал митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Палладий (Раев; 1892-1898). После молитвы перед чудотворной иконой их осенили иконой Спасителя и копией Казанской иконы Божией Матери, а затем они приняли обе иконы в дар от владыки Палладия[882].
Век XX...
Начало ХХ столетия - эпоха Серебряного века в русской поэзии. Церковная тема стала ее неотъемлемой частью, что отразилось и в творчестве Александра Блока. Он часто встречался со своей невестой Л.Д. Менделеевой у Казанского собора. Поджидая свою избранницу у стен храма, поэт изучал его убранство. В дневнике Блока (1901-1902 гг.) имеется такая запись: "На двух фронтонах Казанского обора над группами эллинского типа написано: "Достойно есть, яко воистину блажити Тя, Богородицу, присноблаженную и пренепорочную и Матерь Бога нашего". А на среднем: "Благословен Грядый во имя Господне""[883].
А вот что пишет поэт о прогулке с невестой: "Один раз мы ходили очень долго. Сначала пошли в Казанский собор (там бывали и еще), а потом - по Казанской и Новому переулку - в Исаакиевский"[884].
Об очередной встрече Любовь Дмитриевна оповещалась запиской. Одна из них датирована 17 января 1902 г.: "Если в один из трех дней Вы не будете у собора от 8-10 вечера, Вам угрожает тоска на всю жизнь без оправданий. Последние отклики еще не замерли, последняя мысль о любви еще жива в нетленности памяти - будьте у собора и не смущайтесь, встречаясь с сумраком непрестанной гармонии"[885].
Из воспоминаний Л.Д. Менделеевой-Блок: "Раз идя по Садовой улице мимо часовни у Спаса на Сенной, я заглянула в открытые двери. Образа, трепет бесчисленных огоньков восковых свечей, припавшие, молящиеся фигуры. Сердце защемило от того, что я вне этого мира, вне этой древней правды... Я пошла дальше и почти машинально вошла в Казанский собор. Я не подошла к богатой и нарядной в брильянтах, чудотворной иконе, залитой светом, а дальше, за колоннами, остановилась у другой Казанской, в полутьме с двумя-тремя свечами, перед которой всегда было тихо и пусто. Я опустилась на колени, еще плохо умея молиться. Но потом это стала моя и наша Казанская, к ней же приходила за помощью и после смерти Саши. Однако и тогда, в первый раз, пришли облегчающие, успокоительные слезы. Потом, когда я рассказала, Саша написал:
Медленно в двери церковные
Шла я душой несвободная...
Слышались песни любовные,
Толпы молились народные.
Или в минуту безверия
Он мне послал облегчение?
Часто в церковные двери я
Ныне вхожу без сомнения.
И бесконечно глубокие
Мысли растут и желания,
Вижу я небо далекое,
Слышу я Божье дыхание.
Падают розы вечерние,
Падают тихо, медлительно.
Я же молюсь суевернее,
Плачу и каюсь мучительно.
Я стала приходить в собор к моей Казанской и ставить ей восковую свечку... В сумерки октябрьского дня (17 октября) я шла по Невскому к собору и встретила Блока. Мы пошли рядом. Я рассказала, куда иду и как все это вышло. Позволила идти с собой. Мы сидели в стемневшем уже соборе на каменной скамье под окном, близ моей Казанской... Так начались соборы, сначала Казанский, потом и Исаакиевский..."[886]
В начале ХХ столетия столичная общественность поднимала вопрос об очистке от "поздних наслоений" территории, прилегающей к Казанскому собору. В 1909 г. в журнале "Старые годы" появилась краткая заметка на эту тему. "Казанский собор красится в слишком густой цвет, чудесный скверик его закрыт тремя довольно безобразными лавочками, а совершенно несравненная решетка, отделяющая его от институтского сада, забита листовым железом, - писал искусствовед В. Курбатов. - Неужели Академия (художеств) не могла бы добиться уничтожения лавочек, открытия решетки и каменных пьедесталов?"[887]
А между тем приближались две памятные даты: столетие со времени освящения Казанского собора (1811 г.) и столетие со дня кончины архитектора А.Н. Воронихина (1814 г.). Это дало повод к тому, чтобы еще раз напомнить о прежней проблеме. В октябре 1910 г. искусствовед Иван Фомин писал: "Через три года юбилей Воронихина, строителя Казанского собора. И по отношению к нему есть такой же случай почтить достойным образом память строителя, открыв одну из его построек, в настоящее время ниоткуда не видную. Это решетка Казанского собора. В одном из архивов мне удалось найти интересный воронихинский проект построения второй колоннады Казанского собора. Из этого проекта ясно, какое большое значение придавал Воронихин полукруглой площади с западной стороны собора. Вот бы где поставить памятник строителю его! Так поступили бы, конечно, в любой другой столице, где ценят и берегут то, что составляет украшение города. Так должны поступить и мы, и это было бы лучшим способом отпраздновать юбилей знаменитого зодчего"[888].
В 1911 г. Санкт-Петербург готовился отпраздновать столетие со дня завершения строительства и освящения Казанского собора. К юбилею начали готовиться загодя, и было решено приступить к реставрации храмового интерьера. О том, с какими сложностями пришлось при этом столкнуться, рассказывалось на страницах журнала "Старые годы".
"Казанский собор сейчас весь в лесах внутри. Тоже тревожная реставрация, с которой торопятся к столетнему юбилею. Обнаружено варварское обращение с предметами, находящимися в соборе, и его украшениями. Будто бы попорчены гвоздями и лампадами картины Боровиковского, Егорова, Шебуева. Но удачна ли будет реставрация, порученная Обществу взаимопомощи русских художников? Имена гг. Бруни и Судковского, которым поручена живописная сторона реставрации, и даже написание двух новых запрестольных образов по эскизам проф. Кошелева, не ручаются за художественность. Дикая мысль изуродовать создание Воронихина постройкой колокольни против западного входа, к счастью, встретила противодействие Академии художеств, но едва ли нужна и постановка изваяний архангелов (заказанных все тому же Обществу), не осуществленная самим Воронихиным"[889].
И вот наконец наступил "юбилейный год". К празднику вышла в свет монография епархиального архитектора Андрея Аплаксина. Книга, озаглавленная "Казанский собор в Санкт-Петербурге. 1811-1911. Историческое исследование о соборе и его описание", была издана на средства Казанского собора в 1911 г.
К этому времени в Казанском соборе были закончены реставрационные работы. "К юбилею Казанский собор почистили, густо посеребрили купол, подправили однотонную раскраску стен и колонн цвета "кофе с молоком", хотя, казалось, должна бы быть строго восстановлена первоначальная раскраска, - отмечалось на страницах печати. - Внутри тоже многое тщательно отчищено и отремонтировано, посветлели своды и главный купол, где отчетливо видна однотонная под барельеф живопись в барабане. Блестит серебро иконостаса. Светлее стала живопись в парусах (судя по "Тайной вечере" в алтарной абсиде, к живописи вообще, по-видимому, отнеслись осторожно). Несколько по-багетному кричит местами новая или отчищенная позолота карнизов рядом с почерневшим золотом капителей колонн"[890].
Но около собора все осталось по-прежнему, поскольку любые изменения на прилегавшей территории могли затронуть интересы влиятельных лиц (Приложение 2). И в той же заметке, где выражалась радость по поводу обновления соборного интерьера, читаем далее: "Напрасны были постановления, ходатайства, почти вопли, в Обществе архитекторов-художников и в недавнем съезде архитекторов о необходимости открыть, наконец, дивную воронихинскую решетку, направо от собора. По-прежнему она забита железными листами, заслонена фотографическим павильоном, оранжереей, даже деревянной фруктовой лавчонкой. А между тем, именно к юбилею собора следовало бы привести в порядок уголок перед решеткой, превратив его в цветник-партер и тем открыв мастерское произведение, так интересно говорящее о широких неосуществившихся планах прекрасного зодчего. Трудно было бы лучше почтить его память"[891].
Казанский собор освятили накануне Отечественной войны 1812 г., а 100-летие со дня кончины его создателя - А.Н. Воронихина совпало с началом Первой мировой войны. Но, несмотря на военные тяготы, в российской столице не прекращались культурные начинания, в том числе и в церковной сфере. Так, в течение марта-апреля 1915 г. в музее барона Штиглица провели выставку старины с показом церковной утвари из ризниц соборов Зимнего дворца, Александро-Невской Лавры, Петропавловского, Казанского и других храмов (Приложение 3).
Одним из современников этих событий стал поэт Бенедикт Константинович Лившиц (1887-1939). Его перу принадлежит большой цикл стихотворений, посвященных Петербургу; среди них - "Казанский собор" (1914 г.).
И полукруг, и крест латинский,
И своенравца римский сон
Ты перерос по-исполински -
Удвоенный дугой колонн.
И вздыбленной клавиатуре
Удары звезд и лет копыт
Равны, когда вздыхатель бури
Жемчужным воздухом не сыт.
В потоке легком небоската
Ты луч отвергнешь ли один,
Коль зодчий тратил, точно злато,
Гиперборейский травертин?
Не тленным камнем - светопада
Опоясался ты кольцом,
И куполу дана отрада
Стоять колумбовы м яйцом[892].
То, что для читателей того времени было понятно без комментариев, ныне требует пояснения. Внутри Казанский собор имеет форму латинского креста (нижний конец длиннее остальных) с закруглениями на его коротких концах. Именно своенравец Павел I пожелал, чтобы Казанскому собору было придано сходство с собором Св. апостола Петра в Риме. Стены и наружные колонны Казанского собора сложены из пудожского камня - известняка особого рода, по цвету и свойствам напоминающего римский травертин - камень, использовавшийся в Италии для строительства архитектурных сооружений. В отличие от южных "латинян", строителями Казанского собора были "гипербореи" - по преданиям древних греков, народ, живший далеко на севере. И наконец, в последней строке своего стихотворения поэт обыгрывает крылатое выражение "колумбово яйцо": смелое, находчивое решение сложного вопроса. При строительстве собора Воронихин применил необычное решение: поставил его на сравнительно тонкие устои, чем был достигнут поразительный эффект легкости[893].
В 1913 г. распоряжением митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Владимира (Богоявленского; 1912-1915 гг., будущего священномученика Киевского) настоятелем Казанского собора назначили протоиерея Философа Николаевича Орнатского. Он родился в Новгородской губернии, в семье сельского священника. Все его братья избрали путь служения Церкви. После окончания Санкт-Петербургской Духовной Академии он служил на приходах Петербурга. В октябре 1913 г. столичные газеты писали: "Предложением Высокопреосвященного митрополита Петербургского Владимира, с Высочайшего Его Императорского Величества соизволения, на освободившуюся должность настоятеля Казанского собора назначен один из самых популярных в столице пастырей, известный церковный деятель и оратор, настоятель церкви святого Андрея Критского при Экспедиции заготовления государственных бумаг, митрофорный протоиерей Философ Николаевич Орнатский".
Огромный проповеднический талант о. Философа привлекал толпы искавших живого слова. Протоиерей Иоанн Кронштадтский любил о. Философа и часто бывал в его доме. Когда о. Философ был настоятелем Казанского собора, его семья жила в доме, принадлежавшем собору, на углу Невского проспекта и Казанской улицы, на втором этаже. Когда началась Первая мировая война, при Казанском соборе открылся лазарет для раненых. Он содержался на церковные средства. Под нужды лазарета отдали квартиру настоятеля, а он с семьей переехал в небольшую квартиру в доме No 3 по Казанской улице.
Деятельное участие отец Философ принимал в подготовке Всероссийского Поместного Собора 1917-1918 гг. и был одним из ближайших сподвижников будущего священномученика митрополита Петроградского и Гдовского Вениамина (Казанского; 1873-1922). Владыка Вениамин рукоположен во епископа Гдовского в 1910 г. После увольнения на покой известного своей близостью к Григорию Распутину митрополита Питирима (Окнова) 6 марта 1917 г. епископ Вениамин вступил во временное управление Петербургской епархией.
С весны 1917 г. вакантные епископские кафедры замещались в порядке свободного избрания тайным голосованием представителей клира и мирян на епархиальных съездах. 24 мая 1917 г., после торжественной литургии в Казанском соборе, владыка Вениамин избран правящим архиереем Петербургской епархии. В первом обращении к своей пастве уже в качестве правящего архиерея владыка Вениамин сказал: "Я даю себе отчет, что высокий пост в наши тяжелые дни таит в себе гораздо больше тягостей, нежели радостей и почестей. Но я принимаю это избрание, так как вижу в нем особое указание. Пятнадцать лет назад на Афоне я спросил у старцев: "Следует ли принимать на себя обязанности, которые не по силам?" "Нельзя отказываться ни от чего, в чем можно видеть особое испытание", - ответили они. Я принимаю на себя этот подвиг служения, надеясь, что народная любовь и вера восполнят мои силы. Еще со школьной скамьи я обращался к народу, чтобы почерпнуть бодрость и веру. И в зрелые годы, посещая села и деревни, видел, как горит всем лучшим простая русская душа, и убедился, что именно в народе таится подлинное училище веры и благочестия. С этими мыслями я приступаю к совместной работе с вами".
"Лихие годы"
...После 1917 г. Русская Православная Церковь вступила в полосу испытаний, и Казанский собор разделял все тяготы лишений (Приложение 4). Настоятель собора протоиерей Философ Орнатский решительно обличал злодеяния большевиков и вместе с митрополитом Вениамином был организатором многотысячных крестных ходов в защиту Святой Православной Церкви. Не щадя своей жизни, он смело проповедовал в самых горячих точках Петрограда, призывая верующих защищать православные святыни от поругания.
Узы глубочайшей Христовой любви и многоголетней духовной дружбы связывали о. Философа со Святейшим Патриархом Тихоном[894]. Во время приезда Патриарха в Петроград в июле 1918 г. протоиерей Философ Орнатский участвовал во многих поездках и встречах Патриарха. Первосвятитель привез в Казанский собор святые мощи Патриарха Ермогена, имя которого было непосредственно связано с чудотворной иконой Божией Матери Казанской. Отец Философ в это неспокойное для Церкви время занимался устройством пещерного храма во имя святителя Ермогена в подземелье собора.
Патриарх Тихон служил в Казанском соборе на праздник Вознесения Господня, и прот. Философ приветствовал его по прибытии в храм. А во время проповеди за богослужением он сказал проникновенные слова: "Прекратилось 200-летнее вдовство Русской Православной Церкви. Патриарх - с нами. Он - лицо видимой Церкви, ее сердце, средоточие наших упований, объединяющий всех центр".
Бесстрашие батюшки вызвало лютую ненависть богоборческих властей. В августе 1918 г. вместе с двумя сыновьями, гвардейскими офицерами Николаем и Борисом, его арестовали чекисты. В сентябре их расстреляли с тридцатью петроградскими мучениками - офицерами, преданными Царю и Отечеству. Перед началом казни, утешая сомучеников, отец Философ произнес: "Ничего, ко Господу идем. Вот, примите мое пастырское благословение и послушайте святые молитвы". Встав на колени, ровным и твердым голосом он начал читать отходную... Точная дата и место мученической кончины протоиерея Философа Николаевича Орнатского, его сыновей и иже с ними убиенных 30 мучеников неизвестны. Место казни - неподалеку от Финского залива между Лигово и Ораниенбаумом[895].
Как только стало известно о гибели о. Философа, митрополит Вениамин с соборным духовенством, братом о. Философа отцом Иоанном и двумя молодыми священниками, о. Петром Балыковым и о. Михаилом Яворским (мужьями дочерей батюшки, Марии и Веры) отслужили панихиду по убиенному протоиерею Философу. Вскоре все эти священники, как и митрополит Вениамин (Казанский), стали жертвами Красного террора.
Весной 1918 г. из Казанского собора похитили - по официальной версии, в результате грабежа - большое количество икон и церковной утвари. В дальнейшем грабежи церковного имущества участились, а в мае 1922 г. по декрету ВЦИК от 23 февраля из собора для передачи в органы Наркомфина изъяли почти все находившиеся в нем предметы из золота, серебра и драгоценных камней[896].
Не раз губкомовцам приходилось сталкиваться с твердой позицией музейных работников. Например, из-за участи иконостаса Казанского собора: он был изготовлен из трофейного серебра, добытого легендарными казаками атамана Платова в бою с наполеоновскими войсками и стоял как раз напротив могилы Кутузова. Заведующий Петроградским отделом музеев Ятманов послал телеграмму в Москву: "Иконостас Казанского собора разобран. Протестовал безрезультатно. Петроградские специалисты и ученые протестуют. Марр, Ольденбург вышли в отставку..." Но вскоре уполномоченные доложили, что в Казанском "добыто" 129 пудов 37 фунтов и 20 золотников серебра[897].
О Казанском соборе в одном из своих стихотворений упоминает Ирина Одоевцева (1895-1990):
Но была ли на самом деле
Эта встреча в Летнем Саду
В понедельник на Вербной Неделе
В девятьсот двадцать первом году?
Мы о будущем не говорили,
Мы зашли в Казанский собор
И потом в эстетическом стиле
Мы болтали забавный вздор.
Ирина Владимировна Одоевцева (Ираида Густавовна, урожд. Гейнике) родилась в Риге, в семье адвоката. После 1917 г. жила в Петрограде. В 1921 г. дыхание смерти в Петрограде уже было весьма ощутимо, но поэтесса словно не чувствует этого:
А весна расцветала и пела
И теряли значенья слова
И так трогательно зеленела
Меж торцов на Невском трава[898].
(Прозренье пришло через год, и с 1922 г. поэтесса жила в Берлине, затем - в Париже. В 1987 г. она вернулась в город на Неве, где и скончалась в 1990 г.)
С приходом на Русь новой, "коммунистической веры" власти предприняли попытку установить у Казанского собора еще одну скульптуру. Она представляла первого пропагандиста марксистского учения в России (так сказать, ее "крестителя" на новый лад), знаменитого Г.В. Плеханова. Формальным поводом послужило то, что именно у стен этого собора в 1876 г. состоялась первая в стране политическая демонстрация рабочих, где выступил молодой Плеханов, бывший тогда студентом Горного института. Неуместность этой затеи довольно быстро стала ясна даже самим властям. А памятник, отлитый заново из бронзы, в 1925 г. перенесли к зданию Технологического института, где и поныне стоит в маленьком сквере напротив метро[899].
Весной 1923 г. Казанский собор, несмотря на протесты верующих, передали обновленцам, и до начала 1932 г. он являлся их кафедральным собором[900].
Где же истоки той трагедии, которая привела к взрыву храма Христа Спасителя в Москве, к закрытию многих тысяч соборов и церквей в России, в том числе и Казанского собора? Во второй половине XIX в. в развитии русской духовной культуры стали наблюдаться тревожные тенденции. Поколения, своими исканиями, покаянием укреплявшие русскую культуру на стезях Православия, с озабоченностью смотрели на возрастающее явление нигилизма в обществе. В начале XX столетия кризис русского общества усилился.
Во время Первой мировой войны русская культура была поколеблена до основания, как, впрочем, и европейская культура в целом. Через некоторое время этот процесс усугубился возникновением тоталитарных диктатур и шествием промышленной цивилизации. В России совокупность упомянутых обстоятельств сочеталась с установлением государственной атеистической идеологии, преследованием духовенства и массовым закрытием храмов и монастырей. "В условиях революционной катастрофы, истребления культурного слоя в России новый нигилизм грозит культурным срывом России, превращением ее в безбрежное и серое, допустим, православное и демократическое - Пошехонье", - писал известный русский публицист Г.П. Федотов в 1930 г.[901]
Как раз в это время "отцы города" во главе с Григорием Евсеевичем Зиновьевым решали вопрос о закрытии Казанского собора. 26 апреля 1931 г. с их подачи на заседании секретариата ЦИК СССР дано разрешение на "...организацию при Академии наук Союза ССР музея по истории религии". Вот как более полувека спустя оценивал тогдашнюю ситуацию О. Мироненко, сотрудник Музея истории религии и атеизма: "Это был период времени, когда по стране прокатилась очередная волна борьбы с "религиозным дурманом". При этом мнение людей верующих во внимание не принималось. Кампания базировалась на заранее организованных "многочисленных письмах трудящихся и постановлениях трудовых коллективов""[902].
1931 год. Прошло всего семь лет с того времени, когда по инициативе Г.Е. Зиновьева град Петров утратил свое прежнее название и стал носить партийную кличку вождя. В городе шло массовое закрытие храмов. Оскудение религиозной жизни имело своим следствием кризисные и упадочнические явления в духовной культуре, которые привели подлинное творчество к деградации и омертвлению, поскольку народ, в котором каждое поколение начисто отрицает дело отцов, не может создать органической культуры. "Вместо Бога был поставлен идол, обожествивший сам себя человек, и тогда уже необходимым последствием было все дальнейшее развертывание культуры, имевшей целью оправдать всюду человеческое самообожествление"[903], - писал по этому поводу о. Павел Флоренский.
Приход Казанского собора являлся одним из самых богатых в Петербурге. Но к описываемому периоду многих его прихожан не было в живых, часть уехала за рубеж. А другие, рискуя навлечь на себя серьезные неприятности, все же приходили на поклон к такой исторической святыне, как образ Божией Матери Казанской, связанной с именами Ивана Грозного, князя Пожарского, Петра I, фельдмаршала Кутузова.
Из документов. "В президиум райсовета Смольнинского района. От инспектора культа тов. Михайловой. Докладная записка. Стол регистрации обществ Смольнинского района просит поставить вопрос о закрытии Казанского собора на основании имеющихся наказов (Гараж ЛСПО No 2, Рабкоопвод и т. д.). Указанная церковь... находится на учете Главнауки по высшей категории. Посещаемость верующими храма в обыкновенные дни 20-40 человек, в воскресные от 200-100 человек... 6.Х.1931 г."[904].
Созидание духовной культуры определяется законом, возвещенным Самим Господом: "Где сокровище ваше, там и сердце ваше будет" (Лк. 12, 34). Сокровище - это духовные ценности, то есть то, что мы признаем объективным смыслом и оправданием нашей жизни. Этот принцип вошел в противоречие со сталинским вариантом социализма - лжеучения, ищущего Царства Божия в общей сытости (а на деле - в обнищании), пролагавшего свой путь к государству будущего через трупы, поощрявшего низменные человеческие инстинкты и обесценивавшего духовную жизнь. В стране шел процесс дехристианизации русской культуры, что предвидел о. Павел Флоренский, сам ставший жертвой антигуманного режима. "Все области жизни: искусство, философия, наука, политика, экономика и т. д., - не могут быть признаваемы самодовлеющими сущностями и суть только образы, которые действительно складываются по миру сему, но лишь тогда и лишь постольку, когда и поскольку культура вообще не устрояется по образу Христову, - писал он. - Если в области культуры мы не со Христом, то мы неминуемо против Христа, ибо в жизни нет и не может быть нейтралитета в отношении Бога"[905].
26 декабря 1931 г. на заседании Президиума Ленсовета слушался вопрос о закрытии Казанского собора. "Исходя из заключения технической комиссии и учитывая, что собор имеет исключительную архитектурно-историческую ценность и для сохранения таковой требуется значительная сумма средств, которой (церковная) двадцатка не имеет... Академия наук предполагает использовать здание под музей по истории религии"[906].
На запрос Ленсовета последовало следующее постановление ВЦИКа: "9 января 1932 г. В Президиум Ленинградского Облисполкома. Ваше постановление о закрытий указанного собора и передаче здания Академии наук Союза ССР для использования под музей по истории религии вступает в законную силу с тем, чтобы, согласно просьбе религиозного общества, так называемая "икона Казанской Божьей Матери" была передана в другое молитвенное здание по договоренности с религиозным обществом. Член Президиума ВЦИК П. Смидович"[907].
Итак, нескольким поколениям русских верующих было суждено пройти сквозь горнило новой, неизбежной, безрелигиозной идеологии и "культуры".
Из документов. "5 февраля 1932 г. Инспектор культа Смольнинского района Михайлова Е.Г., инспектор райжилотдела Смольнинского райсовета Кудрявцев И.Н. с одной стороны, и представитель Академии наук СССР зам. управделами т. Морозов Д.П. с другой стороны, составили настоящий акт в том, что первые сдали, а второй принял... здание бывш. Казанского собора"[908]. (Казанскую икону Божией Матери передали в собор равноапостольного князя Владимира, что на Петроградской стороне, близ Тучкова моста).
Таким образом, "отцы города" могли торжествовать: еще один очаг духовности русского Православия превратился в центр "агитпропа". (По иронии судьбы еще через три года - 15.1.1935 г. - Г.Е. Зиновьев предан суду бывшими "подельниками" и заклеймен как "непревзойденный еще в истории образец изменника, двурушника и контрреволюционного перерожденца"[909]).
Бывший семинарист, организовавший этот процесс, по-видимому, помнил слова из Евангелия, но не предполагал, что они могут быть применимы к нему и к его провинившимся сатрапам: "Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты; так и вы по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония" (Мф. 23, 27-28). В "окрашенный гроб" превратили и бывший Казанский собор. В феврале 1932 г. Казанский собор закрыли для богослужений, его интерьер переоборудовали под Музей истории религии и атеизма. Эта надпись памятна многим жителям города: ее поместили перед входом в собор, высоко на фронтоне, там, где изображено всевидящее око Божие. Крест с купола сняли и заменили шпилем.
В музей поступала церковная утварь из закрывавшихся православных храмов, а также костелов, кирок, мечетей, синагог. Первым директором и "душой" музея стал В.Г. Богораз-Тан, этнограф, профессор Ленинградского университета. Путеводитель по Ленинграду 1933 г. сообщал: "Экспонаты музея состоят из античной скульптуры, картин и гравюр русских и иностранных художников и из разнообразнейших культовых предметов народов всего мира".
...В 1913 г. Россия отмечала 100-летие со дня кончины М.И. Кутузова. В связи с этой памятной датой Московское военно-историческое общество вынесло решение: перенести из Бунслау в Первопрестольную сердце полководца для "захоронения оного в храме Христа Спасителя". Но в 1932 г., перед тем как взорвать храм, наиболее ценные "экспонаты" передали в бывший Казанский собор в Ленинграде. 4 сентября 1933 г., по прямому указанию С.М. Кирова, комиссия из сотрудников Музея истории религии и атеизма, проверила состояние гробницы Кутузова. Составили акт, фотограф сделал пять снимков, в том числе и серебряной банки с набальзамированным сердцем полководца[910].
В номере от 10 июня 1977 г. "Ленинградская правда" опубликовала воспоминания бывшего чекиста Б.Н. Сократилина, чья подпись стояла на том акте рядом с подписями директора музея профессора В.Г. Богораза-Тана, ученого секретаря В.Л. Баканова и заведующего фондами К.Ф. Воронцова.
"...Мы спустились в подвал, пробили отверстие и прошли внутрь склепа. На небольшом возвышении стоял гроб. Мы сдвинули крышку. Перед нами лежало тело Кутузова, облаченное в зеленый мундир с золотыми эполетами. У головы Кутузова я увидел сосуд из серебристого металла. С трудом отвинтили крышку. В сосуде, заполненном прозрачной жидкостью, лежало сердце... Мы снова завинтили сосуд и положили его на прежнее место"[911].
Казанский собор перешел в ведение агитпропа от обновленцев. А 1938 г. ознаменовался снятием с себя сана обновленческим митрополитом Николаем Платоновым, который с этого времени стал штатным сотрудником Музея истории религии и атеизма...[912]
О последних днях Николая Платонова повествует писатель Валерий Лялин в своем рассказе "Владыка", посвященном блокадному периоду служения митрополита Алексия (Симанского; будущий патриарх Алексий I, 1944-1970). В первую блокадную зиму 1941/42 г. митрополиту Алексию довелось встретить бывшего обновленческого митрополита на паперти Николо-Богоявленского кафедрального собора.
"Сторож пошел закрывать на ночь церковные двери. Вскоре он вернулся.
- Там какой-то человек лежит на ступеньках.
- Живой?
- Нет, кажись, померший.
Они вышли на крыльцо. Покойник на коленях склонился на ступеньки, положив голову на паперть. Окоченевшая рука сжимала облезлую меховую шапку. Сторож перевернул покойника и полез во внутренний карман пальто, достав оттуда потрепанный паспорт.
- Посвети-ка мне спичкой. - Пока горела спичка, владыка прочел: "Платонов Николай Федорович". - Рука владыки задрожала, болезненно сжалось сердце. - "Так вот где мы встретились, - подумал он. - Посвети еще на лицо, Василий. Да, это он", - сказал владыка, посмотрев на худое мертвое лицо.
- Что, знакомый, что ли, Вам?
- Знакомый, знакомый. Да и ты, Василий, должен его знать по Андреевскому собору. Ведь это бывший обновленческий митрополит Платонов.
Сторож нагнулся.
- Ай, батюшки, да и вправду он! И валенки худые. Видно, пришел с покаянием, да и помер на паперти.
Действительно, это был митрополит. В начале двадцатых годов он блистал своими проповедями, привлекая множество народа. Это был противник владыки, проклинавший его с амвона. Но пришло время, и коммунисты добрались и до обновленческого духовенства, стали сажать их в тюрьмы и расстреливать. Тогда митрополит Платонов, ничтоже сумняшеся, снял с себя сан, отрекся от Бога и объявил себя атеистом. Устроился лектором в общество безбожников. Но пришла всенародная беда: война, голод, блокада. Быть может, от этих бедствий пробудилась у него совесть, и он пришел в церковь, чтобы принести покаяние. Но, видно, не выдержало старое сердце, и бывший митрополит умер на паперти храма в нескольких шагах от входа. Владыка сотворил над умершим краткую литию и повелел сторожу положить покойника в сарае, где скапливались умершие около церкви[913]".
С 1930-х гг. музей в бывшем Казанском соборе стал важным звеном в системе массированной атеистической пропаганды, приведшей страну к краю духовной пропасти. Экспозиция музея, отличавшаяся "классовым подходом", вызывала улыбки иностранцев. Они охотно посещали бывший храм, чтобы посмотреть на "развесистую клюкву", насаждавшуюся там "религиоведами". Чего стоило, например, посещение подземелья - "застенка инквизиции" с фигурами монахов, истязающих еретиков. О реально существовавших застенках в стране в те годы предпочитали умалчивать...
В тяжелые годы Великой Отечественной войны (1941-1945 гг.) в Советском Союзе временно прекратились гонения на Церковь, и после долгого забвения возвращены из небытия имена прославленных русских полководцев - А.В. Суворова и М.И. Кутузова. А в русском Зарубежье их никогда не забывали, свидетельство чему - строки, воспевающие славу русского оружия:
Мне помнится вечер морозный,
Луны бледноматовый свет.
Казанский собор грандиозный
С реликвией русских побед[914].
Так писал в 1923 г. В.А. Петрушевский, чей жизненный путь завершился в далекой Австралии. Казанскому собору посвящены и строки поэмы В.М. Бека "О, русская земля!". Член русской эмигрантской колонии в Буэнос-Айресе, Владимир Максимилианович написал эту поэму в августе 1943 г., незадолго до своей кончины. Из далекой Аргентины он мысленно переносится на берега Невы, в осажденный город, откуда его путь лежит в Казанский собор, к гробнице Кутузова. Вот эти бесхитростные строки:
В Казанском каменном соборе,
Под сенью отнятых знамен,
Против Барклая, во притворе
Давно Кутузов погребен,
Под сводом сердобольских плит,
Устав от жизни, он лежит,
И там без страха, без стыда
Он ждет Последнего Суда.
Ничто его не пробудит,
И не проходят сквозь гранит
Ни наводненье, ни пожары,
Ни жизни повседневной хмары.
Но вдруг содрогнулся старик
От недр земельных сотрясанья.
Он слышит многих грудей крик
И отдаленные рыданья...
Сквозь орудийные раскаты
И сквозь пожаров едкий дым
Кричат... зовут его солдаты,
Что пали под Бородиным:
"Вставай, наш вождь, наш Ларивоныч,
Спеши к солдатушкам твоим.
Спасай опять... Иди на помочь
Терпеть мы больше не могим.
Во смерти нашей годовщину
Прут на Россию супостаты...
Опять, как в прежнюю годину,
Дерутся насмерть с ним солдаты
У наших больше нету сил,
Зовут в подмогу стариков,
На волю рвемся из могил,
Но смерти нам не сбить оков".
И гроб мой ангел белоснежный
Мечом пылающим открыл
И возвестил мне голос нежный:
"Воздвигнись, воин Михаил!
Услышал Бог твои моленья,
Восстань и плотью облекись,
Покинь се ложе погребенья
И в мир юдоли возвратись"[915].
Заканчивая свою поэму, автор шлет Родине пожелание:
Потоки крови дорогой
Оплатят час победы славной,
Но встанет солнце над землей -
Великой! Русской! Православной![916]
И, прощаясь со своими читателями, поэт расстается с ними в Казанском соборе, у могилы полководца:
В Петра Великого столице,
Где отразил тевтонов Невский (Александр. - а. А.)
Спокойно спит в своей гробнице
Герой Кутузов, князь Смоленский[917].
"Оттепель"
В 1980 г., когда ожидалось большое количество иностранных гостей из-за рубежа в связи с летней Олимпиадой, музей закрыли "на ремонт", его экспозицию обновили, она стала менее тенденциозной. Однако главная задача оставалась прежней. В брошюрке о Казанском соборе, изданной в 1985 г., подчеркивалось, что "пропагандистская деятельность музея соответствует ленинским принципам атеистического воспитания".
До конца 1980-х гг. обком партии расценивал музей как сугубо идеологическое учреждение, призванное активно пропагандировать "государственную религию" - атеизм. Партийцы тщательно контролировали открытие каждой выставки и давали "ценные" указания: то икон маловато, то чересчур красиво. Ругали за то, что нет отдела по современному атеизму. Им отвечали: с экспонатами туговато. И действительно, брошюрки по атеизму или фотографии с лекций на эту тему не выставишь - убожество "вершины духовного наследия человечества" явно контрастировало бы с великолепием предметов "мира мракобесия". Советовали подумать: повесить лаковые красочные изображения Ильича, космонавтов...
Однако после празднования 1000-летия Крещения Руси (1988 г.) им уже стало не до того. Контроль ослаб, а вскоре и вовсе прекратился. Те, кто еще вчера писал воинственные антирелигиозные статьи, вдруг начали устраивать выставки церковного искусства. В центре православного храма по-прежнему красовалась экспозиция языческих идолов, в алтаре стояли стеклянные витрины, но с фронтона Казанского собора сбили привычную надпись "Музей истории религии и атеизма", а в самом названии остались только первые три слова[918].
Опасность омертвения грозит всякой обездушенной (или задушенной) культуре; с особой остротой это ощущалось в 1930-е гг., когда шел планомерный процесс усиленного выкорчевывания религии из души народа. Все чаще деятели отечественной культуры вынуждены были выполнять социальный заказ, втискивая свое творчество в прокрустово ложе "соцреализма". Каково же было взаимоотношение религии и культуры в это смутное время? "Искусство часто оказывается демоническим, но это не лишает его божественного происхождения, - писал Г. П. Федотов. - Диавол - актер, стремящийся подражать Богу. Лишенный творчества, он надевает творческие личины. Всего лучше он внедряется в подлинное, т. е. божественное творчество, чтобы мутными примесями возмутить чистые воды. Музой является только Святой Дух, но гарпии похищают и оскверняют божественную пищу"[919].
