text:
Николай Федь
Литература мятежного века
В двух частях
Диалектика российской словесности. 1918 - 2001 гг.
Точка зрения Николая Федя на литературу и писателей ХХ века
В сердце солнечное горенье,
Половодье российских рек.
Вот она, моя точка зрения,
От рождения и - вовек.
Дмитрий Блынский
Думается, что неизменная точка зрения Николая Михайловича Федя на литературу и творчество писателей мятежного ХХ века так же широка, как половодье российских рек, и так же ярко выражена, как солнечное горенье в его сердце. "Железный Федь" - негласный псевдоним, которым окрестили ученого некоторые писатели, в полной мере соответствует его нравственной стойкости и воле в отстаивании чести и достоинства русской классической и современной изящной словесности. И эту благородную миссию он выполняет не только профессионально, проявляя глубокие знания в области всемирной и русской культуры, но и с высоким чувством гражданского долга и ответственности за судьбу Отечества.
В данном труде впервые предпринята попытка рассмотреть диалектику художественного процесса, в контексте социалистической цивилизации. На конкретном историческом материале книга отражает напряженный драматизм двадцатого столетия - времени поразительных взлетов и трагических потрясений, преломленных в судьбах реальных живых лиц.
Анализируя историю развития литературы России в двадцатом веке, исследователь подчеркивает, что она с первых шагов следует принципу освещения не только трудного пути общества, но и сложности построения новой жизни, воспитания человека, осознающего свою личную ответственность за общее дело. Огорчаясь, нынешняя словесность еще не ответила достойным словом на излом судьбы народа и перелом в его мировоззрении, он в то же время выражает убежденность, что зреющее сознание своего достоинства и патриотического устремления народа являются мощным стимулом для новых художественных открытий. Величие мысли составляет величие человека. "Да будет же она свободна, - провозгласил А. С. Пушкин, - как должен быть свободен человек". Именно под таким значением мысли и благожелательным взором рассматриваются здесь острые процессы противоречивого развития российского общества и литературы ХХ века.
Естественно, что главным ориентиром для такого сложного анализа служит литературное творчество Михаила Шолохова, Петра Проскурина и Леонида Леонова -великих писателей, возвысивших литературу. В то же время исследователь отмечает и другие яркие таланты социалистической цивилизации, корни которых глубоко уходят в народную почву. Среди них Сергей Есенин, Александр Твардовский, Федор Абрамов, Василий Шукшин и многие другие. "Судя по состоянию теперешней изящной словесности, можно предположить, что и в двадцать первом столетии она будет снова прирастать периферией, сохранившей корневые основы духовности и нравственности русского народа".
И с этим утверждением можно полностью согласиться, ибо только писатели, находящиеся в самой гуще народа и переживающие вместе с ним крушение сбалансированного жизненного уклада, могут подняться до глубокого понимания общественно-политической реальности и смелого отстаивания подлинно народных чаяний.
В монографии о Шолохове "Парадокс гения" ("Советский писатель", 1998) Николай Федь раскрыл духовное величие писателя, который по остроте и глубине социального анализа, по богатству художественных образов далеко превосходит все, что создано в ХХ веке. "Никто из его современников не обладал такой силой творческой мысли, такой страстностью темперамента и непоколебимой верой в созидательную природу человека, как он. Под его пером оживают гордые и вольнолюбивые люди, поставленные в экстремальные обстоятельства - за или против. Но судьба шолоховских героев - это и его, художника, судьба. Потому-то всякое явление окружающей действительности, каждое историческое событие он измерял "народным аршином", ибо вмещал в своем сердце радость и скорбь, боль и гнев, надежды поколений и, как мы знаем, жизнь целого народа".
В книге "Опавшие листья" (2002) Федь выступает как исследователь состояния изящной словесности за последние двадцать пять лет, устанавливая ее неразрывную взаимосвязь с социально-экономическим развитием общества и духовно-нравственным миром самого человека, включая современного писателя. "Тем не менее о литературе надо судить по законам литературы". Он так и судит о ней. Может быть этот "суд" свершается не очень лицеприятно для некоторых, но достаточно аргументировано и в сравнении с нормами нравственного поведения и в сравнении с нормами нравственного уровня классиков.
Ставя во главу угла социалистической литературы произведения М. А. Шолохова, среди которых он особенно выделяет "Тихий Дон", автор приводит слова писателя о реализме, как об искусстве правды жизни, правды, понятой и осмысленной художником с позиций простого человека и своей убежденности. А кто сползает с этой позиции и начинает двоится в своих убеждениях, тот обязательно утопает в трясине сомнений, пессимизма или того хуже предательства национальных интересов.
И, конечно, как бы не были известными иные литераторы по своим прежним работам, они не могут избежать "праведного суда" строгого литературного критика, если он заметит в их поведении признаки хамелеонов или певцов с чужого голоса. Именно с этих позиций рассматривается А. Солженицын, коего "творческую и личную судьбу нельзя рассматривать вне той среды, в которой протекали его зрелые годы, а она, эта среда, - здесь и там, "за бугром", враждебны по отношению к коренным интересам России. Отсюда - фанаберия. Отсюда же - патологическая зависть к гениальному Шолохову".
Сожалея о потере у некоторых русских писателей в конце их жизни гражданского долга и ответственности, автор подчеркивает, что литература не может замыкаться в кругу общественных курьезов и странностей, она обязана исходить из ясных представлений о жизни, давать четкое понятие об идеале, который исповедует писатель. "Двойственность человеческой натуры с особой силой проявляется у людей творческих профессий - в своем ремесле они блистают добротой, благородством и искренностью, а в реальной действительности нередко лучше не иметь с ними дела".
Сила литературы не ослабевает тогда, когда в ней сохранятся высокое творческое дыхание, насыщенное чистым воздухом правды и созвучное сердцебиению простого люда, его мыслям, чаяниям и устремлениям. И это утверждение совершенно справедливо, ибо имя писателя становится бессмертным, если он, по выражению А. С. Пушкина, чувства добрые в народе пробуждает и в жестокий век прославляет свободу. Вера в народ, в его патриотический дух и колоссальные творческие возможности пронизывают все литературное творчество Федя, приводя его к мысли о неизбежности появления новых талантов и гениев в русской литературе XXI века.
Путь к этому уже положили такие замечательные писатели конца ХХ века, как Василий Шукшин, Петр Проскурин, Анатолий Знаменский и другие, о которых с особой теплотой отзывается Федь в книге "Опавшие листья". "Шукшин опирался на традиции русской литературы, в которой юмор и сатира играли огромную роль в деле пробуждения самосознания русских". Вместе с тем писатель остро ощущал жизнь простого люда. Он призывал современников к справедливости и осознанию своего достоинства и высокой личной ответственности за устройство жизни. И не случайно в книге сравниваются образы Шукшина с образами героев бессмертных произведений Шолохова. Одним из достойных представителей социалистической цивилизации, благоверное влияние которой сказалось на всем человечестве, был Петр Проскурин. Его романы "Судьба", "Имя твое", "Отреченье", "Число зверя" стали любимыми произведениями многих читателей. Художник еще при жизни высоко оценил работу Николая Федя "Опавшие листья", в которой отражены изменения, происшедшие в жизни России, на фоне коих он не утрачивает веру в охранительные идеи, когда окрепнет новое поколение, способное совершить творческий взлет.
Исследователь относит Петра Проскурина к числу немногих народных писателей, принявших на себя самые страшные удары дикого капитализма, но не потерявших силы духа и воли к сопротивлению. Возрождать отечественную словесность суждено таким русским писателям, как Проскурин: "Эпоха духовной капитуляции радикальной интеллигенции перед Западом не поколебала его (Проскурина) социальных и эстетических идеалов, не принудила искать обходных путей для выражения патриотических убеждений". Романист с особой яркостью осветил сущность верховной власти и ее отношение к народу. У него народ не только творец истории, но и та сила, которая используется властью для воплощения в жизнь своих честолюбивых замыслов. В романе "Число зверя" Проскурин представляет читателю возможность самому проникнуть в причины измельчания власти и сделать соответствующие выводы... Жаждущие власти над людьми не любят свободы, равно как любящие свободу не рвутся к власти. Это неизбежное противоречие всегда разделяет вождей и народ на противоположные стороны и очень редко в истории человечества их интересы совпадают. Но даже при этом применяющий власть всегда осуществляет то или иное насилие над человеком. Поэтому в демократическом обществе вождь не должен обладать неограниченным правом, он обязан быть таким же послушным перед Законом и Богом, как и все его соотечественники. "Теперь можно с полной уверенность утверждать, - заключает автор, - что Петр Проскурин первый приступил к переосмыслению эпохи в такой сложной и вечной сфере, как народ и власть" (К этому вопросу мы еще вернемся).
Мне, знающему Петра Лукича близко более сорока лет и имевшему возможность лично общаться с ним в различных ситуациях и на различной почве, хотелось бы подчеркнуть основную сущность этого прекрасного и архиталантливого человека - гениальную простоту и величие мысли. Дай Бог, чтобы этими качествами обладали новые литературные таланты, которых мы жаждем увидеть в XXI веке на российском небосводе.
Особую озабоченность исследователь высказывает в связи с отсутствием в современной литературе героев, в образе которых воплотились бы важнейшие жизненные и эстетические идеалы. "Литература, освобожденная то положительного идеала и внутреннего трагизма, - отмечает он, - весьма удобная форма очернения всего светлого в русском народе". Между тем в истории советской литературы все крупные писатели во главу угла ставили задачу создать образы героев, которые воспринимались бы как вполне реальные люди, яркие значительные личности, на примере которых воспитывалось бы не одно поколение.
При этом народная правда у настоящих писателей, отраженная в образах их героев, всегда брала верх над инстинктом самосохранения и эгоизмом художника. И это тоже являлось проявлением гражданского мужества и творческой силы. Придерживаясь лучших традиций социалистической литературы, исследователь демонстрирует открытый и честный взгляд на жизни и противоречия общественного сознания, отдает должное авторам, не меняющим в угоду политической конъюнктуре своих мировоззренческих убеждений. Вместе с тем он не приемлет диссидентства и приспособленчества. В этой связи приводится мнение ленинградского автора Юрия Белова: "Оторвавшись от родовых национальных корней, они создали свой искусственный мир. Мир псевдоценностей, жесткого рационализма, где достижение их цели оправдывает любое средство, свобода признается только для избранных. Лицемерие и ложь обязательное условие сохранения их среды обитания. Социальные идеалы им нужны для маскировки своей истинной природы - природы крайнего индивидуализма".
Задумаемся, по каким же признакам можно судить о принадлежности писателя к национальной литературе?Посмотрим. Язык? Безусловно, это важнейший признак, если, конечно, имеется в виду живая народная речь (...) Реализм, то есть глубокий социальный и психологический анализ? Несомненно. Тем не менее язык, тематика, традиция и идейная позиция - увы! - еще не позволяют литератору утверждать: "Я русский писатель!. Для того, что таковым быть, необходима еще и сыновняя любовь к народу своему, к родине, а равно и неразделенность жизни художника с судьбой нации. Именно по таким признакам следует судить о его принадлежности к художественной культуре народа. Только это дает ему право на титул настоящего художника - все остальное суесловие... Между тем русская словесность всегда исповедовала идеалы правды и человечности и не чуралась вечных вопросов бытия: Что есть жизнь? В чем смысл бессмертия? Что есть Вера и как она соотносится с церковными установлениями? В чем суть борьбы добра со злом? Или: зачем приходит человек в этот мир? Кто определяет срок его жизни, судьбу? Не для того же он рождается, чтобы стремиться вверх и через мгновенье падать на голые скалы с обломанными крыльями надежды, или постоянно терпеть страдания и боль, зная о неотвратимости конца пути своего? "Родясь на свет, мы плачем" (Шекспир). Что это, протест против перехода из одного состояния в другое? И зачем существует грань между этими состояниями? Никто не помнит часа своего рождения и никто не знает смысла сущего в конце земного пути. Загадка, перед которой бессилен человеческий разум, великая тайна, охраняемая его же беспамятством... В этих вопросах-размышлениях заключается существо эстетической и жизненной позиции ученого, литератора. Следует отдать ему должное: художественная литература двадцатого века рассматривается им в период ее подъема и временного падения на пороге XXI века.
И что особенно важно, он диалектически связывает годы расцвета литературы с развитием общества и раскрывает причины духовного обнищания некоторых писателей в период их лавирования между властью и народом. Он порицает Распутина за проявление двоедушия и импульсивного мышления. Естественно, нельзя согласиться с Распутиным в его обвинениях всей русской литературы за то, что она якобы сыграла немалую роль в разрушении России. Таким пассажем можно перечеркнуть все авторитеты, включая Пушкина, Достоевского, Толстого, Шолохова, Горького, Маяковского и других писателей - государственников, непоколебимо стоящих за честь и достоинство своей Родины... Безысходность, прозвучавшая в рассказе Валентина Распутина "Изба", ставит под сомнение убежденность многих людей в неминуемое возрождение России. Если у одних исчезает интерес к окружающей реальности и усиливается внутренний разлад, то у других прослеживается постижение диалектики эпохи и проникновение в глубины бытия и возникающие со временем противоречия. Искусство мастеров стремится помочь людям решать назревшие проблемы в духе своего времени, но на основе нравственности, твердых мировоззренческих убеждений. Этот путь "пролегает, - читаем, - через страдание, осознание своих ошибок и заблуждений к возрождению, оплодотворенному духом созидательной энергии человеком".
Свидетельством тому служит и предлагаемая книга "Литература мятежного века", выражающая надежду, что все лучшее, что было достигнуто на огромной части нашей планеты, еще возродится и станет большим жизненным материалом для плодотворного творчества художников слова. В ее первой части, названной "Корни и ветви великой культуры", прослеживается нелегкий путь новой словесности. Оставаясь верным своим принципам рассматривать художественное творчество на фоне больших исторических перемен, автор соединяет мысленно и на наглядных примерах крепкие корни русской классической литературы с молодыми побегами быстро растущих художников нового типа, образующих обновленную крону вечнозеленого древа эстетического познания жизни. Ссылаясь на Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, А. П. Чехова, Ромэна Роллана, Генриха Манна и других мастеров мировой культуры, он убедительно проводит мысль о том, что новое искусство рождается вместе с новым миром, который предопределяет развитие и своеобразие творческих явлений.
Революционная действительность начала ХХ века выдвинула не известные ранее социально-психологические критерии, которые в свою очередь потребовали от писателей нахождения художественных форм, предвещавших или соответствующих новым задачам жизни. "Молодые таланты, - читаем в рассматриваемой книге, - пришедшие в литературу из самой гущи народной солдатских, рабочих и крестьянских масс, - не только знали народную стихию, они сами были ее частицей. Они хорошо владели народным языком и, что особенно важно, чувствовали, понимали и выражали образ мышления народа, его психологический и умозренческий настрой, революционный пафос, и стремились поведать о событиях революции и гражданской войны, как бы устами самого участника, отразив его личностное видение и восприятие. Литература отражала не только пафос победной революции, но и огромные трудности по ее защите, выходу из военной разрухи, построению нового общества и воспитанию нового человека". При этом все творчество писателей вырастало на народной основе, беря свое начало от Пушкина - выразителя духа народной поэзии и Н. С. Лескова, покорявшего красотой сказового слога и изяществом русского языка. И, конечно же, все их творчество находилось под могучим влиянием величайших писателей и поэтов: И. С. Тургенева, Л. Н. Толстого, М. Ю. Лермонтова, Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского и других, являющихся предвестниками нового искусства.
Конечно, первые шаги советским писателям, как и их предшественникам, давались нелегко. К тому же речь шла об искусстве совершенно неизвестного ранее типа - народном искусстве, которое не всеми воспринималось и принималось сразу. Кроме того, в среде писателей не утихали различные разногласия, связанные с признанием народовластия. По словам А. М. Горького, многие молодые писатели того времени стремились виртуозничать и фокусничать словами раньше, чем поняли грандиозность исторических свершений. В этой связи представляет интерес запись из дневника Дм. Фурманова: "1. Глумление над прошлым. 2. Отрицание заслуг других школ и течений. 3. Расчет на монополию. 4. В расчете на вечность. 5. Заумничанье и жонглирование "мудрой" терминологией. 6. Бахвальство, игра в величие. 7. Однодневки. 8. Бесталантность задорных, заносчивых "пионеров". 9 Вычурность, оригинальничанье".
Как это похоже на сочиненья многих современных писак, пытающихся добиться ложного авторитета в обществе своим глумлением над прошлым и выпуском скверной литературы.
К счастью, порожденные революцией и одухотворенные динамикой утверждения народовластия нового общества, многие сочинители отказались от мелкой суеты авангардизма, пустословия и кривляния. Уже в первое десятилетие своего существования наша изящная словесность стала быстро распространяться за рубежом. Ее популярность значительно выросла после Второй мировой войны. В этом плане представляет интерес вышедшая в 1946 году в Париже книга Ивана Тхоржевского "От Горького до наших дней", которая начинается иронической нотой. Эмигранты думали, пишет он, будто вместе с собой унесли и всю русскую литературу, а на деле все произошло иначе - "ни Россия, ни русская литература не погибли в руках большевиков". Литература развивается под влиянием Максима Горького, "устремленного к новой России". На открытии Второго съезда писателей РСФСР (1965 г.) Михаил Шолохов скажет: "У нас есть чем гордиться, есть что противопоставить крикливому, но бесплодному абстракционизму. И хотя мы видим, как много еще предстоит нам сделать, чтобы оправдать доверие народа, хотя по большому счету мы еще недовольны своей работой, нам все же никогда не следует забывать, сколько внесено нашей литературой в духовную сокровищницу человечества, как велик и неоспорим ее авторитет во всем мире".
Следует отметить, что исследователь обозначил три этапа, обусловленных общественным развитием и уровнем национального самосознания. Первый из них - ранний послеоктябрьский, когда осуждение пролеткульта расчистило путь к многоликому классическому наследству. Второй этап, начиная с 1930-х годов, определил поворот к непреходящим духовным ценностям прошлых веков, созвучным идейным устремлениям общества. Третий этап, начиная с 40-х годов ХХ века, представлял собой более высокий уровень развития литературы.
Отказавшись от величайших достижений, определенные силы классической литературы этого третьего периода перетащили в XXI век низменную манеру издавать за деньги высших чинов, не имеющих ничего общего с подлинным художеством. Дальше - больше, в ход пошло все то, что способствовало опошлению образа положительно прекрасного человека и размывало такие понятия, как правда, идейность и классовость. "В конце концов, - замечает ученый, - литературная теория, подобно унтер-офицерской вдове, сама себя высекла". И никакие потуги махровых антисоветчиков и их поводырей, стремящихся оболгать и принизить роль нашей литературы и воспетых ею героев, не в силах заглушить колокол социалистической цивилизации". Именно в его звуках мы слышим раскаты бессмертных произведений Максима Горького, Михаила Шолохова, Владимира Маяковского, Александра Блока, Антона Макаренко, Леонида Леонова, Алексея Толстого, Петра Проскурина, Александра Твардовского, Дмитрия Фурманова, Николая Островского, Александра Фадеева, Александра Серафимовича, Всеволода Вишневского и многих других наших замечательных писателей.
Во второй главе книги раскрывается природа и характеры героев труда и войны. Свои рассуждения исследователь начинает со слов М. Горького на Первом съезде писателей: "Основным героем наших книг мы должны избрать труд". И далее он разъясняет четкую позицию пролетарского писателя, что труд надо понимать как творчество и как выражение человеческой сути. В этой связи вспоминаются уже забываемые и, наверное, непрочитанные молодежью сочинения участников трудовых свершений и Великой отечественной войны. Наиболее примечательной из этих книг была повесть "Горизонты" (1971 г.) Ольги Власенко, в которой описывается напряженный труд металлургов, инженеров и молодых рабочих завода. И не просто труд, а судьбы каждого человека, включая повествователя, в общей борьбе за подъем экономики страны и укрепление ее обороноспособности. Люди воевали и думали о мирных днях, о радостной жизни. "И не только думали, но строили дома для тех, кто после войны начнет новую жизнь. Эти люди, по горло занятые неотложным военным делом, урывая час-другой, пилили лес, корчевали деревья и рубили дома, в которые была вложена неугасимая вера строителей в силу народа. И какую же великую любовь к жизни надо иметь, каким щедрым сердцем надо обладать, чтобы совершать такое!"... В повести Виктора Тельпугова "Все по местам" также показан трудовой подвиг народа в тяжелейших условиях лихолетья, когда надо было срочно передислоцировать завод и в короткий срок в холоде и голоде запустить производство. В тяжелейших условиях люди действовали решительно, самоотверженно и расчетливо. Произведение Тельпугова тоже автобиографично, так как он, подобно своему герою, работал на таком заводе, куда был направлен после фронтового ранения... Надо сказать, интерес к социально-нравственным проблемам трудовых коллективов был в центре внимания и других писателей послевоенной поры. Не выпала из поля зрения исследователя и деревенская тема. Он считает, что в 50-60-е годы писатели стали более исторично смотреть на деревню и ее перспективы. В качестве примеров приводится повесть Алексея Зверева "Лыковцы и лыковские гости" (1985 г.) и сочинение алтайского писателя Евгения Гущина "Бабье поле". В первой из них автор поведал о людях с разной совестью, о варварском отношении к природе, приводящим к обеднению человеческого в человеке. В "Бабьем поле" воспевается женщина-труженица, которая и сейчас является главной фигурой сельскохозяйственного производства. Евгений Гущин изобразил сельскую жизнь без прикрас, но каждый образ у него - это живое запоминающееся лицо и своя судьба, свои переживания и свои думы, о которых увлекательно поведал писатель. И вместе с ним мы окунемся в мир, в котором проходит повседневная жизнь русской крестьянки. Одобрительно отнесясь к таким житейским темам, художественно отображенным в произведениях мастеров слова, наш "Железный Федь" занимает непримиримую позицию по отношению к тем, кто исподволь начал "поправлять" Шолохова, предавая анафеме коллективизацию и организаторов колхозов, стеная о единственном, на их взгляд, хозяине - середняке. Острой критике в связи с этим подвергнут роман Можаева "Мужики и бабы", в коем он изложил свое узкое видение русской деревни 30-х годов. По мнению критика, романист слишком тенденциозно и со скудным теоретическим и слабым художественным потенциалом подошел к разрешению поднятой темы... Не имея возможности входить здесь в подробности, укажем только, что радужные надежды на всемогущество российского фермера, так и не оправдались. Село за последнее десятилетие потеряло более половины скота и едва восстановило хлебное производство, да и то с помощью пока еще действующих коллективных хозяйств. В результате более половины мяса для кормления собственного народа завозится ныне из-за рубежа. Сами крестьяне быстрее всех усвоили, что им надо держаться вместе, возрождать машинно-тракторные станции и сооружать цеха по переработке выращенного урожая, чтобы не попасть в кабальную зависимость от тех, кто уже протянул жадные руки к крестьянской земле, стремится купить ее за копейки.
Давно требуется новый Шолохов, чтобы описать горькую судьбу нынешней российской деревни.
И вновь возвратимся к наболевшей теме создания типа героя, который станет примером высокой нравственности и деловитости возрождения отечественного производства и национальной культуры, державности и патриотизма. Общеизвестно, каких успехов достигла социалистическая словесность, однако нас волнует сейчас какие традиции следует сохранить и какие герои должны появиться, чтобы ответить обществу на многие острые вопросы. "Бесспорно, избирать для своего сочинения тип героя - право писателя. Но есть еще право читателя, которого интересует человек не вообще, а в конкретном проявлении диалектического единства человеческого и социального, нравственного и интересно размышляющего, с активной жизненной позиции. В этом проявляется знак времени".
И в то же время Николай Михайлович отмечает большое значение исторических романов и произведений малого жанра, раскрывающих героические картины прошлого, характеры и поступки выдающихся личностей, оставивших заметный след в истории. Не случайно он начинает главу книги "Немеркнущие страницы истории" с главного пафоса сочинений Валентина Пикуля, приобретающих в теперешних условиях чрезвычайно актуальное значение. Его произведения созвучны живым отголоскам прошлого, они призывают задуматься и сопоставить былое с настоящим. Особый интерес представляют "Исторические миниатюры". По мнению ученого, это своеобразное жанровое явление в литературе, в некотором роде маленькие романы, где выступает множество конкретных личностей разных эпох, общественных слоев и социальных групп. И что особенно важно, Пикуль стремится выявить и осмыслить те причины и обстоятельства, которые формируют личность, в чьих поступках проявляются такие великолепные качества, как любовь к Родине, национальная гордость и человеколюбие.
Валентин Пикуль был одним из первых, кто в полной мере осознал опасность возрождения национализма и сепаратизма, угрожающих целостности государства. Более того, ему пришлось дорого заплатить своим здоровьем, да и всей жизнью за свои патриотические убеждения. И все-таки он победил, оставив неизгладимый след в истории российской культуры ХХ века!
Известно, что наиболее яркие личности проявляются в экстремальных ситуациях, когда требуется огромное напряжение сил, воля, характер и неординарные решения. Прежде всего это относится к военному времени. У истоков прозы о войне стояли М. Шолохов, Л. Леонов, А. Толстой, Л. Соболев, А. Фадеев, В. Воробьев, К. Симонов и другие известные писатели.
И все же следует особо выделить два литературных шедевра: рассказ Михаила Шолохова "Судьба человека" и баллада Михаила Исаковского "Враги сожгли родную хату". Почему сделан такой выбор? Да потому что они, как говорят в народе, затрагивают душу человека, вызывают слезы и боль за тяжелую судьбу народа-победителя и одновременно чувство гордости за несломленный русский характер... Эхо Великой Отечественной войны отдается болью в сердцах многих и многих поколений. И поэтому автор заканчивает свою третью главу книги проникновенными строками стихотворения Расула Гамзатова:
Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю эту полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.
Они до сей поры с времен тех давних
Летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
Мы замолкаем, глядя в небеса?
Из большой четвертой главы "На перевале", к сожалению, не удалось выявить те литературные явления, которые бы отвечали высоким требованиям исследователя. За исключением эпопеи "Вечный зов" Анатолия Иванова, коему удалось отразить важные стороны жизни, преодолевающей немалые трудности в своем устремлении к добру, справедливости и созиданию И это не вина ученого, это беда того времени, когда дух своеобразной театрализации действительности витал в высших эшелонах власти и на больших общественных форумах, проникая и в литературную сферу. "Изящная словесность, двигалась как бы по замкнутому кругу, варьируя давно избитые темы, характеры и сюжеты". Стоило бы к этому еще добавить, что она иногда устремлялась вверх для обслуживания высокопоставленных лиц, желающих обессмертить свое имя.
Но и в этот "застойный" период появился свет в окошке. Близилась к полному завершению трилогия Петра Проскурина ("Судьба", "Имя твое", "Отречение"), вышли в свет романы Федора Абрамова, Анатолия Знаменского, Валентина Пикуля. Одним из первых отреагировал на общую ситуацию Василий Белов, который в романе "Все впереди" поднял сложные вопросы семидесятых годов.
На наш взгляд, автор данной книги убедительно пишет о проблемах деревенской прозы, об отношении власть предержащих к нашему наследию.
Тут впору сказать о письме Шолохова к Л. И. Брежневу, в котором он ратует за дальнейшее развитие великого духовного богатства русского народа. Но об этом, как мы знаем, значительно шире и интереснее было рассказано в книге "Парадокс гения". Вспоминая эти годы, названные идеологами развала страны годами "застоя", нельзя со всем согласиться с Николаем Михайловичем. Следует иметь в виду (это он не всегда учитывает), что театрализованные представления в высших эшелонах власти в виде пышных торжественных заседаний, бесконечных похвал и награждений не имели ничего общего с трудовым накалом страны в тот же самый период. Достаточно вспомнить грандиозное освоение новых месторождений нефти и газа, прокладку БАМа, крупнейшие стройки металлургии и автомобильной промышленности, развитие оборонного комплекса и дальнейшее освоение космоса и даже самый высокий урожай хлеба в истории страны, чтобы оценить по достоинству трудовой подвиг трудовых масс в те годы. К этому следует добавить достижения в области образования, культуры, искусства, народного творчества.
И не вина тружеников производства и социальной сферы, что почивавшие в то время на лаврах писатели не находили среди них положительных героев, достойных отражения в их творчестве. А мне, например, хорошо запомнился один из многих интересных эпизодов той насыщенной событиями жизни, когда простая орловская колхозница К. Смирнова, бывшая фронтовичка-пулеметчица, буквально строчила гневными словами с трибуны съезда партии по тем чиновникам, которые забыли дорогу к простым людям и мало что делают для облегчения их труда и торгового обслуживания. Не забуду, как весь съезд встал и устроил ей бурную овацию, а многие глотали слезы, и первым из них был Генеральный секретарь Брежнев. Не прошло и трех дней, как в ее деревне уже побывали руководители различных министерств и приняли самые срочные меры к устранению отмеченных ею недостатков. Вот такая реакция была на критику, о чем мы можем сегодня только мечтать. К этому могу с полной ответственностью добавить, что среди делегатов съездов партии и депутатов Верховных Советов СССР и Союзных республик было столько подлинных героев труда и защитников нашего Отечества, что не хватило бы и писателей, желающих осветить их подвиг и литературе. Вспоминаются мне и интересные беседы с Константинов Симоновым о его "Последнем лете", которые он почему-то торопливо закончил; оживают размышления о таланте Шукшина, который спешил отчаянно проявить его в разных жанрах, боясь, скорее всего, не успеть, что и случилось. Остаются неизгладимыми в памяти встречи с прославленными полководцами, написавшими прекрасные книги - воспоминания о Великой Отечественной войне, с видными артистами и спортсменами, проставившими нашу страну огромными успехами на мировых сценах и спортивных аренах.
Да и среди партийных руководителей, о которых вскользь и не очень лицеприятно отозвался автор данной книги, было немало честных и самоотверженных тружеников, аскетов в личной жизни. Это было непростое, но все же созидательное для страны время, и в нем жили свои герои, которые изредка проявлялись на экранах кино и на сценах театров, но не нашли, к сожалению, своего достойного места в художественной литературе.
Почему это происходило?
На этот вопрос лучше всех ответил сам Николай Федь в главе "Полемические интермеццо". В то время, как человечество было загипнотизировано мирной, в какой-то мере, однотонной жизнью, постоянно ворча на недостаток хороших продуктов и одежды, да еще на некоторые другие недостатки советской жизни, будущие идеологи перестройки тайно собирались с силами, чтобы разом объединить всех недовольных властью и осуществить давно уже ими задуманное. Ясное дело, что готовясь к такому перевороту, никто из них и не собирался побуждать литературную общественность к созданию образа положительно прекрасного человека. В их задачу входило усыпление бдительности и расшаркивание перед дряхлой властью, чтобы усилить свои ряды для будущих баталий против советской власти и ненавистного им социализма.
А теперь пойдем дальше и посмотрим, какие тенденции возобладали в литературе в конце восьмидесятых годов прошлого столетия. Яркое описание бурного собрания комитета "Апрель" ППП (Писатели в поддержку перестройки), состоявшегося в марте 1989 года, не оставляет никакого сомнения в том, что все это происходило не спонтанно, а было заранее оговорено и подготовлено. По признанию очевидцев, в истеричной атмосфере принимались различные манифесты, обращения и постановления разрекламированные в ряде газет. "Беснующиеся, потерявшие облик человеческий люди, - рассказывала известная поэтесса Татьяна Глушкова, - с пеной у рта произносили чудовищные слова ненависти к России и русским". Лица этих "героев", среди которых особенно выделялся Анатолий Приставкин, потом были известны всем, они и до сих пор не сходят с экранов российских телевизоров, продолжая выполнять свою гнусную роль. "Только кто поверит, будто эти неистовые деятели, до макушки засыпанные деньгами, орденами, премиями, должностями и прочими атрибутами "сладкой жизни", "принуждены к послушанию"? Как и ранее, они все так же в "унисон с другими" подписывают письма, оплевывают Россию и ее культуру, взамен получая от нынешнего режима деньги, депутатские мандаты и престижные должности. Фанаберия, цинизм и лицемерие - вот качества, делающие их удобными для власть предержащих. Они и ныне правят бал и в литературной жизни, порождая серость, скуку и творческую бесперспективность".
Последнее десятилетие ХХ века войдет в историю России, как период целенаправленного разрушения русской национальной культуры и внедрения в сознание современников примитивных вкусов и взглядов, чаще всего заимствованных за рубежом. Но в "горячем цехе литературы", именно так названа шестая глава книги, находятся люди, которые не спешат встать за общий конвейер антиславянской культуры и вскрывают корни предательства, вражды и ненависти. Среди них Татьяна Глушкова и Владимир Бушин. Характеризуя творчество этих настоящих русских патриотов, автор исследования делает обобщенный вывод: "Без их мужественной интонации, презрительной насмешки, а равно правдивости и меткости характеристик осознать всю глубину трагизма современной действительности невозможно".
Уверен, что в этих словах выражено кредо автора книги. Он негодует и саркастически осмеивает лицемеров, двурушников и предателей, раскрывает их внутреннюю гнилую сущность. В одном ряду с такими деятелями, как Горбачев и Ельцин, разрушившими великую страну, встали их верные слуги из писательской среды А. Солженицын, В. Астафьев, А. Ананьев, Б. Гроссман, А. Рыбаков, А. Приставкин, О. Попцов и иже с ними... В то же время он смело становится на сторону тех, кто не дрогнул перед возникшей опасностью и натиском камарильи, продавшей душу дьяволу, вступил в бой с христопродавцами, опираясь на свежие силы в литературе. Приводя драматическую сцену казни Остапа из известного произведения Н. В. Гоголя "Тарас Бульба", вместе с Владимиром Бушиным он вновь задает тревожный вопрос: "Не так ли и нашу Родину возводят ныне на эшафот, не так ли и ей ломают руки да ноги?" Ну кто же осмелится встать на защиту истерзанного русского народа, кто услышит его голос, как услышал Батько голос своего сына, стойко перенесшего смертельные муки пыток, и кто способен вывести народ из тьмы обмана на тропу справедливости и национального возрождения?
Надо сказать, что Н. М. Федь не верит ни слишком законопослушной и многословной оппозиции, не собравшей еще должную рать, ни нынешней православной церкви, не ставшей основой нравственного воспитания людей и антиподом разлагающейся верхушки общества, и конечно, не верит той творческой интеллигенции, которая выражает вечную неудовлетворенность и двойственность, порою граничащую с предательством.
Человеком с большой буквы он называет Петра Проскурина талантливейшего мастера слова, оставившего неизгладимый след в национальной изящной словесности. Литературному творчеству и гражданскому мужеству Проскурина посвящена большая глава исследовательской работы. В личной судьбе этого человека и его произведениях отразилась драматическая история нашего народа в годы Великой Отечественной войны и в период возрождения страны, в эпоху расцвета социалистической цивилизации и в годы ее крушения. Положив начало своей литературной деятельности в 1958 году первым рассказом "Цена хлеба", Проскурин с небольшими для литературного творчества интервалами издает необычные для того времени романы "Глубокие раны" (1960 г.), "Горькие травы" (1964 г.), "Исход" (1967 г.) и "Камень сердолик" (1968 г.), а также запоминающиеся рассказы, повести и стихотворения.
Накануне выхода "Горьких трав", которые потом, как драматический спектакль, обогатили репертуар Орловского драматического театра, автору этих строк посчастливилось поближе познакомиться с Петром Лукичем и не разлучаться с ним до последних дней его жизни. С первого же взгляда этот крупный человек вызывал большие симпатии своей открытостью, манерой неспешно высказывать мысли, обдумывая их логическое содержание. Он скромно, без тени малейшей значимости своей персоны, вел себя и в кругу собеседников, и при изложении каких-либо, как правило, незначительных просьб. Он всегда умело и твердо отстаивал свою точку зрения, если был убежден в ее правоте, и не боялся признаться, когда на некоторые сложные вопросы жизни не находил должного ответа.
В книге Н. М. Федя впервые убедительно доказано, что в современной русской словесности Проскурин один из немногих, в творчестве которого проявляется истинная народность. В романе "Судьба" (1972 г.) гармонично сочетаются крупный масштаб происходящих событий, их глубокий социальный анализ и высокое художественное мастерство. Произведение от начала и до конца пронизано правдой жизни и поразительным эмоциональным накалом человеческих страстей и переживаний. Некоторые особенности романа "Судьба", раскрытые в данной работе, позволяют проникнуть в глубины творческого замысла и еще раз восхититься его талантом, силой русского характера и величием народного языка. Главный герой романа - Захар Дерюгин, секретарь обкома партии - Константин Петров, директор завода - Олег Чубаров и другие воплотили в себе характерные черты советских людей. Это подтверждал и сам романист, указывая на основную суть "Судьбы" - показать народ, творящий историю. Вполне естественно, что второй роман из трилогии Проскурина "Имя твое" (1978 г.) продолжает народную тему послевоенной жизни, но раскрывает более широкий круг проблем, накопившихся в обществе. Особенно это касается противоречий между прогрессом науки и ее отрицательными проявлениями в социальной жизни и природе, между правом и свободой личности, убеждениями и религией, политикой и нравственностью. Отражение общественных коллизий здесь органически переплетается с внутренними противоречиями реальных личностей и их сложными взаимоотношениями с окружающей средой. Это особенно пронзительно показано в картине похорон И. В. Сталина. Различное восприятие этого события героями романа быть может впервые по-настоящему настораживает читателя и заставляет его задуматься над историческим предназначением, пусть даже гениальной личности и общественным признанием смысла ее деятельности...
Николай Федь, прослеживая движение меняющегося литературного ландшафта, замечает, что соединение личного опыта художника Проскурина с историческим и социальным ведет к творческому росту. Посему "масштабность философского мышления автора, когда ирреальное и реальное как бы вливаются в единый поток, выходя за пределы возможного в искусстве". Видимо, не случайно у писателя проявляется обостренный интерес к личностям с ярко выраженным чертами русского характера, тесно взаимодействующими с народом и опирающимися на его героические и трудовые традиции. И он спешит к М. А. Шолохову, чтобы впитать в себя хотя бы частицу его народного духа и мятежной силы, в которых всегда проявлялась самобытность и художественное мастерство гения. Эта знаменательная встреча, отмечает исследователь, еще более укрепила веру Проскурина в то, что "главное предназначение человека в его коллективном деянии, укреплении родовых и семейных отношений, в гармонии человека и природы". Отказ от природных и общественных истин приводит к социальным катастрофам, жестокости и цинизму, возрастающей пропасти между богатыми и бедными. Драма гражданской войны в России была вызвана непримиримой борьбой двух противоположных воззрений на будущее страны, при которой каждая сторона отстаивала свою неоспоримую, на ее взгляд, истину. Сейчас мы также являемся свидетелями ожесточенной борьбы между властью и оппозицией, по-разному воспринимающих истинную демократию. Поэтому очень важно, чтобы вера людей опиралась на глубокие знания и вечные истины природы и человеческого самосознания... Вот почему автор книги, продолжая мысли Проскурина, считает необходимым бороться против политических и литературных хамелеонов за утверждение правды и высокой нравственности. Тревога за судьбу России и предчувствие новых бед проявились с особой силой в очередном крупномасштабном произведении "Отречение" (1993 г.), представляющем заключительную часть его трилогии. Здесь особенно четко обнаружилось глубинное родство духовных миров Шолохова и Проскурина. Их главных литературных героев объединяет неукротимый поиск истины, похожие жизненные ошибки, заблуждения и трагизм судьбы.
Да, да, писатель не имеет права, если он не лишен чувства совести и гражданского долга, стоять в стороне от жизненных важных для судеб миллионов проблем. Он обязан проникать в причинность их возникновения, выявлять истинных виновников и вести с ними непримиримую борьбу для утверждения в обществе высокой нравственной морали. "Нечего бояться истины, - отмечал в свое время В. Г. Белинский, - лучше смотреть ей прямо в глаза, нежели зажмуриваться самим, и ложные фантастические цвета принимать за действительные". Так и поступал до последних дней своей напряженной литературной и общественной жизни Проскурин. В его произведениях дается решительный отпор клеветникам России. "По большому счету он непреклонен в своих мировоззренческих убеждениях и эстетических взглядах, - считает Федь, - и напрочь отвергал тезис о смирении, как о высшем благе, а равно заботу о потустороннем мире в противовес миру реальному. Отсюда прославление энергии и мужества, волевой и умственной активности в человеке и народе. Отсюда же - действенность и суровая непреклонность его героев в осуществлении высоких помыслов".
О сем убедительно свидетельствуют поздние проскуринские произведения "Число зверя" и "Тройка, семерка, туз", насыщенные горькой правдой и устремленные к истине. По мнению исследователя, им нет равных в нынешней словесности. В романе "Число зверя" (1999 г.) он проникает в глубины противоречий между властью и народом, который сам же выбирает себе власть, стремится понять причины изменения психологии русского человека в конце ХХ века. Это позволяет сделать объективные оценки политической деятельности руководителей государства - Брежнева, Косыгина, Хрущева, Андропова, а затем Горбачева и Ельцина - раскрыть их внутреннюю сущность и результаты их правления страной. На основании глубокого анализа властных структур Петр Проскурин делает довольно жестокие, но плодотворные выводы: "Просто политикам, взорлившим к вершинам власти, нужно было найти и оправдать, прежде всего в собственных глазах, смысл своей жизни и деятельности, ценность тысяч и миллионов других человеческих жизней была им чужда и непонятна, для людей вершинной власти народ, как всегда, являлся лишь самым дешевым и удобным строительным материалом, и его незачем жалеть или экономить. А философы и поэты всех мастей тем временем, захлебываясь от восторга, строчили трактаты, поэмы, романы о героизме, о преданности отечеству и флагу, и никакие неподкупные весы не смогли точно определить, чья тяжесть вины больше - первых или вторых". И в то же время он, без всякого сомнения, утверждает, что "двадцатый век, жестокий, трагический и великий для России век, породил чудо из чудес - великую советскую литературе, которую, настанет срок, признают вершиной духовной устремленности человечества, несмотря на все ее пропасти и обвалы, несмотря на яростный вой русофобов, ибо она возвышала и укрепляла душу человека, звала его к подвигу, которым только и можно спастись во тьме бытия. Да и все остальные социальные достижения советского периода в истории России невероятны! Со временем, когда спадет пелена лжи и все будет поставлено на свои истинные места, они войдут в историю как золотой век человечества. И в этом я твердо уверен".
Читаешь эти вдохновенные строки выдающегося художника слова и невольно сравниваешь его точку зрения с убеждениями жизненной позицией Николая Федя. Во всех его научных трудах звучит убеждение настоящего патриота, призывающего писателей к гражданскому мужеству и верности своему профессиональному долгу. Творчество художника складывается из множества компонентов, но у любого крупного мастера есть своя особая поэтика, своя, так сказать, материковая основа, свой нерв настроя на волну жизни, который придает своеобразную окраску всему его творчеству. В его отсветах вызревают образы и столкновения, в них философское видение мира находит свое завершение. Это та отправная точка, питательная среда, тот магический зародыш, без которого любое творчество аморфно и бессильно поднять большие вопросы времени. "Образцом гражданского поведения является творчество Проскурина. Погружаясь в гущу народного бытия, он не изолировал литературу от политики, не отделял жизнь и судьбу русского народа от истории и государства, ставя интересы России превыше всего и свято веря в ее возрождение и расцвет".
Здесь нельзя не сказать о совпадении гражданских и эстетических идеалов мастера слова и ученого. В "Литературной газете" Петр Лукич писал о Николае Феде: "Он считает (и я так считаю!), что произошли большие изменения, что сейчас другая страна, другой народ - уже другой народ - но наступит время, когда вызреют охранительные идеи, когда окрепнет новое поколение, которое поможет России совершить новый творческий взлет".
Вспоминается, как одного из советских моряков, выдержавших длительные муки тайваньских застенков, спросили, как можно лучше понять проявленный ими патриотизм? И он удивительно образно и предельно ясно ответил: патриотизм - это достойное поведение человека в критической ситуации. Как этого недостает в наши дни!
Но есть еще порох в пороховницах. Прозорливостью и неустрашимостью отличается работа Глушковой ""Элита" и "чернь" русского патриотизма. Авторитеты измены" и политическая публицистика Бушина. Находясь в оппозиции к разным типам "новых хозяев жизни", Владимир Бушин в то же время призывает и саму оппозицию критически пересмотреть свою деятельность. Наиболее характерно его критическая позиция высказана в новой книге "Гении и прохиндеи" (2003).