Казанский собор, наряду с Петропавловской крепостью и Адмиралтейством, является одним из символов Петербурга. Расположенный на главной магистрали города - Невском проспекте, он хорошо знаком не только местным жителям, но и многочисленным гостям града Петрова. Но на протяжении нескольких десятилетий перед прохожими представала лишь внешняя оболочка былого великолепия. Вот что написал, например, один из гостей - учитель-словесник, живущий в Ростовской области, который побывал в марте 1990 г. в Ленинграде: "С изумлением и восторгом осматривал чудом сохранившиеся памятники нашей русской истории: Александрийский столп с крестоносным ангелом на вершине, соборы - жемчужины архитектуры, а точнее, те из них, которые не смогла уничтожить разрушительная рука вульгарных атеистов. Что касается последней, то она приложилась к святыням таки изрядно".
Далее автор письма, помещенного в газете "Ленинградская правда", переходит к судьбе Казанского собора, памятника победы русского оружия в Отечественной войне 1812 г. "Судьбе было угодно, - пишет он, - чтобы Казанский собор не повторил трагедию храма Христа Спасителя в Москве. Но что сохранилось от высокой символики в его интерьере? По-моему, только могила великого Кутузова. Неистовые разрушители устоев произвели самое порочное дело - устроили в соборе Музей истории религии и атеизма. Сделано это было словно в насмешку над духовными и нравственными ценностями многострадального русского народа"[920].
...Несколько поколений русских верующих пережили трагический опыт тотальной секуляризации культуры и внедрения атеистической идеологии в сознание народа. Но, к счастью, эта мертворожденная идеология внедрялась в умы, но не смогла затронуть сердца... Новое, "незашоренное" поколение начинало осознавать, что "так жить нельзя". Но в те годы свой протест молодые люди могли выражать только стихийно, и некоторые акции имели место на площади перед Казанским собором.
В один из воскресных дней у Казанского собора сошлись люди. В руках у некоторых - зажженные свечи. То тут, то там раздавались призывы "почтить память жертв политического террора"... Вот строки из милицейской сводки: "30 октября 1988 года около 15 часов у Казанского собора группа в 150 человек из неформальных объединений "Демократический союз", "Демократическое движение", "Демократизация профсоюзов" пыталась провести неразрешенную демонстрацию под девизом "Памяти жертв политического террора в СССР". Поминались "жертвы политического террора в СССР" с 1917 по 1988 г. В речах выступавших звучала мысль о том, что основной тормоз демократизации в СССР - партия коммунистов, узурпировавшая власть и держащая народ в жестких рамках тоталитаризма. Члены "Демократического союза" разъясняли, что "ДС" - политическая партия, выступающая за парламентскую демократию, многопартийную систему, полную и безоговорочную реализацию демократических свобод, независимо от их целей... У Казанского чтили память и белых, и красных потому, что "ДС" против любого террора как метода борьбы.
На приказы сотрудников милиции разойтись участники демонстрации не реагировали, и тогда ораторов стали задерживать. Цитируем уже упоминавшуюся сводку: "...После доставления правонарушителей в 27-е отделение милиции оставшаяся группа пыталась блокировать Куйбышевское РУВД. При этом скандировали: "Свободу задержанным! Гласность судебному разбирательству!"". Всего в тот день у Казанского собора были задержаны 32 человека, еще 12 - возле отделения милиции. Стремясь запугать сторонников демократизации, власти прибегли к репрессивным мерам. На одного из участников акции "поминовения-неповиновения" было заведено уголовное дело по небезызвестной ст. 191 прим., трое осуждены по ст. 166 на сроки от семи до десяти суток, двенадцать оштрафованы на суммы от 10 до 200 руб.
Подобный митинг на площади у Казанского собора проведен в марте 1989 г. Несмотря на то что представители "Демократического союза" подали заявку заблаговременно, разрешения от Ленгорисполкома не последовало. Тем не менее, "ДС" попытался провести здесь митинг "по обсуждению предвыборных платформ кандидатов в народные депутаты, выдвинутых избирателями Ленинграда".
У памятника М.И. Кутузову развернули лозунг: "КПСС: среди населения - 6, 7 процента, среди кандидатов в депутаты - 85 процентов". Цифра - верная, взята из сообщения Центральной избирательной комиссии. Разворачивается трехцветный старый русский флаг. "Впервые за семьдесят лет над этой площадью реет наше национальное знамя!" - провозглашает оратор. Через 20 минут ораторов снимают с постамента. Цепи милиционеров постепенно оттесняют толпу. Но еще долго возле Казанского собора стоят блюстители порядка, и долго еще собираются спорящие группки - и никто их уже не разгоняет...[921]
Постепенно многие стали освобождаться от духовного беспамятства, обретать самих себя, преобразив через призму христианства все обстоятельства нового времени. И весьма символично, что мысль о возрождении богослужений в Казанском соборе была высказана на страницах газеты "Ленинградская правда", являвшейся органом Ленинградской организации КПСС. "Мы столько десятилетий попирали собственные святыни, что оказались на краю пропасти, дальше которого - безысходность и пустота. Сегодня мы это поняли и заговорили наконец о нравственном возрождении народа, - писал учитель-словесник из Ростова. - Мне кажется, что если когда-нибудь возрожденный Казанский собор вновь огласится волшебными звуками церковных песнопений, это будет еще одной победой на пути возвращения обществу утраченной духовности и чувства причастности к великому историческому прошлому"[922].
В августе 1990 г. зарегистрирована община Казанского собора, в здании которого по-прежнему располагался Музей истории религии и атеизма. Правда, в 1989 г. последнее слово из названия убрали, но по существу музей представлял собой атеистический придаток Института марксизма-ленинизма, Академии общественных наук при ЦК КПСС, Высшей партийной школы при ЦК КПСС - последних заповедников идеологии "вечно живого и всепобеждаюшего учения", призрак которого был выброшен жизнью на свалку истории. Вскоре исчезла и надпись на фронтоне перед входом в храм, а в местной печати промелькнуло сообщение, что купол храма "получит свое прежнее архитектурное завершение", то есть крест.
Вот что писал об этом артист АБДТ Андрей Толубеев:
"Меня давно смущает искусственно созданная архитектурная и духовная незавершенность купола Владимирской церкви, Казанского собора. Собор не должен и не может быть без креста. Любой, а этот тем более. Кстати, а вернее некстати, таких нелепостей в Ленинграде в виде громоотводов много...
Может быть, в качестве компромисса оставить в Казанском соборе музей религии, а для атеизма подготовить другое помещение?.. Экспозицию такого музея историй религии (как части мировой культуры) могли бы составить ученые, занимающиеся исследованием духовного наследия человечества, при помощи ленинградских духовных лиц, святых отцов Духовной Академии и Лавры.
Если это предложение покажется кому-то малореальным и не заслуживающим внимания, то уж не мною высказанное - Музей Отечественной войны 1812 года, думается, тоже должен находиться под сенью креста. Русский солдат все-таки шел на подвиг во имя Отечества, помолясь. И память об этом не противоречила бы духу прошедшего времени и, надеюсь, сегодняшнего. К тому же в Казанском находится прах Кутузова, который не был атеистом. Простим их причастность к Богу, если уж взяли на себя право казнить и миловать"[923].
В январе 1989 г. под сводами Казанского собора проведен торжественный акт, посвященный очередной годовщине освобождения Отечества в войне 1812 г. Когда-то давно в Петербурге сложилась такая традиция - каждый год проводить здесь торжественную службу в память о том, как в конце декабря 1812 г. наполеоновские войска отбросили за реку Березину.
Радение о славе Отечества, чествование героев, "покрытых славою чудесного похода и вечной памятью двенадцатого года", ощущение неразрывной связи с родной историей, с нашими корнями - все это было сутью той традиции, утраченной, к сожалению, со временем.
Вот как проходило это торжество.
"Звучат стихи Пушкина, Лермонтова, Федора Глинки, Цветаевой в исполнении ленинградских артистов. Возвышенно и чисто звучит музыка - Камерный хор Ленинградского музыкального общества под руководством Н. Корнева. А рядом торжественно несут почетный караул у могилы М.И. Кутузова курсанты военных училищ, суворовцы...
Шесть знамен и шесть связок ключей и сейчас в соборе - у того места, где 13 июня 1813 года был похоронен великий русский полководец. Торжественный акт "И вечной памятью двенадцатого года" закончился возложением венков к могиле М.И. Кутузова"[924].
Возрождение общины
Первым настоятелем возрожденной общины Казанского собора в 1990 г., по благословению митрополита Ленинградского и Ладожского Иоанна, стал тогдашний преподаватель Ленинградской Духовной Академии игумен Сергий (Кузьмин). И в том же 1990 г. в Казанском соборе совершили первые праздничные богослужения. Правда, они носили единичный характер и проводились при активном "неудовольствии" музейной администрации. Вероятно это стало возможно только в тогдашнем перестроечном "Зазеркалье": духовенство, прибывшее в храм со своим облачением, богослужебной утварью, переносным престолом, оказалось перед закрытыми дверьми служебного входа Казанского собора, ключ от которых "потерян", а администрация по этому вопросу "не в курсе". С горечью писал тогда один из журналистов на страницах "Вечернего Ленинграда": "Очевидно, для вящей славы Православия сохранена в соборе часть нынешней экспозиции, устроенной, как уверяет дирекция, в православно-познавательном духе. В нее введены и "живые экспонаты" - настоящий священник и молящиеся христиане"[925].
Еще осенью 1990 г. решением президиума Ленсовета создана рабочая группа по передаче Казанского собора Ленинградской митрополии. Несколько месяцев она бездействовала. Тем временем музей настойчиво проводил идею совместного существования с церковью. А священнослужители столь же настойчиво пытались объяснить, что установленный музеем "лимит" на проведение не более 12 служб в год - нонсенс.
"Когда музей существует при храме, это еще куда ни шло, - считал назначенный митрополитом настоятель Казанского собора игумен Сергий (Кузьмин). - Но когда храм вынужден проводить своеобразные "гастроли" в музее, это для нас неприемлемо. Мы согласны на то, чтобы музейные работники хранили у нас фонды. Согласны даже на сохранение экспозиции православного культа. В небогослужебное время могут проводиться экскурсии. И все-таки собору необходимо вернуть его изначальное предназначение".
Отец Сергий был убежден: аргументы о том, что у Ленинградской митрополии не найдется средств для содержания великолепного памятника истории и архитектуры, - отговорки. С ними нельзя считаться уже хотя бы потому, что государство, якобы охраняющее памятник, не смогло уберечь его от грибка, появившегося из-за скверной вентиляции, от других очень тревожных признаков разрушения.
"Ждать нельзя. Прихожане созданной при соборе общины заявляют нам о своей готовности к голодовке. Кому же нужно это дополнительное напряжение в и без того напряженной атмосфере города? - говорил отец Сергий.
Итак, на одной чаше весов бытие - в смысле сохранения изрядного штата музея; на другой - сознание. Сознание того, что неправедно отнятое должно быть возвращено хозяевам"[926].
Однако обстоятельства понемногу менялись, и даже начались переговоры о переносе музейной экспозиции в другое помещение - в дом No 25 по Невскому проспекту. Вот что сказал по этому поводу тогдашний начальник главного управления охраны, реставрации и использования памятников Ленгорисполкома А.М. Алексеев: "Этот дом, построенный в начале XIX века архитектором В.П. Стасовым, когда-то и принадлежал Казанскому собору, в нем жили приходские священники. В последние годы дом был расселен. И теперь передаем его в аренду музею. Ресторан и магазины останутся в этом доме, а в остальных, отремонтированных помещениях будут выставки, музейные фонды, библиотека. Средства на ремонт выделяет Министерство культуры РСФСР, работы будет вести совместное литовско-польское предприятие "Эстфэйс""[927].
А в январе 1991 г. во время Рождественского телемарафона "Возрождение" тогдашний мэр города А.А. Собчак пообещал митрополиту Иоанну вернуть Русской Православной Церкви не только Казанский собор, но и Исаакиевский, а также Воскресенский (Спас-на-крови) соборы. В марте того же 1991 г. к работе приступила комиссия Ленгорисполкома, которая должна была решить вопрос о возвращении Казанского собора православным верующим. Но вокруг собора-музея кормилось немало профессиональных атеистов, которых в условиях начавшейся деидеологизации нашего общества ждала безрадостная перспектива. Поэтому неудивительно, что они запустили в действие негласный механизм торможения, но, к чести журналистов, это вскоре было обнародовано на страницах местной печати.
"Дирекция музея даром времени не теряла, - читаем в "Вечернем Ленинграде" от 15 мая 1991 г. - Директор В. Кучинский неустанно ездил в Москву, чтобы убедить чиновников Министерства культуры РСФСР, что музей никак нельзя выселять из собора до тех пор, пока не будет возведен новый музейный комплекс. Потом, смирившись с неминуемым переездом, стал биться за то, чтобы музей остался в соборе хозяином до того дня, пока не будет полностью отремонтировано здание, отведенное ему на Почтамтской улице. "Потерпите годика три, - ласково уговаривает он верующих, - а там "берите" собор. Ну а пока - вот вам полтора придела - молитесь по праздникам и воскресеньям""[928].
Участившиеся "находки" мощей в Музее религии наводили на мысль о том, что там не все в порядке с учетом и имеются все условия для попадания церковных святынь куда угодно, только не в руки настоящих хозяев. Обеспокоенный этим положением митрополит Иоанн обратился с просьбой к руководству Ленсовета опечатать хранилища музея и назначить комиссию для ревизии фондов. Как только это стало известно директору музея С.А. Кучинскому, последовало его распоряжение прекратить расчистку алтарей Казанского собора, предпринятую ввиду того, что с праздника Святой Троицы в храме должны были начаться регулярные богослужения. В беседе с председателем подкомиссии Ленсовета по делам вероисповеданий и религиозных обществ А.Ю. Симаковым директор заявил, что, невзирая на отмену Декрета 1918 г., национализировавшего церковную собственность, хранящиеся в фондах иконы, утварь, а также сам Казанский собор принадлежит не Церкви, а Министерству культуры. Следовательно, претензии со стороны митрополита необоснованны, и никаких служб не будет, пока Владыка не откажется от своей просьбы. Можно было предполагать, что, несмотря на нажим, позиция Митрополии останется неизменной, и с 26 мая, дня Св. Троицы, настоятель Казанского собора игумен Сергий начнет регулярные богослужения на площади перед храмом[929].
По-прежнему оставалась неопределенной судьба церковных ценностей, изъятых в свое время из храмов "комиссарами в пыльных шлемах". Эту тему затронула молодежная газета "Смена".
"Сколько раз говорилось о судьбе хранящихся в соборе бесценных сокровищ и о возврате их обратно верующим! - писал Олег Мироненко. - Провести фотофиксацию, определить дальнейшую судьбу. Однако основная задача заключалась в том, чтобы втихую "выкручивать" руки общине верующих. Хотите молиться - извольте платить музею денежки. Да еще следите за тем, чтобы ничего не пропало. А то вот недавно у нас в музее пропала шитая золотой ниткой икона, да еще "крест с камнями" - так виновных и не нашли! А если богослужение почему-либо неугодно директору - так ему (богослужению, конечно) и не быть. Вот некоторые условия договора, предложенные дирекцией музея общине.
А что с передачей самого здания? Когда отремонтируют передаваемый музею дом на Почтамтской улице, когда переселится туда музей со всеми ценностями, да создаст экспозицию (а над новой, 1981 года, экспозицией музейные работники трудились десять лет!), тогда и возвратят храм. Так что ждать осталось лет 20-30.
А в соборе уже свыше десяти лет нет нормального отопления, отсутствует вытяжная вентиляция, течет крыша, идет подпитка водой подвальных помещений.
В свое время храм отобрали у верующих из-за того, что община якобы не могла его содержать. А Министерство культуры может? Посмотрите, как выглядят церкви, переданные епархии, и как выглядят те, что "охраняются государством". Денег, разумеется, у Церкви не так уж и много, но ведь передать храм верующим отнюдь не значит с плеч долой заботу о нем государства. Оно должно помогать ремонтировать и содержать здание. Вопрос в юрисдикции. У храма должен быть один хозяин - Церковь"[930].
Как это ни парадоксально, но Музей истории религии и атеизма невольно сослужил и добрую службу для Русской Православной Церкви - в качестве хранилища "экспонатов". Так, 3 июня 1989 г. в Троицкий собор Александро-Невской Лавры возвратили мощи св. благоверного князя Александра Невского, находившиеся до того в здании бывшего Казанского собора (Приложение 5). В декабре 1990 г. в криптах Казанского собора чудесно обретены мощи преподобного Серафима Саровского, утраченные после революции, а в феврале 1991 г. - мощи святителя Иоасафа Белгородского (Приложение 6).
"...Дом Божий "невкусен скверны", - пишет петербургская журналистка. - И собор, как живое существо, будто напрягшись из последних сил и не надеясь уже ни на чью помощь, попытался вырваться из тяжких оков и раскрыл одну из тайн музея. Тогда же, в декабре (1990 г.), в хранилищах случайно нашли мощи одного из самых почитаемых в России святых, известного своим 1000 - дневным молением на камне о победе русского воинства в войне 1812 года, явившегося теперь в подвале храма-памятника той победе. Как рассказал сотрудник музея, здесь давно лежал большой деревянный предмет, который нигде не значился, не был зарегистрирован, и все принимали его за часть какой-то громоздкой старинной мебели. Не без труда открыв "ящик", он увидел мощи человека в полный рост. На голове - скуфеечка, на руках - красные атласные рукавички с вышитой надписью: "Святой отче Серафиме, моли Бога о нас".
Это был преподобный Серафим Саровский. Святой, предвидевший, что "плотью своей в Сарове лежать не будет", предсказавший ужасы и бедствия, которые постигнут Россию, и ее помилование и спасение. Он проповедовал всеобщее покаяние и говорил, что начнется оно вскоре после второго обретения его мощей..."[931]
Церковная общественность не осталась безучастной к судьбе Казанского собора и обратилась к горожанам с просьбой поддержать их борьбу за возвращенная храма. Две субботы подряд перед Пасхой на Невском проспекте у Казанского собора можно было увидеть самодельный стенд, возле которого собирались подписи. И вот вечером 25 мая 1991 г., в канун дня Святой Троицы, в Казанском соборе совершено всенощное бдение, а на следующий день, в воскресенье, в самый день праздника - Божественная литургия. Это - особая страница в истории возрождающегося Казанского собора. Согласно достигнутой договоренности, с этого дня здесь должны были совершаться регулярные богослужения по воскресным и праздничным дням, без специального согласования с музейной администрацией.
Хотелось верить, что вскоре интерьер Казанского собора станет таким, каким он был до его закрытия в 1932 г. И все его "агитпроповские" стенды исчезнут, как с ветвей облетает отжившая листва при свежем порыве ветра. Когда-то художник Павел Корин, желая запечатлеть для истории трагический период в истории Русской Православной Церкви, написал эскиз к картине "Русь уходящая". Сегодня Россия возрождается, и впору сохранить для будущего описание тогдашнего состояния Казанского собора: ведь это была "уходящая натура" переходного периода. Итак, воскресное богослужение в день Святой Троицы, 26 мая 1991 г. (по личным впечатлениям):
"Парадные врата Казанского собора, как это было всегда на протяжении десятилетий музейного периода, закрыты. На одном из бронзовых барельефов, украшающих врата, - обезглавленная фигура апостола - еще в 1970-е гг. какой-то мутант (представитель новой, социалистической формации, лишенный религиозных предрассудков) ножовкой отпилил голову у фигуры, и она, быть может, до сих пор украшает его логово. Спускаемся в подземелье через служебный вход со стороны "улицы Плеханова". Чья-то рука прикрепила на некоторых домах, стоящих вдоль этой улицы, новые таблички с ее прежним названием - Казанская улица. По подземным коридорам продвигаемся к алтарной части собора и наконец поднимаемся по ступеням наверх.
Внутри храма, перед его алтарной частью, канатом огорожено сравнительно небольшое пространство для прихожан; большая часть собора недоступна верующим, так как там все еще размещается антирелигиозная экспозиция. В музейные годы алтарь собора был открыт для посетителей, - ведь серебряный иконостас в 1930-е годы "был утрачен", или, говоря без дипломатических иносказаний, продан за границу. Сегодня передняя часть алтаря выгорожена занавесью из белой материи; перед ней - временный деревянный престол и запрестольное Распятие, кисти В.М. Васнецова (1848-1926), входящее в музейную опись. Из надписи, сделанной на оборотной стороне Креста Христова, следует, что художник завершил эту работу буквально за несколько дней до своей кончины.
В православных храмах иконостас отделяет алтарную часть, где совершается богослужение, от молящихся прихожан. Но сегодня иконостас отсутствует, а белая занавесь отделяет престол не от прихожан, а от алтарной абсиды, где все еще размещается музейная экспозиция, рассказывающая о свободомыслии в эпоху самодержавия. На одной из витрин, рядом с бывшим горним местом, - масонские символы, принадлежавшие просветителям екатерининской и последующих эпох. Только в перестроечном "театре абсурда" начала 1990-х гг. возможно такое сочетание: священник возносит молитву у престола Божия, а за занавесью - тайные символы, циркули, мастерки и другая атрибутика "вольных каменщиков""...
Храмы, использовавшиеся не по их прямому назначению, как правило, подвергались постепенному разрушению. Не избежал этой участи и Казанский собор, который нуждается в капитальном ремонте. Здание запущено, доведены до крайней степени износа многие его коммуникации. Однако до сих пор суммы, отпускаемые на реставрацию, систематически не осваиваются. Практика показывает, что мертвые безналичные средства не могут вдохнуть жизнь в дело возрождения храмов, и лишь живая копейка прихожан оборачивается реальными плодами.
Несколько десятилетий тому назад строители светлого будущего в "одной отдельно взятой (за горло) стране" подписали вексель, который они сегодня не в состоянии оплатить. Бывшие идеологи оказались банкротами, и в нормальном, цивилизованном обществе они должны были бы отойти от общественной деятельности. Хочется надеяться, что так и будет - и не только ради чаяний общины Казанского собора. Вот что говорилось по этому поводу в тогдашней печати: ""Дело Казанского собора" создаст, очевидно, прецедент относительно других церковных зданий, занятых учреждениями культуры или музеями. В нашем городе это - Исаакиевский, Сампсониевский, Петропавловский, Смольный, Андреевский соборы, Спас-на-Крови. Вера не должна быть попираема, а закон - поругаем, как в недавние времена"[932].
...Подавление августовского путча 1991 г. ослабило позиции коммунистов, "притравленных" на борьбу с "религиозными пережитками". И 13 сентября того же года президиум горсовета принял решение о передаче Казанского собора верующим. Однако дискуссия не прекращалась, и было странно, что со стороны противников возвращения собора Церкви выступили некоторые публицисты, слывшие либералами. Вот что заявил, например, петербургский писатель М. Чулаки: "При нашей культурной бедности разорить музей - подлинное святотатство. Музеев - не хватает... Храмов же открывается все больше. Нужно наконец произвести социологическое исследование и знать, а сколько их действительно требуется? Чтобы не получилось так: замечательный музей исчезнет, а в громадном опустелом соборе будут сиротливо служить жрецы в странных архаических одеяниях - свирепо конкурируя за любознательных туристов из соседнего храма"[933].
Эта заметка появилась на страницах "Вечернего Петербурга" 25 октября 1991 г. А 4 ноября редакция газеты напечатала статью диакона Павла Симакова, председателя подкомиссии по делам вероисповеданий и религиозных обществ. Вот как прокомментировал о. Павел "несвоевременные мысли" петербургского литератора.
"В статье М. Чулаки о Казанском соборе одним из аргументов против передачи собора Церкви является то, что средства на его возведение давало государство. По-видимому, автор считает СССР правопреемником Российской империи. Будто в октябре 1917-го произошла конституционная передача власти... Впрочем, это не имеет решающего значения: во-первых, Казанский собор через два года после окончания строительства был отдан митрополии, а во-вторых, нынешнее законодательство не содержит никаких ограничений для государства на передачу религиозным организациям любого имущества. Была бы добрая воля власти... Между тем стремление сохранить в собственности государства конфискованные у Церкви храмы, иконы, утварь - это на грани нарушения Закона "О свободе вероисповеданий".
М. Чулаки утверждает, что своим решением президиум выкинул музей на улицу. Это совсем не так: еще в мае ему было предоставлено здание на Почтамтской, 14. А епархия взяла на себя обязательства создать условия для хранения фондов, экспозиции по истории Православия до окончания ремонта нового здания. Но музей до сих пор не предпринял ничего, чтобы до 1994 года переехать туда: не добился от мэрии принятия исполнительных решений, а раз их нет, значит, не заказана проектная документация, не определен порядок работ, нет ясности в финансировании. Горсовет же сделал все, от него зависящее, чтобы музей не оказался "под открытым небом". Так что обвинять Церковь и депутатов в гонениях на культуру, по меньшей мере, нечестно. Советскую культуру может погубить как раз привычка жить за счет других, не думая о завтрашнем дне"[934].
В своей статье о. Павел Симаков напомнил своим читателям о том, что "уникальные" фонды Музея формировались необычным способом: в основном это священные для верующих предметы, изъятые из храмов во время конфискаций 1920-1930-х гг. Уже отменены декрет от 23 января 1918 г., которым все церковное имущество существующих в России церковных религиозных обществ объявляется народным достоянием, и постановление Наркомата юстиции от 25 августа 1920 г. "О ликвидации мощей", которые передавались в музеи. И нет уже юридического основания для нахождения всего этого имущества в составе музейного фонда.
"Есть все основания полагать, что "уникальность" музея заключается прежде всего в том, что большая часть экспонатов не может находиться здесь по чисто юридическим основаниям и должна быть немедленно возвращена хозяевам. И напрасно М. Чулаки сожалеет о судьбе нашей культуры, опасаясь, что "фонды предполагается просто раскассировать", - пишет о. Павел Симаков. - Все будет делаться по закону. Религиозные объединения предъявят юридически обоснованные претензии (в горсовет уже обратились представители некоторых конфессий), комиссия их рассмотрит и примет решение. Не исключен и такой исход, что на Почтамтскую, 14, перевозить будет нечего. Но означает ли это гибель культуры? Нет. Ведь существует, например, такая забытая нами за 70 лет вещь как церковно-археологический музей, где за предметами культа следят, их изучают члены той Церкви, которая и создала эти чудесные произведения искусства"[935].
В 1992 г. усилилось движение православной общественности за возвращение Казанского собора Санкт-Петербургской митрополии. 18 августа 1992 г. Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II, в своей петербургской резиденции в Иоанновском монастыре на Карповке, дал интервью корреспонденту "Вечернего Петербурга". В ходе беседы Святейший Патриарх подчеркнул, что Казанский собор "не должен быть просто приходским храмом. Для него необходимо выработать особый статус. Конечно, это православный собор, в котором должны совершаться богослужения. Но вместе с тем нельзя забывать, что здесь еще и памятник воинской славы русского народа, место захоронения М.И. Кутузова, который, кстати, хотел покоиться в православном храме, а не в атеистическом музее"[936].
Но администрация Музея истории религии (и атеизма) упорно не желала освобождать здание Казанского собора. Защищая свою позицию, музейщики выражали тревогу за сохранность фондов, которые, якобы, могут пострадать при их возможном перемещении. На первый взгляд - убедительный аргумент, но, однако, рассчитанный на внешний эффект. О том, как оценивали ситуацию те, кто знал ее изнутри, было поведано на страницах "Вечернего Петербурга".
"Недавно прокурор Петербурга В.И. Еременко принял к рассмотрению несколько обращений граждан о деятельности Государственного музея истории религии в Казанском соборе. Эти документы свидетельствуют: администрация музея систематически нарушает законодательство о памятниках истории и культуры, а также положения о музейном фонде, учете и хранении музейных ценностей. Заявления поступили от бывших научных сотрудников музея: Г.Г. Прошина, О.М. Литовченко, Д.В. Андрусенко, В.Н. Ларионова, Б.И. Загуменного. Претензий в них высказано много". Процитируем лишь некоторые.
"Недопустимое по физическим условиям хранение экспонатов, фактически ведущее к их гибели. Так, невозможно с хранительской точки зрения совместное размещение в одном хранилище экспонатов раздела первобытных религий (дерево, кожа), пораженных вредителями, и ценнейшего собрания западноевропейской живописи и скульптуры ХVI-ХIХ веков.
За последнее время в музее участились случаи хищения экспонатов: из экспозиции исчезли культовые древнеегипетские скульптуры - фигурки божеств, русская икона золотого шитья. Вносятся исправления в вес отдельных культовых предметов из драгоценных металлов. Таинственна судьба трофейной коллекции живописи и скульптуры, вывезенной из Германии в 1945 г. и находящейся числе засекреченных. Большинство икон хранятся на стеллажах впритык друг к другу, без картонных разделителей. Многие лежат на полу или придвинуты к шкафам в проходах. Некоторых икон вообще нет на месте, нет в фонде (например, иконы ХVI в. критского письма "Божья Матерь - Умиление").
При разборке чердачных помещений от мусора во время субботников обнаруживались иконные доски или культовые предметы, не имеющие инвентарного номера, но лежащие как "кучи мусора". Летом 1991 года в подвале обнаружили в сложенных ящиках два или три упакованных ящика с книгами, которые, как выяснилось по документам, якобы 2-3 года назад были отправлены в библиотеку другого города, но лежали невостребованными в подвале и всеми забыты".
В своем заявлении бывшие сотрудники заметили, что обратиться в прокуратуру их побудили не личные мотивы, а обстановка в Музее истории религии, при которой культурное достояние России находится под угрозой.
Итак, прокурор города документы принял. После работы с каждым заявителем он, вероятно, в порядке общего надзора назначит и проверку государственного учета и хранения, операций по перемещению (в том числе - вывозу за границу), по передаче другим юридическим лицам предметов, находящихся в фондах и экспозициях, а также книг - на предмет соответствия нормативным актам о памятниках истории и культуры, о музеях и музейных ценностях. Если такая проверка состоится, это случится впервые. Ведь раньше, по сложившейся практике, прокуратура не вмешивалась в подобные дела: музей контролировали лишь ведомственные, министерские комиссии.
"Поскольку вокруг Казанского собора и его фондов и без того ходит немало слухов, думается, администрация музея больше всех будет заинтересована в независимой проверке, которая ответит наконец на вопрос: есть ли тайны у Казанского собора?"[937]
О том, как развивались дальнейшие события, рассказала петербургская журналистка Ильмира Степанова, автор серии публикаций, посвященных судьбе Казанского собора. Итак, октябрь 1992 г.:
"Группа бывших сотрудников Музея истории религии обратилась к прокурору города с заявлением, в котором говорится о нарушениях при хранении экспонатов в фондах музея. Прокурор города В.И. Еременко поручил проверить порядок учета и хранения музейных ценностей главному контролеру-ревизору; Минфина РСФСР по Петербургу. Затем материалы проверки будут направлены в прокуратуру, где, руководствуясь законом, и сделают окончательные выводы. Кстати, в соответствии с решением комиссии мэрии по определению форм сдачи в аренду зданий-памятников передача Казанского собора митрополии должна была состояться 1 октября. Но только недавно проект распоряжения прошел окончательное согласование: после долгих раздумий его подписали представители музея.
А пока бумаги ходят своим чередом, страсти вокруг собора не утихают. Недавно, например, случился такой инцидент. Когда верующие пришли в храм на заказной молебен, они обнаружили здесь... съемочную группу фильма "Русские каникулы". Стояли софиты, актеры в священнических одеяниях готовились к съемкам. Все происходило с разрешения администрации музея, но без согласования с настоятелем Казанского собора. На просьбы верующих прекратить кощунственные, с их точки зрения, действия последовал отказ. И тогда началась потасовка, в ходе которой были повреждены входные двери собора, а некоторым ее участникам порвали одежду"[938].
"Материальный вопрос был поставлен во главу угла. Музейные работники на своем заседании не постеснялись заявить: "Отдать собор в центре города, чтобы попы там себе мошну набивали?!" Настоятель Казанского о. Сергий хотел было в суд подать, а ему говорят: кого оскорбили? Конкретные имена не названы, а на нет и суда нет. Директор музея категорически отказывается подписать с общиной договор, регулирующий порядок богослужений, которые проходят здесь с весны 1991 года, но "на птичьих правах". Он произвольно вносит изменения в порядок богослужений, а то и вовсе обещает отменить их "в связи с реэкспозицией". Были случаи, когда верующих не впускали в собор, а во время венчания являлся сторож и требовал прекратить совершение таинства, потому что "время неурочное""[939].
Но время уже работало против "врагов Креста Христова". Уже через неделю, 30 октября 1992 г., с Канонерского завода доставили крест, который предполагалось установить на куполе Казанского собора. Этому событию предшествовала длительная подготовка. И об этом также рассказано на страницах "Вечернего Петербурга". Слово Ильмире Степановой.
"Вообще-то крест изготовлен полуподпольно. Дело в том, что ГИОП требовал от реставрационно-хозяйственного центра Санкт-Петербургской митрополии, взявшейся за это дело, представить наброски, чертежи, научные выкладки, провести испытания и только потом, после обсуждения, дать разрешение и приступать к изготовлению. Все это, разумеется, требовало времени. Но руководитель центра В.П. Патрин, взяв благословение у митрополита Иоанна, решал сделать его к празднику Казанской иконы Божией Матери, т. е. к 4 ноября.
Чертеж по образцу старого, прежнего креста выполнил главный архитектор реставрационно-хозяйственного центра К.П. Ворпулев. А отливали его на Канонерском заводе (руководитель группы И.И. Загородный). Профессор А.Н. Лялин из Института железнодорожного транспорта - специалист в области сопротивления металлов, - не взяв ни копейки за свои труды, сделал чертежи; расчеты по изготовлению и установке креста, провел исследовательские работы.
Кстати, когда вскрыли шар над куполом, обнаружили следы давнего ремонта. После установки первого креста в 1824 году из-за сильного ветра он согнулся. Тогда были проведены работы по усилению гнезда. Теперь же уровень страховки будет в два раза превышать прежнюю.
Сегодня же ГИОП рассмотрит все документы и вынесет свое заключение. После этого Музей религии готов выделить золото для золочения креста, а к середине ноября он будет установлен над куполом Казанского собора"[940].
На пути к желанной цели возникали все новые и новые препятствия, но, в конце концов, все они были преодолены, и купол собора увенчал крест. Случилось это на Страстной неделе, в Великую Субботу 30 апреля 1994 г., в канун празднования Пасхи Христовой. Так в наши дни сбылось пророчество святого апостола Павла: "Бог поругаем не бывает" (Галат. 6, 7).