Из всего мною сказанного с безусловной убедительностью вытекает, что вопросы взаимоотношения народа и государства, общества и писателя, человека и природы были и остаются главными в исследовательской деятельности Николая Федя. И он вполне справедливо считает, что искусство лишь тогда дышит полной и интенсивной жизнью, когда воссоздает человека в его целостности и диалектическом единстве желаний и страстей: "Наше вздыбленное время требует яркого и искреннего слова, четкого художественного мировоззрения писателя, отличного от интеллигентского чистоплюйства".
Иногда в его суждениях чувствуется некоторая рациональность, но критическая его сила не знает преград. Он не падает духом перед возрастающей опасностью деградации Российского общества и славянской культуры, и все его мысли направлены на возрождение достоинства русского человека и продолжение великой традиции - синтеза народной мудрости и изящной словесности. В этом он видит один из путей к просвещению и спасению нации.
К сказанному хочу добавить вот что. Порою мне кажется, что во внешнем облике Николая Михайловича, в его высказываниях и поступках, в его юморе есть что-то общее с Дон Кихотом. И у него, как и у Рыцаря Печального образа, есть своя, выстраданная многолетней научной и общественной жизнью философия.
Вспомним кредо Дон Кихота: "Я по воле небес родился в наш Железный век, дабы воскресить Золотой" с последующим важным добавлением о том, что он принял обет рыцарства и дал клятву защищать обиженных и утесняемых власть имущими.
Роман Сервантеса наполнен мудрой философией, устремленной в будущее. И хотя его герой Дон Кихот безуспешно прививал людям кодекс рыцарской чести, в который мало верили, он все же надеялся, что люди когда-то станут значительно лучше, чем они есть на самом деле.
Что касается Н. М. Федя, то у него значительно больше оснований надеяться на благополучное разрешение трагических событий, ибо социалистическая цивилизация зиждется на огромном историческом опыте, а в ее арсенале человеческий разум, наделенный великой способностью мыслить, сравнивать прошлое с настоящим и выбирать себе лучший путь в будущее.
...Итак, перевернута последняя страница фундаментального исследования Николая Федя. Многие вопросы поднял ученый. Всеобщий кризис девяностых-начала XXI столетия привел к катастрофическому падению общественного самосознания, к утрате веры и животворных идей. Отсюда растерянность и пессимистическое настроение, расщепленное сознание и отчаяние широких масс. Удручающе выглядит и творческая интеллигенция, выдвинувшая из своей среды немало сомнительных личностей.
Античеловеческое стремление использовать любовь к родине особенно ярко проявляется в смутные времена, когда реакционные силы с целью захвата власти рядятся в непорочно белые одежды.
А между тем, это чувство не только врожденное, но в значительной степени воспитуемое преданиями, традициями, историей, общественным укладом жизни, наконец.
Думается, что и бессмертная история России будет всегда продолжаться традициями народа. Таковы принципы верных сынов Отчества нашего.
Альберт Иванов,
член Союза писателей России. Непосредственный участник
социалистического строительства - от инженера до министра.
Февраль 2003 года
ОТ АВТОРА
Эта книга явилась итогом размышлений о славном и невероятно трудном пути русской советской литературы. ХХ век вошел в мировую историю не только как период ожесточенных классовых битв и социальных катаклизмов, но и как рождение социалистической цивилизации, ознаменовавшей собой новую эру в развитии человечества. От этого никуда не уйти - история сделала свой окончательный выбор.
В монографии речь идет о диалектике литературы нового типа и ее огромным влиянии на всемирный культурный процесс. Литературоведы и критики выполнили большую работу по ее изучению и популяризации. Нашими и зарубежными учеными написано большое количество работ о наиболее крупных писателях, в которых отражены различные суждения и взгляды о природе постоктябрьской словесности.
Именно поэтому о творчестве многих известных художников здесь говорится довольно лаконично, хотя иногда сей принцип смещается - и ряду писателей, равно как и крупных литературных явлений отводится значительное место.
Не нарушая внутренней логики исследования, автор обращается и к творчеству тех писателей, которые с течением времени требуют более глубокого прочтения и осмысления. Особое же внимание уделяется мастерам слова, которые выдержали испытание историей и ныне составляют золотой фонд отечественной литературы. Вместе с тем, во главу угла ставится не вчерашний день изящной словесности, а ее главные тенденции, устремленные в будущее. Разумеется, многие произведения, оставшиеся за пределами книги, заслуживают самого серьезного изучения.
Как бы то ни было, история распорядилась так, что уже ничто из духовных ценностей социалистической цивилизации не может быть предано забвению. Слишком высокую цену заплатили за них народы мира - и в первую очередь русский народ. Это - великая и святая правда, которую и сегодня приходится отстаивать в острых идеологических схватках.
По большому счету, все мы - дети мятежного и полного великих свершений века: созидающие и разрушающие, верные народным идеалам и жалкие честолюбцы, способные на ложь, предательство и преступление. Именно таким предстал современник в зеркале подлинных образцов художества.
Нет, трагическая красота минувшего столетия нетленна - ему есть чем гордиться. В предлагаемом исследовании нет ни пафосных заклинаний, ни патетики, ни пессимизма, зато есть немало горестных раздумий о судьбе российской словесности, о сущем.
Часть первая
Корни и ветви великой литературы
Глава первая.
КОЛОКОЛА СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ
Новое искусство рождается вместе с новым миром.
Исторические условия определяют художественную специфику метода. В письме К.Н. Страхову (1871 г.) Ф.М. Достоевский отмечал: "А знаете - ведь это все помещичья литература. Она сказала все, что могла сказать (великолепно у Льва Толстого). Но это в высшей степени помещичье слово было последним. Нового слова, заменяющего помещичье, еще не было, да и некогда".1 Подытоживая предшествующее развитию литературы, Достоевский предопределяет развитие нового типа литературы, подчеркивая новизну ее социального характера.
Меняющаяся жизнь оказывает сопротивление давно сложившимся художественным принципам. Л.Н. Толстой писал Н.С. Лескову в июле 1893 года: "Начал было продолжать одну художественную вещь, но, поверите ли, совестно писать про людей, которых не было и которые ничего этого не делали. Что-то не то. Форма ли эта художественная изжила, повести отживают, или я отживаю? Испытываете ли вы что-нибудь подобное?"2 Два года спустя (ноябрь 1895 года) Толстой запишет в дневнике: "Сейчас ходил гулять и ясно понял, отчего у меня не идет "Воскресение"? Ложно начато... Я понял, что надо начинать с жизни крестьян, что они - предмет, они положительное, а то - тень, то отрицательное... Народная жизнь - вот главное мерило истинности и нравственности социального бытия".3
Такой вывод привел гениального художника к необходимости совершенствовать приемы показа усложняющейся и обновляющейся реальности, а равно поиска новых изобразительных средств.
В это же время (1887 г.) В.Г. Короленко приветствовал рождение нового искусства как синтеза реализма и романтизма: "Исторический процесс, смысл и настоящая окраска которого пока еще не выступили ясно... требует жертв в виде отдельных художественных индивидуальностей для создания нового и... лучшего, более высокого типа и жизни и самого искусства"4, "открыть значение личности на почве значения массы - вот задача нового искусства"5. Приведем еще одно мнение. А.П. Чехов говорил Максиму Горькому: "Чувствую, что теперь нужно писать не так, не о том, а как-то иначе, о чем-то другом, для кого-то другого, строгого и честного"6. В результате глубоких раздумий он пришел к выводу: "За новыми формами в литературе всегда следуют новые формы жизни (предвозвестники)..."7
Передовые идеи XIX века привели многих крупнейших писателей Европы и России (Э. Золя, А. Франс, З. Верхарн, Д. Лондон, Б. Шоу, Г. Уэллс, Э. Синклер, Г. Ибсен, Р. Роллан, В. Короленко, Н. Гарин-Михайловский и другие) к необходимости пересмотра своих мировоззренческих убеждений. Генрик Ибсен писал в августе 1890 года: "Я, поставив себе главной задачей всей своей жизни изображать характеры и судьбу людей, приходил при разработке некоторых вопросов, бессознательно и совершенно не стремясь к этому, к тем же выводам, к каким приходили социал-демократические философы путем научных исследований".8 Пять лет спустя Ромен Роллан запишет в своем дневнике 28 сентября 1895 года: "Если есть какая-нибудь надежда избегнуть гибели, которая угрожает современной Европе, ее обществу, ее искусству, то надежда эта заключается в социализме. Только в нем усматриваю я начало жизни".9
Роль художественной литературы у нас всегда была велика. В лучших своих образцах новая словесность наследовала достижения классики, ее высокий, народно-освободительный пафос. Выдающиеся мастера мировой культуры единодушно признали этот факт. Генрих Манн, в частности, отмечал: "Социалистическая революция могла удаться, а ее результат - Советский Союз может существовать потому, что оба были идейно подготовлены... Сто лет великой литературы - это русская революция перед революцией... От Пушкина до Горького, звено к звену, в непрерывном ряду стоят романы, которые обучают глубокому познанию человека, знакомят с его слабостями, с его опасениями, его призванием, - и они воспринимаются как учение с самой жизни..."10
Советская литература вышла из реальной действительности. Вопрос стоял так: за или против. Тот, кто искал третий путь, остался на обочине исторического процесса. Таких было много, тех, кто за - горстка. И среди них Владимир Маяковский. "Принимать или не принимать? Такого вопроса для меня... не было. Моя революция. Пошел в Смольный. Работал. Все, что приходилось".11 Активно сотрудничать с Советской властью начали А. Блок и В. Брюсов. Приняли революцию Вересаев, Сергеев-Ценский, Пришвин, Шишков, Чапыгин, Грин, Тренев, Есенин, Шагинян и другие. С.Н. Сергеев-Ценский ответил на приглашение знакомого профессора бежать за границу, поскольку "России нет, Россия погибла". "Вы говорите погибла?! Да, старая Россия погибла, а новая - идет. И я от нее никуда не побегу".12 Те же, кто не принял идеи революции, ушли в эмиграцию: Бунин, Куприн, Андреев, Чичиков, Шмелев, Мережковский, Гиппиус, Арцыбашев, Аверченко, Ремизов, Бальмонт.
К концу XIX века начали прорастать зерна литературы, в центре которой встал простой человек. Первые годы после победы революции для творческой интеллигенции стали мучительными годами корректировки мировоззренческих позиций. В сущности никто из настоящих художников не остался в стороне от социально-нравственных проблем, выдвинутых временем. Александр Блок в статье "Интеллигенция и революция" выразил свое разочарование в интеллигенции, которая была не в силах пережить разлад "своих мечтаний" с реальным ходом истории. Оптимизм поэта питался верой в то, что придут новые таланты, которые пока таятся в народе, "в которых еще спят творческие силы"; они-то и смогут "в будущем сказать такие слова, каких давно не говорила наша усталая, несвежая и книжная литература".13 Блок писал: "Дело художника, обязанность художника - видеть то, что задумано... Что же задумано? Переделать все. Устроить так, чтобы все стало новым; чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью... Всем телом, всем сердцем, всем сознанием - слушайте Революцию". Либерально настроенная интеллигенция предала Блока анафеме, обвинив его в "кощунстве", "цинизме", "сухости сердца" и т.д., а непомерно импульсивная Зинаида Гиппиус отказала поэту в праве называться человеком.
Духовной зрелости и четкости художественного мировоззрения потребовала от писателей сама эпоха, круто и резко изменившаяся действительность. Блок на этом перевале забыл о своей Прекрасной Даме, призрачной деве в белом, и, к удивлению, даже к ужасу вчерашних друзей, оказавшихся неисправимыми символистами, декадентами и просто отступниками от идеалов трудового народа, заговорил в стихах, особенно в своей бессмертной поэме "Двенадцать", языком площадей, языком рабочих и солдатских казарм: "Гетры серые носила, шоколад Миньон жрала, с юнкерьем гулять ходила, с солдатьем теперь пошла... Эх, эх, попляши, больно ножки хороши..." Чуткое сердце поэта уловило неотразимую потребность обновления слова, слога, художественного образа. Он понял, что надо навсегда покидать сооруженную из слоновой кости башню уединения и поворачиваться к окружающему миру, к задачам времени. Слово и слог, как бы выхваченные им из уст народа, сблизили его с теми, кто шел "державным шагом" во мглу и непогодь с винтовкой за плечом, с красным флагом, пламенеющим на острие штыка.
В этот период в лирике Анны Ахматовой полыхали багряные отсветы Октября:
Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: "Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда..."
Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.
Первыми крупными литературными произведениями, отразившими события Октябрьской революции, стали поэма Александра Блока "Двенадцать" (1918) и пьеса Владимира Маяковского "Мистерия-Буфф" (1918).
Вздыбленная революционная действительность выдвинула новые социально-психологические критерии, которые потребовали от писателей структурных изменений художественных форм, опорных точек выразительности. Это было обусловлено самой жизнью, новизной и грандиозностью тем, новизной и грандиозностью задач, вставших перед литературой, потому что народ впервые почувствовал и понял, что искусство принадлежит ему и только ему, и освобожденный от многовековой эксплуатации, он захотел услышать правдиво рассказанную повесть о пройденном пути. Стремление писателей говорить об эпохе от имени людей, "язык которых еще коснеет, словарь которых не приспособлен к выражению необъятно больших, чем обычно, идей и чувств, пробужденных в них революцией, и которые, однако, стремятся на этом недостаточном языке со всею искренностью и точностью изобразить сложное и новое, терзающее или радующее душу", - это стремление было в первые революционные годы главенствующим.
И когда критики отмечали, что у Вс. Иванова нет иных красок, кроме тех, что почерпнуты из деревенского, негородского бытия, а отправным пунктом работы Леонова является "колоритное, локально окрашенное слово", когда для самих писателей были тождественны две проблемы - как ввести разговорный язык в поэзию и как вывести поэзию из этих разговоров, - все это было стремлением создать "эстетику достоверной реальности" словесными изобразительными средствами. Следование "музыке уличных слов и выражений" позволяла писателю посредством поэтического строя жизненного народного языка, фольклорных элементов передать необычность течения времени и происходящих событий, Ориентация на чужую словесную манеру была глубоко содержательна, ибо она была порождена стремлением воссоздать строй чувств и мыслей героя, приносящего с собою в повествование комплекс представлений и оценок своей среды. Речевая манера рассказчика (наличествующего или подразумеваемого) "строит" картину действительности, увиденную и раскрытую героем со своей точки зрения. Говоря словами Бахтина, доминанта художественного видения переместилась в сознание героя, и "весь мир стал выглядеть по-иному".
Это позволило писателям, с одной стороны, ввести в литературу многоголосую Русь, создать невиданное ранее разнообразие социальных типов, с другой - качественно обогатить стиль прозы. Сдвиг речи в сторону преобладания слова героя в своем крайнем и конечном выражении нес в себе возможность полного отмежевания автора от героя, позицию полного словесного невмешательства, поскольку герой сам со своими особенностями мышления и чувствования представительствовал от себя и говорил за себя. В этом были противоречия найденной формы, вскоре обнаружившиеся, в этом были и ее несомненные преимущества, остро ощущаемые писателями в эпоху демократизации литературы.
Молодые таланты, пришедшие в литературу на самой гущи народной солдатских, рабочих и крестьянских масс, - не только знали народную стихию, они сами были ее частицей. Они хорошо владели народным языком и, что особенно важно, чувствовали, понимали и выражали образ мышления народа, его психологический и умозренческий настрой, революционный пафос, и стремились поведать о событиях революции и гражданской войны как бы устами самого участника, отразив его личностное видение и восприятие.
Разве не таковы, скажем, повествователи из книги рассказов "Люди конные", написанной "чутким и своеобразным художником" (С. Буденный), участником революции Дмитрием Крутиковым? Послушаем "сердечную политграмоту" дядьки Захара Дудака:
"Ежели противник тебя сильнее на счет и ежели кони у него оборотисты, а кишка толще, ежели получилась у тебя неустойка и уносишь ты на жеребячьих ногах ежову голову - уноси, гад! Уноси и помни, будто есть еще впереди время и место подходящее, будто можешь ты, чертова дудка, обернуться и на супротивничка зубы оскалить.
Когда убьют под тобой коня и не случится тебе больше ничего, акромя как взяться за наган, и ежели есть в ем какая надежда, разряди ту надежду в свою пустую манерку.
Когда окружат тебя ненавистные противнички, засверкают глазами и шашечками над твоей папахой и нет у тебя вылаза от хрипучего приказа сдаваться нельзя. Подними ты, дружок, рученьки белые до горы, мотнись вперед и зубами норови ворогу в ногу вцепиться. Очень занятно, когда отсобачит вражья сабелька твою голову начисто с белой шейки и будет та головка забубенная мотаться туда-сюда на вражьей ноге.
Ежели, на худой конец, взяли тебя противнички под твои сучьи печенки, привели тебя, воробушка, в чистую горницу, в офицерский суд, искозыри ты, дружок любезный, всю эту нацию, плюнь сердечно на зеленый столик и конвойным скажи:
- Вали, братишка! Гони куда следует! Черти вы кислосерые, когда вы только мозги прочистите? Аммануют вас!
И когда поведут тебя, любезный боец, на смертельную казню и пальнут тебя на последнем твоем месте - не поддайся в останний час. Набери, дружок, силенки на четыре словечка, крикни врагу, чтобы не сомневался:
- Лярвы! Разве так стреляют?
Помереть потом можешь. Помереть каждому полагается".
Так сказывал Захар политграмоту, от которой стыли в гордости и решимости лица красногвардейцев.
Литература отражала не только победное шествие революции, но и трудность построения нового мира, сложность воспитания нового человека. Чтобы понять нового человека, раскрыть свойства его личности, литературе и искусству необходимо было выяснить и определить, что же порождало, развивало и утверждало эти свойства. Г.В. Плеханов в статье "К психологии рабочего движения" (1907) писал: "Его (рабочего человека. - Н.Ф.) тяготение к массе прямо пропорционально его стремлению к независимости, его сознанию собственного достоинства (курсив мой. - Н.Ф.), словом - развитию его индивидуальности". Бурное время несло с собою процесс демократизации литературы, отражение народного мировосприятия. Это коснулось и писателей "книжно-письменного" склада, а равно тех, для которых народное мироощущение было неразрывно связано с их происхождением и с их жизнью.
Писатели сплачивались для созидания и укрепления новой культуры, для борьбы с идеологией старого, отжившего свой век общества. Изображая духовный мир людей из народа, раскрывая идейный и моральный рост личности, писатели, отдавшие свое перо служению революции, поднимали народные массы к вершинам общественного сознания, звали на подвиги во имя самых высоких и светлых гуманистических идеалов. В своих книгах они возвеличивали прежде всего те черты и качества характера, которые выявляют активность человека, его неуемное желание преобразовать мир на справедливых социальных основах. Вот почему многие их герои, активно участвуя в революции, так страстно мечтают о будущем, о тех временах, когда люди обретут право на свободный труд. Ростом сознания нового человека мерила литература поступь исторического процесса.
Напитанная фольклорными соками, пробивала себе путь качественно новая литература, предназначенная не для узкого круга любителей изящной словесности, не для аристократических гостиных и блистательных салонов, а для широких народных масс, для солдатских казарм и балаганов, для постоялых дворов и для крестьян.
Ориентация на народнопоэтические образцы была не только выражением близости писателей нового типа к народной жизни, но и данью высокой традиции русской словесности. Вспомним: весь XIX век характеризуется дальнейшим освоением художественных богатств народного творчества. Появляются "Вечера на хуторе близ Диканьки" Гоголя, выходят в свет сказки Жуковского, Даля, Ершова. "Теперь, - писал Гоголь Жуковскому, воздвигается огромное здание чисто русской поэзии, страшные граниты положены в фундамент". Народнопоэтические шедевры волновали и сердце А.С. Пушкина, большого знатока и тонкого ценителя фольклора. Вспомним его знаменитые сказки, "Песни западных славян". Творчество Пушкина вырастает на народной основе, и в этом его очарование и непреходящая ценность. Уже в годы юности видел он источник вдохновения в мире народной сказки:
Ах, умолчу ль о мамушке моей,
О прелести таинственных ночей,
Когда в чепце, в старинном одеянье,
Она, духов молитвой уклоня,
С усердием перекрестит меня
И шепотом рассказывать мне станет
О мертвецах, о подвигах Бовы.
Тогда толпой с лазурной высоты
На ложе грез крылатые мечты,
Волшебники, волшебницы слетались
Терялся я в порыве сладких дум;
В глуши лесной, средь муромских пустыней
Встречал лихих Полканов и Добрыней,
И в вымыслах носился юный ум...
Пушкин, по словам Белинского, "настоящим образом вник в дух народной русской поэзии", положил начало новому этапу сближения литературы и фольклора. "В зрелой словесности, - писал Пушкин, - приходит время, когда умы, наскуча однообразными произведениями искусства, ограниченным кругом языка условного, избранного, обращаются к свежим вымыслам народным и к странному просторечию, сначала презренному". В народных сказках и песнях поэт высоко ценил дар творческого воображения, прекрасный и выразительный язык.
Не случайно поиски новых форм выражения часто соприкасались с фольклорной традицией, но в большинстве своем писатели ориентировались на сказовую манеру повествования. Исследователь Б. Эйхенбаум справедливо отмечал в 1925 году, что "нет, кажется, почти ни одного современного беллетриста, который не пробовал бы в той или иной форме писать сказом или близкой к нему манерой".14 И это естественно для нашей литературы, поэтому требует особого внимания.
Литературный сказ восходит ко времени Древней Руси. Зародившись в недрах древнерусской культуры, претерпевая естественные историко-генетические изменения, сказ сохранил некоторые из своих родовых признаков, дошедших до нашего времени. Русский сказ дерзнул войти туда, куда до него редко заглядывали рассказ и сказка: в шахты и в рудники, в ткацкие светелки, на курные обжигательные делянки и в деревенские "фабрички". Здесь, пожалуй, он первый обнаружил богатые поэтические жилы, о существовании которых до него и не подозревали, хотя пословица издревле намекала на эти подспудные кладовые. Изустный народный сказ сложился под жужжание веретена, под шум самопрялки, под стук ткацкого станка и звон молота о наковальню. Он вызван к жизни теми же духовными потребностями человека, что и изумительные по красоте слога, по богатству содержания былины и народные песни. Простому русскому человеку светили и лучина, и месяц, поблескивали и портновская игла, и лезо плотницкого топора; его ухо улавливало поэзию и в скрипе сохи Микулы Селяниновича, и в звоне меча Ильи Муромца, и в тысячеустом говоре фабрично-заводских стачек; его пути-дороги от старого-бывалого, через бури и грозы революционных лет пролегли к нашим дням. Быль умельческая, трудовая, героическая вдохнула в сказ новые силы, придала ему неповторимое своеобразие. XIX столетие обогатило русскую изящную словесность такими мастерами сказа как Лермонтов, Гоголь, Лесков, Короленко. Так "Левша" Н.С. Лескова покоряет красотой сказового слога, ароматом поэзии. Лесков доказал, что литературный сказ может доставить такое же эстетическое наслаждение, какое доставляют лучшие творения великих писателей. Неизбывная вера в неиссякаемые творческие силы народа, любовь к человеку труда, восхищение его мастерством, возведенным в степень высочайшего искусства, стремление выдвинуть мышление и видение простого человека на первый план, живая народная речь - вот те наиболее примечательные черты лесковского произведения, которые наряду с другими достоинствами классического сказа впоследствии наследует и будет развивать сказочный жанр в послеоктябрьский период.
Многие писатели XIX века обращались к сказовой форме повествования - и среди них М. Шолохов, К. Федин, В. Маяковский. В ряде "несказовых" произведений обнаруживается присутствие сказовых элементов. Например, в "Чапаеве" Д. Фурманова явно ощущаются стилевые приметы сказового повествования. Вспомним рассказ Чапаева о случае в Карпатах во время войны 1914 года, когда из-за паники погиб почти весь отряд... В ранних произведениях Л.М. Леонова сказовая манера становится средством речевой социальной и психологической характеристики героя. Леонова привлекали люди с нелегкой судьбой, привязанные к прошлому лишь в силу будничных привычек. Потеря родины стала для них настоящей трагедией, ибо та родина, которая существовала в их представлении и которую они понимали, ушла в небытие, а новая - реальная - была для них непостижимой. В таком свете предстают перед нами, например, герои рассказа "Бурыга". Жизнь лесных "окаяшек" катилась по ровной дорожке, пока не "запели топоры", "хряснули весело", "пошли гулять-целовать", "встал на бору железный стон". "Железное" подняло "окаяшек", разнесло их кого куда. Испания, в которую Бурыга попадает, страна чисто условная, как недостоверны и его приключения у испанского графа, испанской купчихи и немца Бутерброта. Вот он "в сюртуке ходит", "волосы бобриком стрижет", а "серыми мутными утрами, когда зашевелится в бесьем сердце лесная тоска, ворует рюмками у Бутерброта коньяк". "Лесная тоска" и выступает в леоновском произведении как ведущий мотив. "Я, Шарик, домой хочу идти... Туда, - говорит Бурыга. - Не то, что у вас тут... у нас по-другому... Тебе, Шарик, не понять... Я туда пешком пойду". И Бурыга уходит в родные места. Даже ночь помогает ему, она обещает его "в тьму закутать", где нужно - на крыльях пронести. Фольклорные мотивы усиливают изображение духовной обреченности персонажа. Настроение рассказа, созданное массой сказочно-бытовых деталей, усиливается концовкой... "В ту ночь до утра выл Шарик на дворе... И выл, и выл, не давая городу спать, не давая тишине землю сном окутать... Понятно, собачья тоска - не фунт изюму!" Фантастический образ лесного существа Бурыги представляет собой воплощение тоски по родине.
В целом сказ не исчерпывал стилевые поиски литературы 20-х годов. Тем не менее он влиял на художественный ландшафт. Русский литературный сказ одно из оригинальных явлений мировой культуры.
Огромное значение для становления нового литературного сказа имело произведение Сергея Есенина "Песнь о великом походе". Над Россией, не успевшей еще залечить глубокие раны, нанесенные первой мировой и гражданской войнами, зазвучала песнь, в которой тесно сплелись история и современность.
Вы послушайте
Новый вольный сказ,
Новый вольный сказ
Про житье у нас.
Первый сказ о том,
Что давно было.
А второй - про то,
Что сейчас всплыло.
"Песнь о великом походе" вобрала в свою сюжетную канву главнейшие события почти двух веков. Здесь мы имеем пример счастливого слияния поэтического "я" с миллионными массами. Устами певца как бы ведут сказание непосредственные участники далекой и близкой истории, цепочка описываемых событий тянется от деяний Петра Великого и его сподвижника Лефорта до сражений красных питерцев под Лиговым, до боев революционных полков с Калединым, Колчаком и Врангелем. Источник творчества подлинного художника в народе.
Если мы сопоставим "Песнь о великом походе" с лермонтовской "Песней про царя Ивана Васильевича...", то найдем много общего в их манере сказывать, в их словесных узорах, поражающих своей народностью и строгостью отбора устно-поэтических традиционных образов. Не случайно современник Лермонтова Н.А. Бестужев в письме к брату из Петровского завода 4 июля 1838 г. отмечал, что главное достоинство "Песни про царя Ивана Васильевича..." состоит в умении поэта "передавать народность и ее историю".15
На первой же странице есенинского сказа склад и слог отчетливо выявляют колорит образного живого просторечия: "непутевый дяк", "стал быть", "уж и как у нас, ребята". При этом просторечие нигде не питается словами и оборотами, стоящими за чертой литературного языка и общедоступности; это именно живой разговорный народный язык с его неисчерпаемыми словообразованиями, с его веселыми интонациями, сразу придающими и отдельному слову, и всей строке, и целой фразе "лица необщее выражение".
И тут поэту приходит на помощь животворное просторечие с его неисчерпаемостью словообразования, с его незатасканными оборотами, веселыми интонациями, сразу придающими и отдельному слову, и всей строке, и целой фразе "лица необщее выражение". В контексте сказа так уместны "миляги", "тараканы, сверчки запечные", "дрохва (дрофа) подбитая". Или: "По Тверской-Ямской под дугою вбряк", "И навек задрал лапти кверху дьяк", "У него, знать, в жисть не болят бока". Здесь народный говор, просеянный сквозь сердце поэта и его чуткий слух, предстает перед нами во всем своем цветении. Как умельцы сталевары сплавливают воедино разные металлы, чтобы затем получать новые марки, так и поэт-сказатель разнородные, на первый и неискушенный взгляд, словесные и стилевые породы превращает пламенем художественного дарования в нечто однородное и уже незабываемое, не подлежащее пересмотру и переделке:
У Петра был двор,
На дворе был кол,
На колу - мочало.
Это только, ребята,
Начало.
С подлинно артистическим мастерством ввел поэт в свою эпопею чисто сказочный традиционный зачин. Прозаическая строка, взятая целиком из сказки, как бы заново родилась на свет и зазвучала совсем по-другому. Привитая к необычному для нее строю, она хорошо прижилась, как приживается привитая умелой рукой садовника веточка культурного садового растения к дичку. Прижилась, пошла в рост, зацвела и принесла плоды.
А рядом с ней на том же дичке опушилась зеленой листвой и другая ветвь - на этот раз принесенная из былинного сада-виноградника:
Ой, суров наш царь,
Алексеич Петр.
Он в единый дух
Ведро пива пьет.
Пивное ведро изготовлено здесь из того же злата-серебра, из которого певцы-былинники во времена давние ковали винные медовые чаши для святорусских богатырей, чаши вместимостью в полтора ведра и больше.
Курит - дым идет
На три сажени...
И вот к богатырскому дыму с непобедимой заставы уже льнет дым костров красных партизан. В речь и образы, осветленные и проверенные временем, врывается голос новой эпохи, голос рабоче-крестьянских масс, пришедших в невиданное.
В напевно-величавый гуслярский лад вплетается стремительная частушка XX века с ее торопливо-лихорадочным ритмом, имеющим что-то общее со стуком станка, с рокотом мотора, с бегом машины.
Ах, рыбки мои,
Мелки косточки,
Вы, крестьянские ребята,
Подросточки.
Ни наготой вас не взять,
Ни рязанами,
Вы гольем пошли гулять
С партизанами.
Ритмы разных исторических эпох могут слиться в единое художественное целое, воплотиться в самобытном неповторяемом произведении, если художник стоит вровень со своим веком, если миропонимание и мироощущение его озарено передовыми идеями времени.
Наряду с известными мастерами жанра сказа прошлого века П.П. Бажовым и М.Х. Кочневым следует назвать северянина Степана Писахова, писателя и живописца. В своих пейзажах и сказах он изобразил таинственно-фантастическую красоту русского Севера. Он - фантазер, лирик, влюбленный в скромные краски скудной тундровой природы, однообразной серой водной глади. При этом он психологически тонко передает одинокость человеческой души, покоя и гармонии с природой полярного безмолвия. Эту томительную одинокость Писахов воплощает во много раз повторяемых сиротливо возвышающихся айсбергах и соснах, в деревянных церквушках и крестах, в легкокрылых парусниках, одиноко парящих в дымке тускло мерцающего холодного горизонта. Во всем пейзажном творчестве художника Писахова чувствуется давление природы на человека.
Быть может, по контрасту так кипуча, так обворожительна и раскованна стихия его литературного слова, излетающего из родников народной речи. А как сам автор оценивал свое литературное творчество? В письме к известному писателю Ивану Соколову-Микитову он отмечал (30 августа 1949 г.): "Сказки не то, что писать о чем-либо знаемом. Там только надо обсказать. В сказке часто не знаю, как повернется узор. Сколько соблазнов! Будто зазывают в разные закоулки, полянки. Бывает, что плету одну, а рядом вьется другая сказка. Иногда теряется, а порой и попутно удается на бумагу уложить. Пока сказка вьется, пока вся еще не сказана, узор еще не совсем готов и нет последнего слова, сказка хрупка. Законченную торопятся назвать народной!.." Сочинять и сказывать сказки он начал рано, но записывал редко. Его дед Леонтий родом из Пинежского района был сказочник. Записывать его сказки никому в голову не приходило, но он прослыл как большой и искусный рассказчик. На промысел Леонтия брали сказочником.
Свои сказки (сказы) Степан Писахов нередко писал "с натуры", наполняя их вымыслом, сдобренным юмором. Вот: "Один заезжий спросил, с какого года я живу в Архангельске.
Секрет не велик. Я сказал:
- С 1879 года.
- Скажите, сколько домов было раньше в Архангельске?
Что-то небрежно-снисходительное было в тоне, в вопросе. Я в тон заезжему дал ответ.
- Раньше стоял один столб, на столбе доска с надписью:
А-р-х-а-н-г-е-л-ь-с-к.
Народ ютился кругом столба.
Домов не было, о них и не знали. Одни хвойными ветками прикрывались, другие в снег зарывались, зимой в звериные шкуры завертывались. У меня был медведь. Утром я вытряхивал медведя из шкуры, сам залезал в шкуру. Тепло ходить в медвежьей шкуре, в мороз - дело постороннее. На ночь шкуру медведю отдавал...
Можно было сказку сплести. А заезжий готов верить. Он попал в "дикий север". Ему хотелось впечатлений".
Много ли мы знаем поэтических родников, из которых бы вот с таким сказово-серебряным журчанием выливались кипучие струи истинного народного юмора? Вообще сказывание всегда отличало народное остроумие, едкий сарказм, певучее изложение событий и сопряжение в одном смысловом ряду, казалось бы, не сопрягаемых логических понятий и явлений... Контрастность, несовместимость образов и явлений придают сказам занимательность, большую силу поэтического иносказания. Вот отрывок одного их них ("Не любо - не слушай"). "А на том берегу всякая благодать, всякое благотворение... Семга да треска сами ловятся, сами потрошатся, сами солятся, сами в боки ложатся. Рыбаки только бочки к берегу подкатывают да днища заколачивают. А которая рыба побойчей - выпотрошится да в пирог завернется. Семга, да латусина ловчее всех рыб в пироги заворачивается. Хозяйки только маслом пироги смазывают да в печку подсаживают. Белые медведи молоком торгуют - приучены. Белые медвежата семечками и папиросами промышляют. Птички всякие чирипикают: полярные совы, чайки, гаги, гагарки, гуси, лебеди, северные орлы, пингвины. Пингвины у нас не водятся, но приезжают на заработки, с шарманкой ходят да с бубном, а иные обезьяной одеваются, всякие штуки представляют... А в большой праздник да возмутся пингвины с белыми медведями хороводы водить, да еще вприсядку пустятся, ну, до уморенья! А моржи да тюлени с нерпами у берега в воде да поуркивают - музыку делают по-своему".
Отметим, что в сочинениях сказового плана повествователь полновластный распорядитель вымысла, и властелин над теми поэтическими сокровищами, которые добыты из глубин океана народного. Но за повествователем искусно скрывается писатель... Элемент сказочности и придает литературному произведению любого жанра особую прелесть оригинальности, составляет его нарядную сторону. Ведь сказка, если вдуматься, - это светлая надежда, мечта, а без мечты и надежды жить невозможно.
В двадцатые годы формируется эстетический идеал и задачи искусства, осознающего себя новаторским по духу и содержанию. Вместе с тем не прекращается борьба как с откровенными и прикровенными идейными противниками, так и со сторонниками левацких воззрений, равно как и догматиками различных оттенков. В то же время шел напряженный творческий поиск новых форм и средств, которые гармонировали бы с главными тенденциями и задачами эпохи. Вопросы участия искусства в преобразования мира в эту пору частично совпадали, что позволяет уяснить, почему, например, представители авангарда пытались участвовать в революции, претендуя, правда, на главенство в художественной сфере. Вместе с тем внутри того же авангарда, включавшего в себя различные "измы" буржуазного толка, происходил процесс поляризации тенденций. Но жизнь постепенно входила в свое русло - в результате передовые мастере сближались с революционным искусством или покидали группировки, с которыми было связано начало их творческой деятельности. Словом, внутри самих группировок образовывались подчас весьма противоположные полюсы. Например, К. Федин, Н. Тихонов, Вс. Иванов, с одной стороны, и Л. Лунц, отчасти М. Зощенко - с другой; В. Маяковский, Н. Асеев, С. Кирсанов, с одной стороны, и Н. Чужак, О. Брик - с другой и т.д.. Подобное размежевание приводило к распаду того или иного "изма", что характерно для судеб экспрессионизма, футуризма и других менее известных течений.
О плодотворности творческих их усилий свидетельствует влияние произведений на общественную жизнь. Не будем перечислять имена известных писателей и популярные среди широкого круга сочинения. Наша задача определить общее направление творческого процесса, диалектику российской словесности, характеризующуюся последовательностью в отстаивании созидательных начал жизни.
Нелегко давались первые шаги по неизведанным тропам строительства нового искусства, которые были извилисты и трудно одолимы. Речь шла об искусстве совершенно нового типа - народном искусстве. Естественно, были срывы, ошибки, заблуждения и распри между разномастными писательскими объединениями и группировками. Об этом красноречиво говорят писатели старшего поколения в своих книгах и автобиографиях, а также сборниках статей ("За тридцать лет" А. Фадеева, "Писатель, искусство, время" К. Федина, "О литературе" А. Сейфуллиной, "Современники" Ю. Либединского и других).
Вот, к примеру, свидетельство Б. Лавренева, примыкавшего в молодости к футуристам. Близко столкнувшись с жизнью и солдатами в первую мировую войну, он понял, как далеко от действительности футуристы с их мелочными претензиями и тупым высокомериям. "Я, - отмечал он, - с отвращением вспоминал мелкую клоунаду футуристических скандалов, мышиную возню литературных стычек. Какими непотребными стали в моем сознании полосатые кофты и размалеванные морды, игры в стихотворные бирюльки перед величием молчаливого беззаветного и великого ратного подвига народа!" Позже, в 1918 году, в Москве, продолжает писатель, он вновь попал в среду футуристов: "Странной и дикой показалась мне она в это время. Постоянно бывая во всяких литературных притончиках, вроде "Кафе футуристов", "Стойло Пегаса", "Музыкальная табакерка", я с удивлением видел, что мои бывшие друзья и соратники, как французские Бурбоны, ничего не поняли и ничему не научились. Я видел те же клоунские гримасы, эстетские радения, слышал заупокойное чтение лишенных всякой связи с жизнью страны стихов, грызню мелких самолюбий в погоне за эфемерной славой. ...Атмосфера литературной Москвы 1918 года была настолько отвратительна для меня, что осенью я ушел с бронепоездом на фронт".16
Молодая литература отличалась разнообразием творческих поисков - здесь были символисты и декаденты (А. Белый, М. Волошин, Ф. Сологуб), футуристы (Д. Бурлюк, А. Крученых, В. Хлебников и другие), имажинисты (В. Шершеневич, А. Мариенгоф), О. Мандельштам рекламировал акмеизм. В свою очередь пролеткультовцы ратовали за литературу "механизированных толп, не знающую ничего интимного и лирического", а пролетарские поэты ("Кузница" призывали к коллективизму). "Многие молодые, - писал М. Горький, - приучаются виртуозничать и фокусничать словами, раньше чем начинают понимать грандиозность, творимого людьми..."17 Нелепейшее кривляние, пустословие и неурядицы выдавались за "существенно истинные" формы чисто пролетарского искусства и пролетарской культуры. Внимательно наблюдавший за ходом литературного развития тех лет, Дмитрий Фурманов отметил в дневнике:
"1. Глумление над прошлым. 2. Отрицание заслуг других школ и течений. 3. Расчет на монополию. 4. В расчете на вечность. 5. Заумничанье и жонглирование "мудрой" терминологией. 6. Бахвальство, игра в величие. 7. Однодневки. 8. Бесталанность задорных, заносчивых "пионеров". 9. Вычурность, оригинальничанье".18
Отнюдь не случайно в первое десятилетие после революции со страниц печатных органов бурным потоком выливалось сочинительство, преподносимого под видом новаторства, оказавшегося на поверку всего-навсего саморекламой или претензией на вождизм в литературе. Подобная претенциозная пестрятина, написанная на русском языке, была начисто лишена национальной самобытности. Расцвеченные анемичные рифмами и вымученными образами, такие литературные фокусы читать тяжело и неприятно. Наделенные типичными биографическими справками, люди начала ХХ века выступали в них как размытые тени, как умозрительные схемы. Они клокотали лжестрастями, а их недоступность для читателя шла не от психологической и душевной сложности, а от схоластически-конструктивной зауми. Строфа и интонация, метафора и поэтический образ, механически пересаженные из чужой культуры, из иного социального мира не имели сколько-нибудь прослеживаемой родословной, связывающей их с классическим наследием и духом народного искусства.
Такие сочинения, отторгнутые от ощущений, мыслей и действий современников, писали и такие талантливые поэты, как Андрей Белый. Автор сложный, во многом противоречивый, он нашел в себе силы порвать с прошлым, но его холодно-созерцательные сочинения тех лет были насыщены отвлечениями, абстрактными формулами и походили на разновидность переводов неведомо с какого безликого космополитического оригинала. Стихи, написанные современником грандиозных социальных потрясений в России, стали невыразительными условными знаками этих потрясений.
Пестрота взглядов, позиций, убеждений и прочее была поразительна в те годы. Не стремясь охватить сложные контрасты художества, отметим лишь, что о литературных группировках и течениях той поры написано горы статей, монографий, коллективных трудов, в которых представлен обширный исторический и фактический материал. Важно подчеркнуть другое - живой творческий процесс продолжал набирать силу, совершенствуясь и углубляясь, Литература уверенно поднималась на вершину искусства слова.
Вторая половина двадцатых показала, что сулит духовной культуре доведенный до абсурда классовый подход рапповцев, объявивших врагами всех, кто не согласен с их политикой в литературе. Горе тем, кто не укладывался в прокрустово ложе их манифестов, согласованных с Троцким, Бухариным и Ягодой. В редакционной статье журнала "На литературном посту" (1928 год) все несогласные с их постулатами объявлялись не более и не менее как "идеологические интервенты". Разумеется, таковыми подразумевались наиболее талантливые русские писатели, исповедующие традиции национальной классической культуры. Они клеймились "попутчиками", отлучались от "генеральной линии пролетарской литературы", подвергались всяческим унижениям.
При ближайшем рассмотрении миф о больших художественных достижениях в 20-е годы, не имеет под собой реальной почвы. Большинство, прославляемых рапповскими вождями сочинителей, вознамерившихся творить "вторую действительность", т.е. произведения искусства, имели весьма смутное представление о творческом процессе, а в силу аптекарско-ростовщического мышления отличались невежеством в общекультурном плане. Между тем к этому времени в русской культуре в следствие репрессий против русской интеллигенции образовались зияющие пустоты, которые быстро заполнялись представителями "малых народов", как они писали в анкетах, пролетарского происхождения. Это были в основном дети аптекарей, мелких торговцев, недоучившиеся студенты и прочие социальные элементы без определенных занятий. Поддерживаемые новой властью, где командные высоты занимали люди по сути космополитского толка, они заполонили средства массовой информации, медицину, науку, искусство и литературу.
Наступала пора "перековки", "переделки" человека и воспевания личности, одержимой лишь одной страстью - разрушением нации, веры, истории, природы. Любопытно, что даже Максим Горький требовал оптимизма и героизма, как он выражался, прометеизации главного действующего лица "человека-товарища - врага природы, окружающей его". В свою очередь, обосновывая концепцию романа "Разгром", А. Фадеев заявлял, что в "гражданской войне происходит отбор человеческого материала... Происходит огромнейшая переделка людей". И чтобы ни у кого не возникло сомнение на этот счет, добавлял: ""Переделка" людей происходит успешно потому, что руководят большевистской идеей такие как Левинсон - человек "особой, правильной породы", кстати, близкой по духу рапповским идеологам, стремящимся к "перековке" общества и подготовке кадров интеллигенции, натренированных идеологически на антирусский манер. Отсюда лозунг, провозглашенный Н.И. Бухариным: "Мы будем штамповать интеллигентов, будем вырабатывать их, как на фабрике". Процесс сей штамповки сопровождался жестоким преследованием вплоть до физического уничтожения русской - а шире славянской! - духовной элиты. Именно в 20-е годы было положено начало оскопления национального самосознания, столь драматически отразившегося впоследствии на духовном состоянии народа.