В 1992 г. в Санкт-Петербурге проведен 2-й Международный музыкальный фестиваль "Рождественские встречи в Северной Пальмире". Он открылся 26 декабря в Большом зале Филармонии; в течение двух недель лучшие исполнители Франции, Германии, Эстонии, Грузии и Санкт-Петербурга давали концерты. В программе - хоровая и симфоническая музыка, выступления вокалистов. "Фестиваль пройдет также и на новых площадках - в Смольном и Казанском соборах, в музее А. Ахматовой, костеле города Пушкина, в церкви Всех Скорбящих"[941], - отмечалось в тогдашней прессе.
С начала 1990-х гг. в Санкт-Петербурге стали проводиться Пасхальные фестивали, приуроченные светлому празднику Воскресения Христова.
Возрождая традицию великопостных концертов, коими славилась "северная Пальмира", Санкт-Петербургский Пасхальный фестиваль явился масштабным культурным и благотворительным проектом. Духовная музыка зазвучала не только в залах Филармонии, во Дворце Белосельских-Белозерских, в Казанском соборе, - бесплатные благотворительные концерты стали проводиться в детских приютах, больницах, колониях, домах престарелых и инвалидов. По замыслу организаторов фестиваля, каждому христианину в Пасхальные дни должно быть доступно высокое искусство, несущее миру СВЕТ, БЛАГО, КРАСОТУ и ЛЮБОВЬ.
Заключительный концерт очередного пасхального фестиваля проведен в Казанском соборе 9 мая 1994 г. В храме воинской славы собрались вместе лучшие хоровые коллективы фестиваля. Под сводами собора зазвучали православные духовные песнопения. А в заключение под управлением Андрея Аниханова сводный хор фестиваля, Государственный симфонический оркестр Санкт-Петербурга и духовой оркестр Военно-Морской академии исполнили редко звучащую ораторию "Тебе, Бога, хвалим" Дж. Сарти - известного придворного композитора екатерининской эпохи.
Яркой краской в звуковой палитре фестиваля стал праздничный колокольный звон. 1 мая он зазвучал одновременно со всех звонниц храмов Санкт-Петербурга и его окрестностей, став мощным аккордом, славящим торжество Великой Пасхи.
На первой в Петербурге "звонильной неделе" свое самобытное искусство продемонстрировали лучшие звонари России, лауреаты Всероссийских конкурсов. Ежедневные концерты колокольной музыки обещали превратиться в уникальную историко-культурную акцию не только в рамках Пасхального фестиваля, но стать подлинным событием музыкальной жизни города. Огромная городская аудитория сможет познакомиться со знаменитыми школами колокольного звона, узнать, как славят Пасху звонари в Архангельске, Москве, Ростове Великом, на Волге.
Но только лишь через два года петербуржцы смогли услышать игру колоколов Казанского собора на "звонильной неделе". 4 ноября 1995 г., после многих десятилетий безмолвия, в праздник Казанской иконы Божией Матери вновь зазвучали колокола на звоннице Казанского собора. В канун праздника вместо изъятых в 1930-х гг. здесь установили новые колокола, отлитые за заводе "Монументскульптура" по заказу Общества возрождения духовных традиций Руси. На то время их было только 4, и считалось, что постепенно будут восстановлены все 12 колоколов[942].
Начало 1997 г. в истории Казанского собора отмечено неординарным событием. В Светлую ночь, сразу после рождественского всенощного бдения, которое возглавил митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир, в Казанском соборе начался молебен в честь победы России над Наполеоном в 1812 г.
Собор для проведения сразу двух богослужений, посвященных светлому празднику Рождества Христова и победе России в Отечественной войне 1812 г., после долгого перерыва выбрали не случайно. После победы над армией Наполеона в соборе разместили трофеи Отечественной воины, а в 1813 г. в нем был погребен М.И. Кутузов[943].
21 июля 1997 г., в праздник Казанской иконы Божией Матери, в Казанском соборе совершена Божественная литургия, которую возглавил митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир. Праздничная Литургия сопровождалась звоном колоколов и завершилась крестным ходом. В этот день прихожане праздновали не только свой престольный праздник, но и освящение временного иконостаса, установленного 18 июля. (Оригинальный иконостас собора целиком выполнен из отвоеванного у французов во время Отечественной войны 1812 г. серебра весом более тонны.) Иконостас, освященный 21 июля, является временным, поскольку прихожане собора намерены хотя бы частично восстановить оригинал[944].
В феврале 1998 г. по инициативе генерального директора - главного редактора газеты "Санкт-Петербургские ведомости" Олега Кузина и Ассоциации клуба "Невский проспект" состоялось заседание "круглого стола" по проблемам будущего Казанского собора. Разговор шел о передаче собора Санкт-Петербургской епархии и переводе Государственного музея истории религии в новый строящийся комплекс на Почтамтской улице, дом No 14.
Участники встречи были проинформированы о том, что для решения этого вопроса создана специальная комиссия. Она установила, что для окончания ремонтных работ в новом здании на Почтамтской улице необходим срок в два года, а окончательный вывод музея из собора возможен только через 3 года. Комиссия также решила, что просьба епархии об открытии западного входа в собор не может быть удовлетворена, так как это сопряжено с резким нарушением температурно-влажностного режима, проблемами обеспечения охраны музейных предметов и неизбежностью закрытия экспозиции. В итоге комиссия рекомендовала Музею истории религии и Санкт-Петербургской епархии оформить права совместного использования помещений Казанского собора по фактическому состоянию на декабрь 1997 г.
Комментируя это сообщение, настоятель Казанского собора протоиерей Павел Красноцветов заявил, что: "К сожалению, мы не получили законных оснований быть владельцами собора. А это очень сильно мешает восстановлению ценностей, главного иконостаса, который мы сейчас пытаемся воссоздать. Собор нужен епархии полностью, чтобы проводить в нем богослужения не в ущербном виде, а по всем правилам. Епархия настаивает на передаче ей собора полностью, с тем чтобы она могла вкладывать деньги в его реставрацию. Они могут быть найдены церковью у населения".
Что касается подписания документа о совместном использовании собора на нынешнем этапе, то, по мнению о. Павла (на тот период времени) "это лучший путь - мы согласны. Будем действовать бок о бок с музеем, а затем надо обращаться к правительству страны с просьбой решить проблему окончательно".
Протоиерей Павел рассказал о том, в какой стадии находится восстановление иконостаса Казанского собора: "Часть подлинных икон из собора мы нашли в Русском музее и попросили в Академии художеств выделить студентов, которые могли бы скопировать их для нас. Для будущих художников, обучающихся на курсе иконописи, это хорошая практика, а мы оплачиваем материалы. Размер икон 1,88 м × 1,70 м. Три раза в неделю студенты приходят в Русский музей, где им выделено помещение, и безвозмездно пишут копии. Можно сказать, что у алтаря уже есть Златые врата".
О проблемах, связанных с реставрацией самого здания собора, рассказала заместитель председателя комитета по контролю, использованию и охране памятников истории культуры Ольга Таратынова. "Городу необходимо произвести срочно ремонт фасада, который находится в аварийном состоянии. Пудостский камень, который использован при возведении Казанского собора, уже давно почернел, а месторождения его, увы, уже практически исчерпаны. Барельефы на аттиках гибнут на глазах от выхлопных газов. Они уже практически "обмылились", и их надо срочно копировать, чтобы сохранить. А сколько средств потребует ремонт кровли, гидроизоляция, инженерные сети? Трудно даже назвать цифру.
В первую очередь надо спасать само здание, но вопрос капитального ремонта Церковь вряд ли сможет решить самостоятельно. Так, только в 1997 г. на ремонт церквей из бюджета города выделено 9 млрд рублей ("старых"). Поэтому КГИОП тоже видит решение проблемы в совместном использовании здания епархией и музеем"[945].
В воскресенье 29 марта 1998 г. Казанский собор освятили по полному церковному чину. Церемонию совершил митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир при большом стечении городского духовенства и прихожан. С 1991 г. в соборе начали снова проводить богослужения. Однако по церковным канонам храм должен быть вновь освящен. Примечательно, что к этому радостному для верующих событию было приурочено и восстановление столешницы, которую установили на свое место - престол за иконостасом в алтаре. Как рассказал настоятель собора о. Павел Красноцветов, столешницу нашли случайно на чердаке собора, где она пролежала более шести десятков лет, и отреставрировали[946].
6 апреля 1998 г., в канун Благовещения, на звоннице Казанского собора установили новый колокол. (Как известно, Казанский собор в 1930-е гг. постепенно лишился больших колоколов, отлитых еще в ХVIII столетии.) Новый колокол, весом 1200 кг, отлили на Балтийском заводе; он занял свое место в звоннице, которая находится в западном крыле Казанского собора. Вот как это происходило:
"Могучий кран "Като" бережно поднял колокол с грузовика и опустил его на специальные салазки. Рабочие осторожно завалили колокол на бок и "запеленали" прочными канатами. Его снова подхватил кран и не спеша стал поднимать к звоннице, где колокол готовы были принять на специально построенном для этого случая помосте. Еще несколько минут бока колокола отражали сумрачный свет пасмурного дня, а потом он скрылся в полумраке внутри собора. На звоннице кто-то задел один из малых колоколов, и в толпе, которая ждала чего-то еще, начал быстро передаваться шепот: "Приветствуют его младшие-то... Добрый знак"..."[947]
Колокол назвали "Канунным". По форме он повторяет легендарный Царь-колокол, а барельеф на нем изображает знаменитую Казанскую икону Божией Матери.
Собственный голос колокола жители Петербурга впервые услышали на Пасху. Было решено, что в ближайшие несколько лет Казанский собор получит еще два колокола. А в феврале 2003 г. в городской прессе появилось очередное сообщение: "В литейном цехе Балтийского завода отлили новый колокол для Казанского собора. Весит он 4,4 тонны, его высота - 2,25 метра. Балтийский завод уже 5 лет отливает колокола. Этот колокол - самый крупный колокол, который когда-либо отливался на заводе. Освящение колокола совершил настоятель Казанского собора протоиерей Павел Красноцветов"[948].
10 апреля 2003 г. состоялся подъем и установка этого колокола на звонницу Казанского собора. Новый колокол назван "Владимирским", это дар городу к его 300-летию от ассоциации "Клуб "Невский проспект"". (Первый колокол для Казанского собора отлили в 1998 г. также на средства, собранные ассоциацией.) Ассоциация "Невский проспект" изыскивает возможности изготовить еще один "благовест", чтобы над городом зазвучала вся гамма колоколов Казанского собора[949].
В апреле 2003 г. - новое сообщение: "Балтийский завод изготовит колокол для Свято-Троице-Сергиевой Лавры. Это будет самый большой колокол, который когда-либо отливали балтийцы. Его вес составит 67 тонн. По сравнению с ним колокол для Казанского собора, недавно изготовленный на заводе, кажется просто игрушкой"[950].
В воскресенье 20 сентября 1998 г. сотни верующих пришли в Казанский собор для того, чтобы преклонить колени и воздать хвалу Пресвятой Богородице. В этот день настоятелем храма протоиереем Павлом Красноцветовым был освящен по иерейскому чину придел Рождества Богородицы[951].
В 1999 г. сквер у Казанского собора огородили забором на реставрацию. Во время земляных работ обнаружили одну из первых городских булыжных мостовых и фундамент возведенной в 1730-е гг. церкви Рождества Богородицы. Это - первая церковь на Невском проспекте, предшественница Казанского собора.
В 1999 г. продолжили традицию "крестохождения". В "день убиения царственных мучеников" клирики и миряне Санкт-Петербургской епархии отслужили молебен и совершили становившийся уже традиционным крестный ход от Спаса-на-Крови к Казанскому собору[952]. А сам собор продолжал благоукрашаться. В декабре 1999 г. студенты Академии художеств передали настоятелю Казанского собора о. Павлу Красноцветову для восстанавливаемого алтаря копии икон Пресвятой Богородицы, апостола Петра и св. Александра Невского[953].
8 декабря 1999 г. в середине дня Невский проспект огласился перезвоном колоколов Казанского собора, созвавших горожан на торжественное действо под своды храма. Здесь собрались и ветераны, и молодежь, и совсем еще юные петербуржцы. В назначенный час почетный караул, развернув славный Андреевский флаг, пропитанный порохом морских сражений и солеными ветрами дальних походов, по алой ковровой дорожке понес его к амвону собора, где стояли представители Православной Церкви во главе с митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским Владимиром.
- Мы передаем этот исторический флаг на вечное хранение в Казанский собор, возведенный во славу подвигов российского воинства, - прозвучало под сводами храма.
Митрополит, поблагодарив дарителей, обратился к собравшимся:
- Это не просто знамя, морской символ, это далекая история славного прошлого Православия, духовности русского народа, российской государственности. Андреевский флаг после долгих скитаний, даже по Африканскому континенту, возвращается снова в наш родной город Петербург, являющийся колыбелью Российского флота... Люди приходят и уходят, но реликвии остаются. Этот флаг мы перенесем в алтарь, где совершаются церковные таинства, затем оденем в раму и поместим справа от захоронения Кутузова.
Передача флага произошла практически накануне 300-летия того памятного дня, когда Петр I учредил Андреевский флаг - кормовой флаг кораблей Российского флота.
Весьма интересна и судьба морского стяга, переданного на вечное хранение церкви. О ней рассказал доктор технических наук, профессор, директор Института информационных технологий Евгений Истомин:
"В 1996 году распоряжением, подписанным вице-мэром Петербурга Владимиром Путиным, была создана рабочая группа. Она должна была отправиться в город Бизерту (Тунис), куда в 1920 году из Севастополя ушли российские корабли. Эта история широко известна сегодня. На чужбине была создана русская диаспора, члены которой построили храм Александра Невского. Здесь и были сохранены два исторических Андреевских флага, снятых с кораблей в 1924 году. Питерская экспедиция добралась до Бизерты, доставив туда современные Андреевские флаги, освященные в Александро-Невской Лавре, и капсулы священной земли с берегов Невы. Русская диаспора, получив эти дары как символ преемственности, в свою очередь передала петербуржцам два исторических стяга. Один флаг передали в Центральный Военно-морской музей. Второй решили поместить в Казанском соборе на вечное хранение. Эта миссия выполнена"[954].
14 декабря 1999 г. состоялась полная передача Казанского собора Санкт-Петербургской епархии Русской Православной Церкви. Соглашение о передаче подписали митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир, министр культуры России Владимир Егоров и губернатор Санкт-Петербурга Владимир Яковлев. В документе отмечалось, что: "Стороны обеспечивают всестороннее взаимодействие по вопросам сохранения, реставрации и связанных с этим исследований памятника истории и культуры федерального значения Казанского собора. Возвращенному храму епархия намерена придать статус кафедрального. Государственный музей истории религии, с 1932 года располагавшийся в стенах собора, согласно подписанному документу, окончательно должен переехать в новое помещение до 1 января 2002 года. (К декабрю 1999 г. было освобождено богослужебное пространство собора, но часть фондов музея еще оставалась в здании храма. Реставрация здания, находившегося в аварийном состоянии, шла медленно и в основном за счет спонсоров.)
Соглашение не предусматривало возвращение Церкви священных реликвий, они останутся экспонатами музея, переезжающего в новое здание. Из бывшей собственности собора ему лишь частично возвращено убранство алтаря"[955].
31 декабря 1999 г. в Казанском соборе совершена Божественная литургия, которую возглавил митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир (Котляров). Поздравив прихожан с наступавшим 2000 г., он провозгласил Казанский собор кафедральным[956].
Приложение 1
(31 октября (12 ноября) 1811 г. // Петербургские письма. 1803-1817. СПб., 1995. С. 182-185)
27 сентября (9 октября) со смертью графа Александра Строганова, обер-камергера, кавалера голубой ленты, президента Академии Художеств и т. д. и т. д., скончавшегося на шестьдесят восьмом году жизни после короткой болезни, окончательно прекратил свое существование двор Екатерины II. Он оставил почти 600.000 рублей ренты и долгов на 3 миллиона, картины, медали, раритеты всяческого рода и бесценную мебель.
...Он был великим покровителем искусств и посвятивших себя оным юношей, но с русским фанатизмом к национальным талантам, по крайней мере фанатизмом внешним, ибо, полагаю, в душе он хорошо понимал суть дела. Страстью его и главным предметом всех его мыслей был собор Казанской Божией Матери, сооружаемый здесь с огромными расходами вот уже десять лет на месте жалкой хибары, выстроенной Петром I, которой стыдилась бы любая мало-мальски зажиточная пьемонтская деревня.
Нынешний Император есть Соломон сего храма, а Давидом был Павел I. Когда его спросили, что он предпочитает и какие будут приказания, царь, как мне рассказывали, ответил: "Я хочу немного от Св. Петра и немного от Санта-Мария-Маджоре в Риме". Трудно вообразить себе более изысканный вкус. Ему представили не знаю уж сколько планов, и он даже подписал один, который мне довелось видеть; но здесь замешалась интрига: граф Строганов выступил с одним молодым архитектором по имени Воронихин, состоявшим при его особе и почитающимся всеми за его сына. Граф каким-то образом устранил все иностранные проекты, и Воронихину поручили сей труд под руководством покровителя его, хотя он не выстроил еще ни единого дома... Поелику план был утвержден и уже началось его исполнение, Александр из уважения к памяти отца своего не пожелал слушать никаких возражений, и постройка была доведена до конца. Сам граф Строганов привносил в дело неслыханное усердие, он называл сие сооружение моя церковь, что, кстати сказать, вполне справедливо. Как-то он удостоился чести принимать у себя Императора за обедом и в порыве воодушевления сказал: "Наконец, государь, нам не нужны чужеземные таланты; у нас есть все свое". На сие Император ответил ему: "В таком случае налейте-ка мне мадеры" - и подал свой бокал. Император Александр совершенно искренне не обращает внимания на все сии национальные глупости, и, быть может, даже плохо, что он недостаточно русский.
Сама церковь представляет собой набор погрешностей противу канонов архитектуры и, кроме сего, слишком уж мала для такой столицы, как Санкт-Петербург; тем не менее поражает она красотой материалов, не имеющих себе равных, и некоторыми частями, свидетельствующими о таланте русских.
День, которого вот уже десять лет ждал бедный граф Строганов, наступил наконец 15/27 прошлого сентября; помпезное торжество собрало огромную толпу, присутствовал весь двор: граф поднес Императору ключи, а сей последний вручил ему диплом действительного тайного советника первого класса. Это самый высший государственный чин, равный фельдмаршалу и присваиваемый лишь в крайне редких случаях; обычно его имеет только канцлер. Тогда таковых особ было три: граф Румянцев, князь Алексей Куракин в Париже и граф Строганов; но сему последнему не суждено было оставаться долго в сем качестве. ...26 октября/8 ноября он... обратился к доверенному своему секретарю: "Не оставляйте меня одного, завтра великий для меня день, и в любую минуту могут понадобиться священники". 27-го рано утром граф велел призвать их; когда они явились, он сел на постели и сам прочел все молитвы умирающих, после чего причастился и пожелал видеть сына и невестку; благословив, он нежно их расцеловал и отослал прочь, желая остаться наедине с самим собой. В час пополудни граф Строганов спокойно скончался. Смерть сию почитают великолепной и едва не причислили сего человека к лику святых. Племянница его госпожа Нарышкина, жена обер-гофмейстера, сказала мне с поразительным спокойствием: "Ах, граф, какая смерть! Можно сказать, что и умер-то он так же, как жил"...
Похороны графа Строганова стоили 50 000 рублей; тело его лежало шесть дней на катафалке со свечами, который воздвигнут был в его большой столовой зале, где столько рассказывал он мне о своих безумных приключениях; я почти всякий день являлся туда к вечерней или утренней службе, ибо обязан сим знаком внимания за все то, что встречал в этом доме.
Здесь принято в день похорон приходить к дому умершего и провожать его на кладбище; обычно едут за гробом в экипаже, однако ежели хотят оказать наивысшие почести, то идут пешком с обнаженной головой; впрочем, сей долг касается лишь родственников и близких друзей. Траурную процессию возглавляют дети и прочие члены семьи.
От строгановского дворца до Невского монастыря, где хоронят знатных особ, расстояние в три или четыре версты; таковой променад по большой Невской перспективе занимает полтора часа. Хотя погода была довольно скверная, пешком шли более пятидесяти человек: в числе оных оказался и я...Противу обыкновения отпевание было не в Невском монастыре, а в Казанском соборе. Граф просил о сем у Императора (который здесь есть папа) и получил согласие; новый собор стоит прямо на пути к монастырю, и процессии не надобно было отклоняться в сторону. Во время заупокойной службы умерший лежит на возвышении в лучшем своем одеянии. Над гробом на четырех колоннах поставлен был великолепный балдахин малинового бархата, расшитый золотом, поскольку Греческая Церковь не употребляет при похоронах мрачных цветов, и я охотно присоединился бы к таковому обычаю. По окончании службы все родственники, начиная с самых близких, а потом и друзья поднимаются к катафалку и целуют руку или грудь умершего: это называется прощание, и церемония сия до крайности трогательна. После сего гроб закрывают, и все кончено. Я тоже вместе с малым числом особ прощался с бедным графом.
Приложение 2
(Лукомский Георгий. Старые годы. 1910. Сентябрь. С. 216-217)
Решетка Казанского собора является одной из самых красивых в Петербурге. Может быть, она интереснее по замыслу, нежели та, что стоит у Летнего сада, и едва ли во многом уступит решетке Смольного монастыря. С улицы, от сквера, решетка обшита листами заржавелого железа, грубо заколочена досками, закрыта, наконец, на значительный кусок слева - фотографией (ателье) Левицкого, справа - садоводством и оранжереями! Причиной такого возмутительного по своей небрежности отношения к чудесному сооружению архитектора Воронихина являются довольно характерные обстоятельства. Дело в том, что вопрос о принадлежности участка земли, на котором находится фотографическое заведение, садоводство с оранжереями, табачные лавчонки, беседки, собачьи будки и, оттиснутая ими, решетка, до сих пор остается спорным.
Между Казанским собором и Институтом уже давно возникали недоразумения. Но так как Сиротский Институт находится в ведомстве учреждений императрицы Марии, то понятно, что арендная плата за наем участков под оранжереи и т. п. поступает в кассу Института и является статьей дохода, о которых Институт не может отказаться. Решетка наполовину отделяет сквер от сада, где гуляют воспитанницы, наполовину от двора, где сложены дрова до самого верха решетки. Вследствие этого начальство Института забило низ решетки железными листами, дабы закрыть гуляющих воспитанниц от взоров публики.
Поднимался не раз вопрос о перенесении никому не нужной на этом месте решетки на другое, более ей подобающее, но, к сожалению, конструктивное состояние ее весьма плохо. Неокрашиваемая, забитая железными листами, ржавеющая, с покачнувшимися столбами, она все же выстоит некоторое время, тогда как снятие ее с места грозит ее полным разрушением. Досадно делается при мысли о том, как может от самых ничтожных причин погибнуть сооружение знаменитого зодчего. Столь же грустно, что даже в таком виде решетка недоступна осмотру. Если вы пожелаете увидеть всю решетку (что возможно с другой стороны ее, со двора Института), вам поставят какие-либо препятствия либо просто потребуют удалиться.
И вот, с одной стороны - полное пренебрежение не только к сохранению, но даже к содержанию решетки, а с другой - защита от взоров редкого любителя, от аппарата коллекционера-фотографа или наброска художника...
Приложение 3
(Макаренко Николай. Старые годы. 1915. Июль-август. С. 42-45)
...Из ризницы собора Казанской Божией Матери, ризницы, богатой своими ценными художественными предметами, на выставке имеются интересные своей датой и именами художников предметы.
Серебряный чеканный оклад Евангелия не имеет себе подобного ни по декоративному замыслу, ни по его трактовке. Лицевая доска его представляет собою мастерски скомпонованную арку над открытыми царскими вратами с перспективным изображением открывающейся глубины алтаря с престолом вдали и священнослужителями вокруг него; над сенью престола в клубах облаков - Спаситель, окруженный ангелами. Необычность темы такого оклада и некоторая курьезность подчеркиваются и техникой слишком высокого рельефа, крайне неудобного в практическом применении книги. Лепка изумительна по совершенству. На кресте, на престоле и в венце Спасителя горят камни: крест - яхонты и бриллианты, под коронами изумруды, венец и звезды - алмазы. Не менее интереса представляет самая надпись на обратной доске оклада: "1786 году Марта 17 дня сей Новый Завет Церкви Казанския Пресвятыя Богородицы, сооружен в царствование великия Екатерины иждивением церковным, под присмотром статского советника и смотрителя дворцов Алексея Ходнева, прожектировали доски живописные мастера: верхнюю - ассессоры Иван и Алексей Бельские, нижнею и показание в работе - титулярный советник Федор Данилов".
Итак, перед нами композиция двух известных перспективистов братьев Бельских, способных не только на "живописное художество", но и на сочинение рисунков "художественно промышленных". И едва ли, судя по данному примеру, последнее уступало первому в качестве работы.
То же подтверждается и другим произведением - выносным крестом простых форм, украшенным финифтяными иконками и скромной ниткой камней по краю. Красиво скомпонованный венок вокруг нижнего эмалевого медальона несколько не вяжется с лучистыми обрамлениями остальных медальонов, но в общем крест - простое, строгое и красивое произведение. На обратной стороне имеется ценная для нас надпись: "В храм Рождества Пресвятыя Богородицы сооружен крест на церковное иждивение под присмотром конторы строения члена гос. статс. совет. смотрителя дворцов, кавалера Алексея Ходнева, а рисунок делал живописного художес. мастер коллежский ассесор Алексей Бельской 1787 году марта 17 дня".
Но поразительны по необычайности украшений в церковном обиходе серебряные вызолоченные сосуды, присланные в дар собору императором Александром I. В типичных для александровской эпохи общих формах сосудов чувствуется рука не русского мастера, равно как и в тех декоративных украшениях, которыми они в изобилии покрыты - не русская композиция. И в самом деле, весь прибор исполнен прекрасным парижским мастером Вiennais, по рисунку величайшего в свое время художника, творца нового стиля Еmpire, Шарля Персье, в 1814 году. Сосуды эти заказаны были императором Александром I в ознаменование конца Отечественной войны при вступлении царя в Париж. Чрезвычайная строгость рисунка и орнаментальных частей и помещенных на поддоне изображений сцен из Священного Писания: Благовещения, Рождества Христова, Поклонения волхвов и Несения Креста, несколько сухих, холодных, сразу дают представление, с каким художником имеем дело. Излюбленные Персье спирально завитые стебли с редкими листьями аканфа, пальметки, виноградные лозы, маски с корзинами цветов, классические костюмы на действующих лицах и строгая вырисовка каждой мельчайшей части - удел искусства, долженствовавшего заменить разбушевавшуюся волну предшествовавших декораторов. На борту подножия надпись: "В пребывание императора Александра I в Париже 1814 года".
Весьма любопытным по своей загадочной эмали представляется и крест с весьма развитыми внешними формами, сплошь украшенный расписной эмалью и рельефным изображением Распятия. Парный ему, совершенно тех же внешних форм и с теми же деталями имеется в Троицком соборе Петроградской стороны. Вычурность внешних форм с утолщениями, перехватами, отростками в стороны, некоторые детали в технике живописной эмали, равно как и техника эмали на ручке, безусловно принадлежащей тому же времени, указывают на переходную эпоху в технических традициях между XVII и XVIII веками.
Великолепием своей композиции и безукоризненным выполнением отличается один памятник чеканки, имеющий особое значение в истории развития орнаментальных форм творчества в России ХVIII века - серебряные вызолоченные венцы в стиле типичного елизаветинского рокайль, изготовленные тем не менее в 1773 году. В них можно видеть выражение высших достижений в чеканном мастерстве, по части орнаментики. Одновременно они же служат и последними памятниками в этом роде творчества, сменившегося теперь классическими идеалами. До некоторой степени они представляют собою интерес и с бытовой стороны: в них венчался, и, по-видимому, они для настоящей цели изготовлены, наследник престола, потом император Павел I 29 сентября 1773 года с принцессою Гессен-Дармштадтскою Августой-Вильгельминой, в Православии Наталиею Алексеевною.
Из предметов более древних, которыми обладает ризница собора, на выставке было характерное для XVII века серебряное, неудачно вновь позолоченное кадило, датированное 7152 = 1614 г. согласно надписи по краям кадила и крышки. В собор кадило передано по повелению императора Николая I 31 января 1842 года.
Обращаясь от металлов к тканям, среди предметов ризницы Казанского собора должны остановиться на шитом облачении, принадлежащем к славной в искусстве эпохе Елизаветы. Фелонь, стихарь, орарь и епитрахиль зеленого штофа, известные уже нам по выставке "Ломоносов и елизаветинское время", столь же типичны и убедительны в декоративных достижениях эпохи, как и указанный венец. Золотые пучки цветов непринужденно, свободно разбросанные по зеленому фону, и массивный широкий, двойной полосой обходящий по краю бордюр, несмотря на всю кажущуюся непринужденность, строго продуманы; широкое оплечье, богато зашитое, играет лучами и прямо переносит зрителя в давно ушедшие времена блеска и роскоши.
Весьма любопытны шитые серебром и золотом по серебряному глазету одежды на престол из того же собора, украшенные серебряной же кисеей, финифтяными образками и головками херувимов. История их и даже назначение совершенно были забыты, а каталог их отнес к началу XIX в. Определение это засим подтвердилось упоминанием их в каталоге "Первой Публичной выставки российских изделий" 1829 г., где они подробно описаны под No 232; выставляла их "фабрика С.-Петербургского купца Павла Лихачева в С.-Петербурге". Значительно проще одежды на жертвенник, по-видимому, одновременно исполненные, и одежды на престол из Преображенского всей Гвардии собора, украшенные большими вензелями императора Александра I и двух императриц, пожалованные в собор в их память, вероятно, по кончине императрицы Марии Феодоровны. Из Казанского же собора на выставку была дана пара хоругвей из серебряной кисеи с золотым шитьем и нашитыми расписными головками херувимов и средними иконами. Легкие, прозрачные, переливчатые, они чудесно отвечали своему назначению и особенно резко выделяют неуклюжесть и неуместность тех металлических неподвижных хоругвей, которыми заполонила церкви безвкусица недавнего времени.
Приложение 4
(Аспидов Альберт. Санкт-Петербургские ведомости. 2000. 4 нояб. С. 18)
Зимой 1918/19 года здание Казанского собора впервые за все время своего существования не отапливалось. Большие печи, устроенные в подвале и подававшие прежде подогретый воздух наверх, оставались холодными. Все было связано с суровыми условиями времени: дрова конфисковали для других общественных нужд, и топить было нечем.
В соборе было не теплее, чем на улице, на стенах образовались ледяные наросты. Однако службы продолжались - несмотря на все эти трудности. А настоятель собора, престарелый отец В.И. Маренин, не оставлял мысли продолжить начатое предыдущим настоятелем, о. Философом Орнатским, устройство нового придела - "Пещерного храма" - во имя священномученика Гермогена.
Задумана была эта необычная постройка еще осенью 1917 года. Тогда Петроградский митрополит Вениамин по воле судьбы находился в Чудовом монастыре, расположенном на территории Кремля. Как раз в то время происходила смена власти в Москве, и за кремлевскими стенами укрылись юнкера. Митрополит затем писал о. Философу Орнатскому: "Последние двое суток насельники Чудова монастыря спасались в подвале и подземной церкви Святителя Ермогена... Стену занимаемого мною помещения пробили два снаряда тяжелой артиллерии, разорвались и произвели большие разрушения. Из своей комнаты я вышел за несколько минут перед этим... через двор в подземную церковь. Шла постоянная служба..."
В "Пещерном храме" Чудова монастыря митрополит вспомнил наверняка и о том, что в смутные времена XVII столетия именно здесь враги уморили голодом патриарха Гермогена (Ермогена). Вот при каких обстоятельствах - когда взрывы снарядов напоминали о наступившем новом смутном времени - у Петроградского Владыки возникло решение устроить подобный подземный храм в Казанском соборе...
Промерзшие стены собора оттаивали вплоть до июля 1919 года. От сырости на стенах и некоторых иконах появились темные пятна. Для того чтобы в предстоящую зиму температура в соборе не опускалась ниже пяти градусов, о. Василий Маренин решил установить в здании шесть железных печей. Приступили и к работам по устройству "подземного храма" - в достаточно обширном подвальном помещении, расположенном под главным алтарем собора. Рядом с образом Казанской Божией Матери здесь был установлен ковчег с мощами священномученика Гермогена. Его передал собору патриарх Тихон, благословив тем самым задуманные работы.
Работы продолжались и в декабре 1920 года, когда настоятелем собора стал протоиерей Н.К. Чуков, освободивший о. Маренина от ставших для него непосильными забот. Лишь в январе следующего года новый гермогеновский придел был освящен митрополитом Вениамином. И если раньше его именовали "Пещерным храмом", то теперь все чаще стали называть "Теплым храмом": зимой это было единственное место в соборе, где можно было согреться.
Новый "храм в храме" всегда был переполнен, а ночью в нем находил приют сторож собора. С последним обстоятельством связан один эпизод криминального характера. Архивные документы рассказывают нам о краже драгоценностей из собора, случившейся в ночь с 22 на 23 июня 1921 года. Злоумышленник спрятался днем на хорах и лежал там до ночи, завернувшись в хранившиеся здесь ковры, приобретенные в 1894 году, когда соборяне ждали у себя наследника престола и его невесту.
В эту ночь нес службу сторож Василий Алексеев. Он осмотрел собор, а потом зашел в "Теплый храм" и заснул. Через два часа преступник спустился с хоров, проник к безоружному сторожу, связал ему руки и ноги, а сам с награбленными драгоценностями скрылся - через форточку, обращенную к каналу. Преступник, к счастью, вскоре был обнаружен, и похищенные ценности вернулись в собор. Но ненадолго. Летом 1921 года в Поволжье случилась засуха. В деревнях, селах от голода гибли люди, не было семян для весеннего сева. Патриарх Тихон благословил добровольное пожертвование церковных ценностей, не имеющих богослужебного употребления. Однако в феврале 1922 года постановлением ВЦИК было разрешено изымать у церкви все предметы, содержащие в себе драгоценные металлы и камни, не делая исключений и для священных сосудов. Все это привело к волнениям среди верующих...
А в июне-июле того же года в зале Филармонии Петроградский революционный трибунал судил тех, кого считал виновными в беспорядках. Митрополита Вениамина и протоиерея Чукова (в числе других) приговорили к расстрелу. Постановлением ВЦИК расстрельный приговор для о. Николая Чукова был заменен тюремным заключением. Возможно, было учтено, что Казанский собор, настоятелем которого он был, дал в пользу голодающих 125 пудов ценностей. Позже, в 1945 году, протоиерей Николай Чуков стал митрополитом Ленинградским и Новгородским...
Последствием событий 1922 года было и то, что Казанским собором завладели так называемые обновленцы. Подвальные помещения собора они стали сдавать в аренду кооперативу "Пролетарий" - для хранения картофеля.
При этом, наверное, и был упразднен уникальный "Пещерный храм".