Тут впору хотя бы пунктирно отметить роль "Литературной газеты" в истории литературы. Правду сказать, она отличалась сервильным уклоном и искусно завуалированным антирусским акцентом. 5 апреля 1935 года газета стращала: "Классовый враг стремится проникнуть и в советскую художественную литературу (...) протаскивает в своих произведениях в замаскированной форме... подлые идейки... пытается проникнуть и в писательские организации, используя в своих враждебных нам интересах высокое звание члена Союза Советских писателей...". Здесь же назван и "контрреволюционер" - это С. Сергеев-Ценский, написавший "враждебный и клеветнический" рассказ "Поезд с юга". А три недели спустя ею был опубликован обзор поэзии за 1934 год, в котором ряд поэтов обвинялись в "кулацком уклоне", "классово-враждебных позициях" и прочих грехах. Скажем, Б. Корнилову приписывалось "отсутствие широко обоснованного революционного мировоззрения", а сверх того, у него "нет глубокого понимания борьбы между большевиками и кулачьем". Известность же Павла Васильева, подавалась читателю не более как печальный эпизод в истории литературной жизни и т.д. Страницы "Литературной газеты" пестрели именами Артема Веселого, Бориса Пильняка, Ивана Катаева и других писателей, коих обвиняли в декадансе, идейном разложении а равно и шпионаже в пользу иностранных государств. Одновременно изощренной травле и унижению подвергались Есенин и Шолохов, Булгаков и Замятин и многие другие.
Писатели либерально-интернационального толка всегда оказывались первыми, когда дело касалось выгоды. Они выше окружающих, пусть несчастье падает на головы других - лишь бы они благоденствовали. А этими другими были славяне и прежде всего русские. Так было и на этот раз, когда "отборные" инженеры человеческих душ созерцали строительство Беломорско-Балтийского канала. Конечно, им было ведомо, сколько десятков тысяч жизней ушло в землю при его сооружении, в каких нечеловеческих условиях приходилось работать заключенным и к каким методам принуждения прибегали карательные органы, "перековывая естественных врагов общества в честных трудящихся" (Лев Славин). Все они знали и сознательно и пылко воздавали хвалу ОГПУ и его главарю Генаху Ягоде.
Вот: "ОГПУ - смелый, умный и упрямый мастер" (Евг. Шварц, 27 августа 1933 года); "Восхищены грандиозной работой ОГПУ" (художники Кукрыниксы, 22 августа 1933 года). А Лев Кассиль радостно возопил 22 августа-33 года: "Об этих пяти днях буду помнить, думать многие ночи, месяцы, годы. Каждый день, проведенный на канале, вмещал столько впечатлений, что к вечеру мы чувствовали себя как-то повзрослевшими, углубленными и... немножко обалдевшими. Хочется тотчас откликнуться своим трудом, собственным делом. Но все виденное за эти дни так огромно, сложно, необычно, что хлынувший напористый поток новых мыслей, решительных утверждений готов смести все установившиеся представления о людях, вещах, делах. И хочется об этом новом написать по новому. Потрясающее путешествие!"
Ему вторил Евгений Габрилович: "Мы видели на канале десятки замечательных сооружений, каждое из которых эмоционально воздействует с силой подлинного художественного произведения. Мы видели также, бывших воров, недавних преступников, вчерашних врагов революции - строителей канала, ставших полноценными гражданами социалистической родины. Все это сделала наша партия, сделали чекисты, которым партия поручила строить величайший канал и перевоспитывать десятки тысяч людей.
Нам, советским писателям, которые призваны "перестраивать души"следует поучиться этому труднейшему и ответственейшему мастерству - у ОГПУ".19
В таком же духе выдержаны высказывания всех остальных "отборных" тружеников пера, посетивших Беломорканал. Что это: дань лицемерной условности или трусость перед костоломами Ягоды? Это было, но где-то на заднем плане, главное же скрывалось в затаенной ненависти к заключенным, которые в большинстве своем были врагами Ягоды и его соплеменников. Однако не помогли льстивые панегирики, расточаемые большевикам подобными сочинителями - вскоре многие из них совершили "потрясающее путешествие" в застенки ОГПУ опять же на предмет - "перековки душ"... Поэтому нет надобности оправдывать подобные поступки литераторов лишь жестокими обстоятельствами тридцатых годов, как попытался сделать Константин Федин: "...Мы были детьми революции, и мы сознательно брали на себя труд, может быть и непосильный, но неизбежный: мы хотели, мы обязаны были, наконец, мы жаждали говорить о том, чем жили. Война и революция были основой нашего переживания. Дать это переживание в искусстве стало задачей нашей биографии. Задача решалась то неверно, но неполно, с ошибками и не по готовым ответам задачников".20
Стало быть, уже к началу 30-х годов в литературе сложилась довольно своеобразная ситуация, а точнее расстановка сил, борьба между коими будет нарастать вплоть до начала XXI века. Но не будем забегать вперед. Итак, за немногими исключениями (уклонились от приглашения Ягоды только Л. Леонов и М. Булгаков) труженики пера известного толка "под напором новых мыслей" (Кассиль) самозабвенно и радостно перековали человека не только в своих опусах, но и в реальной жизни, укрепляя тем самым авторитет карательных органов и, разумеется, свое материальное благополучие и душевный комфорт. Такая вот картинка из их жизни, призванных участвовать в перевоспитании строителей Беломоро-Балтийского канала: "Писатели шумно усаживаются за стол, разворачивают накрахмаленные салфетки (...), накладывают на тарелки салат, красную рыбу, черпают ложками рассыпчатую красную икру, наполняют бокалы, рюмки".
Автор выше приведенных строк писатель Александр Авдеенко, который по рекомендации Максима Горького и распоряжению наркома Генаха Гиршевича Ягоды был назначен заместителем начальника лагеря на канале Москва-Волга, с присвоением воинского звания, ношением оружия и всеми вытекающими из этого правами и обязанностями. Кроме того, ему вменялось в обязанность восхвалять режим и писать о том, как "десятки тысяч (...) правонарушителей будут перекованы трудом, приносящим радость..." Меж тем "мастера ОГПУ", призванные "переустраивать души" (Габрилович), блистая предупредительностью и добродушием, знакомят московских правдолюбов с героическими успехами строителей-заключенных, так сказать, в их "перекованном" виде, а в каждом пункте прибытия их встречают с великими почестями: гремят оркестры, преподносится хлеб-соль, одаряются цветами и морем лучезарных улыбок, дирижируемых начальством Гулага... После возвращения в Москву - за работу: дружно заскрипели перья летописцев и на листы бумаги полилась лживая словесная патока. Глядь, а уже выдана на гора роскошно изданная книга о Белбалтлаге.
И.В. Сталин взял ее в руки, полистал, презрительно усмехнулся в усы и немало подивился тому, с каким пафосом сытые сочинители разглагольствовали о "величайшем эксперименте п о п е р е к о в к е профессиональных преступников, кулаков и прочих государственных преступников". Не ускользнуло от его внимания и славословие условий жизни в лагере, способствующих перековке зэков из угрюмых, озлобленных обстоятельствами людей в жизнерадостных ударников труда...
Пройдет совсем немного времени, и авторы пафосной книги в сафьяновом переплете на деле убедятся, что спецлагеря далеко не курортные места... А пока Габриловичи, Авербахи, Кассили, Безыменские и иже с ними изображают жестокую классовую борьбу по переустройству общества в выгодных для них розовых красках и третируют (этот процесс будет продолжаться многие десятилетия) тех, кто писал честные и правдивые произведения, в которых изображалась жизнь, как она есть.
"Величайшие произведения искусства, созданные революцией, - писал Ромен Роллан в предисловии к французскому изданию романа Николая Островского "Как закалялась сталь", - это люди, порожденные ею". Развитие и становление новых моральных принципов и духовных ценностей осуществлялось в ходе глубоких экономических и социально-политических преобразований. Молодая литература следовала принципу правдивого освещения происходящих событий, подсвеченных жестокой братоубийственной войной. Раскрывая народные характеры, возвеличивая человеческую личность, писатели поспешествовали росту общественного сознания, пробуждению национального достоинства широких масс. Их произведения - это многоплановая мозаика времени, полная трагизма и народ выступает в ней как могучая сила истории.
Новая российская словесность и ее теория формировались и совершенствовались в ходе трудных социальных преобразований. Осмысливая ее первые шаги, поражаешься смелости первопроходцев. Первый съезд писателей (1934) подвел итоги пройденного пути, приняв "Устав Союза советских писателей", в котором определены главные принципы литературы нового типа. "Социалистический реализм, - записано в уставе, - требует от художника правдивого, исторически конкретного изображения действительности в ее революционном развитии. При этом правдивость и историческая конкретность художественного изображения действительности должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе социализма".21 Это отвечало общественным устремлениям, вносило ясность и определенность в разброд и шатания.
Труден путь первооткрывателя. Вздыбленная, растревоженная действительность жестко ставила перед писателями множество сложных задач, требующих совершенствования форм выражения и углубления художественного анализа. Шел трудный, порою мучительный поиск, возникали тупиковые ситуации, разочарования. По идейным, эстетическим и политическим убеждениям сшибались между собой различные группы, течения, объединения. За редким исключением, писатели входили в то или иное образование.
Первые десятилетия, несмотря на драматизм переходного периода, ознаменовались такими шедеврами, как "Тихий Дон" Михаила Шолохова, "Педагогическая поэма" Антона Макаренко, "Как закалялась сталь" Николая Островского, "Петр I" Алексея Толстого, сатирическая комедия "Клоп" Владимира Маяковского и другие.
В названных произведениях сложные представления о жизни, об обществе и государстве, правде и кривде рассмотрены в контексте широкой исторической перспективы. С другой стороны, произошло укрупнение героя, создание образа духовно богатой, цельной личности с ее верой в идеалы добра и социальную справедливость.
Большим достижением литературы было создание образа положительно прекрасного человека, идеал которого - мир гармонического развития личности, мир высокого духовного уровня и нравственного совершенства. Не менее важно и то, что впервые в художественной практике русская литература продемонстрировала стремление не только к глубокому отражению действительности, но и к синтезу ее лучших сторон осмысленных через призму жизни, мышления и видения простого человека.
К выдающимся произведениям 20-х - начала 30-х годов относятся "Падение Даира" (1923) А. Малышкина, "Города и годы" (1925) К. Федина, "Барсуки" (1925) Л. Леонова. Драматургия представлена пьесами "Бронепоезд 14-69" (1922) Вс. Иванова, "Любовью Яровой" (1927) К. Тренева, "Разломом" (1927) Б. Лавренева. Глубокое раскрытие тема революции и гражданской войны получила в "Чапаеве" (1923) Д. Фурманова, "Железном потоке" (1924) А. Серафимовича, "Разгроме" (1927) А. Фадеева, а также в романе Н. Островского "Как закалялась сталь" (весь роман вышел в 1934 году). В этот же период создаются эпопеи "Тихий Дон" М. Шолохова (тома I и II - 1928, том III 1929 - 1932) и "Хождение по мукам" А. Толстого ("Сестры" 1921 - 1922, "Восемнадцатый года" 1927 -- 1928).
Творческий процесс обогащался новыми явлениями. Художественное открытие в литературе не является лишь результатом внутреннего самодвижения литературы; ее новаторство строго обусловлено коренными сдвигами в социальной жизни общества, достигнутыми писателем и выраженными в соответственной форме. Творчество Льва Толстого, по определению В. И. Ленина, - "шаг вперед в художественном развитии всего человечества". В русской литературе А.С. Пушкин, по словам Максима Горького, - "начало всех начал". Определяя новаторство М.Ю. Лермонтова, В.Г. Белинский утверждал: "Равен ли по силе таланта или еще и выше Пушкина был Лермонтов - не в том вопрос: несомненно только, что, даже и не будучи выше Пушкина, Лермонтов призван был выразить собою и удовлетворить своею поэзией несравненно высшее, по своим требованиям и своему характеру, время, чем то, которого выражением была поэзия Пушкина". Открытие нового в жизни и его воплощение в художественном произведении - свидетельство несомненной одаренности автора. "Когда мы говорим "художник-новатор", - писал А. Фадеев, - то, конечно, вкладываем в это сочетание слов не то значение, или, вернее, не только то значение, что писатель открыл новые приемы, новые формы. Такие открытия, спору нет, необходимы. Без них немыслимо движение искусства вперед. Но для нас новаторство приобретает значение неизмеримо большее. Новатором мы называем человека, который прежде всего открыл новое в жизни, открыл и художественно отобразил это новое в его развитии, в перспективе".
Нельзя забывать и о другой стороне дела. Новаторство литературы органически связано с культурным наследием. Это сложный диалектический процесс, требующий серьезного исследования. Дело в том, что перед каждым обществом неизбежно встает необходимость определить свое отношение к прошлому, решить, что из него и в каком объеме следует принимать, усваивать, развивать, а что отодвигать в сторону, отвергать как обветшалое или даже в чем-то вовсе неприемлемое. Жизнь находится в постоянном движении, преодолевая препятствия и противоречия. На разных этапах развития социалистической цивилизации отмечаются различные подходы к наследию.
Речь идет о трех таких этапах, обусловленных общественным развитием, уровнем национального самосознания. Первый этап - это ранний послеоктябрьский период, когда решался вопрос: быть или не быть духовному наследию важнейшей составной частью новой культуры. В силу ряда объективных (и субъективных) причин давала о себе знать тенденция недоверчивого, нигилистического отношения ко всему тому, что осталось от "старого мира". С предельной ясностью проявилось это в теории и в практике Пролеткульта, критика ошибок которого дала возможность расчистить путь к многоликому океану классики. Второй этап, начиная с 30-х годов, являет собой поворот к непреходящим духовным ценностям прошлых веков. Однако главное внимание в это время привлекают в основном те явления художественного наследия, которые были созвучны идейным устремлениям общества. В эти годы растет интерес к тому, что по сути своей выражало пафос отрицания, непримиримости ко всей системе нравственного, социального и физического закрепощения человека. В таком действительно избирательном подходе была своя логика и безусловная историческая справедливость: огромный пласт культурных ценностей минувшего включался в бескомпромиссную борьбу за переустройство жизни. Но это была лишь часть целого, которое по-настоящему еще не воспринималось как прочный фундамент новой духовности. Наконец - третий этап овладения наследием, начиная с 40-х - вплоть до 90-х годов, характеризуется рядом примечательных особенностей и представляет более высокий уровень по сравнению с двумя предыдущими: достоянием общества становятся многие, ранее преданные забвению, а то и вовсе отвергнутые художники, литературные направления, а равно сложные явления национальной и мировой культуры... Увы, в начале девяностых годов этот процесс был насильственно приостановлен... К этой проблеме мы еще вернемся.
Вместе с литературой набирает силу и теоретическая мысль. Уже в 20 30-е годы, а затем в последующие десятилетия генезису, становлению и сущности изящной словесности было посвящено множество исследований. О плодотворности творческих усилий ученых свидетельствует их влияние на живой художественный процесс. Не будем перечислять имена и научные труды, нам важно определить о б щ е е н а п р а в л е н и е теоретической мысли, характеризующейся ее приверженностью литературе. Здесь надо сказать и о том, что она была обращена к широкой исторической перспективе, а равно и к мировой художественной культуре. Истинность, действенность научной теории (в том числе и литературной) проверяется практикой. Общественно-политическая ситуация тридцатых, а затем пятидесятых годов явилась для литературной теории, очередным испытанием на прочность. В борьбе с шатаниями, ревизионистской истерией и спекулятивными концепциями она выстояла, открыв новые возможности для углубления художественного анализа. Последующие годы принесли ряд трудов, исследующих широту возможностей искусства, его генезис, национальное своеобразие и соотношение с другими направлениями. Вместе с тем углубился анализ взаимосвязей между содержанием и формой, принципа народности и художественного историзма.
Сформировавшись в конкретно-исторических условиях, литературная теория исповедовала гуманистический тезис, согласно которому социалистическая культура есть закономерный этап дальнейшего развития отечественной традиции. Перед критиками и литературоведами встала задача объяснения феномена литературы нового типа. Но всегда ли им доставало знаний и историзма при объяснении сложных процессов развития словесности? Истина состоит в том, что несмотря на известные конъюнктурные предпосылки и методологические просчеты, литературоведческая мысль была верна передовым идеям и главным принципам искусства.
Начиная с 70-х годов заметно обостряется борьба вокруг толкования законов искусства. Литературоведение и критика вновь оказались перед неизбежностью совершенствования, уточнения, а в некоторых вопросах и пересмотра выводов и определений, которые уже не объясняли глубину и многообразие литературы второй половины XX столетия. Увы, наши высоколобые теоретики, а вслед за ними и критики с оглядкой на Запад начали "уточнять", "размягчать" коренные эстетические принципы, вследствие чего был опошлен образ положительно прекрасного человека, как сердцевина эстетического идеала, размывались такие понятия как "правда", "идейность" "классовость" и т.д. Так, в конце концов, литературная теория, подобно унтер-офицерской вдове, сама себя высекла, о чем речь впереди.
С первых лет своего существования новая литература подверглась ожесточенным и изощренным нападкам, кои продолжаются до сих пор, меняя формы и методы, но оставаясь несправедливыми и беспощадными. Так в 1924 году злая, как фурия, Зинаида Гиппиус вещала, будто в России с 1918 года "нет литературы, нет писателей, нет ничего: темный провал". Впрочем, год спустя, небезызвестный недруг России Федор Степун вынужден был констатировать: "Нет спора: недостатков и очень неприятных в советской литературе много, - и все же важнее ее достоинства. Главное достоинство советской литературы в том, что она, при всех своих недостатках, как-никак есть".22 "Свободный цивилизованный" мир, включая Италию, США, Францию, Японию, Англию всеми доступными ему способами (замалчивание, идеологическое давление, фальсификация, ложь) всячески препятствовал и препятствует распространению лучших книг наших писателей.
Подвергались преследованию и те писатели Запада, которые исповедовали социалистические идеи. Вот яркий пример. 29 декабря 1939 года Теодор Драйзер писал директору ИМЛИ им. Горького И.И. Анисимову. "Дорогой мистер Анисимов, вчера я отправил Вам письмо в связи с предполагаемым 10-томным изданием моих произведений. В этом письме Вы найдете все указания. Я пишу сейчас, чтобы добавить к этому письму (оно и без того было уж слишком большим), что я благодарю Вас за перевод на 377,25 доллара от Государственного издательства. Он был получен 14 ноября 1939 г. Сейчас гонорары из-за границы для меня как нельзя кстати, поскольку наши издатели все как один делают кислую мину, едва к ним попадает рукопись, в которой нет ничего антикоммунистического, мало того, ничего такого, что можно было бы истолковать как выпад против борьбы за социальное равенство; так что пристроить что бы то ни было, что мною подписано, нелегко. Не хочу тем самым сказать, что у меня не осталось приверженцев, однако зарабатываю своими писаниями я очень мало. Католическая церковь и контролируемые ею организации пристально следят за всем, что я пишу, и за каждым моим публичным выступлением и добиваются, чтобы мои книги были изъяты из библиотек. Крупные корпорации посредством своих агентов в прессе, в библиотеках, в учебных заведениях, всюду и везде тоже стараются, и небезуспешно, запрещать мои книги, статьи, рассказы, брошюры, записи выступлений и т.п. (...) Несколько издательств, которые меня печатали, закрыты. В Италии я запрещен. Франция вообще никогда не платит иностранным авторам. А в Нобелевской премии мне отказано потому, что я известен своими симпатиями к России. Даже здесь, в Голливуде, на меня, похоже, по той же самой причине наложено табу".23
Английская Би-би-си (6 марта 1967 года) очень "беспокоилась" о том, что социалистический реализм, мол, скомпрометировал себя, поскольку стал "слепо подражать повествовательным методам прошлого века". А французская газета "Монд" в номере от 23 октября 1970 года "сокрушалась" в связи с тем, что принципы партийности, разработанные В.И. Лениным в статье "Партийная организация и партийная литература", имеют отношение только к публицистике и прочее.
В процесс травли, извращения и клеветы вовлечены многие идеологические учреждения и научные центры Запада. При самых больших университетах созданы научные институты с богатыми библиотеками и картотеками. Вопросы социалистического искусства и его теории стали предметом трудов академиков, профессоров, докторов наук. Была выработана общая стратегия, в основе которой лежит известный прием - признать частности и отвергнуть общее, сущностное. Сие относится как к социальному, общественному строю, так и к социалистической идеологии и искусству. В открытом письме американскому советологу Эрнесту Дж. Симонсу современный автор писал: ""Уступки", которые были сделаны лет десять - пятнадцать назад, выражаются в том, что где-то, кем-то было решено - не ставить себя в чересчур уж смешное положение и признать, что Горький, Шолохов, Леонов талантливы, но, дескать, пишут "по старинке" и в лучших своих достижениях к социалистическому реализму не имеют отношения. А если имеют, то лишь постольку, поскольку социалистический реализм обуславливает недостатки их произведений. Тогда же было решено раздробить советскую литературу на куски и противопоставить друг другу, акцентировать внимание на "срывах", а не на достижениях отдельных писателей, считать ведущими фигурами русской литературы ХХ столетия не Горького, Маяковского, Шолохова, Фадеева, Толстого, а Замятина, Пильняка, Пастернака, Мандельштама... И вот пошли кочевать эти догмы из книги в книгу "советологов" Г. Струве и Э. Мучник, М. Слонима и Р. Мэтьюсона, Э. Брауна и В. Александровой".24
В то же время русская литература нередко выдается сугубо традиционалистской, исключающей новаторство; при этом ставятся под сомнение ее художественность и правдивость, ибо она подходит-де к действительности выборочно, избегает острых жизненных ситуаций и коллизий. Разумеется, яростным нападкам подвергаются ее идейность, народность и социалистический гуманизм, коим тут же противопоставляются всякого рода формалистские концепции искусства и прочее.
Особенно пылко возлюбили противники нашей словесности идею противопоставления двадцатых годов - тридцатым. В 1970 году Ежи Биджеевич едко заметил: "Излюбленная теория, которая кочует в последнее время из статьи в статью, из книги в книгу американских "советологов", состоит в том, что "золотой век" советской литературы падает-де на 20-е годы, что начиная с 30-х годов в ней не было создано ничего замечательного. Но ведь совсем недавно они утверждали другое: "сокрушались" о "гибели" великой русской литературы после Октября 1917 года. Однако довольно быстро им пришлось отказаться от подобной "теории" - уж слишком очевидно противоречила она фактам. Да и нынешнюю концепцию разбить не составляет особого труда. Как, скажем, согласовать заявления об упадке многонациональной советской литературы с все возрастающим числом ее переводов на иностранные языки? Увеличение изданий произведений советских писателей во всех странах мира - факт объективный, независимо от того, желают его замечать или нет реакционные критики".25
Молодая литература XX века впитала в себя прогрессивные достижения, многих веков и народов. Что из этого следует? Что она, открывая широчайшие возможности проявления всех особенностей искусства как специфической формы духовной деятельности человека, вбирает в себя в преобразованном виде все лучшее. Что наша культура была призвана не только критически осваивать и творчески развивать классическое наследие, но и создавать новые ценности. Обоснована и общая постановка вопроса о том, что следовать классикам - это вовсе не означает быть похожим на них в чисто профессиональном отношении.
И еще один аспект проблемы. В мире насчитывается множество различных школ, течений, воззрений, откровенно и проникновенно претендующих на монополию в искусстве и отвергающих все другие направления, и, прежде всего социалистическое, которое вызывало и продолжает вызывать бешеную неприязнь реакционных сил. И не оттого, что оно так или иначе сформулировано, а потому что открыто отстаивает идеалы правды и социальной справедливости.
Благодаря новому типу художественного отражения действительности, перед всем миром открылось величие советского человека. Именно социалистическое искусство, отличительными чертами коего являются народность и художественное мастерство, высоко подняло знамя гуманизма, который определяется интересами и целями трудового человека. Это важно учитывать при рассмотрении сложного пути нашего искусства. История его развития - это история непримиримой борьбы против буржуазной идеологии, против всех форм реакционных течений в художественной культуре. Пожалуй, это одна из его важнейших особенностей, которая проявлялась в способе художественного мировоззрения, в содержании и форме, в углубленном психологизме и т.д. Известно, что каждый художник в меру широты взгляда на жизнь, таланта и умонастроения открывает поэтические материки окружающей действительности. Но раздвинуть границы эстетически познанного, увидеть мир с неожиданной стороны и выразить дух эпохи в ее высшем проявлении может лишь тот, кто способен по-настоящему постичь происходящее в мире и оценить увиденное с подлинно народных позиций.
Роль сознания в формировании художественного метода огромна и не следует отождествлять художественный метод с мировоззрением. Это приводит к размыванию природы и специфики искусства, равно как и понятия метода как способа художественного воспроизведения. Однако борьба против такого отождествления отнюдь не означает отрицания или в какой-то степени принижения роли мировоззрения. Нет искусства социально индифферентного, бесцельного, а стало быть абсолютно лишенного связи с окружающим миром. Мировоззрение советских писателей обогатилось новыми открытиями науки, движением философской мысли, опытом общественных потрясений - буржуазной и социалистической революциями. Вместе с тем показ сложных внутренних переживаний потребовал разработки иных художественных средств, усовершенствование социально-нравственного анализа.
Реализм, как принцип художественного отражения мира, способствует выявлению обусловленности общественного сознания конкретными социальными и историческими условиями. Отсюда приверженность писателей к показу человеческой личности в ее многообразных жизненных связях, строго вписанных в контекст времени. Социалистический реализм обогатил художество новыми открытиями, раздвинув горизонты искусства. Анализ глубинных процессов действительности в их диалектической взаимообусловленности предполагает наличие у художника исключительной чуткости и впечатлительности, а равно и его интеллектуальную решимость доходить до главной сути в постижении важнейших явлений жизни. Он, художник, является бескомпромиссным летописцем, называющим вещи своими именами, т.е. утверждающий правду. Здесь, видимо, надо сделать одно существенное уточнение.
Принцип социального анализа при всех его несомненных достоинствах не следует рассматривать как доминирующий способ воссоздания реальности такой подход обедняет диалектическую сложность художественного мира. С другой стороны, это не дает права отвергать социальную природу искусства. Истинные мастера реалистического искусства настойчиво напоминают об этом. Ромен Роллан писал: "Нам было предназначено судьбой родиться в самой гуще великой борьбы. Мы не вправе уединиться, уйти от борьбы. Правда, иные возводят уединение, в некий закон гордого духа, в миссию искусства (неизвестно от кого полученную), которая якобы дает им право уйти от мира. В доводах у них, как известно, недостатка нет. Никто не оспаривает права, даже долга всякого истинного художника сосредоточиться, уйти в свой внутренний мир... Но речь идет о том, что этот мир не может быть постоянным домом писателя, безопасным убежищем, в котором укрываются эгоисты, решив более не появляться на свет божий. Уединение оправдано тогда, когда в нем черпают новые силы для возвращения к действию".26 Тут по-настоящему выявляется назначение искусства и призвание художника.
В обстановке взаимопонимания и творческого сближения развивались социалистические литературы. Их движение было обусловлено расстановкой общественных, идеологических и культурных сил. Поэтому по времени и интенсивности этот процесс проходил по-разному, демонстрируя общую закономерность взаимодействия, в частности славянских литератур. Вот что говорили их выдающиеся представители. "Наша украинская культура, утверждал Максим Рыльский, - проявление и создание гения украинского народа, но эта культура - составная часть грандиозной культуры всех народов Советского Союза, она достигла гигантских вершин при Советской власти и благодаря Советской власти".27 Обретение государственности способствовало расцвету и другой братской культуры. По свидетельству Янки Купалы, "рождение белорусской поэзии связано с революцией 1905 года, как и расцвет ее - с социалистической революцией".28 С этой позиции следует рассматривать творчество М. Шолохова, А. Толстого, Л. Леонова, П. Тычины, Я. Коласа, Я. Купалы, Г. Караславова, Т. Павлова и многих других. "Не устаю повторять, заявлял польский писатель Ярослав Ивашкевич, - что советская литература в силу своих прекрасных традиций, благодаря современному своему богатству и значению, благодаря ее страстной любви к действительности занимает выдающееся место среди всех литератур мира".29 Приведем слова классика болгарской литературы Георгия Караславова: "В развитии нашей родной национальной литературы нет ни одного писателя, который бы не черпал знания и вдохновения в революционном слове советских мастеров".30
Правдивое освещение определенных периодов той или иной эпохи требует постижения сущности и своеобразия исторической действительности, рассмотрения ее коренных конфликтов и противоречий. Это обусловливает направление поиска, свойственного различным художникам. Настоящее искусство является выражением духа времени и соответственно пребывает в постоянном движении и изменении. Возьмем буржуазный строй раннего периода. Молодой, идущий в гору класс исповедал прогрессивные идеалы, брал на вооружение идеи, которые страстно и непримиримо противостояли закостенелым общественным отношениям, схоластике и религиозным предрассудкам Средневековья. Это не замедлило отразиться на художественных воззрениях, кои нашло свое выражение в произведениях великих мастеров, а равно в трудах передовых эстетиков-философов.
Но с течением времени идеалы прочно утвердившейся у власти буржуазии заметно поблекли и ее перестали интересовать общественные свободы - и это не замедлило отразиться на художественных взглядах. В многотомных трудах знаменитого французского теоретика искусства Ипполита Тэна отчетливо проступает страх перед народом; его приводит в дрожь мысль о том, что во Франции могла взять верх якобинская диктатура.
Итак, эстетические воззрения зависят от исторического развития общества. Из этого следует, что в различные периоды по-разному оцениваются одни и те же явления искусства. Вспомним, как в свое время трактовали древнее искусство буржуазные просветители Винкельман и Лессинг и как впоследствии оценивал его Ницше. Прогрессивные деятели эпохи Возрождения видели в античном искусстве восхваление духовного и физического совершенства человека. Для Ницше - выразителя идеалов поздней буржуазии, древняя аттическая трагедия представлялась сконцентрированным выражением религиозных экстазов и состояния опьянения греков от избытка темных сил природы.
Далее. Начало XIX века. Буржуазия с яростной непримиримостью третирует рождающиеся в обществе новые свободолюбивые веяния. Теперь для ожиревшей и поглупевшей власти неприемлемы вольнолюбивые мотивы Рабле, тонкая язвительная ирония Мольера и победный смех Бомарше. К этому времени успевает увянуть ею же провозглашенный девиз комической оперы в Париже: "Смехом исправлять нравы". Теперь общество считает свои нынешние законы и нравственность слишком высокими, чтобы веселые пьесы, "опираясь на насмешливую философию", издевались над ними. Стремление увековечить свое господство заставляло и вынуждало позднюю буржуазию рядиться в тогу серьезности и значительности... Для современного мира, вступившего в третье тысячелетие, актуально звучат ироничные слова Стендаля о том, что боязнь быть смешным все замораживает. Поистине, когда бог Апис становится объектом смеха, он превращается в обыкновенного быка.
У каждой эпохи свой эстетический идеал, свое эстетическое отношение к действительности, соответствующее образу жизни. Если, скажем, в спокойные времена красота в искусстве суть гармония, изящество, плавные линии и переходы, то в периоды социальных потрясений и духовной нищеты - сам хаос источник красоты. Как-то спросили Бальзака, почему он с такой силой обнажает социальные язвы общества, падение нравов, измельчание человека и т.д. Писатель ответил: "Общество требует от нас прекрасных картин, но где же натуры для них? Ваши убогие одежды, ваши неудачные революции, ваши болтливые буржуа, ваша мертвая религия, ваша выродившаяся власть, ваши короли без престолов - так ли они поэтичны, чтобы стоило их изображать? Сейчас мы можем только издеваться".31 В романе Стендаля "Красное и черное" как бы углубляется бальзаковская мысль: "В данное время все станет беспорядочным. Ведь мы двигаемся к хаосу!" - и писатель уподобил роман зеркалу, проносимому по большой дороге жизни, которое - увы! - в основном отражает придорожную грязь. Гоголь с горечью восклицал: "Один за другим следуют у меня герои, один пошлее другого".32 Подобных сетований не счесть. Стало быть, буржуазный тип жизни породил стремительно растущие диспропорции в общественной и личной жизни, которые к концу XX века приобрели чудовищные размеры.
На этой проблеме следует остановиться. Эстетический идеал является одним из главных критериев определения сущности искусства. Он не отделим от общественно-политических, эстетических, религиозных взглядов данного общества, класса. Именно поэтому эстетический идеал важное звено, соединяющее искусство с жизнью. Вместе с тем он дает возможность проникнуть в идейно-художественную сферу искусства, определить сущностные силы и предпосылки, которые обуславливают появление и развитие того или иного направления в искусстве, того или иного художественного метода. Вместе с тем эстетический идеал помогает уяснить, что для данного творца, для данного художественного метода является целью, смыслом и содержанием жизни, к чему художники стремятся и чего хотят достичь, что в действительности в искусстве, в реальности и мечтах о будущем воспринимается ими как самое возвышенное и прекрасное, как самое этичное, а что - как безобразное, низкое, антигуманное. С эстетическим идеалом связаны проблемы личности и коллектива, народа и творца. В известной степени, он, определяет поэтику литературы и искусства, ибо указанные выше стороны, черты, особенности творчества в зависимости от своего характера требуют тех или иных художественных приемов, стилистических средств, языка, колорита, тональности.33 В социалистическом искусстве эстетический идеал выражен в широком взгляде на состояние мира, в создании героя, отражающего народные интересы, а равно образа положительно прекрасного человека, борющегося за социальную справедливость, высокие идеалы и человечность. Такого эстетического идеала литература не знала.
Опираясь на глубокое постижение жизни и творческую фантазию, настоящее искусство отражает и утверждает новые тенденции и явления общественного и индивидуального бытия. Для художника историческая действительность - высшая ценность. Именно об этом говорил Шолохов в речи при получении Нобелевской премии: "На мой взгляд, подлинным авангардом являются те художники, которые в своих произведениях раскрывают новое содержание, определяющее черты жизни нашего века. И реализм в целом, и реалистический роман опираются на художественный опыт великих мастеров прошлого, но в своем развитии приобрели существенно новые, глубоко современные черты. Я говорю о реализме, несущем в себе идею обновления жизни, переделки ее на благо человеку. Я говорю, разумеется, о таком реализме, который мы называем сейчас социалистическим. Его своеобразие в том, что он выражает мировоззрение, не приемлющее ни созерцательности, ни ухода от действительности, зовущее к борьбе за прогресс человечества, дающее возможность постигнуть цели, близкие миллионам людей, осветить им пути борьбы".34 При этом не забудем, что в творческом акте большое значение имеет субъективный элемент, как выражение роли личности художника. Вообще, наши представления суть субъективные образы объективной действительности. Отсюда четкость мировоззрения, горячая заинтересованность художника в торжестве высоких социальных принципов. "Я за то, - говорил Шолохов, чтобы у писателя клокотала горячая кровь, когда он пишет, и за то, чтобы лицо его белело от сдерживаемой ненависти к врагу, когда он пишет о нем, и чтобы писатель смеялся и плакал вместе с героем, которого он любит и который ему дорог".35
Шолохов не скрывал своей тенденциозности и с полной ясностью определял свое отношение к явлениям жизни. И это естественно. Подлинность таланта характеризуется, не только глубиной синтеза "извлечения" из мира и собственного ощущения, но и четкостью художественного мировоззрения. Мы утверждаем, отмечал Салтыков-Щедрин, что "неясность миросозерцания есть недостаток настолько важный, что всю творческую деятельность художника сводит к нулю. В этом нас убеждают примеры таких великих и общепризнанных художников, как Сервантес, Гете, Шиллер, Байрон и другие, которые всегда полагали в основу своих произведений действительно стремления и нужды человечества и, сверх того, умели с полной ясностью определить свои отношения к этим стремлениям и нуждам".36 Роль художественного миросозерцания в творческом акте огромна.
В свое время Плеханов писал: "Когда художники становятся слепыми по отношению к важнейшим общественным течениям своего времени, тогда очень сильно понижается в своей внутренней стоимости природа идей, выражаемых ими в своих произведениях. А от этого неизбежно страдают и эти последние". Вместе с тем ложная идея, противоречащая жизненной правде, сообщает сочинению такие внутренние противоречия, от которых неизбежно страдает его эстетическое достоинство. Свою мысль Плеханов раскрывает на примере пьесы Гамсуна: "Кнут Гамсун - большой талант. Но никакой талант не превратит в истину того, что составляет ее прямую противоположность. Огромные недостатки драмы "У царских врат" является естественным следствием полной несостоятельности ее основной идеи. А несостоятельность его идеи обусловливается неумением автора понять смысл той взаимной борьбы классов в нынешнем обществе, литературным отголоском которой явилась его драма".37
IV
Благодаря художественной литературе как одной из высших форм духовной культуры освобожденного народа, перед миром открылось величие нового человека. Это была литература, в которой нашли отражение социальные преобразования ХХ столетия. Отсюда ее влияние на всеобщий художественный процесс.
Сказала свое слово и теория: в странах Запада и Востока появились серьезные исследования о советских художниках слова, о неразрывной связи их творчества и классического наследия, о плодотворном влиянии социалистического искусства на развитие всемирной культуры и т.д. Расцвет искусства нового типа отменил целый ряд концепций и теорий, пытающихся истолковать его в качестве "фантома", "отражения недействительности". Даже те западные ученые и писатели, которые долгое время упорно не желали признать наше искусство как выдающееся явление XX века, были вынуждены писать о нем как о высшей стадии художественного развития.
Уже в первое десятилетие своего существования художественная литература нового типа стала быстро распространяться за рубежом. Среди писателей, получивших наибольшую известность, были М. Горький, В. Маяковский, М. Шолохов, А. Серафимович, Н. Островский, Дм. Фурманов, А. Толстой, Л. Леонов, А. Твардовский, А. Макаренко и другие.
Китайский писатель, ученый и переводчик Ба Цзинь назвал нашу литературу "великой литературой", оказывающей "огромное благородное влияние на весь мир".38 И даже, Чжоу Ян, никогда не испытывавший любви к нашей стране, вынужден был констатировать, что советская литература "оказывает огромное влияние на китайскую литературу", оставаясь "источником опыта, отваги и уверенности в борьбе".39 Индийский же критик Раджив Саксена писал, что она открыла новую главу в истории демократических традиций современной словесности, а опыт советских авторов помог демократическим писателям всего мира. Ведь не случайно, что из всех современных литератур самая могучая, самая здоровая и самая народная - советская литература". По мнению японского писателя Кенсукэ Акати, жизнеутверждающие качества "поднимают значение советской литературы и выдвигают ее на первый план в литературе всего мира".40
Сопоставляя советскую литературу с творчеством любимого писателя Льва Толстого, Ромен Роллан пришел к выводу о целенаправленности, устремленности в будущее новой русской словесности. "Особенно, - писал он, - ярко передо мною выступило различие между двумя эпохами, когда я перечитывал один из шедевров русского романа, который всегда мне был особенно дорог - "Войну и мир". Читая, я был поражен гением Толстого, умеющим взвихрить жизнь песчаным смерчем так, что кажется: нет здесь никакого предвзятого отбора и распределения материала, а есть как бы стихийная стена кусков жизни, события которой все изображены ровно и правдиво, без предпочтения". Жизнь предстает в великой эпопее, словно влекомая слепым, властным, подавляющим всякую волю роком. "Но, - продолжает писатель, - в отличие от этого мировоззрения прошлого, которое вело Толстого к религиозному фанатизму, новое время знает, куда идет оно, рождая бурю. Человек, люди - сами свой собственный рок. Их собственная выверенная разумом воля ведет их, и вместе с ними она ведет искусство".41
Подобные высказывания могут составить не один том. Просвещенного читателя Запада привлекали книги, в которых они находили до сих пор им совершенно неизвестное, а именно: нравы и обычаи других народов, новую социальную действительность, психологию человека и нравственно-духовный мир и прочее. "И все это они могут почерпнуть в лучших произведениях многонациональной советской литературы"42 - констатировал французский читатель. В работе "Советские литераторы" (1955 г.) Луи Арагон писал: "На протяжении ряда лет (французские) критики упрекали этот великий народ в том, что он не создал произведений литературы, соответствующих по своим масштабам его широким замыслам перестройки мира. Сегодня достаточно ознакомиться с советской литературой, чтобы увидеть, что этот упрек стал неосновательным. Я утверждаю, что ни одна литература мира, какие бы имена та или другая страна не выставляла, не в состоянии сравниться с литературной продукцией советских писателей". Образ Павла Корчагина Луи Арагон классифицировал как образ мирового значения.
Популярность российской словесности значительно выросла после второй мировой войны. В этом плане представляет интерес вышедшая в 1946 году в Париже книга Ивана Тхоржевского "От Горького до наших дней", которая начинается ироничной нотой. Эмигранты думали, пишет автор, будто вместе с собой унесли и всю русскую литературу, а на деле все произошло иначе - "ни Россия, ни русская литература не погибли в руках большевиков". Литература развивается под влиянием Максима Горького, "устремленного к новой России". В. Маяковский "заложил основы новой русской поэзии, поэзии борьбы", М. Шолохов и А. Толстой продолжили и подняли на новый уровень лучшие национальные традиции, С. Сергеев-Ценский, Л. Леонов, Ю. Олеша и другие достойно выступили как авторы психологических романов, Вс. Иванов, Б. Лавренев, Б. Пильняк, - как романтики, а М. Зощенко, И. Ильф, Е. Петров, П. Романов, Г. Огнев - как сатирики". Итог Тхоржевского таков - "Советская Россия может позволить себе впредь и роскошь, и большей личной свободы, большей общей культурности (...) новые дали, новые пути русского искусства и русской культуры безбрежны".
О многом говорит и рост зарубежных изданий. Так, к книгам, переведенных на иностранные языки только в период между I и II съездами прибавилось 330 новых имен. За десять же послевоенных лет уже произведения более 900 авторов вышли в свет на 42 языках. Далее. В 1951 году, по не полным данным, осуществлено за границей 1513 изданий, в 1953 году - 1846, а всего за период с 1945 по 1957 год - 14767. В том числе 339 А.Н. Толстого на 29 языках, 222 издания В. Маяковского на 24 языках, 220 М. Шолохова на 32 языках, 155 Н. Островского на 36 языках... Добавим к этому, что до 1957 года издано 2518 книг на 48 иностранных языках Максима Горького.43 Возрастающая популярность отечественной изящной словесности в странах мира позволила Константину Федину заявить на Втором съезде писателей СССР (1954 г.): "Было время, когда задавался вопрос: "Советская литература - что это такое?" Теперь нет в мире книжной лавки, где каждый день не задавался бы продавцу другой вопрос: "А что у Вас есть из советской литературы"".44
Михаил Шолохов на открытии Второго съезда писателей РСФСР (1965 г.) скажет: "Пусть величественный путь, пройденный за полстолетия советской литературой, и в частности одним из головных ее отрядов - литературой русской, предстанет перед нашими глазами сегодня, когда мы сообща думаем о завтрашнем дне искусства. У нас за плечами огромное богатство. У нас есть чем гордиться, есть что противопоставить крикливому, но бесплодному абстракционизму. И хотя мы видим, как много еще предстоит нам сделать, чтобы оправдать доверие народа, хотя по большому счету мы еще недовольны своей работой, нам все же никогда не следует забывать, сколько внесено нашей литературой в духовную сокровищницу человечества, как велик и неоспорим ее авторитет во всем мире". Между тем, триумфальное шествие ее по миру продолжалось. В 1954 - 1980 годах зарегистрировано 2113 иностранных изданий книг М. Горького, 563 - М. Шолохова, 485 - А. Толстого, 269 - К. Симонова, 192 - Л. Леонова, 153 - А. Фадеева, 121 - К. Федина, 94 - Ю. Бондарева, 44 - В. Шукшина, 12 - П. Проскурина.
Среди огромного количества отзывов зарубежных художников слова и ученых на первом месте стоит творчество Шолохова. И это естественно - гений никого не оставляет равнодушным.
В Шолохове, по словам крупнейшего английского писателя Джека Линдсея, чувствовалось, что новая, революционная литература провозгласила себя наследницей высокий традиций русских классиков и классиков мировой литературы. Вместе с тем, "возникнув вместе с грандиозными событиями, она оказалась способной показать людей, прорывающихся сквозь классовые барьеры и закладывающих основы социалистической культуры".45 Так считают, такого мнения придерживаются истинные мастера искусства всей планеты. Как и простые зарубежные читатели.