Приложение 5
(Богословская Е. Ленинградская правда. 1989. 4 июня)
"3 ИЮНЯ 1989 года в Ленинграде Министерство культуры РСФСР в знак уважения чувств граждан Советского Союза, исповедующих Православие, передает Ленинградской Митрополии останки знаменитого защитника земли русской Великого князя Владимирского Александра Ярославича Невского, которого Русская Православная Церковь глубоко чтит как своего святого и как небесного покровителя города Санкт-Петербурга - Петрограда - Ленинграда...
Этот акт скрепили вчера своими подписями министр культуры РСФСР Ю. С. Мелентьев и член Священного Синода Русской Православной Церкви, Митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий...
Александр Невский... Среди героических, легендарных фигур отечественной истории эта - одна из самих ярких. Мужественный воин, защитник рубежей Отечества, мудрый политик, о котором и в летописи сказано: "иже потрудися за... всю Русьскую землю". Он был канонизирован и причислен к лику святых, и недаром Петр I, утвердившись на Невских берегах, вспомнил о своем великом предшественнике, одержавшем здесь одну из самых славных побед, назвал Александра Ярославича небесным покровителем новой российской столицы и велел перенести из Владимира в Санкт-Петербург его мощи. На галере, под гром пушек и колокольный звон самим Петром Великим был доставлен прах Александра Невского в наш город, где и хранился, помещенный в кипарисовый ларец, а позже и в роскошную серебряную гробницу, почти два столетия.
Возможно, не стоит день торжества омрачать грустными воспоминаниями, но нельзя не сказать о том, что было с кипарисовым ларцом в последние десятилетия. Сергей Эйзенштейн снимал один из своих шедевров - фильм "Александр Невский", Павел Корин писал величественный портрет Князя-Воина, в трудную для Родины пору - в 1942 году - был учрежден боевой орден Александра Невского. А в это время ларец с останками великого сына Отечества, изъятый из Лавры в первые послереволюционные годы, пылился на полке в музейной кладовой в Казанском соборе.
Десятки лет об этом не задумывались, а если и возникал вопрос о национальной святыне, то оставался без ответа. Как же все-таки долго мы шли к тому, что произошло нынче!
...Поблагодарив сотрудников Музея религии и атеизма за то, что десятилетиями хранили они одну из самых почитаемых Русской Православной Церковью святынь, народный депутат митрополит Алексий отметил, что впервые в нашем городе происходит такое событие, и это - убедительное свидетельство добрых отношений между Церковью и государством.
Эта же мысль прозвучала и в выступлении министра культуры РСФСР Ю.С. Мелентьева: в трудном поиске путей нравственного обновления общества, которым отмечены наши дни, активно участвует Церковь.
После первого благодарственного молебна во все действующих православных храмах города зазвонили в колокола - возвестили о торжественной церемонии переноса мощей Александра Невского из Казанского собора в Лавру. Отныне этот день будет объявлен традиционным церковным праздником. А Троицкий собор в Александро-Невской Лавре станет одним из главных мест паломничества православного мира, памятным местом для всех, кому дороги честь, достоинство и слава Отечества.
Многие сотни горожан встретили процессию на площади Александра Невского у входа в Лавру. Под сводами Троицкого собора был отслужен торжественный молебен, а сегодня состоится крестный ход, во главе которого будет пронесен ковчег с останками мощей национального героя России.
Приложение 6
(Петров Андрей. Смена. No 80. 1991. 6 апр.)
Тело святителя Иосафа пребывает нетленным: высокого роста, страшно исхудавший, как от подвижнической жизни вообще, так и от тяжести предсмертной болезни, с впалой грудью, слегка приоткрытыми веками и устами, угодник Христов имеет вид тихо спящего человека...
...Он был, пользуясь мирским выражением, одним из видных деятелей Церкви послепетровского времени. Ревностный проповедник, архиерей, святитель Иосаф Белгородский прожил всего 49 лет. Похоронили его под Свято-Троицким собором, а спустя годы выяснилось - мощи святителя Иосафа не поддались тлену. Люди, припадая к ним, избавлялись от недугов. Все случаи чудесного исцеления стали заноситься в специальную книгу, заведенную в соборе, которую потом издал князь Жевахов. Описание мощей, процитированное выше, составлено в 1910 году комиссией Священного Синода. А после революции нетленное тело Иосафа исчезло...
И вот теперь можно почти со стопроцентной уверенностью сказать - святые чудодейственные мощи найдены на чердаке Казанского собора в Ленинграде. Более двадцати пяти лет хранил тайну рабочий объединения "Реставратор" Аркадий Васильевич Соколов. Впервые он увидел тело святителя в 1963 или в 1964 году. Шел ремонт кровли собора. Упавшая доска разбила крышку стеклянного гроба, в котором, по словам Аркадия Васильевича, "лежала мумия, вся обмотанная белыми тряпичными лентами"... Вскоре комендант собора А.Д. Цинципер распорядилась закопать мумию в подвале якобы из-за угрозы эпидемий холеры. Но Соколов вместе с другим рабочим ослушались - завернули мощи в кусок черного бархата и спрятали под шлаком на чердаке.
Так и пролежал там до марта нынешнего (1991) года бывший экспонат Музея истории религии и атеизма, известный только как "мумифицированный труп" - никаких документов о том, чей он и как попал в музей, здесь не сохранилось. Дочь Соколова, человек верующий, не раз просила отца рассказать новой администрации музея или священнослужителям о его тайне, но решился Аркадий Васильевич только после недавнего открытия мощей преподобного Серафима Саровского. Первым узнал о "могиле" на чердаке главный архитектор проекта реставрации собора Александр Гаврилович Леонтьев. Мощи спрятаны были неглубоко, их достали, но развернула черный бархатный саван только церковная комиссия с участием представителей музея, Министерства культуры и депутатов Ленсовета.
- Мы увидели полностью нетленное тело, - говорит настоятель Казанского собора отец Сергий (Кузьмин). - Двадцать пять с лишним лет на чердаке, жара и холод никак не отразились на нем. После тщательной изыскательной работы у меня нет сомнений - это действительно мощи святителя Иосафа. Описание их, составленное нами, совпадает со всеми известными описаниями начала века. Сейчас мощи находятся в алтаре Спасо-Преображенского собора. Мы ждем указаний о дальнейшей их судьбе от Святейшего Патриарха и Синода.
Находка, конечно, чрезвычайно важная и уникальная. Пока мы не смогли установить, как и когда мощи оказались в Ленинграде. Есть, по сути дела, единственная зацепка. В двадцатые годы, в самый разгар борьбы с религией, на всеобщее обозрение были выставлены мощи преподобного Серафима Саровского, находившиеся в Дивеевском монастыре. Месяц они, без облачения, лежали на открытом воздухе. Верующие терпеливо ждали этот месяц, но по истечении его написали прошение о возврате им реликвии. Местные же власти получили суровое письмо из НКВД: зачем вы демонстрировали мощи Серафима Саровского, надо было поступить с ними так же, как с мощами Иосафа Белгородского. Как именно поступить, в письме не говорится...
Отец Сергий выразил надежду, что, может быть, после нашей публикации откликнутся люди, что-либо знающие об этой истории. Может быть, добавит к ней что-то и бывший комендант собора А. Д. Цинципер - по имеющимся сведениям, она живет в Ленинграде.
Открытие, совершенное под крышей знаменитого собора, удивительно символично совпало с важнейшим моментом в судьбе самого храма. Рабочая группа, созданная при Ленсовете, подготовила решение о передаче Казанского собора в бессрочное и безвозмездное пользование Ленинградской митрополии. Это должно произойти в 1994 году. А до той поры богослужения будут проходить по воскресным и праздничным дням.
- Решение, надо сказать, не совсем то, за которое выступала митрополия, - считает отец Сергий. - Мы настаивали на передаче храма не в пользование, а в собственность. Видимо, без компромисса все же было трудно обойтись...
Истинные хозяева собора намерены провести первое богослужение в день Святой Троицы 26 мая. Медленно, трудно, но все возвращается на круги своя...
Армянская христианская община в Петербурге
Армянская Апостольская Церковь - одна из древнейших христианских Церквей, относящаяся вместе с Коптской, Эфиопской и рядом других к группе Древних Восточных Церквей. Часто ранее употреблявшееся название "Армяно-Григорианская Церковь" связано с тем, что основателем Армянской Апостольской Церкви был св. Григорий Просветитель, также почитаемый и Русской Православной Церковью в сонме святых, прославленных Церковью до IV Вселенского (Халкидонского) собора 451 г.
Появление первых армян на Руси историки относят к IX в., отмечая дружелюбное отношение к ним русских князей при совместной борьбе с половцами. При современных раскопках в московском Кремле обнаружена армянская монета 868 г. В ХIII в. князь Даниил призывает во Львов армянских ремесленников, гарантировав им равные с коренным населением права. Московская летопись под 1390 г. сообщает, что "загорелся посад за городом от Авраама, некоего ерменина". В 1597 г. на экспликации к плану Москвы (т. н. "Петров чертеж") в Белом городе в районе Покровки обозначен "двор армянских купцов". В 1614 г. в городе Каменце-Подольском открылся армянский лазарет[957].
Армянские христиане бывали на берегах Невы еще задолго до основания С.-Петербурга. Расширяя свои торговые связи и стремясь к городам Европы, армяне, помимо южных путей, старались упрочить свои деловые контакты с Амстердамом и другими торговыми городами через московские земли. В XVI в. из Москвы был налажен постоянный путь, частично пролегавший через чужеземные страны; он шел на Тверь, Новгород, Ладогу, далее до Риги или Ревеля (Таллин), а затем морем на Любек, Гамбург и Амстердам.
Другой, более излюбленный армянами путь проходил из Астрахани вверх по Волге и далее, через костромские земли, достигал Белого моря, а затем морем или по суше шел через Скандинавию на запад. Это была большая торговая дорога, издавна называвшаяся "арменской", т. е. по которой ездили торговцы-армяне. Путь этот стал известен армянам гораздо раньше, чем русский царь Иван Грозный (1547-1584) открыл доступ англичанам в Белое море и в Московское государство. С основанием города Архангельска (1584 г.) дорога эта еще более оживилась; по ней стали ездить также англичане и голландцы, часто в сопровождении армян, хорошо знакомых с местными условиями[958].
Во время царствования Алексея Михайловича (1645-1676 гг.) русско-армянские связи еще более упрочились. В 1660 г. купец Захарий Саградов от имени Армянской торговой компании подарил царю Алексею Михайловичу украшенный драгоценными камнями трон (Алмазный трон) работы армянского художника Аствацатура Салтанянца (Богдана Салтанова). На фрагменте плана Москвы, выполненного Мейербергом в 1661 г., на площади у Ильинских ворот (ныне - территория Политехнического музея) изображен в виде вытянутого прямоугольника армянский двор. В 1666 году Аствацатур Салтанянц назначается придворным живописцем[959].
В 1666 г. от сорока армянских деятелей русскому царю Алексею Михайловичу подана челобитная с просьбой "о дозволении им в бытность их для торговли в Российском государстве ходить в Российскую церковь и исповедоваться у российских священников и приобщаться... чтобы в отдалении от церквей своих не помирать без покаяния".
Но, несмотря на в целом благожелательное отношение русского правительства к армянам, им не разрешалось не только строить свои храмы или молиться в православных, но и совершать богослужение по своему обряду в домах. В челобитной на имя царя Алексея Михайловича приезжие "из шаховой области арменья" умоляли позволить им молиться в православных храмах. "Нас, иноземцев, - писали они, - в церкви Божии Богу молиться не пускают, и которому из нас Божиим изволением случится болезнь или смерть, и к исповеданию исповедаться отца духовного призвать нам нельзя, никоторый священник к нам не идет, и наши, государь, братья помирают без исповедания и без причастья, и погибают наши души"[960].
Армяне начали вести торговлю в России, основываясь на заключенном с ними договоре от 31 мая 1667 г., дополненном 8 февраля 1673 г.[961] В 1675 г. в Москву к царскому двору прибыли "торговые армяне" Яков Погосов, Яков Авединов и Яков Ахназаров. Армянские купцы часто бывали в Новгороде и по пути в Европу по-прежнему посещали невские берега[962].
Примечательно, что уже в новгородском храме Спаса на Нередице (ХII-ХIII вв.) появляется фреска св. Григория, Просветителя Армении; в 1445 г. новгородский архиепископ Евфимий воздвиг в городе церковь "Святаго Григория Великая Армении". Один из девяти приделов собора Пресвятой Богородицы (храма Василия Блаженного, завершенного в 1557 г.) на Красной площади в Москве по приказу Ивана IV Грозного освящен во имя первого армянского патриарха - св. Григория Армянского. Кроме того, Иван Грозный дал повеление построить в Казани православный храм во имя св. Григория Армянского. Так Иван Грозный выразил благодарность армянам за их активное участие во всенародной торжественной встрече царя после взятия русскими войсками Казани[963].
Когда Петр I, "прорубив окно в Европу", основал в устье Невы новый город - Санкт-Петербург (1703 г.), армяне начали селиться здесь, продолжая развивать торговлю с Западом.
Эпоха Петра I (1696-1725 гг.)
Различия в вероучении Армянской Апостольской и Русской Православной Церквей не препятствовали армянским христианам селиться среди русских жителей. Важным событием в жизни всех инославных христиан, живших в России, явился "Манифест Петра Великого" от 16 апреля 1702 г., в котором провозглашался принцип веротерпимости.
"И понеже здесь в столице нашей, - говорилось в "Манифесте", - уже введено свободное отправление богослужения всех других, хотя и с нашей Церковью не согласных христианских сект, того ради и оное сим вновь подтверждается таким образом, что по дарованной нам от Всевышнего власти, совести человеческой приневоливать не желаем и охотно предоставляем каждому христианину на его ответственность пещись о блаженстве души своей. И так мы крепко того станем смотреть, чтобы по прежнему обычаю никто как в своем публичном, так и в частном отправлении богослужений обеспокоен не был, но при оном содержании противу всякого помешательства защищен был. Буде же случится, что в каком-либо месте нашего государства или при наших армиях и гарнизонах не будет настоящего духовного чину проповедника или церкви, то каждому позволено будет не только в доме своем самому и с домашними своими службу Господу Богу совершать, но и принимать к себе тех, которые пожелают у него собраться, для того чтобы по предписанию всеобщего постановления христианских церквей единогласно восхвалять Бога и таким образом отправлять богослужение"[964].
Сам Петр I проявлял веротерпимость к инославным; во время персидского похода (1722-1723 гг.) он "присутствовал в храмах армянского исповедания, удостаивал и знатное духовенство своим посещением, приглашая армян к водворению в Россию"[965]. Первая армянская церковь построена при Петре I в Астрахани; первоначально она была деревянной, а в 1706 г., согласно прошению армянина Богдана Готова, русский царь повелел "вместо деревянной церкви на том же месте построить каменную". Вскоре армянам разрешили совершать богослужения в Москве: здесь им определили для этого церковь на посольском дворе, "на время, чтобы приходить им туда на молитву"[966].
Петр I был заинтересован в расширении торговых связей как с Персией, так и с Западной Европой, и в армянах он видел хороших помощников в этом деле. Так, в ответ на челобитную армянского купца Сафара Васильева, который испрашивал у царя разрешение проходить с товарами в "Немецкие земли" через устье Невы, от 11 марта 1708 г. издан "именной, великого государя указ": "Торговых армян отпускать с Москвы через Ругодев и Санкт-Петербург морем на каких судах похотят, а сухим путем через Ругодев и Санкт-Петербург в Шведские земли"[967]. Это благожелательное отношение русского правительства побуждало армян селиться в России, и в частности в Санкт-Петербурге.
К 1710 г. в Северной столице сформировалась армянская община численностью 40-50 человек, преимущественно из купцов и ремесленников-мануфактуристов. (На эту дату указывает документ, относящийся к 1780-м гг. и находившийся в архиве армянской петербургской семьи князей Абамелек-Лазаревых[968]). В городе открылись первые армянские торговые конторы. В 1710 г. в Посольском приказе в качестве переводчика служил армянин Афанасий Панкратов. Петр I оказался чрезвычайно заинтересован в "размножении армянам коммерции"[969].
2 марта 1711 г. в С.-Петербурге дан указ Сенату, в котором предписывалось: "Персидский торг умножить и армян как возможно приласкать и облегчить, в чем пристойно, дабы тем подать охоту для большего их приезда"[970]. Другим указом армянским купцам разрешалось "в нашей резиденции в Санкт-Петербурге и в прочих городах свободное пребывание иметь"[971]. "Армяне, - пишет русский историк Сергей Глинка, - на призывный голос Петра, сливавшийся с голосами их сердец, спешили целыми семействами переселяться и водворяться в пределах России"[972].
Переселившись в Россию, армяне заселяли в Москве и по берегам Невы земельные участки, которыми было положено начало армянской общине. Получив возможность жить в условиях добрососедства, армяне способствовали процветанию и укреплению страны. За преданность им, как верным гражданам, со временем было дано право строить церкви, открывать школы, иметь типографии, словом, жить полноценной, полнокровной национальной жизнью.
В те годы одним из активных деятелей в борьбе за освобождение армянского народа от персидского ига стал вардапет (архимандрит) Минас Тигранян из арцахского (карабахского) монастыря св. Иакова. Впервые он прибыл в Россию в 1701 г.[973] и в дальнейшем осуществлял периодические связи России с Эчмиадзином, Персией, Западной Европой и с папой римским. Он обращал внимание Петра I на необходимость возвести на берегу Каспийского моря большой монастырь, который мог бы также служить и крепостью. Одновременно он просил разрешения соорудить армянскую церковь в С.-Петербурге[974]. В обращении к подканцлеру барону Шафирову от 20 ноября 1714 г. вардапет Минас писал: "Всепокорно прошу, чтобы позволено было построить церковь армянскую в Петербурге, которая, по милостивому Его величества соизволению, уже было и позволена была строить, ибо из того будет всем вид, что мое старание не о иных делах (политических. - а. А.), но только о строении церквей, чем могу и армянский народ к себе в приязнь усерднее превращать (расположить. - а. А.)"[975].
Архимандрит Минас, как видно из текста, упоминает о каком-то уже ранее полученном разрешении, о котором на сегодня ничего не известно. Хотя просьба архимандрита (вардапета) Минаса не была удовлетворена, сам факт ее свидетельствует о том, что к тому времени в городе было, вероятно, немало армян.
Еще один исторический документ свидетельствует о стремлении Петра I привлечь армян к приезду в С.-Петербург. В 1715 г. в Персию с дипломатической миссией отправлен сподвижник царя Артемий Петрович Волынский. Послу Волынскому предписывалось, в частности, "склонять шаха, чтобы повелено было армянам весь свой торг шелком сырцом обратить проездом в Российское государство более удобным водным путем до самого Петербурга, вместо того чтобы возить в турецкие земли на верблюдах. Разведывать об армянском народе, много ли его и в которых местах живет, и есть ли из них какие знатные люди из шляхетства или из купцов и каковы они к стороне царского величества; обходиться с ними ласково и склонять к приязни"[976].
Армянская община в С.-Петербурге стала постепенно увеличиваться; Петр I по-прежнему призывал армян в Россию для расширения в стране торгового и промышленного дела, обещая "честный армянский народ ради христианства содержать в особливой милости"[977]. Но, несмотря на такое благорасположение Петра I, армянские общины в Петербурге и Москве по-прежнему не имели возможности строительства каменных храмов. Это видно из письма вардапета Минаса от 8 марта 1722 г. в Государственную Коллегию иностранных дел, где он, в частности, сообщал: "И тому де лет с десять (в 1714 г. - а. А.) по его прошению, его императорское величество изволил было повелеть в С.-Петербурге дать место под церковь их армянскую и на слободу, однако же того по се время не учинено, и он, Минас вардапет, сим просит о том же и дабы ныне вскоре повелено ему было отвести здесь в Москве места на сто дворов, а в Санкт-Петербурге на 50 дворов и под церкви, и под кладбища к таким слободам пристойные места"[978].
Стремясь к расширению экономических связей с европейским Западом, Петр был заинтересован в участии армян как талантливых предпринимателей и незаменимых помощников в деле организации устойчивой системы торговли. Преследуя аналогичные цели в Персии и Турции, где армяне занимали ключевые позиции в экономике, торговле и других сферах, Петр не просто создавал благоприятные условия для их деятельности в своем государстве, но и энергично способствовал их переезду на русский Север. Подтверждая заинтересованность в росте числа армянских коммерсантов и промышленников, Петр через Коммерц-Коллегию опубликовал указ о торговле персидскими товарами через Армянскую компанию. Об оценке Петром достоинств армянского купечества наглядно свидетельствует его повеление от 14 мая 1723 г., которым государь требовал: "Призвать в Сенат из Армянской компании лучших двух или трех человек и объявить им, чтобы они к размножению коммерции с российскими купцами имели старание"[979].
Но при Петре I армяне, жившие в Москве и в С.-Петербурге, так и не смогли получить разрешения на постройку храмов, так как Св. Синод Русской Православной Церкви в те годы препятствовал возведению армянских церквей в этих главных городах России. И, несмотря на обещание Петра I принять "оный армянский народ, ради христианства, в особливую милость и протекцию"[980], их просьбу не удовлетворили.
Послепетровская эпоха (1725-1740 гг.)
Ситуация несколько улучшилась во время краткого царствования преемницы Петра I Екатерины I (1725-1727 гг.). В декабре 1724 г. вардапет Минас в очередной раз прибыл в С.-Петербург, где он вел переговоры о приведении армянского народа под защиту и покровительство России. Об этом упоминал, в частности, французский посланник в Петербурге де-Камерон в своем донесении в Париж от 16 декабря 1724 г.: "В одном из предыдущих писем я сообщал, что один киргиз-кайсацкий князь, вступивший под покровительство царя, крестился недавно в православную веру. После того сюда приехал депутат от армянского князя с изъявлением готовности именитейших людей его нации и всего народа принять подданство царя"[981].
15 сентября 1725 г. вардапет Минас вместе с местными армянами обратился в Св. Синод с ходатайством о том, чтобы выстроить в С.-Петербурге молитвенный дом. Рассмотрев эту просьбу, Синод указом от 29 сентября определил: "...дом молитвенный иметь в Петербурге армянам дозволить и в службе их по своему закону запрещения не чинить (не делать. - а. А.), только вновь костела (церкви) с отменой от домового строения им не чинить, и из благочестивых российского народа христиан по оному своея веры мудрованию не превращать и никакого соблазна и церкви Божией уничижения не творить под великим штрафом и жестоким наказанием"[982].
Таким образом, вероисповедное положение петербургских армян улучшилось. Теперь им разрешалось иметь молитвенный дом для совершения богослужения, но разрешалось это, правда, со значительными ограничениями.
В 1720-е гг. Петербург стал крупнейшим центром транзитной торговли между Западом и Востоком, ключевую роль в которой играли местные армянские купцы. Так, в 1726 г. 90 % русско-европейской торговли приходилось на Санкт-Петербург, и 80 % этой торговли вели армянские купцы. Это обстоятельство даже вызвало озабоченность британских деловых кругов, которые видели в армянских предпринимателях сильных конкурентов. Так, в 1733 г. лорд Вильям Гаррингтон, статс-секретарь короля Георга II, направил в адрес монарха записку "об условиях русской торговли". "В 1724 году приблизительно, армянские купцы, проживающие в России, получили привилегию на транзит своего товара в Персию через Россию с оплатой его транзитной пошлиной в три процента, - сообщал лорд Гаррингтон, - а англичане вынуждены платить от 25 до 75 процентов"[983].
А в Петербург ушла "шифровка" на имя лорда Георга Форбеса, английского чрезвычайного посланника и полномочного министра при Русском Дворе (с 1733 г.). "Привилегии и преимущества, захваченные в России армянами, в высшей степени противоречат обычным условиям справедливости, принятым в других странах, - сетовал лорд Гаррингтон. - Потому мы льстим себя надеждой, что Ваше Превосходительство найдете средство поставить подданных Его Величества (английских купцов. - а. А.) по крайней мере в те же условия, которыми в пределах России пользуются армяне и другие наиболее благоприятствуемые нации"[984].
В эти годы число армян, селившихся в Петербурге, постоянно возрастало. Под 1730 г. упоминается Армянская улица и земельный участок, принадлежавший главе армянской общины Луке Ширванову (на пересечении 3-й линии и Малого проспекта Васильевского острова). В то время у немногочисленной санкт-петербургской армянской общины еще не было своего духовного наставника, и она приглашала из Москвы армянских священнослужителей для совершения религиозных обрядов. Один из них - Иван Петрович Шеристанов (Ованес Шеристанян), который обосновался в Санкт-Петербурге в 1730 г., став первым духовным пастырем местных армян и прослужив здесь до своей смерти в 1787 г. (Известно имя и другого священнослужителя - протоиерей Степаннос (Стефан) Лорис-Меликов.)
Более благоприятное отношение к армянским христианам, жившим в России, наступило во время правления императрицы Анны Иоанновны (1730-1740 гг.). Община разрасталась также и за счет армян, находившихся на военной службе. В официальных бумагах за 1720-1750-е гг. довольно часто встречаются дела по челобитным армян с просьбой принять их "в российскую военную службу". Вступая в ряды русской армии, армяне стремились быть полезными и в освободительной борьбе своего народа. Многие из них проявляли себя в воинской службе достойно, за что получали высшие военные чины и звания. Так например, в 1734 г. армянский офицер Агадар Хачик (Лазарь Христофоров) становится первым армянским генералом русской армии.
Ближайшим помощником Анны Иоанновны по управлению государством стал немец-лютеранин Бирон, который не находил нужным учитывать мнение Св. Синода Русской Православной Церкви в решении вероисповедных вопросов. 22 февраля 1735 г. издан правительственный манифест "о дозволении свободного богослужения всем христианским исповеданиям в России"[985]. А вскоре армяне, жившие в С.-Петербурге и в Москве, возобновили свои просьбы о разрешении на постройку храмов.
Обе общины свои ходатайства мотивировали тем, что "для совершения божественной службы прочие инославные христиане в Москве и С.-Петербурге церкви своего закона имеют, армянского же вероисповедания церквей, несмотря на множество обретающихся в России армян, нет" и что это обстоятельство удерживает многих армян от переселения в Россию; "а если бы свобода армянского богослужения была обеспечена, то число армян, выезжающих в Россию, весьма увеличилось бы, а через то и купечество в России распространилось бы, и казна императорского величества умножилась бы"[986].
О постройке церкви "армянского закона" в С.-Петербурге хлопотал Лука Ширванов, указывавший, что у него имеется на Васильевском острове, на Малом проспекте, по 3-й линии двор, где удобно выстроить церковь. На это ходатайство 18 января 1740 г. дано императорское разрешение: "По сему прошению позволяется"[987]. Одновременно с Ширвановым в Москве купец Богдан Христофоров с другими членами общины просил разрешения на постройку в Москве армянской церкви. Его ходатайство также удовлетворено 3 августа 1740 г., спустя 6 месяцев после того, как Л. Ширванову разрешили постройку армянской церкви в С.-Петербурге[988].
Оба эти разрешения даны императорским двором совершенно самостоятельно - без переписки со Св. Синодом и без учета его мнения. Таким образом, казалось, что с 1740 г. духовные запросы армян, живших в России, должны были полностью обеспечиваться, так как, согласно указам 1740 г., в Петербурге и Москве армяне могли иметь свои церкви и совершать в них богослужения.
Строительство первого молитвенного дома в Петербурге началось во дворе главы армянской общины Луки Ширванова (Гукаса Ширваняна) по проекту известного архитектора Трезини (фундамент для каменной церкви заложили на углу Третьей линии и Малого проспекта на Васильевском острове). Лука Ширванов был одним из наиболее влиятельных армянских купцов и промышленников. Он строил в Санкт-Петербурге фабрики для изготовления шелковых и хлопчатобумажных тканей и владел несколькими торговыми судами.
В Энциклопедии улиц Васильевского острова (СПб., 1999) указаны несколько участков, принадлежавших Луке Ширванову. Во-первых, это часть территории дома No 20 по 3-й линии. Во-вторых, это участки No 34, 36 и 38 по 3-й линии. Про три последние участка сказано, что они принадлежали Луке Ширванову и его наследникам в 1730-1790-х гг. Угловой участок по Среднему проспекту No 15/34, а также участок дома No 17 по Среднему проспекту указывается как территория, принадлежавшая фабриканту на которой Лука Ширванов в 1740-х гг. предоставил помещение для церкви, обслуживавшей армянскую общину на Васильевском острове[989].
Ширванов предложил внести из собственных средств всю необходимую для строительства храма сумму. Но смерть Анны Иоанновны, последовавшая в том же 1740 г., осложнила дальнейшую жизнь армянских общин в обеих столицах Российской империи.
Правление Елизаветы Петровны (1741-1761 гг.)
В 1740-1750-х гг. армянскую общину в Санкт-Петербурге возглавлял купец, ювелир, владелец мануфактур и судов Артемий Шериманян. В 1758 г. братья Исахановы открывают в столице одно из первых акционерных обществ в России. Так обстояли дела в экономической сфере. Но при императрице Елизавете позиции Св. Синода Русской Православной Церкви существенно укрепились, и это вскоре сказалось не лучшим образом на положении армянских общин. 8 января 1742 г. в Синоде определено: "Подать Ее императорскому величеству от Синода доношение и просить Ее императорского величества указа, не соизволит ли Ее императорское величество имеющуюся в Китае-городе (в Москве. - а. А.) армянскую церковь (только что построенную. - а. А.), яко оная не есть православная, но еретическая, диоскорова злочестия, упразднить, ибо ежели оной быть, то не безопасно, чтобы от простолюдинов не причинилось кому от армянских учителей каким-либо образом в армянскую веру какого прельщения и от того в Церкви Божией какой тщеты"[990]. Взгляд на Армянскую Церковь как на Церковь еретическую был позаимствован русскими богословами из Византии.
Это желанное для Синода распоряжение не замедлило явиться: 16 января того же 1742 г. именным указом было повелено: "Церкви армянские, кроме одной каменной в Астрахани, все, как здесь (в Петербурге. - а. А.), так и в Москве, и в Астрахани недавно построенные, упразднить и впредь позволения о строении оных не давать"[991]. Такой указ вызвал доношение Св. Синода, который был обеспокоен, как бы "не причинилось кому от армянских учителей тайным каким-либо образом в армянскую веру какого прельщения и от того в Церкви Божией какой тщеты".[992]
Таким образом, только что возрождавшееся церковное объединение армян, живших в России, и удовлетворение их духовных запросов снова ограничивалось указом 1742 г. В Петербурге запретили армянские молельные дома, в Москве чиновники Синода чуть ли не ежедневно снова и снова опечатывали армянскую церковь на Пресне.
Несмотря на такой запретительный указ, армяне, однако, не переставали настойчиво ходатайствовать о разрешении им строить церкви по примеру других инославных христиан, живших в России. Они подавали одно за другим прошения в Коллегию иностранных дел, но все просьбы их оставались без удовлетворения вследствие противодействия со стороны Синода, обыкновенно ссылавшегося в таких случаях на состоявшееся уже ранее решение - указ от 16 января 1742 г. Так, в 1745 г. Луке Ширванову отказали в достройке начатой им в Петербурге каменной церкви[993].
В 1754 г. Коллегия иностранных дел, чтобы "от всегдашних докук и прошений помянутых армян"[994] избавиться, сочла, наконец, необходимым вступиться за армян и, минуя Св. Синод, 16 марта обратилась с докладом к императрице, в котором объяснялось: "В Российской империи всех других наций людям костелы и кирхи свои, а магометанам и мечети, иметь позволено, то нужно, видится, допустить и им, армянам, свободно в том пользоваться, особливо же в рассуждении того, что по высокому намерению блаженныя памяти государя императора Петра I, они, армяне, к выезду в Россию для жития и распространения купечества через Коллегию иностранных дел нарочно призваны и в изданных тогда для такого призывания их грамотах именно включено, что Его императорское величество честной армянский народ в особливой милости содержать изволит, и как потому, так и для происходящей от купечества их государственной пользы, не безпотребно признавается к вящщему одобрению и приласканию их, армян, свободное отправление божественной службы им позволить"[995].
Но императрица Елизавета не решилась предпринять какие-либо действия по вероисповедному вопросу без согласия Св. Синода Русской Православной Церкви. Поэтому, рассмотрев представленный доклад, она повелела этот вопрос "предложить на рассмотрение Св. Синода, чтобы по рассмотрению доложено было ей о разностях веры армянской, которые отлучают ее (Армянскую Церковь. - а. А.) от Православной Греко-Российской Церкви, для решения вопроса - можно ли армянам разрешить содержание церквей для отправления службы по их закону, как прочим, живущим в России, иноверцам"[996]. Против решения Св. Синода "спросить самих армян об их верованиях" возражал архимандрит Свято-Троицкой Сергиевой Лавры Гедеон на том основании, что "армяне могут весьма хитрым образом о догматах своих представить"[997].
Таким образом, позиция Синода оставалась неизменной, отрицательной, и это повеление долгое время оставалось неисполненным. Впоследствии Коллегии иностранных дел снова приходилось защищать интересы армянских христиан, но на этом пути возникали новые препятствия, о чем свидетельствует дальнейший ход дела Л. Ширванова. 16 мая 1760 г. из Коллегии иностранных дел в адрес Св. Синода отправлено вторичное прошение, в котором снова упоминалось про "небольшую каменную церковь на дворе Ширванова, состоящем на Васильевском острову третьей линии"[998]. "Та церковь, - говорилось в письме, - каменная на дворе его, Ширванова, в пристойном месте, под надзиранием архитектора Трезини строить начата и построена сверх фундамента в вышину близ половины, но строением остановилась за тем, что в 1742 году высочайшим Ее императорского величества именным указом повелено церкви армянския, кроме одной каменной в Астрахани, все недавно построенные упразднить"[999].
Далее в письме сообщалось о трудном положении армянской общины, не имеющей духовного окормления, и о просьбе Ширванова разрешить достройку храма: "А понеже де он, Ширванов, будучи при глубокой старости, со своими домашними, так, как и другие живущие здесь армяне, не имея прибежища по своему христианскому воспитанию и закону к Церкви во всегдашнем прискорбии пребывают... и потому он, Ширванов, как для себя с домашними, так и для тех живущих здесь армян, всенижайше просит, чтобы повелено было вышеозначенную начатую на дворе его армянскую каменную церковь, которая близко половины уже построена и напрасно пропадает, достроить и службу Божию по их закону исправлять дозволить"[1000].
Это письмо в адрес Св. Синода, содержащее просьбу армянской общины, было направлено при участии графа М.И. Воронцова (1714-1767), исполнявшего в то время должность государственного канцлера (1758-1763 гг.). Письмо вскоре дополнила рекомендация, которую граф М.И. Воронцов счел нужным направить Св. Синоду: "По таким обстоятельствам видится, можно бы им, армянам, так, как и другим, в здешней империи обретающимся иностранным народам, свободное отправление службы Божией по закону их дозволить, по меньшей мере в домах их, на которых бы внешних знаков церквей не было"[1001].