Вот один из многочисленных примеров. В 1957 году польский еженедельник "Трибуна литератски" опубликовал ответы на анкету о любимом писателе. Оказалось, что во главе списка со значительным перевесом голосов - их число превышает количество голосов, отданных трилогии Сенкевича! - стоит "Тихий Дон" Шолохова (часто называется также "Поднятая целина"). За ним следует "Война и мир" Толстого. "Мощная тематика, красочная и буйная фабула, широкий и выразительный общественно-исторический фон, сильные чувства, глубокие моральные конфликты, раскрывающиеся в драматические моменты истории и решаемые с глубоко гуманных позиций, - продолжает "Трибуна литератски", - вот что нравится в подавляющем большинстве польскому читателю... Первое место "Тихого Дона" - не случайно, ибо подтверждается именем Шолохова, стоящим впереди всех названных в анкете авторов".46
Таких суждений-оценок, включая имена крупнейших писателей всех континентов великое множество. Приведем еще одно. По убеждению авторитетного японского прозаика Хироси Нома, со времен Фтабатея ни одна другая литература не оказывала на художественное развитие Японии такого влияния, какое оказывала и оказывает русская и советская литература. При этом особый акцент он делает на мировом значении творчества Шолохова, которому специально посвятил большую статью. Настоящее знакомство японцев с Шолоховым, отмечает Хироси Нома, произошло после войны. "В 50-е годы "Тихий Дон" стал в нашей стране настоящей сенсацией, молодежь зачитывала эту книгу до дыр. Для студенчества тех лет Шолохов и его герои были подлинными кумирами. Повсюду под влиянием "Тихого Дона" возникали клубы любителей советской литературы, кружки русских песен. В такой атмосфере послевоенной Японии, с трудом оправившейся после четырех десятилетий физического и духовного террора милитаристов, книги Шолохова стали свежим ветром, который донес до нас правду о Советской стране и ее мужественных людях. Творчество этого гиганта ХХ века оказало определяющее влияние на многих наших писателей и деятелей театра, особенно левого направления".47
Творчество Шолохова - это колокол громкого боя социалистической цивилизации, что необходимо особо подчеркнуть. В мировой художественной культуре - Шолохов явление исключительное как по существу гения, так и по народному духу. И, может быть, он последний художественный гений в истории человечества... Предмет его творчества - природа, жизнь простого человека, как соль Земли, а шире - всебытие. В ХХ веке до таких высот не поднимался ни один художник, и, судя по состоянию мира, вряд ли скоро поднимется, да и поднимается ли.
Трагизм эпохи, сложные человеческие судьбы, язык, пейзажи одинаково исполнены правды, равно как тончайшей виртуозности, позволившей ему, по словам выдающегося польского писателя Ярослава Ивашкевича, "озарить ровным светом гигантскую фреску". Так рождались "Тихий Дон", "Поднятая целина", "Судьба человека", показавших миру, что октябрьская революция и советский строй были предопределены российской историей... Но только ли это? Тщетны попытки с помощью скрупулезного анализа и изучения (а тем более дефиниций!) постичь тайны создания шедевра. "Гармонию стиха, божественные тайны, не думай разгадать по книгам мудрецов" (А. Майков).
В художественном мире Шолохова скрещиваются мировые силы. Посему явления жизни, характеры, картины природы возвышаются до значения символов, в которых угадывается борьба вселенских начал. Подвластный скрытому внутреннему динамизму, шолоховский пейзаж создает поле высокого эмоционального напряжения и глубочайшего смыслового подтекста, что сближает художника с античными греками, которым присуще отношение к природе как к прекрасному явлению, имеющему "цель своего существования в ней самой" (Людвиг Фейербах). У Шолохова природа способствует постижению сложных и противоречивых форм человеческого бытия и сознания... Отсюда - глубина и многоликость поэтического мира художника. В нем бушуют страсти, борются непримиримые идеи, сталкиваются всеобщие и частные начала бытия, отражаются сложные конфликты и противоречия эпохи. В суровых условиях действительности нет места человеку как некоему безгрешному созданию, ангелу во плоти. Борьба за существование лишила его многих добродетелей, однако до конца не ожесточила сердце, не убила надежды и веры, в то, что идеи социальной справедливости в соединении с христианскими заповедями добра - явление общемировое, один из эпохальных поворотов на многострадальном пути человечества.
Быть может, высшая мудрость, высший смысл творений Шолохова состоит в изображении мятежного и страдающего человека, осознавшего необходимость милосердия и истинной любви к ближнему. Художественный космос Шолохова явление исключительное в художественной концепции мира. Подобно великим предшественникам - Гомеру, Данте, Шекспиру, Л. Толстому, Ф. Достоевскому, он творил "как демиург, переступая границы предшествующих эстетических и иных концепций, теорий" (Е. Костин).
Мы уже говорили, что Шолохова нельзя воспринимать как классику, выросшую на почве традиционной культуры, соответствующей духу элитарных слоев общества (аристократии, дворянства, интеллигенции). Он из иной социальной среды, из другой эпохи - представитель и выразитель неизвестной истории общественно-экономической формации, рожденной в жестоких классовых битвах. Главное расхождение Шолохова с классикой - это отношение к народу. Интерес великих русских писателей (а это была в основном дворянская литература, как заметил Достоевский) к жизни народа был в основном морально-эстетический. Они жалели народ, принимали активное участие в облегчении его горькой участи, сочувствовали, протестовали, но не проникали в недра народного сознания, инстинктивно испытывали страх перед его вечно обновляющейся могучей стихией.
Шолохов поведал святую правду о народе и для народа.
Переходная эпоха, отраженная в творениях великого писателя ХХ столетия, совпала с событиями всемирно-исторического значения, т.е. временем рождения в великих муках ранее неизвестного социально-политического мира - мира социалистической цивилизации, запечатленного в их ярких художественных образах. Вот что влечет сердца людей планеты к русской литературе и вот какие ее представители вызывали и продолжают вызывать их восхищение, любовь и благодарность.
Историзм предполагает необходимость рассматривать тенденции и явления с учетом их развития и взаимосвязи, изменения и становления. Мир состоит не из готовых, законченных сущностей, а являет собой меняющуюся совокупность процессов. Поэтому для художника важно определить значимость конкретного явления или события в цепи общего движения и в образной форме отразить его проявления. Вырывать отдельные события, факты, крупные фигуры из данной эпохи и судить о них с высоты нового времени - неблагородарное занятие. Истинный мастер видит вещи, а не составляет комментарий к ним; он погружается в эпоху не с целью разъяснить, растолковать современникам, как и почему то или иное событие происходило или происходит, а чтобы постичь тайну духовной жизни времени, тайну не произнесенных вслух мыслей, глубоко скрытых переживаний и несостоявшихся надежд. Художественный историзм - это существо идейно-образного строя произведения, выражающее эстетическое освоение действительности в ходе ее развития и становления, вместе с тем это и степень постижения диалектики бытия. Именно в контексте конкретного времени закрепляются наиболее устойчивые формы художественного отражения действительности, а равно существенные стороны характера и человеческой судьбы.
В сентябре 1964 года, подводя итоги творческих достижений собратьев по перу, Шолохов говорил: "Если вы посмотрите литературу Соединенных Штатов Америки, Западной Европы - Германии, Англии и Франции - то вы не увидите такого количества блистательных писательских имен, которые были бы так известны во всем мире... По мастерству мы не уступаем, а превосходим многих прославленных мастеров слова Запада". Объясняя природу и мировое значение литературы, он подчеркивал, что она стала ведущей не потому, что ею достигнуты какие-то ранее недосягаемые для писателей мира высоты художественного совершенства, а потому что каждый советский художник в меру своего таланта, средствами искусства, проникновенным художественным словом провозглашает передовые идеи, выражающие величайшие надежды человечества.
Русская словесность ХХ века создавалась писателями, вышедшими из недр народной жизни, людьми твердых убеждений, четкого художественного мировоззрения и высокой ответственности за судьбу народа. Она выдвинула новую художественную концепцию мира, в центре которой встал человек труда. Ее несомненность обусловлена той жизненной и художественной правдой, которую она несет в себе, а равно глубиной анализа социально-исторической действительности. Иван Сергеевич Соколов-Микитов так определил новый тип русского писателя: "Я чувствовал неразрывную связь с живой Россией, видел доброе и злое, исчезавшее, что можно было жалеть и любить. Но никогда не чувствовал я пылкой, трагической любви, никогда не волновал меня возглас петербургского поэта: "Россия, нищая Россия!" Я знал и видел Россию кровью моего сердца; жестокие, трагические недостатки, пороки, которыми болел народ, я чувствовал в самом себе. Но, как, быть может, у многих русских, не утративших способности отдавать свое сердце любви, Россия была для меня тем самым миром, в котором я жил, двигался, которым дышал. Я не замечал этой среды России, как рыба не замечает воды, в которой живет, я сам был Россия, человек с печальной, нерадостной судьбою".
Выше отмечалось, что изящная словесность 20-х - начала 70-х годов в своих лучших образцах исполнена высокой духовной и социальной ориентации. Впрочем, крупные писатели и знатоки словесности никогда не скрывали, что в подкладке настоящего художества, отражающего божеское и человеческое, лежат личные и общественные интересы. При сем политика и литература чаще всего перемешиваются друг с другом.
Нам досталась в удел великая культура, которую народ созидал по крупице на протяжении всей своей многовековой истории. В любые периоды истории - консолидации и разобщения, тяжелых испытаний и крутых перемен они, будь-то летописец, сказатель, гусляр или писатель сверяли свою жизнь с судьбой родины, которая была и их личной судьбой. Эта высокая традиция питала художественный процесс мятежного XX века.
Несмотря на острейшие идеологические противоречия, цензурные преграды, постоянное давление извне, русская литература обогатилась настоящими мастерами слова и заботниками Отечества нашего. Вот они - колокола социалистической цивилизации: Максим Горький, Михаил Шолохов, Владимир Маяковский, Александр Блок, Антон Макаренко, Леонид Леонов, Алексей Толстой, Петр Проскурин, Александр Твардовский, Дмитрий Фурманов, Николай Островский, Александр Фадеев, Александр Серафимович, Всеволод Вишневский, Федор Гладков и многие замечательные писатели советской эпохи. Да достаточно и названных имен, чтобы преклониться перед народом, породившем за неполный ХХ век великую литературу.
Глава вторая
ОБРАЗ ПОЛОЖИТЕЛЬНОГО ПРЕКРАСНОГО ЧЕЛОВЕКА
Созидательный пафос социалистического труда явился развитием и углублением того творческого начала, которое было заложено в труде как в естественной потребности человека; в новых условиях это начало выступило как исторически осмысленное и поднятое на более высокую ступень.
Светлый луч народно-этического творчества освещает все необозримое в своем многообразии царство труда. И разве неудивительно, что технология процесса производства в подобных образцах никогда не затмевает поэзию, не иссушает ее, не гасит ее ярких многоцветных красок. Примеров тому более чем достаточно. Обратимся к чудесной песне "Уж мы сеяли, сеяли ленок". О чем поется в ней? Если сознательно упростить, спрямить ее содержание, то можно сказать: в песне этой поется о том, как сеют, как ленок стелют, мочат, сушат, мнут, треплют, чешут, как прядут и как ткут его... То есть здесь показан весь "производственный цикл", в результате которого и появляется на свет льняная рубашка. Таким образом, каждый из названных этапов обработки ленка не несет сам по себе ничего поэтического. Но в данном пересказе песни мы позволили себе недопустимое, а именно: расчленили нерасчленимое художественное целое на его составные элементы. Между тем давно известно, что поэтическое творение, будь то стихи или проза, не поддается разложению на составные части, оно при такой операции перестает существовать как живое поэтическое создание. Следовательно, песню необходимо рассматривать и оценивать лишь как нераздельное целое художественное явление.
При таком подходе мы с первых же слов почувствуем, в чем же здесь чистое золото поэзии, - в восхищении перед процессом труда, перед его результатами. А ведь песня эта сложена не на приволье колхозных или совхозных полей. Есть, на наш взгляд, признак, который позволяет определить возраст ее столетиями, эпохой дохристианской. Именно об этом говорит так ясно звучащий в песне рефреном мотив языческого заклинания: "Ты удайся, удайся, ленок", "Ты удайся, удайся, мой беленький!". При таком весьма почтенном возрасте песня дошла до нас на диво молодой, веселой, жизнерадостной и ясной, как вешний солнечный день. И секрет этого столь завидного долголетия в том, что ее душой является труд, который отличается вечной молодостью, как вечно молоды жизнь и подлинная поэзия... Фольклор явление глубоко народное, а народ - это прежде всего труженик, и, значит, весьма существенным моментом, отображающим его духовную жизнь, его психику и судьбу, тоже должен быть труд. Каково отношение к труду, такова и поэтическая оценка сути труда, его роли и значения в жизни людей, - и это оценка со знаком плюс. Трудовой подвиг способен зажечь поэтический пламень в горячем, чутком любящем сердце художника. Пламень этот может быть и скорбным и гневным, как у Н. Некрасова; он может быть буйным и пышущим, как у В. Маяковского, уподобившего себя заводу, вырабатывающему человеческое счастье; поэтический пламень, может быть героическим, как у Шолохова, и сказочно-причудливым, мажорным, как у П. Бажова.
С основанием государства нового типа - социалистического государства впервые в истории труд был провозглашен мерилом достоинства человека, важнейшим средством раскрытия творческих способностей личности. Отсюда требования к литературе. "Основным героем наших книг мы должны избрать труд", - говорил Максим Горький на Первом съезде писателей и призывал понимать труд как творчество, как выражение человеческой сути, т. е. человек и его дело неразделимы, они составляют единое целое, а труд не что иное, как человек, организуемый "процессами труда".
Уже в первые послеоктябрьские десятилетия перед читателем раскроется мир человека труда новой формации в произведениях Ф. Гладкова ("Цемент"), Ф. Панферова ("Бруски"), Н. Ляшко ("Доменная печь"), А. Малышкина ("Люди из захолустья"), Л. Сейфуллиной ("Виринея"), Ю. Крымова ("Танкер "Дербент""), Л. Леонова ("Соть"). Затем выйдут в свет "Поднятая целина" М. Шолохова, "Журбины" Вс. Кочетова и многие другие... В своих произведениях они показали, что духовный и нравственный облик человека преломлялся и складывался на различных этапах жизни общества по-разному. Но то общее, что присуще людям, с безусловной отчетливостью раскрывалось в их отношении к труду.
Важнейшая особенность социалистического образа жизни в том и состоит, что это трудовой образ жизни, и до сих пор никакое другое государство не поднимало столь высоко авторитет труда, не воздавало такой чести людям, которые работают увлеченно и творчески.
Выдающийся украинский поэт Максим Рыльский с гордостью писал, что в основе нашей эстетики лежит общественный и умный социалистический труд, очищенный от эксплуатации и духовной порабощенности. Именно поэтому большим спросом у читателей пользовались сочинения, герои коих живут в атмосфере трудовой и общественной деятельности, позволяющей человеку проявить себя наиболее полно и разносторонне. Конечно, в ходе меняющихся тенденций в сфере общественно-производственных и иных отношений меняется, становится в чем-то непохожим на прежнего и человек.
При этом отметим - горьковская идея о том, что главной темой новой, советской литературы должен стать труд, со временем была сведена к изображению производственных процессов, а жизнь рабочего и крестьянина ограничены кругом их трудовой деятельности. Между тем Горький рассматривал любой свободный труд как свойство человека, составляющее главную суть его природы.
Итак, какие отличительные черты духовного, нравственного и социального порядка присущи людям труда советской эпохи? Чем живет, что нового появилось в облике человека 60 --80 годов в условиях научно-технического прогресса и стремительно меняющейся действительности? Вот некоторые из тех сложных и важных проблем, которые в равной мере интересуют и писателей, и наших современников.
Выше уже говорилось о главном пафосе литературы 20 - 30-х годов, посвященной человеку труда, созидающего новый мир.
"Все для победы!" - вот что было главным смыслом бытия всего народа в военное лихолетье.
В первые послевоенные годы писатели, как и весь советский народ, жили радостью установившегося мира. Их сердца согревала надежда, что теперь, после стольких горьких бед и великой победы, после того, как народ проявил небывалый героизм и мужество в борьбе с врагом, начнется новая жизнь. Счастье мирного труда, жизнь без войны, когда можно забыть об опасности и уверенно строить планы на будущее, - все это, естественно, стало главной темой искусства. Но идущая вперед жизнь выдвигала перед писателями задачу более глубокого, вдумчивого осмысления ее противоречий и конфликтов на новом этапе развития.
В этом ряду находятся и книги непосредственных участников исторических событий. "Бывалые люди", как назвал Максим Горький людей больших трудовых свершений, в своих мемуарах впечатляюще рассказывают о времени и о себе. Пожалуй, наиболее примечательным среди них является повествование Ольги Власенко "Горизонты" (1971). Это своеобразная, самобытная вещь во всей нашей документальной литературе, которая привлекает внимание умением автора видеть жизнь через призму человека труда. Здесь живут и действуют металлурги, инженеры, молодые рабочие одного из южных заводов, - те, вместе с которыми трудилась Ольга Власенко. Перед читателем развертывается широкая панорама жизни: первые пятилетки, рост сознания простых людей, подъем экономики, грозные годы войны с фашизмом. И со всем этим тесно связана судьба автора: мы видим ее в детском доме на Украине, затем в Доме рабочего подростка, в институтской аудитории, начальником цеха, наконец, директором крупнейшего металлургического завода страны. В войну она в танковых частях действующей армии. О ней так написал в предисловии к книге известный поэт Николай Тихонов: "Автор, вышедший из настоящей рабочей среды, вооруженный всем богатством опыта мирной и боевой жизни, сумел передать в своей книге большую любовь к труду, творческому, ведущему, возвышающему человека".
Да, труд возвышает человека, делает его жизнь наполненной, осмысленной. Труду слагает хвалу Власенко! Образ рабочих рук проходит через весь ее рассказ как символ вдохновенного творчества. "До сих пор, кажется, ощущаю тепло добрых рук дяди Михася. С детской наивностью мы спрашивали его: "Почему у вас синие ручейки на руках?" А дядя Михась всю жизнь работал, добывал свой хлеб тяжелым трудом. Его руки со вздутыми "синими ручейками" никогда не брали чужого, не пользовались чужим добром. И потому мысли его всегда были чистыми, сердце - щедрым. А руки гончара Матюши? Ногти обломаны, на некоторых пальцах их и совсем не осталось, ладони как сеткой покрыты. Но именно эти руки искусного гончара донесли до нас красоту линий, сияние красок. Это они заронили в нас мечту о жар-птице, о ковре-самолете - мечты о человеческом счастье. Они привили нам любовь к труду, без которого невозможно творчество, и учили творчеству, без которого работа остается тяжелой обязанностью. И когда грянет война, перед мысленным взором вновь возникнут руки, привыкшие украшать землю, создавать материальные ценности, а теперь взявшие оружие, чтобы защитить Родину. "Руки, привыкшие строить, созидать, развинчивают, разбирают станки, агрегаты, грузят на платформы... по цехам, почерневшие от горя, ходят мастера, механики, обер-мастер сталелитейного Иван Николаевич, ходят от участка к участку и закладывают взрывчатку, чтобы взорвать то, что создавалось с таким трудом, с верой в счастливое будущее. Каждый чувствует себя в этот грозный час обязанным взять в руки оружие. Коротки заявления в военкомат: "Прошу направить на фронт, на защиту Родины от фашистских оккупантов..."
Они воевали и думали о мирных днях, о радостной жизни. И не только думали, но строили дома для тех, кто после войны начет новую жизнь. Эти люди, по горло занятые неотложным военным делом, урывая час-другой, пилили лес, корчевали деревья и рубили дома, в которые была вложена неугасимая вера строителей в силу народа. И какую же великую любовь к жизни надо иметь, каким щедрым сердцем надо обладать, чтобы совершать такое! Ведь не случайно Ольга Власенко, активный участник этих событий, вновь и вновь возвращается к мысли о мирном труде: "Каждое утро, едва занималась заря, я вглядывалась в черневшую вдалеке линию горизонта, за которым мне виделась немыслимо прекрасная м и р н а я жизнь. Федя Левашов, тот, конечно, станет физиком, как предсказывал учитель. Мой боевой товарищ старший лейтенант Косячный вернется на Урал к своему мартену, ну а я - ясное дело - от металла ни на шаг"...
В "Горизонтах", как и в ряде других полюбившихся читателю мемуарах рабочих, ученых, военных человек показан как "главнейшая созидающая конструкция общества". Отсюда увлечение творческим трудом. В самом деле, разве то, что делали Алексей Стаханов, Александр Бусыгин, Евдокия и Мария Виноградовы, Макар Мазай, Александр Чутких, Виктор Ермилов, Валентина Гаганова и миллионы их последователей, диктуется только материальным стимулом? Отнюдь. "Не материальная сторона стоит у нас на первом месте, а творческий интерес, увлеченность рабочего человека, - писал рабочий Иван Гудов в книге воспоминаний "Судьба рабочего". Социальная действительность органично вплетается в жизнь потомственных рабочих, а их были миллионы.
Действительность, влияя на характер и содержание труда, оказывает воздействие и на изменение типа литературного героя, на расширение и обогащение сферы художественных конфликтов. Возникнув на почве конкретно-исторической реальности, литература, в свою очередь, сама стала фактом общественной жизни, вызывающим потребность действовать, влиять на жизнь. Именно самоотверженный труд явился одним из решающих факторов победы советского народа в Великой Отечественной войне. Подвиг в бою и подвиг трудовой стали нормой жизни людей, и не случайно писатели создали немало выдающихся произведений о событиях тех грозных военных лет. В повести Виктора Тельпугова "Все по местам!" показано, как в тяжелейших условиях лихолетья народ вершил трудовой подвиг. Трудно было всем, но невероятные лишения пришлось испытать рабочим при размещении предприятий на новых местах: иногда станки устанавливали прямо под холодным небом, с которого сыпались бомбы фашистских стервятников. Прибывающие по месту назначения люди, немедленно приступали к работе. "Люди действовали расчетливо, экономя каждую минуту, - писала 25 октября 1941 года "Правда" о таком заводском коллективе. - Образцово организовал монтажные работы старший мастер отдела главного механика... По 15 - 18 часов он не выходил из цеха и вместе с членами своей бригады за короткий срок обеспечил электропроводку к станкам... Несмотря на то, что в сентябре 14 дней оборудование бездействовало, шла установка, завод выполнил месячное задание".