Следует отметить, что эта рекомендация не являлась для Св. Синода обязательной к исполнению. Это отчетливо сознавало руководство Коллегии иностранных дел, о чем красноречиво свидетельствует черновой вариант текста рекомендации М.И. Воронцова. В черновом варианте текста письма после слова "дозволить" следовали слова: "и для того, как здесь начатую в дому Ширванова церковь строением докончить, так и в Москве в пристойном месте новую построить, а именно на Пресне, где у них кладбище мертвым бывает, а кроме того, в Китае (городе) для собрания на молитву хотя в одном доме и без церковных знаков особливые покои содержать и в них Божию службу отправлять не препятствовать". Но эти слова в черновике затем отчеркнуты красным карандашом и рядом с ними на полях другим почерком отмечено: "N.В. О построении в С.-Петербурге и Москве публичных церквей Синод, конечно, не согласится, а требовать только, чтобы отправление службы по их закону не возбранено было иметь в их домах". Согласно этой пометке, отчеркнутые слова и были заменены в окончательном варианте вставкой: "...по меньшей мере в домах их, на которых бы внешних знаков церквей не было"[1002].
Эпоха Екатерины II (1762-1796 гг.). Возведение армянского храма св. великомученицы Екатерины на Невском проспекте (1771-1780 гг.)
Вступив на русский престол, Екатерина II (немка-лютеранка по своему первоначальному вероисповеданию) издала манифест от 4 декабря 1762 г. "О позволении иностранцам выходить и селиться в России"[1003]. Но этот манифест требовал конкретных гарантий, и поэтому 9 июня 1763 г. издан указ "О позволении всем иностранцам, выходящим в Россию, строить и содержать по их законам церкви в тех местах, где они селиться пожелают"[1004]. Указ предоставлял всем колонистам, обосновавшимся в России, большие льготы и свободу вероисповедания. В обеих столицах отвели места для возведения инославных церквей. "Эпоха императрицы Екатерины II богата законоположениями, нормирующими интересы армян, живущих в России, - отмечал отечественный исследователь А. Кусиков. - Она весьма благосклонно относилась к армянам, видя, какую пользу России может оказать этот культурный народ"[1005].
Первой благотворные перемены ощутила на себе армянская община в Астрахани. 9 июня 1763 г., основываясь на манифесте, Сенат - в ответ на просьбу гоф-фактора Иоганна Асатурова построить два армянских храма в Астрахани - определил: "Дабы призываемые на поселение в России охотнее могли выходить и через то население умножить, надлежит как объявленному гоф-фактору Асатурову, так и другим, кто пожелает, по их законам церкви строить и содержать позволить в тех местах, где они селиться похотят"[1006]... Это решение Сената явилось основой для ходатайств петербургских и московских армян по этому же вопросу.
На благоприятное решение давней проблемы повлияло и установление связей Эчмиадзинского патриаршего престола с русским правительством. В 1768 г. католикос Симеон I (1763-1780 гг.) отправил в С.-Петербург архимандрита Давида с "благословительной грамотой". Императрице Екатерине II также в дар посланы мощи св. Иоанна Крестителя, св. девы Рипсиме, св. Георгия Победоносца и частица от Ноева ковчега[1007]. Одновременно с этим католикос Симеон обращался к проживавшим в С.-Петербурге и Москве армянам, прося их оказать содействие миссии архимандрита Давида. Посольство из Эчмиадзина радушно приняли в С.-Петербурге. Екатерина II повелела Комиссии иностранных дел заготовить ответную грамоту на имя католикоса и вручить ее архимандриту Давиду для передачи святейшему Симеону I.
30 июня 1768 г. издан указ императрицы Екатерины II "О распространении (юрисдикции. - а. А.) Первопрестольного Святого Эчмиадзина на российских армян"[1008]. А в грамоте на имя католикоса от 30 июля 1768 г. сказано о том, что по примеру предков "равномерно соизволяем, как настоящего честнейшего патриарха Симеона, так и будущих преемников его патриаршего престола, такожде юзбашей и весь честной армянский народ в нашей императорской милости и благоволении содержать"[1009]. С этого времени не только армянский народ, но и Церковь, и патриарший престол могли рассчитывать в трудную для них минуту на покровительство и защиту русского правительства.
В 1770 г. императрица направила в Сенат высочайший указ, где, в частности, говорилось: "Как еще со времени Государя Императора Петра Первого дозволено было здесь и в Москве строить армянские церкви, то вследствие того Мы ныне повелеваем дозволить армянам построить для отправления по их вере церковной службы... на отведенных от полиции пристойных местах публичные каменные строения, так как и построенные с давних лет, кои ветхи, вновь поправить"[1010].
Поэтому вполне закономерно, что вскоре был дан благожелательный ответ Екатерины II на прошение, поданное в апреле 1770 г. петербургской армянской общиной во главе с придворным ювелиром И. Лазаревым, "дозволить построить им в Петербурге, для отправления по их вере службы церковь, и под оную отвести им место". 2 мая 1770 г. последовал указ, объявленный генерал-полицмейстером Чичериным: "...армянам те церкви как здесь (в Петербурге. - а. А.), так и в Москве построить дозволить, на таком же основании, как и католические строят, для построения оных церквей здесь (в Петербурге. - а. А.) и в Москве отвести от полиции способные места"[1011].
К этому указу, 22 мая, генерал-полицмейстер Чичерин сделал дополнение, сообщив, что: "Для построения оной армянской церкви место за способное нашел на Невской проспективе, где малая собственная (придворная. - а. А.) конюшня". Конюшенная контора, которую запрашивал об этом Чичерин, ответила, что не имеет надобности в месте "по проспективе" (Невскому проспекту. - а. А.) до Казанской церкви, "от двора умершего камергера Возжинского, по улице поперечнику 31 сажень, в длину во двор, под дворы смежные купцов Бока и Пучкова 41 сажень"[1012]. Малая собственная конюшня императрицы, о которой упоминается в указе, и деревянные строения при ней снесли, и в мае 1771 г. начато строительство храма.
Возведение армянского храма в Петербурге тесно связано с именем Ованеса Лазаряна (Ивана Лазарева; 1735-1801) - одного из прогрессивных деятелей армянского освободительного движения XVIII в., направленного на свержение турецкого ига. Отец И.Л. Лазарева - Лазарь Назарович Лазарев прибыл в Россию в 1750 г. из Новой Джульфы (близ Исфахана, Иран). Свое дело в России Лазаревы начали с основания шелковых мануфактур, а к 1770-м гг. владели крупнейшими горнозаводскими предприятиями. Старший сын Лазаря Назаровича Лазарева - Иван отличался особым талантом в области предпринимательства и политической деятельности. Он не раз с успехом выполнял сложные правительственные поручения дипломатического и финансового характера[1013].
20 мая 1774 г. Ивану Лазаревичу, как и его отцу и братьям, пожаловано российское дворянство на основании "диплома на графское достоинство от Римского императора Иосифа барону Иоанну фон Лазареву"[1014].
Иван Лазарев состоял советником при Екатерине II по вопросам восточной политики, советником Государственного банка России, ювелиром императорского двора. Он также числился викарием Эчмиадзинского патриаршего престола и сопровождал архиепископа Иосифа Аргутинского в поездках по России.
Семья Лазаревых в течение 100 лет, до самого ее прекращения в 1871 г. по мужской нисходящей линии, отличалась благочестием, благотворительностью и любовью к просвещению. Они построили для своих единоверцев храмы в Петербурге и Москве, основали в Москве для образования своих соотечественников Армянское училище (1815 г.), переименованное впоследствии в Лазаревский институт (ныне - Институт востоковедения), учредили армянскую типографию, издавали религиозные и исторические памятники древней армянской литературы и участвовали во всех начинаниях, имевших целью религиозно-нравственное просвещение своих единоверцев[1015].
Строительство армянской церкви в Петербурге - "в знатном у столицы положении на Большом проспекте (т. е. Невском), против каменного Гостиного двора", - началось в мае 1771 г. по инициативе и отчасти на личные средства И.Л. Лазарева. На строительство церкви он пожертвовал 30 тыс. руб. Неподалеку от места строительства возвели и дом Лазарева, который впоследствии он подарил церковной общине[1016]. Обстоятельства, связанные со строительством церковных зданий армянской общины, довольно необычны. О них рассказывает петербургский историк С. Шульц.
"В начале 1770-х годов Иван Лазарев предложил Императорскому двору и фавориту императрицы Екатерины II Григорию Григорьевичу Орлову приобрести оказавшийся в его владении огромный алмаз, захваченный в начале 1740-х годов в Индии знаменитым персидским завоевателем Надир-шахом и похищенный после его убийства в 1747 году. На несколько лет след алмаза был утерян, а в середине 1760-х годах он был куплен богатым купцом джульфинцем Григорием Сафрасом, приходившимся дядей братьям Лазаревым, переехавшим в Россию из Голландии и просившим племянников Ивана и Екима быть его душеприказчиками.
У Орлова не хватило денег на покупку драгоценности, но он показал алмаз императрице, и она заплатила за него Ивану Лазареву миллион золотых рублей из сумм Кабинета двора. Это было сделано без огласки, и в 1773 году, в день тезоименитства императрицы, алмаз был преподнесен ей Г.Г. Орловым "вместо букета"; таким образом, алмаз приобрел имя "Орлов". (Ныне находится в Алмазном фонде России в Оружейной палате.) Часть огромной суммы денег, полученной за алмаз и выплачивавшейся казной в четыре этапа, Иван Лазарев вложил в постройку армянской церкви на Невском проспекте и двух домов при ней"[1017].
В эти годы произошло событие, важное для армян, живших в России. В 1773 г. католикос Симеон учредил Российскую епархию Армянской Апостольской Церкви (в 1780 г. ее переименовали в Ново-Нахичеванскую) и направил в Россию 30-летнего архиепископа Овсепа Аргутянца (Иосифа Аргутинского), сначала в Астрахань в качестве епархиального епископа "обитающих в России армян", а вскоре (в том же году) в Санкт-Петербург, где к молодому архипастырю весьма благоволили иерархи Русской Православной Церкви - митрополит Московский Платон (Левшин) и митрополит Санкт-Петербургский Гавриил (Петров).
Иосиф Аргутинский - одна из центральных фигур в деле переселения армян в Россию. Благодаря дружескому расположению к нему влиятельных иерархов нужды Армянской Церкви и армянского народа нашли в архиепископе Иосифе сильного и авторитетного защитника. Ближайшим сотрудником архиепископа Иосифа стал И.Л. Лазарев: он сопровождал его в поездках но России и служил для него переводчиком.
В начале 1780 г. строительство армянской церкви в Петербурге было завершено. Возведенная по проекту российского архитектора (немецкого происхождения) Георга Фридриха (Юрия Матвеевича) Фельтена (1730-1801), эта однокупольная церковь явилась замечательным памятником архитектуры русского раннего классицизма. В убранстве ее фасадов широко использовалась скульптура. Главный вход в храм отмечен портиком, увенчанным треугольным фронтоном.
Иконы для высокого иконостаса (уничтоженного в советское время) выполнил живописец К.-Л. Христинек. Обращенный к Невскому проспекту фасад церкви отмечен строгим портиком, на фронтоне которого сохранился скульптурный рельеф, сюжет которого взят из истории Армении и уже этим уникален для монументальной скульптуры Петербурга XVIII в. Сюжет можно назвать так: "Патриарх Григорий Просветитель совершает крещение царя Трдата III". Рельеф выполнен неизвестным мастером в лучших традициях классицизма.
18 февраля 1780 г. духовный предводитель российских армян архиепископ Овсеп Аргутянц (Иосиф Аргутинский) освятил церковь во имя Св. великомученицы Екатерины, небесной покровительницы императрицы.[1018] Это освящение происходило в торжественной обстановке: на нем присутствовали князь Г.А. Потемкин (1739-1791) и многие высокопоставленные лица. Архиепископ сказал на армянском языке проповедь, в которой прозвучала благодарность "преславной стране Российской, где народ наш обитает", Петру Великому и Екатерине II, которая "отверзла нам в Россию врата спасения и во славу которой сей храм наименован". Проповедь в переводе на русский язык была издана в виде брошюры и роздана присутствовавшим, а специально для императрицы и князя Потемкина были изготовлены отдельные экземпляры в ценных переплетах[1019].
Текст сказанной архиепископом Иосифом речи, в двух экземплярах и в особых роскошных переплетах, поднесен князем Потемкиным как императрице, так и великому князю. Екатерина II, в знак благоволения к архиепископу, 23 февраля прислала ему богатую панагию и крест, украшенный драгоценными камнями, а 3 мая того же 1780 г. он был принят ею и поднес ей чин молебствия за российский царствующий дом, составленный скончавшимся к тому времени католикосом Симеоном (1780 г.). Императрица не присутствовала на освящении, но в последующие годы бывала в армянском храме по меньшей мере дважды, заказывала молебны. Что же касается князя Потемкина, то, как рассказывают, он посещал церковь почти каждое воскресенье. Вероятно, и потому, что адъютантом князя был сын графа Ивана Лазарева - Артемий.
В 1790 г. владыка Иосиф и граф И.Л. Лазарев подали императрице "Записку о целесообразности заселения армянами юга России", получившую положительный ответ. Архипастырь всемерно содействовал обустройству армянских переселенцев, открытию школ, светскому образованию, за что удостоился самых высоких оценок русских и армянских политиков и историков. Иосиф Аргутинский понимал, что единственная возможность освободить родину - тесная связь с Россией.
В эти годы число армян, обосновавшихся на жительство в С.-Петербурге, росло[1020], хотя в конце ХVIII в. армянская община оставалась все же сравнительно небольшой, но духовно сплоченной. "Армянский народ состоит не более как из ста человек, но имеет 2-х священников", - отмечал один из тогдашних бытописателей С.-Петербурга[1021].
Тем не менее город занимал важное место в деле армянского просвещения. В стенах Академии наук разрабатывалась программа первой армянской школы на территории России, которую предполагалось открыть в Астрахани. В числе предусмотренных для нее предметов были география, математика, физика, всеобщая история, естествознание, иностранные языки. Инициатором составления этой программы стал крупный промышленник и видный представитель армянской общины в Петербурге Маргар Манучарян. Он же в числе других оказал содействие в открытии в армянском церковном доме на Невском проспекте первой армянской типографии в России, основанной Григором Халдаряном.
Пожилые прихожане умирали, и, согласно тогдашним традициям, их следовало хоронить на отдельном кладбище. Это побудило протоиерея Стефана Лорис-Меликова, священника армянской церкви, составить прошение, которое направили в Санкт-Петербургское губернское правление. "До настоящего времени в Санкт-Петербурге Церкви и по милости нашей религии армян, умершие похоронялись на Васильевском острову у Смоленской на кладбище, отведено для лютеран, - писал о. Стефан. - Некотором по множеству хороненных, остается место стесненное, ныне по умножению сдесь национальных нужно для нации нашей армянской, иметь особое кладбище. Поверенной мне от Преосвященного Иосифа Архиепископа Гайканского (армянского. - а. А.) доверенности во управление здешней церкви всех по духовенству потребностей, покорно прошу, дабы повелено было на Васильевском острову, подле оноеж лютеранское кладбище, вниз по речке в длину и в широту на сто сажен отвесть для армянской нации кладбище, и куды надлежит об отводе благоволить сделать предписание. Генваря 26 дня 1791 года подлинной подписал, и сему прошению протопоп Стефан Лорис Меликов, руку приложил"[1022].
О том же писал в своей челобитной Иван Лазарев: "Здешней нашей церкви от протопопа Стефана в губернское правление подана просьба об отводе на Васильевском острову нашей нации место для кладбища; но отвода онаго желаю я на оном месте для помещения и призрения из нашей нации или других бедных построить каменное жилище, и чтоб впредь из нашей нации умерших не привозить в нашу церковь, на Невском проспекте состоящую, но прямо таковых из домов отвозить на кладбище для отпевания и погребения покойных на оном же месте. Желаю я на собственном своем иждивении в услугу нации нашей, и для поминания души ныне лишенного сына моего построить каменную небольшую церковь.
Подлинное подписал Иван Лазарев. 10 генваря 1791 года"[1023].
Оба прошения рассмотрели - "об отводе на Васильевском острове при кладбище иноверных особого для их нации места, на коем коллежский советник Лазарев желает построить для помещения и призрения бедных каменное жилище, а для погребения умирающих армян каменную небольшую церковь". (В 1747 г. на острове Голодай отвели место для погребения "чужестранных обывателей разных вероисповеданий". Здесь хоронили и армян, но обособленного армянского участка до 1790-х гг. не существовало.)
Частным указом от 15 февраля 1791 г. Екатерина II извещала санкт-петербургского губернатора: "Господин генерал-поручик и Санкт-Петербургский губернатор Коновницын! Вследствие прошения здешней армянской церкви протопопа Стефана об отводе на Васильевском острову при кладбище иноверных особого для их нации места, на коем коллежский советник Лазарев желает построить для помещения и призрения бедных каменное жилище, а для погребения умирающих каменную небольшую церковь, повелеваем как просимое место ради вышесказанной надобности отвесть, так желаемое на нем строение произвести дозволить"[1024].
Как следует из содержания этого документа, строительство армянской кладбищенской церкви было начато на средства того же И.Л. Лазарева; оно началось на территории, отведенной армянам рядом со Смоленским православным кладбищем, которое существует с 1756 г. Армянское кладбище запланировано как прямоугольник, имеющий 100 саженей в длину и столько же в ширину.
История строительства второго армянского храма в Санкт-Петербурге - церкви Св. Воскресения, расположенной на территории армянского Смоленского кладбища, связана с горем, постигшим семью И.Л. Лазарева. В 1791 г. на Русско-турецкой войне (1787-1791 гг.) погиб его единственный сын и наследник, гвардейский офицер, адъютант князя Г.А. Потемкина 23-летний Арутюн (Артемий) Иванович Лазарев. Его останки перевезли в Россию и погребены на том месте, где вскоре началось строительство храма. Церковь заложили по высочайшему разрешению 4 мая 1791 г., и строилась она на средства И.Л. Лазарева как усыпальница для погибшего сына, а затем стала семейной усыпальницей Лазаревых.
Строительство церкви завершили к 1794 г. 5 мая того же года ее освятили духовный предводитель российских армян архиепископ Иосиф Аргутинский и настоятель церкви протоиерей Степаннос Лорис-Меликов. Церковь построена в стиле русского классицизма конца XVIII в. Ее объемно-пространственные формы довольно просты и скромны. Существует убедительное предположение историков архитектуры, что проект армянской церкви Святого Воскресения (Сурб Арутюн) также принадлежит выдающемуся мастеру Ю.М. Фельтену[1025]. Настоятелем церкви стал протоиерей Стефан, один из двух армянских священников Петербурга.
И.Л. Лазарев скончался в чине действительного статского советника в 1801 г. в возрасте 66 лет. В 1802 г., уже после смерти графа, в притворе церкви установили беломраморное надгробие, ваявшееся в течение 10 лет знаменитым скульптором И.П. Мартосом, автором памятника Минину и Пожарскому на Красной площади в Москве. (В 1934 г. шедевр Мартоса перевезли в музей городской скульптуры в здании Благовещенской церкви Александро-Невской Лавры.) Здесь же, при храме, похоронены жена И.Л. Лазарева Екатерина Ивановна, умершая в 1819 г., и его братья Минас и Еким.
Армянская община в Петербурге обладала и недвижимой собственностью. Одновременно с храмом Св. Екатерины и тоже на средства И.Л. Лазарева по проекту Фельтена строился восточный флигель (ныне - Невский пр., 42). Дом был завершен к 1777 г. и предназначался для причта. Двухэтажный, на высоком цокольном этаже, он своей ясной и строгой архитектурой продолжил характерную для того времени застройку Невского проспекта. (В 1835-1837 гг. здание перестроено и надстроено по проекту А.И. Мельникова.)
В 1785 г. И.Л. Лазарев подал прошение на высочайшее имя о строительстве второго дома. В обращении к Екатерине II он выразил желание внести свою лепту в украшение города: "Пустырь другой половины церковной земли будет безобразием в симметрии великолепной столицы, и ежели приступить к исправлению того безобразия, от чего последовать должно немалое всему проспекту украшение...". В 1794 г. императрица дала разрешение на строительство дома при церкви Св. Екатерины, "выходя из оной по правую руку" (ныне - Невский пр., 40). Этот западный флигель ансамбля строился в 1794-1798 гг., очевидно, по проекту архитектора Е.Т. Соколова. Фасад здания близок к решению фасада восточного флигеля, только на уровне третьего этажа были помещены барельефы как дань новым веяниям в архитектуре. Оба церковных здания сохранили отделку интерьеров и ценны как прекрасные образцы жилого дома конца XVIII - начала XIX в. Лицевые и дворовые флигели образуют тесный двор, обрамляют церковь, не соперничая с ней своим скромным обликом. Если И.Л. Лазарев пожертвовал на строительство церкви Св. Екатерины 30 тыс. руб., то дом и каменный флигель стоили ему в 50 тыс. руб.[1026]
В 1778 г. Лазареву и его наследникам дано право на пользование "всем произведенным строением, яко собственностью". В 1800 г. архиепископ Иосиф заверил завещание Лазарева, по которому тот даровал Санкт-Петербургской армянской церкви и общине свою недвижимость.
В Российской Национальной библиотеке хранится папка, озаглавленная "Лазарев Еким: Документы о разделе наследства Екима Лазарева и об имущественных отношениях его детей. 1800-1859 гг."[1027]. Речь идет о тексте духовного завещания действительного статского советника и кавалера Ивана Лазаревича Лазарева в пользу его многодетного брата Екима Лазаревича Лазарева. В этой папке есть следующий документ (орфография подлинника):
"ИМПЕРАТОРСКОГО ВОСПИТАТЕЛЬНОГО ДОМА. СПБ. ОПЕКУНСКИЙ СОВЕТ СВИДЕТЕЛЬСТВУЕТ, ЧТО ПРИЛОЖЕННОЕ У СЕГО ЗАВЕЩАНИЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОГО СТАТСКОГО СОВЕТНИКА И КАВАЛЕРА ИВАНА ЛАЗАРЕВИЧА ЛАЗАРЕВА ЕСТЬ ПОДЛИННОЕ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ТО САМОЕ, КОТОРОЕ ЗА ПЕЧАТЬЮ БЫЛО ПРИНЯТО В СОХРАННУЮ КАЗНУ".
"Петербургская часть" завещания содержит такие строки: "В наследие жене моей Катерине Ивановне определяю купленную мною на ея имя Санкт-Петербургской губернии в Гдовском уезде Заянскую вотчину 2 тысячи душ, которую оставляю ей в собственность. - Сверх того все имеющееся в петербургском доме моем состоящем на Церковном дворе движимое мое имущество, как то: Бралиянты, серебро, мебели, разные вещи, екипажи с приборами и прочее все оставляю жене моей в собственность и по ея смерти отдать кому она заблагорассудит, кроме картин и фамильных портретов, о коих упомянуто будет ниже; касательно же до письменных дел и бумаг в кабинете моем находящихся, то все по смерти моей немедленно ей жене моей запечатать, а каким образом потом с ними поступить, о том оставлю ей особую записку. - При том завещаю во-первых: владеть ей жене моей и пользоваться по смерть ея петербургским домом моим на Церковной земле мною построенным от оных Церковных домах распоряжения и Архиепископом нашим, Иосифом утвержденнаго"[1028].
Согласно завещанию, наследник И.Л. Лазарева, его младший брат О.Л. Лазарев обязывался внести в Опекунский совет 200 тыс. руб. с тем, чтобы из основного капитала и процентов с него составилась сумма, достаточная для сооружения "со временем приличного здания для воспитания и обучения бедных детей из армянской нации". По завещанию дома передавались наследникам Лазарева по мужской линии до четвертого колена, после чего становились собственностью армянской общины. (В 1904 г. князь С.С. Абамелек-Лазарев передал дома по Невскому пр., 40-42, армянскому церковному управлению.)
Конец ХVIII - начало XIX
Во время правления императора Павла I (1796-1801 гг.) издана грамота о том, что российская корона берет армянский народ под свое покровительство (1798 г.). В том же году император Павел I купил у графа И.Л. Лазарева его имение в Ропше в память о своем отце Петре III, где тот был убит в результате дворцового переворота.
Архиепископ Иосиф продолжил свою активную деятельность на ниве духовного просвещения. Будучи одним из руководителей армянского освободительного движения, он всецело поддерживал деятельность своих соотечественников, связывавших освобождение Армении с христианской Россией. За свою деятельность архиепископ Иосиф, его братья и племянники были возведены императором Павлом I "в княжеское достоинство с дозволением именоваться Аргутинскими-Долгорукими (Еркай-набазук)".
Проявляя большой интерес к древнеармянской литературе, особенно к литературе духовной, и стремясь распространять ее среди народа, архиепископ Иосиф основал армянские типографии в С.-Петербурге, Новой Нахичевани и Астрахани, в которых был издан ряд богослужебных книг, важнейшие труды Нерсеса Благодатного (Шнорали), некоторые исторические сочинения, а также русский перевод чина священной литургии Армянской Церкви и другие богослужебные тексты. В 1799 г. в Петербурге напечатана книга под названием "Исповедание христианской веры Армянской Церкви, переведенное с армянского на российский язык и изданное тщанием преосвященного Иосифа, архиепископа всего армянского народа, обитающего в России, и кавалера князя Аргутинского-Долгорукого". (1-я глава - Исповедание христианской веры; 2-я гл. - Чин крещения и миропомазания; 3-я гл. - Таинство святой и Божественной литургии.) В 1857 г. уже вторым изданием напечатан "Чин священной и божественной литургии Армянской Церкви. Перевод с армянского архиепископа Иосифа князя Аргутинского-Долгорукого" (2-е изд. СПб., 1857).
Нельзя обойти вниманием фигуру переводчика и языковеда Григора Ходжамаловича Халдаряна (Халдарова), являющегося пионером армянского типографского дела в столице России. Уроженец Нор Джуги, Г. Халдарян вначале занимался торговлей в Индии, а затем обосновался в Лондоне. Уже будучи известным лондонским книгопечатником, в 1779 г. Халдарян перебрался в Россию с целью завести там армянское книгопечатание. По его заказу в Голландии изготовили "десять различных шрифтов армянских букв". Под покровительством архиепископа Иосифа в 1783 г. он открыл типографию в одном из домов при церкви Св. Екатерины (левый флигель).
Первым изданием стали сочинения католикоса Нерсеса Шнорали (ХII в.), затем выпущена книга архимандрита Егише (V в.) "О Вардане и войне Армянской". Одним из лучших изданий стал составленный им же первый армяно-русский словарь (издан в 1788 г., уже посмертно). После смерти Халдаряна его вдова Екатерина (Катарине) Захаровна продолжила дело своего супруга. Она завершила издание словаря и вошла в историю как первая армянская женщина-издатель. Одним из интереснейших изданий Е. Халдарян стал первый в истории учебник русского языка для армян, озаглавленный "Книга, содержащая в себе ключ познания букваря, словаря и некоторых правил из нравоучения". Составителем книги стала Клеопатра (Мариам) Сафарова, дочь богатого петербургского судопромышленника. Она же усыновила и воспитала будущего известного дипломата и литературного деятеля того периода Артемия Араратского.
В 1789 г. типографию сначала перевезли в Нор Нахичевань (на Дону), а затем в Астрахань. (Вторая армянская типография в Санкт-Петербурге открылась в том же здании в 1812 г.)
В 1799 г. повелением Павла I в Астрахани учреждена Армянская Духовная консистория. "В управлении сей консисторией быть церквам, приходам и мирским людям, пребывающим в С.-Петербурге, Москве", - говорилось в указе, с дальнейшим перечислением целого ряда российских городов, где в то время жили армяне: "...да будут по правилам их церковным в непосредственном управлении пребывающего в России архиепископа Иосифа и его наместника под зависимостью Араратского патриарха"[1029]. Кроме этого, в городах, где были крупные армянские поселения - Петербурге, Москве, Кизляре и других, были учреждены особые духовные правления.
Архиепископ Иосиф продолжал пользоваться благорасположением русского правительства. Еще в 1793 г. Екатерина II подарила ему бриллиантовый крест на клобук, богатую мантию; император Павел I наградил его орденом Св. Анны I степени[1030]. 28 октября 1799 г. император Павел I издал грамоту о свободном отправлении армянским народом национального вероисповедания и прочих правах. Архиепископу Иосифу Аргутинскому-Долгорукому и всем армянским обществам была пожалована грамота о даровании льгот и преимуществ.
"17 мая 1799 года в Петербурге была издана "Речь, говоренная преосвященным Иосифом - архиепископом всего армянского народа, обитающего в России, и кавалером, князем Аргутинским-Долгоруким на случай пожалования ему ордена св. Анны 1-й степени в Санкт-Петербургской армянской церкви Святой Екатерины". В этой проповеди архиепископ с благодарностью отзывался об императоре за его благожелательное отношение к армянскому народу. Наиболее видных из числа армянских епископов, архимандритов и протоиереев, подвластных архиепископу Иосифу, император Павел наградил орденами св. Анны II степени и золотыми крестами, украшенными бриллиантами".
В 1800 г. архиепископ Иосиф избран Верховным католикосом, но, к сожалению, недолго возглавлял Армянскую Апостольскую Церковь. На Эчмиадзинский престол он так и не взошел, скончавшись 9 марта 1801 г. в Тифлисе, куда заехал по пути в Армению.
Эпоха правления Александра I (1801-1825 гг.)
Процесс объединения армян, появление в разных русских городах армянских храмов, учреждение Духовной консистории и духовных правлений - все это свидетельствовало об укреплении позиции Армянской Церкви в России. Но, несмотря на это, вплоть до начала XIX в. Армянская Церковь в России не признана юридическим лицом, за которым закреплялись бы официальные имущественные права. Начало этому процессу было положено в армянской петербургской общине.
Как уже отмечено, постройка армянских церквей в С.-Петербурге стала делом придворного ювелира Ивана Лазарева, за потомством которого признавалось право управления ими. 24 октября 1801 г. И.Л. Лазарев скончался и погребен в семейной усыпальнице в церкви Святого Воскресения на Смоленском кладбище, рядом со своим единственным сыном Артемием. В 1802 г. в усыпальнице Лазаревых сооружен скульптурный мемориал.
В 1804 г. вдова Ивана Лазарева, отказалась от управления обеими армянскими церквами в Санкт-Петербурге[1031]. При этом, с ее согласия подробно указан порядок управления церковными доходами[1032]. В именном указе, направленном петербургскому военному губернатору, говорилось: "О дозволении и разрешении наследникам действительного статского советника Лазарева, согласно их желанию и воле первого завещателя, привести в исполнение статьи постановления об управлении армянских церквей и их собственностей и об освобождении принадлежащих к оным домов от полицейских повинностей"[1033]. К этому указу приложены соответствующие постановления епархиальных армянских архиепископов и Верховного Эчмиадзинского патриарха и католикоса.
Опыт армянской петербургской общины в 1806 г. был успешно применен и на других инославных приходах. На основании приведенного указа от 19 июля 1804 г. решено, что и другие инославные общины "должны по примеру состоящей в С.-Петербурге армянской церкви... быть освобожденными от полицейских повинностей во всем, на том основании, как постановлено вообще о домах и имуществах, к церквам других армянских исповеданий принадлежащих"[1034]. А еще через несколько лет, по указу от 17 ноября 1810 г., имущественные интересы Армянской Церкви были ограждены теми же самыми законами, как и имущества Русской Православной Церкви. (Эти права впоследствии закреплены и расширены указами 1831 и 1836 гг.[1035])
К этому времени квартиры домов армянской общины (Невский пр., 40, 42) сдавались внаем; в 1823-1825 гг. в одном из них жил будущий декабрист Г.С. Батеньков. Впоследствии оба дома неоднократно перестраивались[1036]. В этот период в прицерковном доме Лазаревых располагался литературный салон, и его завсегдатаями были многие известные писатели и деятели искусства, такие как Н.М. Карамзин, П.А. Вяземский, А.И. Тургенев и А.С. Пушкин.
С осени 1823 до лета 1832 г. в восточном корпусе (дом No 42) жил выпускник Санкт-Петербургской духовной семинарии, преобразователь и реформатор государственного устройства России Михаил Михайлович Сперанский, возвращенный в Петербург императором Александром I в марте 1821 г. после ссылки и губернаторства в Пензе и Сибири. Вместе со Сперанским в доме армянской церкви жила его дочь Елизавета Михайловна, по мужу - Фролова-Багреева, находившаяся в родстве и близкой дружбе с хозяевами дома князьями Абамелек-Лазаревыми[1037].
В период опалы и ссылки свои письма к Александру I Сперанский посылал не почтой, а с оказией через Лазаревых. В одном из посланий, обращенных к давним друзьям, Сперанский писал: "Милостивый государь, Яким Лазаревич! Я не могу оставить моего уединения, не принеся Вам истинной моей благодарности за все знаки участия Вашего в судьбе моей в такое время, когда не многие смели или хотели признавать себя даже и в знакомстве со мной"[1038].
Пушкин в 1830-е гг. бывал у Сперанского и в салоне его дочери, в доме, владельцами которого являлась семья Абамелек-Лазаревых, общаясь и с гостеприимными хозяевами. Тем для разговоров, как можно представить себе, было более чем достаточно. Лазаревых любили и знали в разные годы также А.С. Грибоедов, М.Ю. Лермонтов, Е.А. Баратынский, брат которого Ираклий женился на очаровательной Анне Давыдовне Абамелек-Лазаревой, воспетой пушкинским пером:
Когда-то (помню с умиленьем)
Я смел вас нянчить с восхищеньем,
Вы были дивное дитя.
Вы расцвели - с благоговеньем
Вам ныне поклоняюсь я.
За вами сердцем и глазами
С невольным трепетом ношусь
И вашей славою и вами,
Как нянька старая, горжусь.
(В альбом княжне А.Д. Абамелек. 1832).
В 1822 г. архитектор Е.Т. Соколов составил смету на ремонт храма с существенными изменениями его интерьера. Его сохранившаяся отделка отличается от первоначальной[1039].
После кончины католикоса Иосифа в 1801 г. его преемником в качестве духовного предводителя российских армян стал архиепископ Епрем (Ефрем) Дзорагехци. При личной встрече с ним в Санкт-Петербурге император Александр I отметил заслуги архиепископа перед империей и наградил его орденом Св. Анны I степени. 12 сентября 1809 г., в праздник Воздвижения Креста Господня, новоизбранный католикос по желанию Александра I отслужил молебен в армянской церкви Св. Екатерины, где присутствовала императорская семья и весь высший свет.
Дело духовного просвещения армян, живших в России, продолжили последователи католикоса Иосифа, подвизавшиеся в С.-Петербурге, Москве и Астрахани. Все они были в священном сане: о. Иосиф Иоаннесов, о. Артемий Аламдаров, епископ Михаил Салантьян, Гавриил Патканян и др. Отец Иосиф Иоаннесов известен как переводчик "Истории Армении" Моисея Хоренского (Мовсеса Хоренаци) на русский язык (СПб., 1809). А в 1812 г. Лазаревы открыли в Санкт-Петербурге вторую армянскую типографию.
Во время нашествия Наполеона на Россию (1812 г.) армянские воины и полководцы проявили такое мужество и преданность России, что император Александр I издал особую высочайшую грамоту от 16 сентября 1813 г. на имя армянского народа для "засвидетельствования перед целым светом Монаршей признательности и благоволения и в честь и славу их в памяти потомков" и направил ее католикосу Епрему.
Большое культурное значение имело издание в Петербурге труда Мовсеса Хоренаци "История Армении" (1809 г.) и книги "Жизнь Артемия Араратского" (1813 г.), впервые познакомившей русского читателя с армянской историей ХVIII в. В те годы среди петербургских армян был известен подпоручик Варлаам Ваганов, много переводивший с армянского на русский язык, причем в числе его переводов такие значительные сочинения, как труд Мовсеса Хоренаци "Плач об Армении" (последняя часть "Истории Армении") и "Новая книга, называемая увещевание", составленная Шаамиряном. Важное место в духовной жизни петербургских армян занимал и служивший в Коллегии иностранных дел ученый, владевший несколькими языками, Хоченц (Маргар) Гехамянц. В 1817 г. при участии Хоченца была переведена на новоармянский язык Библия. Трудно переоценить роль главы российских армян Иосифа Аргутинского. Благодаря его авторитету и стараниям, а также неутомимой деятельности семьи Лазаревых, Петербург стал важным центром культуры российских армян.
Русское правительство по достоинству оценивало духовно-просветительскую деятельность армянских пастырей. Так, 21 августа 1825 г. от министра народного просвещения и главного управляющего духовными делами иностранных исповеданий А.С. Шишкова (1754-1841) последовало предложение С.-Петербургскому Армянскому духовному правлению, "по засвидетельствованию преосвященного архиепископа Иоаннеса о ревностном служении наместника армянских церквей в С.-Петербурге и Москве архимандрита Серафима... сопричислить его к ордену Св. Владимира IV степени"[1040].
К этому времени политическая обстановка складывалась для Армении благоприятно. В 1801 г. к России добровольно присоединились Гугарк и Ширак; в 1813 г. по Гюлистанскому мирному договору между Россией и Персией к России добровольно присоединился Арцах (Нагорный Карабах); в 1828 г. по Туркменчайскому мирному договору между Россией и Персией к России добровольно присоединяется Восточная Армения. Россия гарантировала юридические и гражданские права населению Армении, на которое не распространялось крепостное право, а Армянская Церковь сохраняла свою автокефалию (церковную независимость).
Эпоха правления Николая I (1825-1855 гг.)
2 февраля 1827 г. в рескрипте на имя архиепископа Нерсеса Аштаракеци (будущего католикоса всех армян Нерсеса V) император Николай I выразил благоволение армянскому народу, проявившему героизм в ходе Русско-персидской войны (1826 г.). Армянские иерархи принимали деятельное участие в войнах России с персами и турками, выступая иногда на коне с крестом в руках во главе русских войск. Так поступили в 1827 г. при завоевании Эривани патриарх Нерсес V и в 1829-1830 гг. при завоевании Карса и Эрзерума епископы Карапет и Степанос[1041]. Возможно, к этому времени относится армянский тост: "Да соделает Господь острым меч русского царя".
В 1829 г. в Санкт-Петербургской губернии проживали 111 армян[1042].
В 1830 г. в лоне Армянской Апостольской Церкви в России произведена административная реформа; в связи с этим петербургский и московский армянские приходы перешли в юрисдикцию архиепископа Нерсеса, возглавившего новоучрежденную Нахичевано-Бессарабскую епархию. (Впоследствии его избрали Верховным патриархом и католикосом всех армян; 1842-1857 гг.) В указе Сенату от 23 апреля 1830 г. предписывалось: "Учредить новую армянскую епархию под наименованием Нахичеванской и Бессарабской, включив в оную все церкви сего исповедания, находящиеся в С.-Петербурге, Москве, в губерниях Новороссийских и в области Бессарабской. Начальником сей епархии... быть грузинскому архиепископу Нерсесу, увольняя его от прежней должности"[1043]. Впоследствии архиепископа Нерсеса избрали католикосом (1842-1857 гг.).
В 1836 г. император Николай I издал Указ, озаглавленный "Положение об управлении делами Армяно-Григорианской Церкви в России". Помимо всевозможных вопросов внутрицерковной жизни "Положение" утверждало выборы католикоса всех армян на Национальном церковном соборе, состоявшем из представителей всех епархий Армении и диаспоры. Участники собора выдвигали двух кандидатов, одного из которых и утверждал император. "Положение" стало своего рода духовным уставом Восточной Армении, управлявшим армянской церковной жизнью с 1836 по 1917 г. За Армянской Церковью закреплялся статус юридического лица и "признавалось право пользоваться, владеть и в особенности распоряжаться своим имуществом".
К этому времени число армян, живших в С.-Петербурге, увеличилось; в 1831 г. решено начать здесь преподавание "в казенном заведении армянского языка"[1044]. В 1844 г. по высочайшему повелению Николая I в Санкт-Петербургском университете учреждена кафедра армянской словесности. В сфере арменоведения в университете работали такие видные ученые, как профессора Керовбе (Керопе) Патканов и Николай Адонц, академики Николай Марр, Иосиф Орбели, которыми по праву гордится международное востоковедение.
Территория армянского кладбища значительно выросла: оно было местом упокоения представителей различных сословий. Здесь при кладбищенской церкви похоронен протоиерей Мартын Иванович Челабов (1834 г.); здесь нашли последнее пристанище потомки известного рода Лорис-Меликовых, здесь покоится прах профессора турецкого языка Ованеса Амиди (1798-1849).
На Смоленском армянском кладбище похоронены известные деятели, внесшие большой вклад в развитие национальной культуры. К их числу принадлежит Александр Макарьевич Худобашев (1780-1869), опубликовавший "Армяно-русский словарь, составленный по лексикону, изданному в Венеции" (Ч. 1-2. М., 1838), а также "Исторические памятники вероучения Армянской Церкви, относящиеся к ХII веку" (перевод с армянского; СПб., 1847).
Следует сказать и о профессоре Петербургского университета Керопэ Петровиче Патканове (1833-1889), чье надгробие также сохранилось. Он родился в Ставрополе в семье священника, занимался научной деятельностью на кафедре армянского языка при Восточном факультете Санкт-Петербургского университета; в 1864 г. стал профессором. Его магистерская работа написана на тему "Опыт истории династии Сасанидов по армянским источникам" (СПб., 1863), а его докторская работа носит название "Исследование о составе армянского языка" (СПб., 1864). Общее число его печатных трудов насчитывает около 40 наименований, некоторые из них переведены на французский и немецкий языки. Он состоял членом многих научных обществ, присутствовал на нескольких съездах ориенталистов, собиравшихся в западноевропейских странах[1045].
Представители петербургской армянской общины проявляли себя в различных сферах деятельности: это и химик Карп Никитич Гайрабетов (1906), и генерал от кавалерии Агаси бек Авшаров (род. в Шемахе в 1834 г., ум. в С.-Петербурге в 1907 г.), и инженер путей сообщения Христофор Аветович Ярамышев (из г. Шуши, ум. в 1918 г.), и многие др. Даже те немногие имена, которые были упомянуты, дают основание говорить о Смоленском армянском кладбище как о национальном мемориале.
Особо следует сказать о министре народного просвещения статс-секретаре графе Иване Давидовиче Делянове. Иван Давидович родился в 1818 г., умер 29 декабря 1897 г. Первоначальное образование Делянов получил в Лазаревском институте и окончил курс юристом в Московском университете. Состоял на службе с 1835 г.; в 1858 г. стал попечителем Санкт-Петербургского учебного округа, а затем - министром народного просвещения (с 1881 г.). В 1885 г. возведен в графское достоинство. По воспоминаниям современников, отличительными чертами графа были доброта и доступность. "Учащим и начальствующим" он рекомендовал "постоянно помнить, что в этом великом, святом служении нужны не слова, а дело, не форма, а живая душа", "справедливость, снисходительность, дружелюбность, доброжелательство, словом, должны в деле начальствования и воспитания юношества постоянно воодушевляться высшей христианской любовью".
Выдающаяся личность и Лазарь Маркович Серебряков (Казар Маркосович Арцатагорцян), принадлежащий к плеяде выдающихся военачальников. Он был не только флотоводцем, не только организовал морские перевозки грузов и строительство новых укреплений на российском побережье. Член Русского географического Общества, Серебряков собирал ценнейшие данные о землях и народах от Сухуми до Кубани. Кавказские войны 1830-1850-х гг. выдвинули Лазаря Марковича в ряды видных военно-политических деятелей.
Будущий адмирал родился в 1798 г. в крымском селе Карасу-базаре (г. Белогорск) в семье видного российского политического деятеля Маркоса Саркисовича Кюмушли-Арцатагорцяна. Во время Русско-турецкой войны в 1771 г. поступил на российскую военную службу. Начальное образование Арцатагорцян получил в местной армянской приходской школе, затем учился в Одесском лицее. В 1810 г. поступил в школу гардемаринов в Николаеве и в 1825 г. стал командиром корабля. В 1828 г., в начале Русско-турецкой войны, назначен адъютантом начальника Главного морского штаба А.С. Меншикова и в составе десантных войск высадился на берег Анапы. Серебряков принимал участие во всех сражениях у стен Варны, а также во взятии турецких морских крепостей Месемврии, Мидии, Инады.
В немалой степени благодаря усилиям Серебрякова за три-четыре года Новороссийск и Анапа приняли вид благоустроенных городов. На карте появились новые населенные пункты и укрепления. Помимо всего прочего, он устроил училище, библиотеки, клуб для детей местных жителей. 7 ноября 1853 г. семь кораблей и восемь казацких лодок под командованием вице-адмирала Серебрякова, разбомбив занятый турками пост "Св. Николая", предприняли морской поход вдоль анатолийских берегов. У Трапезунда русские корабли вступили в бой с турецким флотом, взяли в плен один корабль и уничтожили остальные. Вскоре Серебрякову поручили защиту Керчи и Азовского моря. Л.М. Серебряков умер в 1862 г. в Петербурге. В 1955 г. останки флотоводца торжественно перезахоронены в пантеоне героев обороны Севастополя. В 1977 г. одну из улиц Новороссийска назвали именем адмирала.
В 1841 г. проведена реконструкция церкви Св. Екатерины по проекту архитектора Л.Ф. Вендрамини. А кладбищенская Воскресенская церковь в середине XIX в. стала приходской, при ней открылось армянское благотворительное общество. В 1894 г. на кладбище насчитывалось 410 захоронений. Здесь похоронены многие видные представители армянской общины. В списках армянского некрополя значатся имена армянских ученых, военных, купцов, представителей самых разных профессий и сословий[1046].
Вторая половина ХIХ в
В ноябре 1866 г. император Александр II утвердил избрание духовного пастыря Брусы (территория Турции) Геворга IV католикосом всех армян. От имени императора новоизбранному католикосу были вручены орден св. Александра Невского, бриллиантовый крест для патриаршей камилавки (который после Геворга IV носили армянские католикосы) и верительная грамота с приглашением посетить Санкт-Петербург. Встреча Геворга IV с Александром II состоялась 14 октября 1867 г. в Георгиевском (Большом Тронном) зале Зимнего дворца, где католикос преподнес императору дарственную грамоту и подвеску (ныне - в собрании Эрмитажа). Лицевая сторона подвески представляет собой золотую пластину с изображением св. Георгия Победоносца, окруженным бриллиантами с расходящимися золотыми лучами. С оборотной стороны подвеска имеет матовую стеклянную крышку, сквозь которую видны мощи; вокруг крышки - гравированная надпись на армянском языке[1047].
В 1880 г., к 25-летию воцарения Александра II, католикос Геворг IV преподнес императору иллюстрированное Евангелие на армянском языке, для которого в петербургской ювелирной мастерской Сазикова изготовили серебряный позолоченный оклад. Укрепленная на внутренней стороне оклада пластина гласит: "Государю императору Александру II 1855-1880 Эчмиадзинский Патриарх, Католикос народа гайканского Геворг IV". Изящных размеров рукопись (15 × 11 см) на тонком белом пергамене украшена многочисленными миниатюрами. Она была написана в Амасии (совр. Турция) в середине ХVII в. и иллюстрирована художником Лазарем (ныне находится в собрании Эрмитажа)[1048].
Если первые армяне Петербурга занимались главным образом торговлей, то к середине ХIX в. многочисленной частью армянской общины стали преподаватели и студенты высших учебных заведений. К тому времени основными мигрантами стали молодые армяне, приехавшие в столицу России для получения образования или для усовершенствования в различных областях науки, прежде всего в медицине и филологии. Хотя в Петербурге не было армянского учебного заведения, здесь уже с первой половины ХIХ в. армянский язык преподавали в университете, а в 1849 г. создана кафедра армянского языка и литературы. (Она стала второй по счету в России; первую такую кафедру открыли в 1842 г. в Казанском университете.) На кафедре работали такие маститые армяноведы, как Н. Бероев, К.П. Патканов, Н.Я. Марр, Н.Г. Адонц. Здесь, наряду с Московским Лазаревским Институтом, осуществлялась подготовка кадров арменистов.
В 1858 г. в журнале "Духовная беседа" опубликованы две работы епископа Псковского и Порховского Гермогена (Добронравина): "Краткий очерк Армяно-Григорианской Церкви" и "Вероучение Армянской Церкви"[1049]. Изложив вероучение Армянской Апостольской Церкви, епископ Гермоген сделал в целом не традиционный для своего времени вывод о большой близости двух Церквей: "Обозрев... главнейшие члены христианского учения, исповедуемые Армянской Церковью, мы видим, - пишет он, - что эта Церковь относительно вероучения имеет разительное сходство с Церковью Православной. Мало того, она по своему вероисповеданию гораздо ближе к ней, чем другие Церкви, каковы, например, Римско-Католическая и Лютеранская, с которыми она не согласна в том же, в чем не согласна с ними и Церковь Православная"[1050].
Во второй половине ХIХ в. в Петербурге уже было сосредоточено несколько типографий, в которых издавались как научные труды по арменоведческой и исторической литературе, так и периодические издания. В 1863 г. вышла первая в столице армянская газета "Юсис" ("Север"), просуществовавшая около года; в 1887-1898 гг. издавался иллюстрированный литературно-художественный ежегодник "Аракс"; в 1903-1904 гг. - ежегодник "Банбер граканутюн ев арвест" ("Вестник литературы и искусства"), сатирические журналы "Арцункнер" ("Слезы") и "Саприч" ("Цирюльник"). В 1869 г. из 370 проживавших в Петербурге армян 78 % составляли представители интеллигенции, 8 % - зажиточная прослойка, 7 % рабочие и ремесленники и, кроме того, 11 генералов и офицеров, 4 священнослужителя. И в дальнейшем армянское население Петербурга существенно отличалось от других армянских общин в России высоким удельным весом представителей интеллигенции.
Армянский приход Петербурга в течение почти всего ХIХ в. оставался относительно немногочисленным; на 1869 г., например, он насчитывал 329 прихожан[1051]. (Остальные четыре десятка армян принадлежали к другим конфессиям). Одним из существенных источников дохода, необходимого для повседневных нужд общины, стояла, как и ранее, сдача внаем жилых домов (Невский пр., 40 и 42). В 1835-1837 гг. восточный корпус (Невский пр., 42) перестроен по проекту А.И. Мельникова.
С 1854 по 1872 г. в верхнем этаже дома No 42 жил со своей семьей Федор Иванович Тютчев (1803-1873), поселившийся здесь по приглашению семьи Абамелек-Лазаревых. В одном из своих писем (СПб., 23 июля 1854 г.) поэт упоминает о квартире "в доме Армянской церкви, в третьем этаже, окнами на Невский проспект". "Там 14 комнат с паркетом, - пишет Тютчев. - Сам хозяин, старик Лазарев, давнишний друг нашей семьи, пришел мне ее предложить. Она сдается с дровами и водой, конюшней и сараем, за 1500 рублей в год"[1052]. А в письме от 11 августа 1854 г. Тютчев сообщает: "Я сегодня окончательно нанял квартиру, о которой шла речь. Старик Лазарев очень доволен иметь нас жильцами"[1053].
Первое десятилетие жизни Тютчева в армянском доме - это годы его близости с Еленой Денисьевой. Младшие сестры Елены учились в одном классе с дочерьми Тютчева. В доме Лазаревых Тютчев пережил самое большое горе в своей жизни: 4 августа 1864 г. Елена Александровна Денисьева скончалась от чахотки через несколько месяцев после рождения их третьего ребенка[1054]. Но куда бы потом не забрасывала поэта судьба, он возвращался под крышу ставшего для него родным армянского дома. "Наконец я водворился со вчерашнего дня, здрав и невредим, в доме армянской церкви, где я почувствовал себя как бы надевшим халат"[1055], - читаем в письме Тютчева от 28 августа 1869 г.
В соседнем флигеле армянской церкви - доме No 40 по Невскому проспекту - в 1873 г., в год смерти Тютчева, разместилась редакция газеты "Новое время", основанной в 1871 г. А.С. Сувориным, одним из замечательнейших русских журналистов и книгоиздателей. Абамелек-Лазаревы финансировали его издательство[1056].
В 1891 г. армянский храм на Невском проспекте подвергся некоторой перестройке[1057]. Его разделили перекрытием на два этажа. (Впервые реставрационные работы в церкви Св. Екатерины велись еще в 1837 г.) А в 1908 г. здание церкви подверглось реставрации под наблюдением архитектора А.И. Таманяна. По его рисунку в 1906 г. изготовили металлические створы решетки входных дверей[1058]. (Первоначально церковь отделялась от улицы расположенными между жилыми корпусами на Невском воротами с пилонами, увенчанными скульптурами львов; однако уже к концу XIX в. эти ворота убрали.)
О тогдашнем состоянии армянской общины в Петербурге повествуется в книге Габриэля Тер-Габриэльянца "Армянская колония в Москве и С. Петербурге" (М., 1888):
"Армянская колония г. Петербурга, подобно московской, не имеет своего определенного квартала, а разбросана по всему городу. Уже с незапамятных времен армяне начали переселяться в Петербург. Так, в царствование императрицы Екатерины II прибыл из Персии армянин Лазарев, которого по справедливости можно считать прапраотцем армянской колонии. За свои заслуги Русскому Императорскому Дому он был пожалован в дворянское достоинство Российской империи. Вот по его-то иждивению и основана армянская церковь в Петербурге. Церковь помещается в лучшей части города, а именно на Невском проспекте, вблизи Гостиного двора, то есть в центре торговой деятельности Петербурга, а потому церковная недвижимая собственность приносит церкви большой годовой доход. Церковными делами распоряжается совет при армянской церкви. В настоящее время он состоит из председателя - князя Семена Давидовича Абамелек-Лазарева и постоянных членов: Г.А. Эзова, Н.С. Санасарова и др.; на нем лежат обязанности в управлении церковным имуществом и в распределении пособий недостаточным армянам, проживающим в Петербурге, и действительно надо отдать справедливость совету, что как самое здание храма, так и другое недвижимое имущество содержатся в образцовом порядке. В настоящее время настоятелем при храме состоит отец Хорен, в мире Стефане. Прежде он состоял редактором "Гайкакан-Ашхар", т. е. "Армянский мирок", в Тифлисе, где он считается первым из учредителей "Мариамян Ориордац Усумнаран", т. е. "Мариинское женское училище". Человек ученый и, как писатель, известный всему цивилизованному миру, обладающий добрым и чувствительным сердцем и вполне входящий в нужды и потребности своей паствы. Как добрый христианин и любитель стародревних армянских церковных обрядов, я, в бытность мою в Петербурге, очень часто посещал армянскую церковь и должен сознаться, что благолепие службы и сила проповеди отца Хорена не оставляют желать ничего лучшего.
В настоящее время при армянской церкви составился вполне образцовый хор любителей из молодых людей, большей частью получающих среднее и высшее образование в Петербурге. Не могу из них не указать на двух замечательных талантливых певцов церковного пения: баса С. и тенора Д., голоса которых раздаются подобно звону небесных колокольчиков. Да, давно уже в Петербурге армяне не имели такого духовного пастыря, вместе с тем сильного духом проповедника и хорошего знатока армянской литературы. Так, в четверг на Страстной неделе Великого Поста отец Хорен произнес замечательную проповедь, основанную на текстах Евангелия, взятых от Матфея, Марка, Луки и Иоанна. Моих слабых сил не хватает, чтобы передать вполне точно эту замечательную проповедь...
После проповеди и службы вечерней ровно в девять часов вечера начался "плач Христа". Все свечи были потушены, и в храме воцарился полнейший мрак. Вся армянская колония была в сборе. В настоящее время по инициативе о. Хорена у дверей армянской церкви сделана следующая заметка, которую давным давно следовало бы принять к сведению каждому армянину: "Церковь просит почтеннейшую армянскую публику, которая приходит слушать богослужение, держать себя как прилично христианам и, не развлекаясь ничем посторонним, слушать слово Божие".
Петербургские армяне, подобно московским, имеют свое собственное кладбище. От Смоленского православного кладбища на Васильевском острове отделено место для погребения умерших армян. Кладбище окружено прекрасной каменной оградой и содержится в чистоте и порядке. Роскошная растительность, повсюду рассаженная, украшает его. Множество поставлено роскошных и богато украшенных памятников, и тут же могилы бедняков, также нашедших здесь свое упокоение"[1059].
Последние десятилетия XIX в. стали тяжелым временем для армянского народа. Мирный договор, заключенный после окончания Русско-турецкой войны 1877-1878 гг. в Сан-Стефано, не смог защитить армян. Это привело к "систематическому вырезыванию армян"[1060] и массовому переселению армянских семей.
Гонения со стороны Оттоманской империи особенно усилились с 1894 г., вследствие чего из сопредельных с Россией земель десятки тысяч армянских семейств, спасая жизнь, устремились в Россию. (Только в одном Стамбуле в 1896 г. вырезали 6000 армян.) Перенося лишения, они оседали не только в южной России, но добирались даже до Москвы, С.-Петербурга и Финляндии[1061]. Российская общественность осуществляла массовый сбор средств в пользу этих беженцев. Силами русских прогрессивных кругов издан сборник под названием "Братская помощь пострадавшим в Турции армянам" (М., 1897), доход от продажи которого направлялся в помощь жертвам гонений. Сборник завершался стихотворением Ф.И. Тютчева, которое в те годы оказалось очень актуальным:
Не в первый раз волнуется Восток,
Не в первый раз Христа там распинают,
И от "креста" луны поблекший рог
Щитом своим державы прикрывают.
Несется клич: "Распни, распни Его!"
Предай опять на рабство и на муки!
- О Русь, ужель не слышишь эти звуки
И, как Пилат, свои умоешь руки?
Ведь это кровь из сердца твоего![1062]
В это трудное время, в 1895 г., Петербург посетил Верховный католикос Мкртич I (Айрик; 1893-1907). Здесь его принял император; он несколько раз присутствовал за богослужениями в армянском храме и проповедовал при стечении многочисленных прихожан. В одной из своих проповедей, касаясь бедственного положения армянских беженцев, он сказал: "Когда израильский народ был уведен в Вавилон, у прибывавших из Иерусалима он спрашивал о здоровье и целости Иерусалима. Вы - тоже переселившиеся на берега Невы, братья, знаю, и вы тот же вопрос задаете мне: "Айрик, ты откуда прибыл, скажи нам, здрава ли наша родина-мать - Армения, живы ли ее дети?" Я знаю, и между вами есть люди со слабой верой, которые потеряли надежду, которые в отчаянии говорят: Армения погибла или полупогибла. Но я оповещаю вас: "Армения еще жива и останется жива". Если Армения много потеряла, все-таки под охраной Божией вот 4 тысячи лет живут ее дети. Вы хорошо знаете, что Армения ныне разделена между двумя соседними государствами. Вы счастливы, вам выпал удел под мощной охраной великой России свободно исповедовать свою христианскую веру и, при условии честного труда, пользоваться всеми правами земной жизни; но братья наши в другой части Армении, подпавшей под власть турок, ныне стонут от всевозможных лишений и страданий. Отчаиваться, однако, не надо. Ничто на свете не вечно. Наступил, по-видимому, час, когда суждено прекратиться и мучениям многострадального гайканского народа"[1063].
О проблемах тогдашних христианско-мусульманских отношений писал Н.С. Гумилев:
Завтра мы встретимся и узнаем,
Кому быть властителем этих мест.
Им помогает черный камень,
Нам - золотой нательный крест.
Наиболее заметный рост армянской общины Санкт-Петербурга произошел на рубеже ХIХ и ХХ вв.: с 656 человек в 1890 г. до 2120 человек в 1910 г.[1064] В этот период шло дальнейшее увеличение удельного веса преподавателей и студентов. Торговцев оставалось сравнительно немного, но они по-прежнему держали в своих руках практически всю "восточную торговлю", в том числе и кавказскими винами. По данным 1913 г., торговлей в городе занимались 27 армян, имевших только на Невском проспекте 9 крупных магазинов. Среди представителей деловых кругов Петербурга были известны Ходжа-Эйнатов, Тер-Давыдов, Макаров и др. Воздействие на армян русской культуры отмечалось от незначительных культурный заимствований до полной языковой, а иногда и религиозной ассимиляции. Как справедливо полагала Г.В. Старовойтова, по всей видимости, часть армян еще до своего переезда в Петербург переходила на другие языки и принимала другую веру. Так, по приведенным ею данным городских переписей Петербурга, в 1869 г. из 369 здешних армян 329 - приверженцы Армянской Апостольской Церкви, 32 - Римско-Католической, 8 - Православной; в 1881 г. из 571 человека - соответственно 556, 7 и 8; в 1900 г. из 1143 человек - 1127, 5 и 11; в 1910 г. из 2111 человек - 2047, 17 и 47[1065].
Что касается распределения армян Петербурга по родному языку, то если в 1869 г. у всех родным считался - армянский, то в 1881 г. этот показатель снизился до 86 %, поскольку 12 % уже считали своим родным языком - русский и по 1 % назвали родным один из кавказских и прочие языки; в 1900 г. - соответственно 83, 15, 1 и 1 %; в 1910 г. - 76, 22, 1 и 1 %. Среди назвавших родным языком русский были преимущественно представители второго и третьего поколений петербургских армян. Начиная с 1870-х гг. в среде петербургской армянской интеллигенции и особенно студенчества стали широко распространяться идеи освободительного движения западных армян, при этом большие надежды возлагались на российскую армию, при поддержке которой в тот период обрел независимость болгарский народ[1066].
Болгарский поэт Пейо Яворов (1878-1914) в 1900 г. написал такие строки:
Изгнанники, жалкий обломок ничтожный
народа, который все муки постиг,
и дети отчизны, рабыни тревожной,
чей жертвенный подвиг безмерно велик, -
в краю, им чужом, от родного далеко,
в землянке, худые и бледные, пьют,
а сердце у каждого ноет жестоко;
поют они хором, сквозь слезы поют.
Как зверем голодным гонимое стадо,
рассеялись всюду в краю, им чужом, -
тиран-кровопийца, разя без пощады,
им всем угрожает кровавым мечом.
Родимый их край превратился в пустыню,
сожжен и разрушен отеческий кров,
и, беженцы, бродят они по чужбине, -
один лишь кабак приютить их готов![1067]
В начале 1880-х гг. интеллигенция образовала кружок, во главе которого стояли Мариам Варданян (Маро) и Мушег Серопян, впоследствии одни из организаторов социал-демократической партии "Гнчак" ("Колокол"). Еще большую популярность приобрело движение "северных" во главе со студентом Саркисом Гугоняном, объединившее армянскую интеллигенцию Петербурга и Москвы[1068].
В те годы в Петербурге начали создаваться различные благотворительные армянские общества. Среди них следует отметить Общество по оказанию помощи беженцам, Церковный Совет, Касса взаимопомощи учащихся армян. Сочувствие армянам выражали православные славянские страны, столетиями находившиеся под турецким игом.
В конце XIX - начале XX столетия лучшие представители петербургской армянской интеллигенции группировались вокруг князей Абамелек-Лазаревых. Князь С.С. Абамелек-Лазарев до самой смерти в 1916 г. оставался председателем совета по управлению местными армянскими церквами. Многие из людей его круга оставили неизгладимый след в истории армянской общины - князья Аргутинские-Долгорукие, графы Деляновы, графы Лорис-Меликовы, С.К. Патканов, генерал от кавалерии Агаси бек Авшаров и др. Эти люди содействовали укреплению и единению общины и учреждению 14 декабря 1907 г. Армянского кружка, сыгравшего видную роль в культурной жизни Петербурга.
Армянский кружок объединил представителей как петербургской интеллигенции, так и наиболее известных армянских общественных деятелей, проживавших в различных регионах страны и даже за рубежом. Целью кружка стало сближение армян, проживающих в городе: 1. совместное обсуждение вопросов, касающихся национальной жизни армян; 2. издательство исследований, записок, книг и пр.; 3. на почве светских развлечений, как то: спектакли, концерты и пр.[1069] Кружок занимал часть двухэтажного здания на Спасской улице (дом No 15). Несмотря на разность политических взглядов и убеждений, членов кружка объединяла единая цель укрепления национальной общины, сплочения России и Армении.
Одним из важных очагов армянской культуры в Северной столице являлось Общество изящных искусств, открывшееся накануне Первой мировой войны. Оно располагалось на Офицерской улице (дом No 36). Общество материально и морально помогало молодым художникам и артистам, устраивало их передвижные выставки и литературные вечера. Благодаря пожертвованиям меценатов поддерживались одаренные представители учащейся молодежи, особенно из среды студентов.
Значительную роль в культурной жизни играл Церковный совет. Он делал все от него зависящее для сохранения культуры исторической родины. За год до геноцида (1915 г.) совет организовал экспедицию под руководством М. Цицикяна для изучения экономического положения региона, сбора этнографического материала и памятников культуры. Часть привезенного материала члены экспедиции передали петербургскому Армянскому обществу.
Последний отпрыск прославленного рода Лазаревых по мужской линии - граф Христофор Екимович Лазарев (1780-1871), являвшийся попечителем Лазаревского института, основанного в Москве его славными предками. (В 1865 г. Х.Е. Лазарев получил разрешение установить колокола в звоннице храма Св. Екатерины. Вскоре приобрели колокола и "употребили при богослужении".) Дочь графа Елизавета Христофоровна Лазарева вышла замуж за князя Семена Давидовича Абамелек (1815-1888), который был товарищем М.Ю. Лермонтова по Школе гвардейских прапорщиков и кавалерийских юнкеров. С Лермонтовым его сближало увлечение живописью. В 1855 г. Академия художеств присвоила ему звание "художника по живописи исторической и портретной" за образ "Святого Стефана Пермского" и копии с картин Брюллова и Греза. Князь Абамелек и Лермонтов часто бывали у флигель-адъютанта императора И.А. Баратынского, мужа сестры Семена Давидовича - воспетой поэтами и живописцами красавицы Анны Давыдовны Абамелек-Баратынской. Лермонтова с Лазаревыми связывали также и родственные отношения. Сестра бабушки поэта Е.А. Арсеньева была замужем за генерал-майором, адъютантом А.В. Суворова Иоакимом Васильевичем Хастатовым (1756-1809), находившимся в родстве с Лазаревыми. Поэтому многие влиятельные армянские семьи поддерживали тесные отношения с Лермонтовым. В 1873 г. представители знатной армянской княжеской фамилии Абамелек породнились с графами Лазаревыми и получили высочайшее дозволение именоваться князьями Абамелек-Лазаревыми. За ними закрепилось право быть почетными попечителями Института.
Последним владельцем знаменитого дома Лазаревых на Невском проспекте стал сын генерал-майора князя С.Д. Абамелек-Лазарева - Семен Семенович Абамелек-Лазарев (1853-1916), умерший бездетным. В 1881 г. Семен Семенович окончил историко-филологический факультет Петербургского университета, где в то время преподавали знаменитые профессора армянского происхождения Орбели, Патканов, Бероев. Князь "выслушал полный курс наук по историко-филологическому факультету" и, защитив диссертацию, получил ученую степень кандидата. В том же 1881 г. он отправился в научную экспедицию по странам Средиземноморья. Программа путешествия предусматривала посещение Александрии, Каира, Луксора, Асуана и других исторических достопримечательностей Египта. В 1882 г. Абамелек-Лазарев прибыл к развалинам знаменитой Пальмиры (ныне - территория Сирии), где сделал открытие мирового значения. Ученый проводил раскопки у храма Солнца и в версте от входа в храм обнаружил знаменитый "Пальмирский камень", представляющий собой каменную плиту длиной 6 м и высотой 1,6 м с надписью на греческом и арамейском языках. Абамелек-Лазарев стал первым исследователем этого древнего документа, за что французская Академия надписей и эпиграфов признала его своим адъюнктом. Стараниями Абамелек-Лазарева и на его средства "Пальмирский камень" отправился в Россию и установлен в Эрмитаже, где находится поныне. Кроме научных исследований Семен Семенович занимался живописью, общался со многими знаменитыми художниками. Круг общения князя был чрезвычайно широк. Его судьба тесно переплелась с судьбами многих известных деятелей культуры. Он был знаком со Львом Толстым и часто бывал у писателя в Ясной Поляне. Этому способствовало также и соседство имений Толстых и Лазаревых, о чем напоминает название железнодорожной станции Лазарево Тульской области.
(По завещанию князя его дворец в Риме передан Российской Академии художеств. В 1948 г. итальянское правительство передало виллу советскому посольству, и в настоящее время она является собственностью России. Русские художники-академисты имеют с тех пор свой уголок в Риме.) В 1904 г., согласно завещанию графа И.Л. Лазарева, прицерковные дома на Невском проспекте перешли в ведение армянской общины.
Годы лишений (1914-1990 гг.)
О состоянии армянской общины в конце ХIХ - начале ХХ в. можно судить по "Отчетам Совета по управлению имуществами С.-Петербургских армянских церквей". Совет действовал на основании "Правил и инструкций по управлению имуществами С.-Петербургских и Московских армянских церквей" (1888 г.). В соответствии с "Правилами" управление имуществами Санкт-Петербургских армянских церквей вверялось Совету из 6 человек, избираемых из числа прихожан сроком на 3 года[1070]. Инструкция содержала сведения об обязанности Совета о том, как проводить общее собрание, как вести отчетность и делопроизводство. В обязанности Совета, в частности, входило "вспоможение бедным учащимся армянам, разным армянским благотворительным и учебным учреждениям и призрение к приходу принадлежавших бедных армян"[1071]. В соответствии с этой инструкцией "годовой отчет, по утверждении епархиальным начальством, должен был быть напечатан и раздаваем, для сведения, желающим прихожанам".
К началу ХХ столетия армянская община в С.-Петербурге продолжала расширять свою деятельность. В конце XIX в. вблизи Воскресенской церкви началось формирование комплекса строений административного, социального и хозяйственного назначения. В 1896 г. здесь учредили богадельню, помня желание еще графа И.Л. Лазарева со временем построить помещения для призрения бедных, выраженное им в прошении на высочайшее имя в 1791 г. Благотворительная деятельность общины продолжалась до 1920 г.
28 октября 1901 г., к 100-летию со дня смерти И.Л. Лазарева, состоялось освящение большого двухэтажного здания, предназначенного для благотворительных целей. Этот кирпичный дом построен на средства армянской общины по проекту архитектора А. Кочетова (ныне - наб. р. Смоленки, 29). Эклектичный фасад здания отдаленно напоминал мотивы архитектуры Армении и Востока. В здании размещалась богадельня, хозяйственные службы, был предусмотрен зал для собраний благотворительного общества. Для хозяйственных нужд предназначался отдельно стоящий дворовый одноэтажный флигель.
О статьях дохода и расхода можно судить по Отчету Совета за 1912 г. Средства столичной общины составлялись из доходов от сдачи квартир, магазинов, подвалов и пр. в принадлежавшем общине доме на Невском проспекте, из доходов по кладбищу, по двум церквам, по капиталам, а также из непредвиденных доходов. Расходы же включали средства на содержание городского дома, городской церкви, кладбищенской церкви, на Духовное управление, ремонтные работы, пособия и разные статьи.
В разделе "Разные расходы по кладбищенской церкви" упомянуты: кокс для оранжереи, удобрения и семена, корм для собак. Судя по этой записи, там находилось подсобное хозяйство общины. В разделе "Пособия" содержится интересная информация о направлениях благотворительной деятельности армянской общины:
1 Совет по управлению имуществами Петербургских армянских церквей. Отчет по управлению имуществами СПб. Армянских церквей за 1912 год. СПб., 1913.
В годы Первой мировой войны в городе действовали Армянское петербургское общество по оказанию помощи беженцам и пострадавшим от войны, Армянское общество попечения о бедных, Армянский клуб, касса взаимопомощи учащихся армян в высших учебных заведениях и другие общественные организации. Были открыты детские сады с обучением родному языку, курсы армянского языка для взрослых. Во время Первой мировой войны на средства Армянского кружка был открыт лазарет, организованы 4 санитарных поезда в западноармянские районы Турции, созданы три приюта для беженцев (в Астрахани, Аштараке и Ереване). В январе 1915 г. по инициативе членов Армянского кружка в городе учрежден Русско-армянский комитет для оказания помощи пострадавшим районам Армении, а также для организации широкого освещения в печати бедственного положения армянского народа в Турции.
Трагедией для армянского народа стал геноцид 1915 г., когда турки вырезали до 2 000 000 армян, проживавших на территории Порты. Российская интеллигенция, как и простой народ, сочувствовали жертвам геноцида. В январе 1916 г. Валерий Брюсов написал стихотворение "К армянам", где были такие строки:
Да, вы поставлены на грани
Двух разных спорящих миров,
И в глубине родных преданий
Вам слышны отзвуки веков.
Все бури, все волненья мира,
Летя, касались вас крылом, -
И гром глухой походов Кира
И Александра бранный гром.
Нередко вас клонили бури,
Как вихри - нежный цвет весны:
При Чингиз-хане, Ленгтимуре,
При мрачном торжестве Луны.
Но воин стойкий, под ударом
Ваш дух не уступал Судьбе;
Два мира вкруг него недаром
Кипели, смешаны в борьбе.
И уцелел ваш край Наирский
В крушеньях царств, меж мук земли:
Вы за оградой монастырской
Свои святыни сберегли.
И верится, народ Тиграна,
Что, бурю вновь преодолев,
Звездой ты выйдешь из тумана,
Для новых подвигов созрев;
Что вновь твоя живая лира
Над камнями истлевших плит
Два чуждых, два враждебных мира
В напеве высшем съединит![1072]
В мае 1916 г. состоялся первый Армянский съезд по оказанию помощи пострадавшему населению Западной Армении и принята программа экономического восстановления разоренной территории. Во исполнение этого решения в 1917 г. учреждены Русско-армянский и Русско-армянско-американский банки. Практически ежемесячно армянские общественные организации устраивали благотворительные мероприятия, весь сбор от которых направлялся в пострадавшие районы.
Социальные изменения, последовавшие в России после 1917 г., трагически отозвались в Закавказье. Русская армия, лишившаяся надежного тыла, разваленного большевиками ("перерастание войны империалистической в войну Гражданскую"), ушла из земель, населенных армянами. В результате началась Первая карабахская война (1918-1920 гг.), которая велась Азербайджаном совместно с Турцией на истребление армян Карабаха. Резня 30 000 армян в Баку в сентябре 1918 г. и 20 000 в Шуше весной 1920 г. - вот та цена, которую заплатил армянский народ за большевистский переворот в октябре 1917 г.
"В 1918-1920-х годах, когда многим в независимой Армении казалось, что с ослабленной Россией можно не считаться, США щедро провели новые границы армянского государства, предложив последнему самостоятельно отобрать эти территории у Турции. Армяно-турецкая война 1920 года привела к тяжелым поражениям армянской армии, а отчаянные призывы о помощи к США и Антанте остались неуслышанными. В результате Еревану был навязан грабительский Александропольский мирный договор, по которому страна превращалась в турецкий протекторат, а перед армянским народом реально встала угроза полного физического уничтожения. Не выполнять этот договор Армения смогла лишь потому, что на ее территорию вступила Красная Армия".
После установления в Восточной Армении советской власти в 1920 г. большая часть армян Петрограда, и в том числе такие видные представители армянской культуры, как историк Акоп Манданян, художник Вардгес Суренянц, поэт Ваан Терян, переехали в Армению. Численность армянской общины в городе сократилась, составив в 1926 г. 1759 человек.
Вскоре после 1917 г. в советской России ограничены имущественные права религиозных объединений, в том числе и армянской общины. В начале 1920-х гг. богадельня при Смоленском армянском кладбище стала жилым домом (потом - конторой ремонтно-строительного управления), но богослужения в обоих армянских храмах Петрограда продолжали совершаться.
Зимой 1923 г. настоятель кладбищенской церкви Св. Воскресения получил извещение, в котором сообщалось, что: "На основании постановления Василеостровского Райисполкома от 3 января 1923 года, в среду 17 января к 12 часам дня к вам прибудут представители от Райисполкома для закрытия вашей церкви, к каковому сроку вам надлежит быть на месте с описью имущества церкви"[1073]. По невыясненным причинам визит не состоялся. Что именно помешало райисполкому закрыть храм, остается загадкой.
1930-е гг. явились тяжелым периодом для верующих нашей страны, в том числе и для членов Армянской Апостольской Церкви. После трагической гибели католикоса Хорена Мурадбегяна (1933-1938; убит коммунистами) Эчмиадзинская кафедра вдовствовала вплоть до 1945 г., и местоблюстителем патриаршего престола в эти годы был Геворк VI (с 1945 по 1954 г. - Верховный католикос). В 1930-е гг. оба армянских храма в Ленинграде закрыли. Первой, по решению президиума Ленсовета от 9 мая 1931 г., закрыли церковь Св. Воскресения на армянском кладбище; здание передали Геологоразведочному управлению[1074]. В 1936 г. закрыли и церковь Св. Екатерины, здание которой в течение десятилетий имело много разных хозяев и использовалось под хозяйственные нужды[1075]. В эти годы интерьер храма разделили перекрытием на 2 этажа. Но детали внутренней отделки - колонны коринфского ордера, облицованные искусственным мрамором, лепные карнизы, роспись в виде кессонов в абсиде алтаря - при перестройке сохранили[1076].
Что касается кладбищенского храма, то в 1934 г. произведено перенесение надгробного памятника Лазаревых в музей городской скульптуры, а в 1936 г. - прекращение захоронений на Смоленском армянском кладбище. После Великой Отечественной войны здание кладбищенского храма занял под мастерскую В.Б. Пинчук (1908-1988), народный художник СССР, творчество которого носило "гражданственный характер"[1077]. (Пинчук работал в Ленинграде с 1948 г.; автор скульптуры "Ленин и Сталин в Горках" (1949 г.), скопированной с популярной открытки.) И в то время как члены московской общины регулярно посещали свой храм на армянском Ваганьковском кладбище, армяне, жившие в Ленинграде, не имели возможности удовлетворять свои религиозные запросы.
За сорок лет церковь изуродовали до неузнаваемости. В ее стенах и под куполом Пинчук прорубил семь окон для поддержания естественного освещения. Притвор, откуда вынесли надгробия, скульптор превратил в приемную комнату. В центральной части зала, где находились могилы еще 29 членов рода Лазаревых, он устроил туалет и душевую.
В годы советской власти армянская община в городе на Неве претерпела количественные изменения. К 1920-м гг. численность армянской общины резко уменьшилась, составив в 1926 г. 1759 человек. Многие уезжали в Армению, где к тому времени уже была установлена советская власть. Численность армянской общины Санкт-Петербурга снова стала увеличиваться, главным образом за счет молодых мигрантов из Армении и из районов компактного их проживания, в основном из Краснодарского края Ростовской области, достигнув в 1959 г. 4,9 тысячи, в 1969 г. - 7,9 тысячи, в 1979 г. - 12,1 тысячи человек[1078].
В начале 1980-х гг. верующие армяне, живущие в Ленинграде, возбудили ходатайство об открытии храма на Смоленском армянском кладбище. Но эту просьбу не удовлетворяли в течение 5 лет, и лишь после смерти В.Б. Пинчука вопрос решили положительно. Совет по делам религий при Совете министров СССР 29 апреля 1988 г. официально зарегистрировал армянскую христианскую общину в Ленинграде; одновременно решен вопрос о передаче в распоряжение армянской общины храма на Смоленском кладбище.
11 сентября 1988 г. Решением Исполкома Ленинградского городского совета народных депутатов помещение церкви Св. Воскресения передано религиозному объединению "Армянская Апостольская Церковь в Ленинграде". Старостой общины, в которой на 1988 г. было зарегистрировано более 100 человек, избрали 79-летнюю Аргению Джалаловну Никифорову-Джалалову, вдову лауреата Ленинской премии С.М. Никифорова (1900-1975), крупного специалиста в области электроники.
В том же 1988 г. духовным пастырем армян Ленинграда Верховный Патриарх-Католикос всех армян Вазген I назначил о. Езраса Нерсисяна. Иеромонах Езрас (Мкртыч) Нерсисян (брат Католикоса Гарегина II) родился 30 октября 1959 г. в селении Воскеат близ Эчмиадзина в крестьянской семье. Среднее образование получил в сельской школе, которую окончил в 1977 г.; воинскую обязанность отбывал в 1978-1980 гг. В 1980 г. поступил, а в 1984 г. успешно закончил Эчмиадзинскую духовную семинарию. Будучи еще семинаристом, в 1983 г. рукоположен во диакона и стал вести курс Ветхого Завета в начальном классе семинарии. В 1985 г. рукоположен в сан иеромонаха. Через два года иеромонах Езрас направляется на учебу в Санкт-Петербургскую Православную Духовную Академию.
Теперь уже прозаично выглядят воспоминания о. Езраса о своем первом приезде на место будущего служения. "Оставив вещи в камере хранения на вокзале, он отправился на поиски питерских армян. По пути на восточный факультет Университета зашел в Технологический институт; "первым встречным" оказался преподаватель-армянин. Так, встреча за встречей, потянулась ниточка"[1079].
Живо интересуясь трехвековой историей армянской общины города Святого Петра, о. Езрас мечтал принять посильное участие в ее возрождении. В 1988 г. о. Езрас назначен настоятелем кладбищенской церкви Святого Воскресения. Здесь он посвятил себя делу духовного возрождения и сплочения армянской диаспоры Северной столицы.
В то время в городе и области проживало около 10 тысяч армян. Многие из них с радостью узнали о предстоящем открытии армянского храма в Петербурге. Весной 1988 г. началось благоустройство территории кладбища: прокладывались бетонные дорожки, приводились в порядок уцелевшие надгробия. Работы осуществлялись молодыми энтузиастами-армянами, которые видели в этом свой патриотический долг. В их числе были не только местные уроженцы, но и иногородние армяне, обучавшиеся в различных институтах Ленинграда.
Руководство Ленинградского отделения Союза художников (ЛОСХ), в ведении которого находился армянский кладбищенский храм, обязалось окончательно освободить его от "творческого наследия" В.Б. Пинчука к 1 сентября 1988 г., после чего предполагалось начать там большие реставрационные работы.
Начало возрождения
Среди всех закрытых на территории СССР армянских храмов церковь Св. Воскресения открылась первой. 8 октября 1988 г. в церкви проведено первое богослужение. Об этом событии рассказала в октябре 1998 г. Рубина Калантарян. "Когда лет десять назад мы впервые вошли в бывшую часовню при армянском кладбище, то увидели развалины мастерской какого-то скульптора, - вспоминала известная певица. - И на развалинах отец Эзрас, духовный пастырь армян Санкт-Петербурга, начал вести службу. Каждую субботу и воскресенье я отменяла все концерты, стояла рядом с ним и пела литургию. И когда после этого я выходила из церкви, у меня походка менялась. Я будто не шла, а летела. Потом и в других храмах довелось мне петь. Но той первой службы на развалинах мне не забыть никогда"[1080].
Сразу после молебна состоялся субботник. "Люди буквально рвались сделать что-нибудь для разрушенного общего дома, - свидетельствовали очевидцы и участники. - Тот первый молебен и первый субботник в церкви Святого Воскресения явились символическим избавлением от тяжелой ноши соучастия во всеобщем богопротивном деле, стали своего рода первым покаянием и пониманием того, как нельзя жить"[1081]. "Исторический долг обязывал нас не просто возродить храм, но до мельчайших деталей воссоздать его архитектурно-исторический облик"[1082], - вспоминал о. Езрас.
Серьезному испытанию подверглась жизнеспособность общины при армянском храме в начале декабря 1988 г. Уже 8 декабря, на следующий день после землетрясения в Армении, при исполкоме Ленсовета образовали штаб помощи пострадавшим, который работал в постоянном взаимодействии с членами армянского прихода. Верующие, как и все другие добровольцы, собирали средства для пострадавших, устраивали благотворительные концерты, доставали лекарства, трудоустраивали прибывших в город на Неве из зоны бедствия[1083]. "Тогда я стал регистрировать прибывающих сюда армян, - вспоминал о. Езрас. - После землетрясения из Ленинакана и Спитака приехали около тысячи человек"[1084]. Церковь стала единственным местом, где могли собираться армяне, куда приходили за советом и помощью. Помощь, кстати, вполне реальная: один из первых самолетов с гуманитарным грузом для пострадавших от землетрясения в Ленинакане и Спитаке улетел именно из Петербурга.
В начале сентября 1988 г. в Ленинграде побывал Арцрун Галикян - главный архитектор Эчмиадзинского монастыря. Он произвел обмер храма, составил ориентировочную смету и план предстоящих реставрационных работ. Особую сложность представлял ремонт купола: в "эпоху Пинчука" здесь были пробиты окна для лучшего освещения изваянных им "творений".
Реставрация храма Св. Воскресения шла быстрыми темпами, и уже через три года под куполом появилась надпись, символизирующая возрождение храма: "Церковь отреставрирована во время патриаршества Католикоса всех армян Вазгена I, под предводительством епископа Тирана, во время пастырского служения иеромонаха Езраса в 1991 году". По оригинал-макету эчмиадзинских архитекторов воздвигли новый алтарь, ибо прежний уничтожили в советскую эпоху, а проект в архивах не сохранился. На куполе храма установили крест. 1 декабря 1994 г. во дворе церкви состоялось открытие и освящение хачкара (крест-камня), приуроченное к 200-летию со дня открытия храма. Автор хачкара - скульптор Арташес Овсепян. С тех пор по сей день в этом храме крестят младенцев, венчают молодые пары, служат литургии. При церкви существует небольшая пекарня. Теплый армянский хлеб матнакаш везут в два детских дома, расположенных по соседству, разумеется, бесплатно.
Церковь Св. Екатерины на Невском проспекте закрыли в 1936 г. С 1944 г. в ней располагались склад декораций и мастерские Театра музыкальной комедии. Десятилетия советской действительности привели к тому, что к концу 1980-х гг. не только коренные жители города на Неве, но даже и армяне не все знали конфессиональную принадлежность робко выглядывающего своей колоннадой на Невский проспект изящного храма.
Это ненормальное положение также вызывало озабоченность городской общественности. В атмосфере духовного обновления в городе на Неве возникло "Общество друзей армянской культуры", и 18 февраля 1989 г. объявили о его регистрации при Ленинградском отделении Советского фонда культуры. Активисты этого общества в течение нескольких лет ставили вопрос о передаче армянского храма на Невском проспекте в их распоряжение. Говорить о возобновлении богослужений в храме было еще рано; здесь предполагалось проводить концерты духовных песнопений, устраивать выставки с участием армянских деятелей культуры С.-Петербурга, Армении и гостей из-за рубежа.
В августе 1991 г. рухнул атеистический режим; в стране началось возрождение церковной жизни. А в августе следующего, 1992 г. заместитель мэра С. Беляев подписал распоряжение "...о передаче до 01.03.93 г. в безвозмездное пользование целевым назначением религиозному объединению церкви святой Екатерины здания Невскому проспекту, 40-42, под молитвенные цели. Санкт-Петербургскому государственному театру музыкальной комедии по окончании срока аренды здания церкви предстояло переехать в новые помещения"[1085].
Прежние хозяева мало заботились о сохранении здания, и когда 18 августа 1992 г. его наконец передали армянской общине, храм представлял жалкое зрелище. В подвале чуть ли не в человеческий рост стояла вода. Мало что сохранилось от росписей и интерьера, а многочисленные перегородки и колонны обезобразили церковь до неузнаваемости. По предварительным оценкам, для реставрации здания требовалось около 5 млрд (неденоминированых) рублей.
Тем не менее, 14 марта 1993 г. здесь совершено первое богослужение. А с 1994 г., как только театр освободил помещение, реставрационные работы начались полным ходом. Необходимые средства на реставрацию собирали по всему миру. Работу возглавили о. Езрас и старейшины армянской общины. Реставрацию осуществлял архитектор Юрий Бабаян. Была выполнена гидроизоляция фундамента, сняты балки перекрытий, уродливо делившие интерьер на два этажа. На огромной площади купола, свода алтаря, на парусах под куполом была произведена расчистка уцелевшей масляной живописи, затем выполнена ее реставрация. Восстановлена отделка цветным искусственным мрамором поверхностей стен и колонн. Заново натуральным мрамором выстлан пол. В 1995 г. восстановлены крест на куполе и алтарь. В 1997 г. для звонницы изготовили колокола. В процессе реставрации обнаружили две мраморные купели со скульптурным рельефом. На их поверхности высечены даты "1782" и "1784". Чудом сохранившиеся ровесницы храма, они также пережили все превратности его 220-летней истории. Восстановительные работы завершились к 2000 г.
"Мы ничего не просили у городских властей, хотя город помог с ремонтом фасада архитектурного памятника, - говорит отец Езрас. - Привыкли делать все своими руками".
Многие члены общины внесли посильный вклад в возрождение храма; среди них были особо щедрые жертвователи. Их помощь по достоинству оценена главой Армянской Апостольской Церкви. Так, в ноябре 1993 г. Верховный Патриарх и Католикос всех армян Вазген I наградил высшей наградой Армянской Апостольской Церкви - орденом святого Григория Просветителя - благотворителей Сурена Саакяна и Вануша Карапетяна, представленных к награде Советом Армянской Церкви Санкт-Петербурга. А 5 октября 1995 г. в Эчмиадзине новоизбранный Католикос Гарегин I наградил орденом святого Григория Просветителя благотворителя Семена Казарова, представленного к награде Советом Армянской Церкви Санкт-Петербурга.
12 июля 2000 г., в день свв. Петра и Павла, небесных покровителей Санкт-Петербурга, состоялось торжественное освящение церкви, которое совершил Верховный Патриарх-Католикос всех армян Гарегин II при участии Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. Гарегину II сослужили духовные предводители Западной и Восточной армянских епархий США архиепископы Ваче Овсепян и Хажак Парсамян и духовный пастырь армян Санкт-Петербурга иеромонах Езрас Нерсесян. Гарегин II и Алексий II освятили и установили в алтарной части беломраморный хачкар с изображением собора Св. Эчмиадзина и храма Христа Спасителя - как символ братской любви во Христе между Армянской Апостольской и Русской Православной Церквами. На освящении присутствовали митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир (Котляров), архиепископ Евангелическо-Лютеранской Церкви в России Георг Кречмар, епископ Лютеранской Церкви Ингрии Арре Кугаппи, декан католических приходов Северо-Западного региона европейской части России священник Евгений Гейнрихс, а также губернатор Санкт-Петербурга В.А. Яковлев, вице-спикер Государственной Думы РФ А.Н. Чилингаров и Чрезвычайный и Полномочный посол Республики Армения в Российской Федерации С.М. Саакян.
Накануне праздника по просьбе Эчмиадзинского Католикосата Государственный Эрмитаж передал на вечное хранение в церкви Св. Екатерины изготовленный в 1293 г. по заказу Скеврского монастыря (Киликийская Армения) реликварий с частицами мощей 12 апостолов и св. Григория Просветителя. "Армяне, для которых Россия стала новой пристанью, во все времена преданно и самозабвенно служили своей второй родине, - отметил в своей проповеди Верховный Патриарх-Католикос Гарегин II. - Как истинные граждане России, они участвовали в ее общественной жизни, приумножали славу ее оружия, ее науки, способствовали экономическому процветанию и насыщали ее высокую культуру общечеловеческим звучанием"[1086].
"Судьба армянского народа, - сказал Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II, - была непростой, но в России армяне заняли достойное место, воспринимая Россию своей родиной, и мы воспринимаем армян как своих братьев, а потому никаких осложнений в церковной жизни у нас не было и не будет никогда. Близость между нашими народами позволила избежать многих трудностей, которые в ином случае у нас могли бы быть"[1087].
С 1989 г. началась передача зданий, принадлежавших армянской общине Санкт-Петербурга. Первым по времени решением Исполнительного Комитета Ленинграда от 23 октября 1989 г. армянской общине возвращено здание при Воскресенской церкви (наб. р. Смоленки, 29). В 1920-1970-е гг. здание использовалось под различные нужды городского хозяйства, но о его сохранности практически никто не заботился. В 1970-е гг. при прокладке дороги вдоль набережной Смоленки дом частично разрушили. Община на свои средства провела ремонтно-реставрационные работы сохранившейся части исторического здания, но восстановить утраченную часть строения не представилось возможным. В те годы в этом здании находилось управление Армянской Апостольской Церкви Санкт-Петербурга.
Что касается жилых домов ансамбля церкви Св. Екатерины (Невский пр., 40-42), национализированных в 1918 г., то армянской общине возвращена часть помещений на 3-м и 4-м этажах восточного флигеля (дом No 42). [11 мая 1993 г. Малый Совет Санкт-Петербургского городского собрания передал один из флигелей церковного дома (Невский пр., 42) общине Армянской Апостольской Церкви.] Проведена сложная дорогостоящая реставрация парадных помещений, восстановление нарушенной планировки, воссоздание декоративной живописи, лепки. Реставраторам удалось обнаружить паркет того времени и лепку, начались поиски документов об изначальных интерьерах. По завершении работ здесь планировалось открыть небольшую экспозицию об истории ансамбля армянской церкви и о тех, чьи имена тесно связаны с этими зданиями, где жили многие знаменитые деятели русской политики и культуры, такие как Сперанский, Тютчев и др. Здесь проходят занятия воскресной школы, действует библиотека, устраиваются выставки. Здесь же располагается ряд просветительских и благотворительных организаций, созданных армянской общиной.
Смоленское армянское кладбище закрыли в 1936 г. За годы советской власти, особенно в послевоенные десятилетия, оно пришло в неописуемый вид. Лишь однажды, в 1960-х гг., Управление культуры Ленгорисполкома обратило внимание на кладбище и поручило скульптору В.В. Строгому реставрацию надгробий наиболее известных деятелей. Но в последующие годы кладбище по-прежнему подвергалось разрушению и разграблению. В 1970-е гг. "стараниями" садово-паркового хозяйства Василеостровского района здесь образовалась свалка. В конце 1980-х гг. над кладбищем нависла реальная угроза полного уничтожения. Участок приглянулся государственному учреждению, было решено кладбище разровнять и построить на его земле здание.
Духовному пастырю петербургских армян о. Езрасу с помощью влиятельных армянских и русских деятелей города на Неве удалось добиться сохранения армянского кладбища. Когда о. Езрас впервые попал на Смоленское кладбище, его потрясло увиденное. На земле рядом с церковью валялись разбитые надгробные плиты, внутри храма громоздились покрытые пылью бюсты советских вождей: Ленина, Сталина, Жданова. Еще тогда, когда церковь была хранилищем ненужных бюстов, о. Езрас вместе с питерскими студентами-армянами устраивали здесь субботники: расчищали территорию, укрывали от посторонних глаз разбитые надгробные плиты, чтобы они смогли дожить до реставрации.
Вскоре церковь Св. Воскресения и кладбище передали в ведение армянской общины. Отец Езрас вспоминал о том времени: "Разбитые мраморные кресты растаскивались и перепродавались для новых погребений. Я собирал в архивах сведения о захоронениях, о кладбище, чтобы доказать властям его историческую ценность. Даже если забыть о том, что этот некрополь является уникальным образцом городской мемориальной культуры, я просто не мог примириться с таким святотатством"[1088].
Сегодня на кладбище, которое спас о. Езрас, восстановлены надписи на памятниках, "склеены" и поставлены на свои места мраморные кресты, отреставрированы семейные склепы. Благодаря стараниям о. Езраса и его помощников вернулись из небытия имена армянских военачальников, общественных деятелей, художников, артистов, захороненных у реки Смоленки. Собран уникальный материал об армянах, живших в Петербурге в XVIII-XIX вв. Во всех этих начинаниях верным соратником о. Езраса являлся председатель Армянского общества Санкт-Петербурга Владимир Аматуни.
1 декабря 1994 г. состоялось освящение хачкара (арм. - крест-камень) "Воскресение" во дворе церкви Св. Воскресения, приуроченное к 200-летию со дня открытия храма. Автор хачкара - скульптор Арташес Овсепян, спонсоры - члены армянской общины Санкт-Петербурга Л. Г. Саргсян и Г. А. Акопян.
В 1991 г. при творческой мастерской эстрадного искусства создан детский хор духовного христианского пения под руководством Заслуженной артистки Армении Рубины Калантарян. К занятиям приступили двадцать пять ребят от 4 до 16 лет. В январе 1992 г. прошел их первый концерт в творческих мастерских (ул. Моховая, 15). "С эстрадой у нас в городе совсем плохо, - свидетельствовала Рубина Рубеновна Калантарян. - Никому не нужны ни хорошая музыка, ни песни. Нет новых талантливых имен. Поэтому начинать нужно с юных"[1089].
В 1993 г. при церкви Св. Воскресения открылась воскресная школа, объединившая около 70 школьников от 7 до 15 лет. Первый набор учащихся состоял преимущественно из армянских беженцев, покинувших пограничные районы Армении и Нагорный Карабах в связи с землетрясением, экономической блокадой, бомбардировками и обстрелами населенных пунктов. Вскоре школу стали посещать также и дети местных армян. Если в первом случае церковная община стремилась не дать подрастающему поколению забыть родной язык и культуру, то в случае с уроженцами Петербурга приоритетной целью стало возвращение их к истокам национальной культуры и, прежде всего, национального самосознания, а также воспитание их достойными гражданами России.
К 1995 г. школа переросла в Армянский учебный центр им. Лазарянов, расположившийся в доме No 40-42 по Невскому проспекту. Открытие центра церковный совет приурочил к 260-летию со дня рождения графа И.Л. Лазарева и 225-летию строительства первого армянского молитвенного дома в Санкт-Петербурге. Центр объединил свыше 100 учеников и 10 преподавателей - высококвалифицированных специалистов из Армении, которыми руководила опытный педагог, психолог Сильва Лазарян. Школьная программа утверждена Верховным Патриархом-Католикосом всех армян. Преподавание ведется на родном языке. В школе преподаются Закон Божий, армянский язык и литература, история армянского народа, пение, живопись. Учебными пособиями, необходимыми дидактическими материалами и питанием школу обеспечивает церковная община. По окончании школы ученики получают соответствующий документ, на основании которого им в случае возвращения в Армению выдается аттестат зрелости.
Сегодняшняя жизнь общины многообразна - это и воскресная школа, и библиотека, доступ к которой открыт не только для членов общины, но и для всех желающих. При церкви есть галерея армянских художников. С 1996 г. работает благотворительный медицинский центр, есть и свой совет ветеранов.
В 1999/2000 учебном году на специальном отделении Восточного факультета Санкт-Петербургского государственного Университета при поддержке и по благословению Армянской церкви Санкт-Петербурга открылась программа "Арменоведение". Среди дисциплин основное место занимает армянский язык - как современный, так и древнеармянский (грабар). Программа рассчитана на всех желающих с исходным образованием не ниже среднего и нормативным сроком обучения 2 года (4 семестра). Студенты арменоведы слушают также лекции по специальным, общепрофессиональным и общегуманитарным дисциплинам - история Армении, историография и источниковедение истории Армении, этнография народов Закавказья, России и Кавказа, история международных отношений и политология. Учебный год завершается летней сессией и защитой курсовых работ-исследований, рассматривающих различные проблемы истории Армении. Выпускники получают сертификат Санкт-Петербургского государственного университета с правом на практическую деятельность в соответствии с квалификацией арменовед-историк по специальности "Востоковедение, африканистика". Новая усовершенствованная программа полностью отвечает требованиям учебных планов, реализуемых на Восточном факультете СПбГУ. Предполагается стажировка студентов в Армении, а в ближайшем будущем - реализация 4-летней программы бакалавриата с последующей выдачей выпускникам диплома Санкт-Петербургского университета.
В 1997 г. при церковной общине создана Армянская молодежная Ассоциация (АМА). Один из пунктов устава АМА гласит: "Молодежь армянской общины Санкт-Петербурга в результате свободного волеизъявления на основе общности интересов объединилась под сенью и при поддержке Армянской Апостольской Церкви создала Армянскую молодежную Ассоциацию". Посетивший Санкт-Петербург в 1998 г. архиепископ Гарегин Нерсесян (будущий католикос) выразил поддержку этой организации, "являющейся подспорьем национальной Церкви в деле объединения молодежи". АМА поставила целью объединение молодежи для воссоздания и укоренения в Санкт-Петербурге национальных традиций, содействия укреплению связей между Российской Федерацией и Республикой Армения, равно как и процветанию Армянской Церкви.
Армения стала в 301 г. первой страной, которая начала принятие христианской веры с крещения царя. Святой Григорий Просветитель был активным участником христианизации Армении, что стало примером и для других регионов Кавказа. Важными событиями культурной жизни общины явились мероприятия, приуроченные к 1700-летию провозглашения христианства государственной религией в Армении. Так, 22 июля 2000 г. под патронажем Верховного патриарха-католикоса всех армян Гарегина II и патриарха Московского и всея Руси Алексия II в Государственном Эрмитаже открылась выставка "Сокровища Армянской Церкви из собрания Святого Эчмиадзина".
27-29 июня 2001 г. в Санкт-Петербурге прошла международная научная конференция "Армения и христианский Восток", также под патронажем Армянской Апостольской Церкви и при поддержке Генерального консульства республики Армения в Санкт-Петербурге, Государственного Эрмитажа и общероссийской общественной организации "Союз армян России". Среди участников конференции были известные ученые из России, Армении, США, Германии, Франции, Италии, Швеции, Швейцарии и других стран. Заседания проходили по секциям "Культура и религия Армении и христианского Востока", "История, историческая география и филология", "Историография и археология". Конференция открылась 27 июня в зале Корфа Российской Национальной библиотеки выставкой армянских книжных сокровищ, хранящихся в фондах библиотеки. 28 июня на балконе Актового зала Санкт-Петербургского университета развернули выставку произведений петербургских художников "В начале было Слово". В тот же вечер после двух научных заседаний для участников конференции в Эрмитажном театре состоялся концерт, организованный IX Международным музыкальным фестивалем "Дворцы Санкт-Петербурга". В течение следующего дня участникам конференции также была предложена большая культурная программа, которая началась утренней службой в Армянской церкви Св. Екатерины и завершилась поздно вечером прогулкой на теплоходе. В работе конференции приняли участие также официальные лица и известные политические деятели России и Армении. В адрес конференции поступило приветствие от Верховного Патриарха-Католикоса всех армян Гарегина II.
"Праздновать 1700-ю годовщину принятия христианства собирался и патриарх армяно-католиков Нерсес Бедрос XIX. В послании к армянам, проживающим в Армении, Ливане и других странах, патриарх подчеркнул, что празднование должно стать поводом для глубокого внутреннего подъема всех верующих. Папский престол объявил, что к празднику будут выпущены специальные медали. Частью празднований стала также и месса которую Иоанн Павел II совершил в соборе святого Петра 18 февраля 2001 г. вместе с армяно-католиками со всех континентов во главе с Нерсесом Бедросом XIX.
Отрадно, что папа римский уделил такое внимание годовщине христианизации армянского народа, но только и папа, и подконтрольные ему армяно-католики не имеют к этой годовщине никакого отношения. Армяне приняли христианство в IV-V веках, а Армяно-католическая Церковь была образована лишь в 1740 году (а первые, да и то неудачные в итоге, контакты армян с католиками относятся к 1198 году, то есть девять веков спустя после принятия армянами христианства)"[1090].
С февраля 1993 г. по благословению католикоса Вазгена I в Санкт-Петербурге стала выходить двуязычная газета "Аватамк" ("Веруем") - печатный орган Армянской церкви Санкт-Петербурга. Цель издания - еще более сплотить петербургских армян вокруг духовного пристанища - Церкви. Газета освещает проблемы жизни общины, проявляет интерес к лишенцам и беженцам, ветеранам и инвалидам, пенсионерам, сиротам. Большое внимание уделяется сохранению родного языка и традиций, отрыв от которых лишает человека его национального облика. Важнейшим направлением газеты является укрепление русско-армянских связей. Главным редактором газеты стал писатель Армен Меружанян.
Активизируется издательская деятельность общины. Можно упомянуть репринтное издание книги (1996 г.) известного писателя и историка прошлого С. Глинки "Обозрение истории армянского народа" (Издание Лазаревского института. М., 1832), а также следующие издания: "Истинно, истинно говорю вам" (изречения из Библии. СПб., 1997); А. Меружанян. "Кто есть кто в Новом Завете" (СПб., 1997); Армянская Апостольская Церковь Санкт-Петербурга (СПб., 2000); Освящение Армянской церкви Святой Екатерины в Санкт-Петербурге 12 июля 2000 года. (СПб., 2001). С 1999 г. в Санкт-Петербурге начало свои передачи армянское радио "Наири".
В 1988 г. едва успевшая открыться армянская церковь Св. Воскресения в Ленинграде стала центром помощи армянам, искавшим спасения и крова после геноцида в печально известном азербайджанском городе Сумгаите после погромов, учиненных в Нагорном Карабахе. И тут же следом за ними в Россию хлынули потоки беженцев, покинувших разоренную Спитакским землетрясением и политическими катаклизмами Армению. В январе 1990 г. число беженцев резко возросло вследствие новых кровавых армянских погромов, учиненных в Баку. Церковь не закрывалась ни на минуту. Армянская община взяла на себя труд обустроить людей, потерявших кров и имущество, вывести их из стрессового состояния, помочь обрести душевное равновесие. Руководство общины во главе с иеромонахом Езрасом Нерсисяном договорилось с девятью городскими и областными санаториями-профилакториями о приеме беженцев и разместило в них около 400 человек. Поскольку в Ленинград прибывали не только изгнанники, лишенцы и погорельцы, но и раненые, община обратилась к главным врачам городских больниц с настоятельной просьбой принимать на лечение искалеченных стариков, детей и женщин. Врачи шли навстречу. Одна только Военно-Медицинская Академия взялась поставить на ноги 35 армян.
В 1990 г. Армянская церковь Санкт-Петербурга учредила Международный центр реабилитации и социальной защиты детей-беженцев "Цицернак" ("Ласточка"), опекающий детей-беженцев, сирот, детей из неполных и необеспеченных семей, а также одиноких инвалидов. В это время она стала единственной во всей России организацией такого рода. Девиз Центра: "Кто любит детей, того любит Бог". "Ласточка" стала международной организацией и взяла под свое крыло армянских, русских, грузинских, осетинских, абхазских, еврейских детей от 3 до 15 лет.
Число детей, нуждающихся в опеке "Ласточки", росло с каждым днем: сюда стали приходить семьи, покинувшие Прибалтику, в 1996 г. к ним прибавились дети из Чечни, затем - из Таджикистана. На 2000 г. Центр оказал помощь почти 6000 детей. С февраля 1997 г. "Ласточка" открыла столовую для пожилых социально необеспеченных граждан. У Центра 17 сотрудников, работающих здесь на общественных началах. Деятельность Центра осуществляется за счет средств, поступающих по линии международной гуманитарной помощи, средств благотворительных и других организаций и пожертвований граждан. Генеральным директором Центра является детский наставник Аделина Ашотовна Мнацаканова, за свою самоотверженную деятельность награжденная французским орденом матери Терезы и Почетным знаком Великобритании "Золотое сердце". Она стала председателем общественного совета при губернаторе Санкт-Петербурга по Северо-Западу, членом координационного совета при миграционной службе Санкт-Петербурга. Сама А.А. Мнацаканова - беженка из Баку, чудом спасшаяся во время погромов. В те страшные дни 1990 г. она дала обет: "Если Бог спасет меня, я посвящу себя гонимым".
С 1995 г. в канун каждой Пасхи Армянская церковная община Санкт-Петербурга посылает людям, отбывающим срок наказания в местной тюрьме "Кресты", символические подарки: пасхальные яйца (по одному на каждого заключенного) и литературу духовного содержания (Библии, Евангелия). В пасхальной акции, проводимой в тюрьме "Кресты", вместе с армянской церковной общиной неизменно участвует также Санкт-Петербургская митрополия Русской Православной Церкви.
Здание тюремного храма построено до революции как церковное, но с ноября 1918 до 1999 г. использовалось как клуб для спецперсонала. Ныне церковь относится к епархии. Теперь здесь не проводятся массовые праздники, культурные мероприятия для коллектива, нет сцены и занавеса, наглядной агитации. Вот отрывок из репортажа, озаглавленного "Крестный ход... в Крестах". 11 апреля 2004 г.; пасхальное богослужение в храме.
"Иконостас, подсвечники, горящие свечи, пахнет ладаном. В конце богослужения православный священник обращается к заключенным с проповедью, со словами, что не надо роптать на жизнь или на Бога, а подумать - в чем ты был неправ, почему ты здесь, и поздравляет их с Воскресением Христовым. Затем начался крестный ход. Процессия движется вдоль нескончаемых верениц камер, из "кормушек" которых высовываются молодые лица. Парни стараются поймать хотя бы частичку этого общего праздника. В каждую "кормушку" просовывается кулич (один на четверых) и освященные яйца. Кстати, и 1075 куличей, и яйца по традиции безвозмездно передала в Кресты армянская община Петербурга.
- Христос воскресе! - возглашает в тюремном коридоре священник.
- Воистину воскресе! - глухо доносится из камер"[1091].
В 1995 г. для благотворительных целей создана церковная пекарня, названная "Нканак" ("Домашний хлеб"). "Зачем пекарня? Нужно что-нибудь посущественнее", - отговаривали о. Езраса. Но он настоял на своем: "Мы сможем, как велит наша христианская душа, делиться хлебом". Теперь за теплым армянским хлебом приезжают даже из других районов города[1092]. Пекарня ежедневно снабжает хлебом Дом ребенка и Детский дом No 40 Василеостровского района Санкт-Петербурга.
В 1996 г. в прицерковном доме на Невском проспекте открыт медицинский центр "Гта" ("Милосердие"), оказывающий помощь петербургским инвалидам и пенсионерам. "Мы делаем то, - сказал в одном из интервью духовный пастырь санкт-петербургских армян о. Езрас, - что велит нам наша христианская душа, и стремимся быть полезными городу"[1093].
В 2000 г. о. Езрас был назначен исполняющим обязанности главы Ново-Нахичеванской и Российской епархии Армянской Апостольской Церкви. В 2001 г. он был утвержден в должности Предводителя Ново-Нахичеванской и Российской епархии и Патриаршего экзарха в России с возведением в сан архимандрита. В октябре 2001 г. архимандрит Езрас возведен в сан епископа, главы Ново-Нахичеванской и Российской епархии с пребыванием в г. Москве.
В том же 2001 г. для несения настоятельских обязанностей в Санкт-Петербург направлен священник Гарник Лорецян, выпускник Севанской Духовной семинарии (1996 г.). Перед назначением в Санкт-Петербург о. Гарник два года прослужил капелланом в воинских частях Республики Армения.
Накануне празднования 300-летия армянской общины в Санкт-Петербурге журналистка Марина Елисеева встретилась с Кареном Мкртчяном, председателем совета Санкт-Петербургской региональной армянской национально-культурной автономии, старо стой армянской Апостольской церкви Святой Екатерины. Вот выдержки из е го обширного интервью:
"- Армянская община Петербурга сегодня насчитывает примерно 25 тысяч человек. Еще более двух тысяч армян составляют общину Всеволожска. (Во Всеволожске церковь Пресвятой Богородицы находится в Армянском переулке. При ней имеется школа и скоро будет открыт культурный центр.)
В 1730 г. недалеко от 3-й линии Васильевского острова уже существовала Армянская улица, на которой находилась наша деревянная церковь и дома. К сожалению, все давно утрачено, но я надеюсь, что рядом с этим местом в сквере мы сможем когда-нибудь установить памятник нашему национальному гению архимандриту и общественному деятелю Комитасу (он одно время жил в Петербурге), который писал духовную и светскую музыку, много занимался фольклором и был во всех своих ипостасях выдающимся человеком. Мы считаем, что он как личность символизировал нашу христианскую общность с Россией. Также планируем установить бюст графа М.Т. Лорис-Меликова, крупного политического деятеля, министра внутренних дел России и сподвижника Александра II.
- Чем живет армянская община в последние годы?
- У нас при общине действует воспитательно-просветительский центр им. Лазарева и при нем воскресная школа, а также различные кружки. Мы курируем гимназию No 259, где (по желанию) преподаются армянская история, культура, язык. Эта гимназия является базовой школой СПбГУ, и ребята каждую неделю ходят в Университет, а его преподаватели ведут курсы в их учебном заведении. Армянская община взяла на себя все расходы, невзирая на то, ребята каких национальностей получают знания в гимназии.
У нас в общине активно работает совет ветеранов, который состоит из военных, ученых, деятелей культуры. Есть не менее активные женсовет "Рипсиме" и молодежное общество "Нор Серунд". И те и другие знакомят петербуржцев с нашей национальной культурой. А в июне еще будет открыт Русско-армянский национальный культурный центр.
- Знаю, что ваша община не остается в стороне от благотворительности.
- Благотворительная деятельность в общине имеет множество направлений и распространяется не только на Северо-Западный регион, но и на Армению. Живя в России, мы не забываем о своей маленькой стране. В Армении мы помогаем возрождению города Шуши, детскому саду в селе Араке, детскому дому и педагогическому колледжу в Гюмри, больным и инвалидам в Ереване, содействуем в создании фундаментальной библиотеки севанской духовной семинарии "Вазгенян"...
А в Петербурге и Ленинградской области помогаем дому ребенка No 40, детскому дому No 6, школе-интернату в Гатчине, детскому кризисному центру Московского района, "Ночлежке", ассоциации инвалидов "Феникс", реабилитационному центру "Аревик", детскому дому No 9.
Я упомянул детский кризисный центр в Московском районе, где помогают особо трудным ребятам, сбежавшим из своих семей. Его учредили и поддерживают Православная и Католическая церкви. Наша церковь тоже присоединилась к этому проекту. Вот хороший пример единства христианских Церквей.
- Что в ближайших планах по празднованию 300-летия армянской общины Санкт-Петербурга?
- Я бы начал с другой даты. Наша община участвует во всех значимых городских мероприятиях, посвященных 65-летию Победы. 29 апреля мы установим на Синявинских высотах хачкар - армянский поминальный крест. А в Петербурге откроем памятник прославленному танкисту Герою Советского Союза генералу А.С. Мнацаканову. А 300-летие общины мы уже отмечаем многими выставками и концертами. В РНБ представили армянскую литературу, а в Президентской библиотеке - архивные материалы из истории общины. В Смольном соборе и Доме национальностей была показана живопись и графика армянских художников. В мае состоится юбилейный вечер народной артистки России, заслуженной артистки Армении почетного гражданина Санкт-Петербурга Рубины Калантарян. А в июне в Большом зале Консерватории будет дан концерт армянской классической музыки. Будем рады, если петербуржцы разделят с нами праздник"[1094].
...В конце ХХ - начале XXI в. открылась новая страница в истории армянской христианской общины Санкт-Петербурга. Как и 200 лет тому назад, армянская диаспора Санкт-Петербурга объединена вокруг приходов Св. Екатерины и Св. Воскресения. Армяне-петербуржцы мобилизовали все свои силы и ресурсы для восстановления духовного центра, казалось бы, уничтоженного в советские годы. Новое время предоставляет армянской христианской общине Санкт-Петербурга реальные возможности для развития своего национального достояния.
Знаменская церковь - утраченная святыня
После 1917 г. для храмов Невского проспекта начался "обратный отсчет времени". В 1920-1930-е гг. все они были закрыты, а главную магистраль города переименовали в "проспект 25-го Октября". Еще в 1919 г. поэт Александр Акимович Биск (1883-1973) писал:
И вот надолго черный некто
Позорную набросит тень
На тайны Невского проспекта,
На святость русских деревень.
Но вихрь пойдет, и громом грянет,
И рожь, как тучу, всколыхнет,
И с каждым колосом восстанет
Как будто начатый полет.[1095]
Что могли предложить новые власти жителям Петрограда взамен утраченного? Вот строки "талантливейшего поэта советской эпохи", "горлана, главаря":
Мне, чудотворцу всего, что празднично,
Самому на праздник выйти не с кем.
Возьму сейчас и грохнусь навзничь
И голову вымозжу каменным Невским!
(В. В. Маяковский)
И если бы только себе! Большевики уничтожали не только друг друга и цвет русской нации, но и храмы... Одним из них была церковь во имя Входа Господня в Иерусалим (Знаменская Входоиерусалимская) на углу Невского и Лиговского проспектов (Невский пр., дом 116/118).
Знаменскую церковь возвели по повелению императрицы Елизаветы Петровны, распорядившейся в 1759 г. "построить на Невской перспективе против Егерского и Птичного дворов у Лигова канала церковь в честь Входа Господня в Иерусалим с двумя приделами: один во имя Святого Мученика Севастиана и дружины его, другой во имя Святого Димитрия Ростовского, новоявленного чудотворца". Церковь заложили в том же году, но ее реальное строительство началось уже после смерти императрицы Елизаветы. Строительство было закончено лишь в 1767 г. Приделы церкви были освящены: во имя Знамения Пресвятой Богородицы - 11 сентября 1765 г.; во имя Святителя Николая Чудотворца (на хорах) - 22 октября 1766 г. Главный алтарь во имя Входа Господня в Иерусалим - 15 июня 1768 г. Иконостас и священную утварь перенесли из бывшей домовой церкви Зимнего дворца в апреле 1767 г.
Уже вскоре после постройки деревянная Входоиерусалимская, или, как ее чаще называли в народе, Знаменская церковь на Невском, не могла вмещать всех прихожан, и поэтому было решено строить позади деревянной большую каменную церковь. Эту церковь заложили в 1794 г. по проекту архитектора Федора Ивановича Демерцова. Большие средства на ее постройку пожертвовал купец Дмитрий Калмыков, обратившийся с просьбой освятить один из приделов нового здания церкви в честь невинно убиенного царевича Димитрия. Однако строительство закончилось уже после смерти купца Калмыкова; 6 ноября 1804 г. и главный алтарь, и боковые приделы в новом храме освятили, как и в существовавшем ранее, во имя Входа Господня в Иерусалим, Святителя Николая Чудотворца и Знамения Божией Матери.
В 1809 г. церковь была обнесена чугунной оградой, выполненной также по проекту Ф.И. Демерцова, по углам которой возвели две часовни, позже, в 1863-1865 гг., перестроенные архитектором П. А. Чепыжниковым. В 1813 г. церковь стала отапливаемой. Она представляла собой обширный пятиглавый каменный храм - архитектурную доминанту Знаменской площади, на месте пересечения Невского и Лиговского проспектов.
Главными достопримечательностями храма были:
1. Большой напрестольный серебряный крест с драгоценными камнями, пожертвованный храму императрицей Елизаветой Петровной.
2. Икона Знамения Пресвятой Богородицы в серебряной вызолоченной ризе с восемью бриллиантовыми венками, алмазами и жемчужным убрусом; икона написана в 1744 г. и была одной из любимых икон императрицы Елизаветы Петровны.
3. Старинная икона Знамения Пресвятой Богородицы (написанная в 1175 г.) в старинном серебряном окладе. Большую ценность представляли также переданные в храм из Зимнего Дворца при Екатерине II великолепные священные сосуды.
При церкви существовали благотворительное общество, богадельня, детский приют и убежище для малолетних сирот.
Большинство храмовых ценностей власти изъяли в начале 1920-х гг. В 1932 г. храм хотели закрыть и снести, но его спас академик Иван Петрович Павлов, бывший усердным прихожанином Знаменской церкви и считавшийся почетным старостой храма. И.П. Павлову пришлось лично ехать в Москву; там он добился, чтобы Знаменский храм был сохранен как действующий. Но в марте 1938 г., после смерти И.П. Павлова, храм закрыли, а в 1940 г. снесли; на его месте возведен павильон станции метро "Площадь Восстания"[1096].
...Петербуржцы, оказавшиеся в эмиграции, с болью воспринимали утраты, понесенные российской столицей после 1917 г.
Один из них - Григорий Сахновский (1891-1931), написавший в 1928 г. "Сонеты Петербургу":
Туманы, хлад и улицы прямые...
Величие... Простор... Державный строй...
О, град Петра. Ты не сгибаешь выи, -
Ты царственен над царственной Невой!
Размышляя о трагической судьбе Петербурга, Григорий Сахновский продолжает:
Разорники, разбойники лихие
Пришли сравнять храмины все с землей, -
Несокрушим, ты золотой иглой
Грозишь врагам возлюбленной стихии!
А завершают стихотворение такие строки:
Заблещет день... Бегут ночные тени...
Врагов своих повергнешь на колени
И победишь, бессмертный Петербург![1097]
Заключение
Начало возрождения
После смерти И.В. Сталина началась внутрипартийная борьба, в ходе которой отменили празднование 250-летия основания Санкт-Петербурга (1703-1953). Но об этом помнила Зарубежная Русь; в апреле 1953 г. в далеком Сиднее (Австралия) опубликовано стихотворение, начинающееся такими строками:
Санкт-Петербург. Тебе, Петра созданье,
Мы шлем привет из всех далеких стран
И, с плеч стряхнув тяжелый гнет изгнанья,
Летим мечтой чрез море-океан.
Автор, В.А. Петрушевский, обращался к городу на Неве от лица всех петербуржцев, рассеянных в эмиграции:
Нам не забыть твоих дворцов массивы,
Твоих ночей чуть бледноватый свет,
Парады майские, ширь Невской перспективы
И старой крепости могучий силуэт.
В стихотворении "К 250-летию основания Санкт-Петербурга" автор снова и снова скорбит о поруганных святынях российской столицы:
Ты в сеть попал великого обмана,
Когда тебя смутил мятежный бес,
И за грехи февральского дурмана,
Как Китеж-град, на много лет исчез...
Не нам, изгнанникам, тебя судить за это -
То дьявол сам справлял кровавый пир.
Но в час, когда над тьмой сверкнет луч света,
Санкт-Петербург увидит снова мир.
До возрождения церковных святынь и возвращения городу его исторического имени было еще далеко - это произойдет почти через сорок лет, но надежда не умирала:
Мы верим в счастия приливы и отливы,
В приход весны на смену снежных пург,
Мы верим в то, что будут все счастливы
В тот час, когда воскреснет Петербург[1098].
Еще один "голос из хора" прозвучал в Ливорно (Италия) где издали поэтический сборник В. Сумбатова. В стихотворении "Град Петра" Василий Александрович пишет:
Но славы вековой умолкли хоры,
Империя приблизилась к концу,
И прогремели выстрелы с "Авроры" -
Салют прощальный Зимнему Дворцу...
Ты имени лишен, но Всадник Медный
Руки не опустил; придет пора -
Разгонит он рукой туман зловредный
И впишет вновь на картах: Град Петра[1099].
"Оттепель" наступила в конце 1980-х гг. Еще оставались сильными позиции партийных функционеров, "кормившихся идеологией", и было рано говорить о возвращении храмов верующим. Но важно было сделать первый шаг в этом направлении.
В апреле 1989 г. в "Ленинградской правде" появилась статья со скромной подписью: А. Толубеев, артист АБДТ им. М. Горького. Размышляя о бедственном состоянии храмов Невского проспекта, Андрей Толубеев, ныне всенародно признанный артист Академического Большого Драматического Театра им. Георгия Товстоногова, писал: "Я не могу не сказать сегодня о позоре Невского проспекта, где бывшая Лютеранская церковь приспособлена под бассейн, а в Армянской церкви - склад. После того как Петр прорубил окно в Европу, к нам заглядывают гости. Согласитесь, стыдно же перед ними, надо набраться мужества, признаться в варварстве и исправить положение. Голландской церкви хоть повезло! Там библиотека. А бывший костел св. Екатерины Валлен-Деламота и Ринальди - редчайший пример переходного стиля от барокко к классицизму - еще до пожара превращен в склад. К нам приезжает много верующих, в том числе из стран социализма и развивающихся стран, и хорошо бы они не видели, куда все это развивается. Пусть видят этот костел действующим, бывают там, оставляют там свои печали и уезжают от нас с Надеждой, Верой и Любовью.
Если уж это предложение не вяжется с нашей внутренней идеологией (а может быть, устоявшимся прежним стереотипом), то хотя бы свяжем это с изменениями во внешней политике нашего государства. В крайнем случае пусть в лютеранской церкви звучит музыка Баха и Генделя, в костеле - Моцарта и Вивальди, а профессиональные актеры играют средневековые мистерии. В православном Казанском исполняются Бортнянский и Рахманинов - по-моему, это разумный компромисс. Давайте вернем человеку и всему, что создано им, Человеческое лицо"[1100].
Эта заметка появилась весной, а осенью того же 1989 г. началась активная борьба за возвращение храмов Невского проспекта их общинам. 29 октября съемочная группа "Крыша" ленинградского телевидения организовала телесъемки около закрытых храмов на Невском проспекте. В программе приняли участие представители православной, католической, ллютеранской и армянской общин, а также члены независимых объединений "Спасение" и "Эра". Сняли Казанский собор, храм Спаса-на-крови, Спаса нерукотворного образа (православные), католический и армянский храмы Св. Екатерины, лютеранскую церковь Свв. Апостолов Петра и Павла (Петрикирхе). У стен закрытых храмов представители разных конфессий и политических партий потребовали возвращения верующим всех отнятых соборов, причем в том виде, в котором они были отняты.
А еще через два - не года, а дня! - 31 октября в ленинградском ВООПИКе прошло собрание христианской общественности. Основной вопрос, который обсуждался на собрании, - возвращение верующим храмов на Невском проспекте. (По иронии судьбы, и ВООПИК в то время располагался в бывшей церкви Всех скорбящих). Участники встречи перечислили храмы, которые, согласно здравому смыслу, долгу и ответственности перед Богом и христианами, необходимо незамедлительно отдать верующим. Это - кирха Свв. Петра и Павла, церковь Спас Нерукотворного образа, Спаса-на-крови, Казанский собор, костел Св. Екатерины, армянская церковь и церковь, воздвигнутая в честь 300-летия царствования Романовых.
Члены лютеранской, католической, православной и армянской общин высказались за незамедлительное возвращение храмов, отметив при этом бедственное положение верующих лютеранского и армянского приходов.
Так все начиналось... В то время немногие могли предполагать, что через два года "оковы тяжкие падут". Но вскоре после подавления августовского путча 1991 г. "цирк сгорел, и клоуны (со Старой площади) разбежались". Процесс возвращения храмов стал необратимым. Одна за другой общины принимали на свой "баланс" церковные здания, за годы советской власти доведенные до "руинированного состояния". Начался долгий и трудный процесс реставрации, который продлится еще не один год и не одно десятилетие. Но, несмотря на эти проблемы, христианские общины смогли избежать конфессиональной замкнутости и не "разбежались по национальным квартирам". Духовенство и миряне часто бывают в гостях друг у друга: на праздничных богослужениях, памятных юбилеях, концертах духовной музыки, конференциях, выставках.
Вот что говорит Рубина Калантарян, народная артистка России, заслуженная артистка Армении: "Раз в месяц в Лютеранской церкви на Невском, где располагается Немецкое культурное общество, мы проводим бесплатные концерты, собирающие более двух тысяч человек"[1101].
И еще одним подтверждением сказанному явилось знаменательное событие, имевшее место 31 сентября 1999 г. Перед лютеранским собором Свв. Петра и Павла на Невском проспекте состоялось открытие памятника немецкому поэту и философу Иоганну Вольфгангу Гете. Открытие памятника, а также концерт камерного хора "Петербургская серенада" - части большой программы, организованной консульством ФРГ и петербургским комитетом по культуре, посвященной 250-летию со дня рождения Гете и 200-летию со дня рождения Пушкина. Выбор дня и места открытия памятника неслучаен. Именно в России выполнены удивительные по совершенству переводы стихов Гете, авторами которых стали Жуковский и Лермонтов, Алексей Толстой и Фет, Пастернак. Именно под влиянием творения Гете Пушкин написал свою знаменитую "Сцену из Фауста".
Бюст Гете, который выполнен петербургским скульптором Левоном Лазаревым, олицетворяет взаимодействие трех культур - немецкой, армянской и русской.
Некоторые религиозные термины и понятия[1102]
Англиканская Церковь - протестантская Церковь, возникшая в XVI в.; в Великобритании - государственная. В догматике Англиканской Церкви сочетаются положения протестантизма о спасении личной веры и католицизма о спасающей силе Церкви. По культу и организационным принципам близка католической. Церковную иерархию возглавляет король (как покровитель Церкви).
Антиминс (греч. - вместопрестолие), 4-угольный, из льняной или шелковой материи плат, на котором изображается положение Христа во гроб; по углам помещаются изображения 4 евангелистов, а на верхней стороне вшиваются частицы мощей. Антиминс освящается архиереем; он кладется на престол под Евангелие, завернутый в особую пелену, называемую "илитоном". Во время литургии на нем совершается освящение Св. Даров.
Антитринитарии - приверженцы течений, сект в христианстве, не принимающих один из основных догматов христианства - догмат Троицы.
Архимандрит - старший монашествующий сан 2-й степени священства (перед епископом); обычно его имеют настоятели православных монастырей.
Бернардинцы - это название носили во Франции и Италии монахи-цистерцианцы, придерживавшиеся более строгого бенедиктинского устава, в память св. Бернарда Клервосского. Бернардинцы в Польше появились с прибытием в 1453 г. в Краков св. Иоанна Капистрана, ученика и последователя св. Бернардина Сиенского (1380-1444).
Вера - в теистических религиях личное доверие и верность Богу и вытекающие отсюда безусловное принятие исходящего от него Откровения. В иудаизме, христианстве и исламе понятие Веры почти совпадает с понятием Религии.
Доминиканцы - члены нищенствующего ордена, основанного в 1215 г. испанским монахом Домиником. В 1232 г. папство передало в ведение доминиканцев инквизицию. После основания ордена иезуитов (XVI в.) значение доминиканцев уменьшилось.
Духовенство - служители культа в монотеистических религиях; лица, профессионально занимающиеся отправлением религиозных обрядов и служб и составляющие особые корпорации. В православии духовенство делится на черное (монашество) и белое (священники, дьяконы).
Иезуиты - члены католического монашеского ордена ("Общество Иисуса"), основанного в 1534 г. в Париже Иг. Лойолой. Орден стал главным орудием Контрреформации. Иезуиты утвердились не только в европейских государствах, но и проникли в Индию, Японию, Китай, на Филиппины. В России иезуиты появились в начале XVIII в.; в 1719 г. по указу Петра I были изгнаны. В 1801 г. официально признано их существование, однако в 1820 г. император Александр I запретил их деятельность. В 1610-1768 гг. существовало "Иезуитское государство" в Парагвае.
Основные принципы организации ордена: строгая централизация, абсолютный авторитет главы ордена.
Кальвинизм - направление протестантизма, основанное Ж. Кальвином. Из Женевы распространился во Франции (гугеноты), Нидерландах, Шотландии и Англии (пуритане). Под влиянием кальвинизма проходили нидерландская (XVI в.) и английская (XVII в.) революции. Для кальвинизма особенно характерны: признание только Священного Писания, исключительное значение доктрины предопределения (исходящая от Божьей воли предустановленность жизни человека, его спасения или осуждения; успех в профессиональной детальности служит подтверждением его избранности), отрицание необходимости помощи духовенства в спасении людей, упрощение церковной обрядности (во время богослужения не звучит протяжная духовная музыка, не возжигаются свечи, в церквях отсутствуют настенные изображения). Современные приверженцы кальвинизма - кальвинисты, реформаты, пресвитериане, конгрегационалисты.
Капуцины (от итал. сappuccio - капюшон) - члены католического монашеского ордена, основанного в 1525 г. в Италии (как ветвь ордена францисканцев), самостоятельного с 1619 г.
Католицизм - одно из основных направлений в христианстве. Разделение христианской Церкви на католическую и православную произошло в 1054-1204 гг.; в XVI в. в ходе Реформации от католицизма откололся протестантизм. Организация католической Церкви отличается строгой централизацией, иерархическим характером; центр - папство, глава - папа римский, считавшийся преемником апостола Петра. Резиденция папы - Ватикан. Источники вероучения - Священное Писание и Священное Предание, которое включает помимо древней традиции постановления 7 Вселенских соборов (IV-VIII вв.), решения последующих церковных соборов, папские послания. Особенности католицизма (по сравнению, в первую очередь, с православием): добавление к Символу Веры (в догмат Троицы) филиокве; наличие догматов о непорочном зачатии Девы Марии и ее телесном вознесении, о непогрешимости вероучительных заявлений папы; резко разграничение между клиром и мирянами; целибат. С 1960-х гг. в католицизме проводится модернизация догматики, культа, организации и политики. Католики составляют большую часть верующих в Австрии, Бельгии, Венгрии, Испании, Италии, Литве, Польше, Португалии, Франции, Словакии, Чехии, западных областях Белоруссии, Украины.
Клир - в христианской Церкви совокупность священнослужителей (священников, епископов) и церковнослужителей (псаломщиков, пономарей и др.); то же, что духовенство; в более узком смысле - причт.
Конфирмация - утверждение, у католиков и протестантов (в разных формах) обряд приема в церковную общину подростков, достигших определенного возраста.
Конфессия - вероисповедание. С возникновением различных течений протестантизма конфессиями стали называть религиозные общины (Церкви), связанные общностью вероучения, равно как соответствующие "символич. книги", фиксирующие это вероучение (напр., Аугсбургское исповедание 1530 г. и др.).
Лютеранство - крупнейшее направление протестантизма. Основано М. Лютером в XVI в. В лютеранстве впервые сформулированы главные положения протестантизма, но лютеранство воплотило их в жизнь (особенно в церковной организации) менее последовательно, чем кальвинизм. Распространено в скандинавских странах, Германии, США, прибалтийских странах.
Община - в широком смысле - надсемейное объединение людей, связанных общими интересами (напр., религиозная земляческая община и др.). Общины, основанные на родственных или территориальных (соседских) связях, обычно с различными формами самоуправления, типичны преимущественно для доиндустриальных обществ. В дореволюционной России община была замкнутой сословной единицей, используемой как аппарат для сбора податей (после крестьянской реформы 1861 г. - собственником земли). В ходе столыпинской аграрной реформы общинное землевладение заменялось частным крестьянским.
Откровение - в монотеистических религиях непосредственное волеизъявление божества или исходящие от него знание как абсолютный критерий человеческого поведения и познания. Выражается в тексте "Писания" (в иудаизме и христианстве - Библия, в исламе - Коран) и в "Предании", также получающем письменную фиксацию (в иудаизме - Талмуд, в христианстве - сочинения отцов Церкви, в исламе - Сунна).
Паллиум - элемент литургического облачения папы Римского и митрополитов католического вероисповедания - узкая лента из белой овечьей шерсти.
Православие - одно из направлений в христианстве, наряду с католицизмом и протестантизмом. Начало складываться с IV в. как официальная религия Византийской империи, полностью самостоятельная с момента разделения христианской церкви в 1054 г. Не имеет единого церковного центра. Впоследствии оформилось несколько самостоятельных (автокефальных) православных Церквей (15 в 1998 г.), каждая из которых имеет свою специфику, однако придерживается общей системы догматов и обрядности. Вероисповедную основу Православия составляют Священное Писание (Библия) и Священное Предание (решение первых 7 Вселенских соборов и труды отцов Церкви II-VIII вв.). Основные принципы Православия изложены в 12 пунктах Символа Веры, принятого на первых двух Вселенских соборах в Никее (325) и Константинополе (381). Важнейшие догматы: триединство Бога, Боговоплощение, искупления, воскресения и вознесения Иисуса Христа. Догматы не подлежат изменению и уточнению не только по содержанию, но и по форме. Духовенство признается в качестве наделенного благодатью посредника между Богом и людьми. Для православия характерен сложный, детально разработанный культ. Богослужения в православии продолжительнее, чем в других христианских конфессиях. Важная роль отводится праздникам, среди которых первое место занимает Пасха. На Руси православие появилось в конце X в., с 1448 г. - Русская православная Церковь. В Российской Федерации православные составляют большую часть верующих.
Пресвитериане - в период Английской революции XVII в. религиозно-политическая партия, правящие крыло пуритан; в 1640-1648 гг. - фактически у власти. Как религиозное течение пресвитерианство - разновидность кальвинизма в англоязычных странах.
Приход - низшая церковно-административная единица, церковь с причтом и содержащая их церковная община (прихожане). В Русской православной Церкви приходы объединяются в благочиния. Органы управления прихода - приходское собрание и приходской совет.
Причт - штат священнослужителей (священники и дьяконы) и церковнослужителей (пономари, псаломщики, дьячки, чтецы и т. д.) при православной церкви. Состав зависит от числа прихожан и утверждается архиереем.
Протестантизм - одно из направлений в христианстве. Откололся от католицизма в ходе Реформации XVI в. Объединяет множество самостоятельных течений, Церквей и сект (лютеранство, кальвинизм, англиканская Церковь, методисты, баптисты, адвентисты и др.). Для протестантизма характерны отсутствие принципиального противопоставления духовенства мирянам, отказ от сложной церковной иерархии, упрощенный культ, отсутствие монашества, целибата. В протестантизме нет культа Богородицы, святых, ангелов, икон, число таинств сведено к двум (крещение и причащение). Основной источник вероучения - Священное Писание. В XIX-XX вв. для некоторых направлений протестантизма характерно стремление дать рационалистическое толкование Библии, проповедь "религии без Бога" (т. е. только как нравственное учение). Протестантские Церкви играют главную роль в экуменическом движении. Протестантизм распространен главным образом в США, Великобритании, Германии, скандинавских странах и Финляндии, Нидерландах, Швейцарии, Австралии, Канаде, Латвии, Эстонии. В Российской Федерации существуют церковные организации лютеран, баптистов, адвентистов седьмого дня и др. Общее число приверженцев протестантизма около 325 млн человек.
Разделение Церквей (схизма) - разделение христианской церкви на католическую и православную. Основная причина: соперничество в христианской Церкви между римскими папами и патриархами Константинополя. Разделению Церквей способствовали различия между западными и восточными христианскими Церквями (явственные с VII в.) в догматике, организации, обрядах. Традиционно датируется 1054 г. Завершилось после завоевания в 1204 г. Константинополя крестоносцами.
Религия - мировоззрение и мироощущение, а также соответствующее поведение и специфические действия (культ), основанные на вере в существование в Бога или богов, сверхъестественного. Исторические формы развития религии: племенные, национально-государственные (этнические), мировые (буддизм, христианство, ислам).
Реформация - общественное движение в Западной и Центральной Европе в XVI в., направленное против католической Церкви. Начало Реформации положило выступление в 1517 г. в Германии М. Лютера. Идеологи Реформации выдвинули тезисы, которыми фактически отрицалась необходимость католической Церкви с ее иерархией и духовенства вообще; отвергалось католическое Священное Предание; отрицались права Церкви на земельные богатства и др. Основные направления Реформации: бюргерское (Лютер, Ж. Кальвин, У. Цвингли); народное, соединявшее требование упразднения католической Церкви с борьбой за установление равенства (Т. Мюнцер, анабаптисты); королевско-княжеское, отражавшее интересы светской власти, стремящейся укрепить власть, захватить земельные владения Церкви. Под идейным знаменем Реформации проходили Крестьянская война 1524-1526 гг. в Германии, Нидерладская и Английская революции. Реформация положила начало протестантизму (в узком смысле Реформация - проведение религиозных преобразований в его духе).
Троица - один из основных догматов христианства, согласно которому Бог един по своей сущности, но существует в трех лицах (ипостасях): Бог Отец, Бог Сын, Бог Святой Дух. Термин появился в конце II в., учение о Триединстве развито в III в. (Ориген), вызвало острую дискуссию в христианской Церкви (т. н. тринитарные споры), догмат о Троице закреплен на I (325) и II (381) Вселенский соборах.
Филиокве - добавление, сделанное в VII в. западной христианской (католической) Церковью к христианскому Символу Веры IV в., в догмате Троицы: об исхождении Св. Духа не только от Бога Отца, но "и от Сына". Филиокве не приняла православная Церковь, что позднее послужило одним из поводов для разделения Церквей.
Францисканцы - члены первого нищенствующего ордена, основанного в Италии в 1207-1209 гг. Франциском Ассизским.