Обогащенный богатым опытом военной жизни, писатель сумел передать тяжелейшую атмосферу тылового существования. Война резко и неумолимо повернула русло привычной жизни, сдвинула со своих обычных мест и людей, заводы и целые города. "И все продолжают еще двигаться, - размышляет главный герой повести Сергей Слободкин, - вращаться по какому-то непонятному, заколдованному кругу - без остановки, без передышки! И скорость круговерти все возрастает, ветер сильнее свистит в ушах. Все сильнее, все отчетливей..." И в этот свист ветра врывается, заглушая остальные звуки, холод и голод, оглушительные взрывы падающих на завод вражеских бомб. Именно в такие условия попадает Слободкин после госпиталя. Поначалу ему кажется, что его главное и настоящее дело - сражаться на фронте, а не отсиживаться в тылу, пусть даже в столь суровых заводских условиях. Но чем больше втягивается он в тыловую жизнь, чем глубже постигает труд, тем глубже понимает, что здесь, в тылу, а не только на фронтовой передовой закладывается победа. Именно осознание рабочими этого способствовали тому, что ни невероятно сложные условия труда, ни голодный паек, ни бомбежки не поколебали их стойкости.
Герой повести переносит тяготы лихолетья как все, как все рискует своей жизнью (например, извлечению бомбы из морозилки) и при этом не перестает восхищаться заводчанами: "Люди, работающие вокруг, показались Слободкину действительно чудо-богатырями из сказки! Не только Качанов, не только Ткачев. Они-то уж само собой. А тот, что в сандалиях на снегу? А Вася Попков, гордо именующий себя бригадой. А Баденков? Дружок его закадычный? Все, все, решительно каждый - богатырь!.. Ни холод, ни голод им не страшен, ни тиф, ни бомбежки их не берет. Они не сдаются, лапок кверху не тянут - в этом и есть их сила... Подумать только! В таких условиях ни на минуту не остановили выпуск приборов..." Вот он привозит фронтовикам подарки от рабочих и ему представляется возможность остаться в действующей армии, но он предпочитает вернуться на завод - именно здесь его передовой рубеж, здесь тоже идет смертельный бой за право выстоять и победить, нет, не имеет права оставить поле сражения.
Произведение Виктора Тельпугова носит автобиографический характер. Он, как и его герой, работал на военном заводе во время войны, куда был направлен после фронтового ранения. Тут получил он рабочую закалку и встретил тех мужественных и самоотверженных людей, которых он потом опишет в своей повести. Разумеется, это помогло ему живо нарисовать образы людей труда, увлечь читателя достоверностью описываемых событий, потрясая трагизмом человеческих судеб.
Осмыслить и создать укрупненный образ героя с яркими чертами положительно прекрасного - задача архитрудная, но, безусловно, и чрезвычайно важная для литературного процесса. События описанные в романе Виктора Пронина "Особые условия", разворачиваются на Сахалине. Писатель ставит перед собой сложную задачу, а именно: раскрыть нравственный потенциал своих героев в нелегких условиях, понять логику их поведения в обыденной жизни и экстремальных ситуациях - вообще кто он, герой века. Пронин ведет речь о людях, которые особые условия работы принимают как обычные, поскольку являются следствием их свободного выбора, отвечающего их представлениям о смысле бытия, о человеческом достоинстве.
В самом деле, что заставляет этих людей жить в суровых климатических условиях при плохо обустроенном быте? Зарплата? Должность? Слава? Нет, не то. Что же? Послушаем ответ главного героя: "Дело, которому служишь, чувство ответственности". "Дело - оно везде дело, - не признает на веру эти слова его собеседник. - А ты-то, Николай Петрович, имеешь право выбора. И облюбовал этот забытый богом и людьми край. Или проштрафился. А? Искупляешь, так сказать, вину?" В ответ на ироничные вопросы следователя Панюшкин, улыбнувшись, скажет: "Что ты! Господь с тобой! Разве можно наказать человека работой? Наказать, так уж отлучением от работы! Сделать ее бесполезной, ненужной, принудительной - вот страшное наказание. Это высшая мера".
Пожалуй, есть еще одна непреодолимая сила, овладевшая рабочими-трубопроводчиками и вынуждающая их обитать в холодных вагончиках, маяться от скуки в выходные дни, тосковать о родных и близких, мечтать об уюте и тепле и все-таки никуда не уезжать, - это стремление к самоутверждению, как благородному поступку, достойному настоящего мужчины. Отсюда - пытливость ума, любовь к жизни как процессу непрерывной созидательной деятельности: "Человек достоин преклонения уже хотя бы потому, что у него хватает мужества жить, несмотря не то, что с самого детства знает о предстоящей смерти, хватает силы духа не думать о ней и заниматься своими делами до последнего дня. В труде человек находит смысл жизни, счастье..."
Идеал человека, каким его встречаем в романе Пронина - не личный успех, или корысть, но стремление к постижению, смысла, сути человеческого существования мир, духовности. Такой подход к изображению человеческой личности составляет одну из важнейших особенностей лучших образцов социалистической литературы и пронинского сочинения в частности.
В данном случае речь идет прежде всего о главном герое романа Виктора Пронина, привлекающего внимание рядом новых черт его характера и поступков. Вот строительство нефтепровода через пролив остановлено. Причина очевидна жесточайший тайфун. Но на стройку выезжает комиссия: судить или миловать начальника строительства Панюшкина. Однако самый строгий для него судья он сам, опытнейший строитель, знающий в своем деле все до последней, недоступной стороннему взгляду мелочи. Для него это последняя стройка пора на пенсию. Естественно его желание достойно завершить свой трудовой путь победой, которой должен стать проложенный нефтепровод. Честность, беспощадная требовательность к себе, благородство его натуры не позволяют ему скрыть от комиссии ни единого, самого незначительного промаха - и он побеждает.
И вот что важно отметить, читая произведение мы как-то не обращаем особого внимания на то, что перед нами начальник крупной стройки, известный специалист трубопроводчик, полновластный хозяин заброшенной в безлюдье экспедиции - нет, мы видим перед собой и напряженно наблюдаем за развитием, становлением, проявлением в различных ситуациях Панюшкина как человека. Авторитет начальника и специалиста зиждется на его личных достоинствах, да и сам он ко всему подходит прежде всего с человеческой стороны. В народе говорят: "Не место красит человека, а человек красит место". Вдумаемся в его слова, которые не расходятся с делом: "Каждый раз, когда решается нечто важное для себя, появляется соблазн разрешить себе любые действия, освободить себя от приличий, сказать себе, что ты должен победить, не считаясь ни с чем, ни с кем, Мне это не подходит... Я должен иметь разрешение от своей совести". И далее: "Человеку нужно совершать поступки, за которые он имел бы право уважать себя". Всю свою трудовую жизнь работал Панюшкин в сложных условиях, но ни от кого не ждал и не принимал каких-либо поблажек и выполнял свой долг до конца: "И горит, полыхает над дорогой яркое сияние, тревожное, будоражащее. Но одним оно кажется желтым, предостерегающим, опасным, другие вообще видят его красным, останавливающим все движение, а я и сейчас готов поклясться, что над дорогой, как всегда, зовущий, зеленый свет. Да, жизненные дороги освещены зеленым светом".
Труден путь самопознания. Виктор Пронин внимательно прослеживает нравственное и психологическое состояние героев, течение их мыслей. И чем ярче вырисовываются характеры, тем отчетливее раскрывается мир, который их окружает и в котором выявляется их подлинность и индивидуальная неповторимость. В конце романа Николай Панюшкин размышляет: "Наступит однажды тихий вечер, и ты, глядя в темное окно, слушая шелест листьев под дождем, дальний грохот подмосковной электрички, поймешь вдруг, что все твои неудачи, успехи и поражения, вся каждодневная нервотрепка, усталость, пустые надежды - все это и есть твоя единственно возможная жизнь".
Ныне большую роль в жизни людей призвана играть научно-технический прогресс, как одна из характерных особенностей времени. Как бы то ни было, отношения между наукой и искусством, искусством и техникой весьма сложны, хотя неправомерно их противопоставлять друг другу. Спор между "физиками" и "лириками", вспыхнувший в свое время на страницах различных изданий, в известной мере характеризовал духовные искания современников. Справедливо подчеркивалось, что ни наука, ни техника не могут быть предметом искусства, но могут стать какой-то составной частью, элементом изображения человека. Нужно показать и его труд, и образ мышления, и душевное состояние. Только в таком синтезе рождается литературный герой. "Совесть, совесть и совесть вот это не должно исчезнуть!" - призывал Василий Шукшин. Из чародея художник не должен превращаться в технократа.
В калейдоскопе суждений о соотношении искусства и науки все громче звучит утверждение, согласно которому современные достижения науки и техники ведут к утрате внутреннего мира личности, к "деперсонализации" и в конечном счете превращению человеческого существа в своеобразного робота, что противоречит гуманистической природе искусства. Иные делают упор исключительно на ускорении развития современного мира, в котором-де все изменяется с невероятной быстротой, и он становится относительным, неопределенным и вырабатывает новые формы связей, выходящих за пределы логики. Отсюда, как это видим в "новом романе" писателей Запада, описание городов без наименования, в которых люди без имен ходят по улицам без названий и совершают не имеющие имени поступки и в неназванных ситуациях; отрицание времени, пространства, истории, полный отказ от человеческих связей, уничтожение эпического строя повествования и переход к эксцентричности, к патологии, к средней обезличенности, как единственно достойному материалу литературы... Далеки от истины так же и те, кто выдвигает утверждение, будто ХХ век ни в коей мере не является сложным и что он стал гораздо более схематичным, элементарным, нежели прошлый. Поэтому он и утратил чувство человеческой цельности, которым обладали многие персонажи ХIХ века. Это две крайности, обедняющие и выпрямляющие процесс общественного развития, искажающие состояние мира в его историческом развитии на данном этапе.
Искусство - это интуиция, а не расчет, стремление к познанию, а не погоня за прибылью и приобретением вещей, что порождает бездуховность. А ведь свыше ста лет назад Эмерсон говорил: "Вещи вскочили в седло и погоняют человечеством". Духовная жизнь анахронизм? Именно в кажущемся анахронизме художник оказывается наиболее революционным и дальновидным. В то время как наука и техника ведут ко всё большему отчуждению человека, искусство обладает способностью выводить его из этого отчуждения. Искусство - это та духовная сила, которая еще продолжает жить в современном человеке. Попытка связать его с наукой и техникой зачастую исходит от технократов. Сегодня наука и техника являются серьезным конкурентом искусства, отсюда и искушение для некоторых художников соединить искусство с наукой, подобно тому, как некогда пытались его соединить с магией.
Неправомерность противопоставления науки и искусства очевидна. Общение с искусством возвышает человека, дарит радость восторга, что во многом объясняется его эмоциональной заразительностью. Ведь даже когда искусство говорит на языке архитектуры и скульптуры, оно стремится к выражению духовно-эмоционального начала. Отсюда чувство причастности к изображаемому, сопереживание, перевоплощение как одна из отличительных особенностей художества, его поистине волшебная сила, - одновременно это и рубеж, отделяющий искусство от других сфер человеческой деятельности, в частности научной. Но и наука и искусство - свидетельство неистребимого творческого начала в человеке. И если наука углубляет наше мировоззрение, раздвигает горизонты предметного мира, то искусство, укрепляя дух, воспитывает чувство, обогащает эмоции, расширяет мир духовный, питает нашу гуманистическую сущность. Вместе же взятые они составляют тот идеал, который увлекает человека, возвышая его.
Сущность человека раскрывается в социально-нравственном поступке, в конкретном деле, которые и определяют его жизненную позицию. Именно в условиях научно-технических достижений становится все более насущной проблема понимания и глубокого усвоения гуманистических ценностей бытия, непосредственно связанных с человеческой природой. В связи с этим перед писателями не могли не встать вопросы: не является ли показателем духовной нищеты определенного круга людей чрезмерное поклонение техницизму? И как проявляется в сознании современника та высокая, благородная гуманность, нравственность, которая была сутью советского образа жизни? Многие авторы, разрабатывающие эту сложную тему, касаются подобных вопросов вскользь, скороговоркой, отчего не возбуждают в нашей душе волнения и глубокого интереса к своим героям и не способствуют более глубокому пониманию нынешнего человека, а через него - сути происходящих событий в контексте новых социально-политических реалий.
Сама жизнь потребовала от литераторов более пристального внимания к человеческой личности, к показу сложных нравственно-психологических процессов и определенных сдвигов в его сознании. Все это писатели стремятся раскрыть не тезисно, не вообще, а на конкретных людских судьбах, развертывающихся в ходе общественной практики. Отсюда исследование новых конфликтных ситуаций в жизни героев. В 70-е - начале 80-х годов в литературе не ослабевает, интерес к социальным явлениям, естественно, во многом отличным от социальных явлений предыдущего десятилетия. Вспомним: одним из центральных конфликтов 60-х годов был разлад между диалектическим и догматическим мышлением, рассмотренный в различных аспектах: историческом и современном. В последние десятилетия становится наиболее распространенным конфликт нового вида - между технократическим и гуманистическим сознанием. Он увлекает писателей не только своей жизненной новизной, но и нравственно-психологическим своеобразием тех, кто силой обстоятельств вовлечен в его решение. Пафос произведения, в центре которого находится конфликт между технократическим и гуманистическим сознанием, состоит в торжестве духовного над рассудочно-механическим.
Отметим, что технократ 80-х как продукт научно-технических достижений не похож на догматика 60-х годов. Порою он труднодоступен, слишком расплывчат для конкретного воплощения, хотя обладает одной весьма характерной особенностью - абсолютизацией техники, переоценкой ее значения в жизни людей и недооценкой подлинно человеческого начала. Рожденный научно-технической революцией, деловой человек, занимает в жизни вполне определенное место. Его образ нашел воплощение в ряде художественных произведений и обрел защитников среди литературных критиков. Так один из них, размышляя об отражении современника в литературе, пришел к выводу, что главным героем книг, посвященных труду, является деловой человек. Несмотря на то, писал он, что деловой человек "нередко вызывает у нас раздражение своей безапелляционностью, душевной чёрствостью и неконтактностью, - тем не менее за ним правда. Именно деловые люди умеют работать, владеют точным расчетом, чувством нового, а главное - объединяют эти качества с высоким пониманием гражданского долга". Что ж, жизнь подтвердила справедливость подобного взгляда, но на уже ином витке своего развития.
Недалек тот день, когда, окрепнув, деловой человек утвердится в новой жизни, затмив денежной купюрой бытие. Деньги станут важны не только как средство удовлетворения своих потребностей в пище, одежде, жилье, но станут условием жизненных достижений, критерием общественного положения. Иметь успех - значит иметь большой доход, "хорошая работа" означает, что эта работа высоко оплачивается, иметь возможность продвижения по службе значит делать как можно больше денег. Более того, единственным способом, при помощи которого человек может обрести веру в себя, является количество и внешняя привлекательность потребляемых им товаров. Отсюда его стремление владеть большим, чем другие, количеством вещей, чтобы обрести веру в себя...
Истинность литературы определяется ее связью с жизнью. В то же время она призвана служить самой жизни. Ее интересует человек не вообще, а в конкретном проявлении диалектического единства человеческого и социального, социального и человеческого. Не научно-технические процессы сами по себе привлекают писателей, но связанные с ними изменения в сознании людей, их человеческие и гражданские качества в действии. Между тем, литераторы нередко ставят важные вопросы, поднимают актуальные темы, а когда доходит до главного - показа человеческого характера, - тут их творческие установки не находят своей достойной реализации: нет в произведении оригинальной человеческой индивидуальности, глубокой и самобытной личности, наделенной чувством, умом, исторической памятью. Ибо не открывает писатель без типического характера глубин высокого назначения жизни.
Тематический пласт повести Александра Белая "Линия" (строительство одного из подмосковных объектов) давно и хорошо разработан, обретя со временем некую схему, литературную традицию отбора и изображения. Автор предложил свой подход в показе забот и дел строителей, его герои почти не имеют личной жизни - все поглотила работа, строительство, сделано это с явным нажимом, в полный голос. Определяя особенность "Линии" Николай Евдокимов отметил во вступлении к повести, что тут "строительство живет своей жизнью, у него, как у людей, свой характер, своя судьба, оно одушевлено и, словно живой организм, з а с т а в л я е т г е р о е в п о в е с т в о в а н и я п о с т у п а т ь п о с в о и м з а к о н а м". И в самом деле, главными героями Белая являются не конкретные люди, а некая единая по своей сути и разнообразнейшая в своих проявлениях стройка и прораб вообще, как должностная функция, проявляющаяся в лице Скибина, Елхимова, Ануреева и Тарасевича.
Что же, собственно, из этого следует?
Опытный, симпатичный и во всех отношениях положительный Толя Скибин "стоял как зачарованный. Все, что он носил в душе, теперь, наконец, воспринималось как внешнее и не тяготило, а было покорно ему. Производство существует лишь в движении и в равновесии между тем, что вкладывается, и тем, что производится, и это ставит условием безболезненного существования занятых в нем людей... Гармония в производстве - точка неустойчивого равновесия. Сущность гармонии - беспрепятственное продвижение производства по фронту работ, и значит, она в самой себе всегда содержит и фактор непрерывного своего уничтожения: непрерывное поглощение производством фронта работ и сужение простора для движения. Волна, несущая прораба, наткнувшись на что-нибудь, начинает спадать: уже что-то тревожит, уже вместо повиновения с полуслова - вопросы и озабоченность вокруг, уже нет уверенности в общей любви, душа напрягается, чувствуя новое противостояние. Прорабу пора сходить с гребня волны и бежать впереди нее, опрокидывая преграды, о которые, если не успеть, идущая сзади волна расшибает. Начинается погоня за новой гармонией, и так без конца".
А вот стройка глазами другого прораба, Жени Елхимова: "Чем дальше, тем больше крепла в нем против его воли убежденность, что производство переросло свое первоначальное назначение - быть источником материальных благ для людей; что теперь наряду с этим у производства есть и преобладает самосознание, свое "я", что у этого "я" появились свои собственные желания и цели, и одна из них стала для производства самоцелью - непрерывное, ритмичное, всевозрастающее развитие самого себя. Женя все чаще, и чем дальше, тем сильнее, ощущал производство как нечто враждебное и сверхэгоистическое. В своем эгоистическом требовании от людей хорошего для себя самочувствия производство перестало считаться с людьми как главным для него, третируя их как нечто вспомогательное, обслуживающее его самоцель, спекулируя на том, что если прекратится его жизнь, то прекратится и всякая жизнь... Производство стало диктовать людям такие взгляды на себя, такие критерии самооценки и оценки друг друга, что люди оказывались довольны собой и друг другом лишь в той мере, насколько успешно каждый из них обслуживал его эгоизм".
К чему все это в конце концов приводит, писатель демонстрирует на судьбе третьего прораба. Проработав на стройке много лет, Ануреев утратил свою человеческую сущность, превратился в простой придаток производства: "Он не переставал чувствовать тяжесть того, что предстоит ему завтра. Так было каждый вечер: завтра, еще не наставшее, звало его, наполняло тревожным ожиданием; Ануреев не мог заставить себя не думать о нем, как ни внушал себе, что сейчас все равно нельзя начать действовать, а если уж ждать, то лучше ждать спокойно. Ануреев привык к этому... Он не различал себя в мире, да и не очень старался различить. Жизнь несла его. Ануреев был постоянно сосредоточен на ее зовах, на задачах, которые она в изобилии предлагала ему и решения которых настойчиво требовала. Он был издерган, замотан..."
Уйдут со стройки Елхимов и Ануреев, останутся более жизнестойкие Скибин и Тарасевич. Но что ждет их? Не восстанет ли их естество против бездушной логики производства? Вот, к примеру, Валера Тарасевич. Поневоле вынужденный (из-за болезни) принять какие-то решения, он начинает постигать эту самую неуловимую логику производства: "Он забыл, п о т е р я л с е б я в гонке за гармонией производства, которую начинал чувствовать как главное и прекраснейшее в жизни. На волне первых своих побед он несся, опрокидывая преграды, могущественный, как бог, и, как божество, счастливый... Тарасевич все яснее осознавал себя как часть общей для всего на производстве и всем повелевающей силы. Пока он не постиг ее, она угнетала; теперь же открылась как милосердная. Он видел и слышал теперь лишь ее и, забыв себя, преисполнялся ее могущества. Осознанная как милосердная, а не враждебная душе, стала двигателем воли. У Тарасевича не стало ни желания, ни времени думать о себе: было полное самозабвение в деле".
Повесть написана увлеченно, со знанием стройки. Интересен образ прораба Анатолия Скибина. Стройка - его призвание, его любовь (автор фактически не показывает "личной жизни" своего героя), он - знающий, энергичный деятельный. Но справедлив ли Белая к своим героям, которые, по сути, вянут под бременем своего дела, постепенно утрачивая свое человеческое существо? И не слишком ли преувеличивает автор зависимость людей от производства, которое наделяет собственным "я", самосознанием? Это отнюдь не праздные вопросы, тем более что возникают они при чтении произведения литературы, предметом исследования которой всегда был человек - и не просто человек, а действенный, стремившийся к свободе, к самоутверждению и самовыражению.
Что бы то ни было, повесть Александра Белая "Линия" явилась попыткой (в русской литературе, пожалуй, единственной) сделать предметом художественной литературы технический процесс как таковой.
Итак, в литературе послевоенного периода не ослабевает, а, напротив, повышается интерес к социально-нравственным проблемам, отчетливо заявившим о себе в новых условиях. Перед писателями встали вопросы: не является показателем духовного регресса чрезмерное увлечение техницизмами? Как проявляется в восприятии современника та высокая гуманность, которая стала сутью советского образа жизни? Так действительность потребовала от литературы более пристального внимания к человеку как личности, к показу сложных нравственно-психологических процессов и сдвигов в его сознании. Отсюда художественное исследование конфликтов и характеров в новых условиях.
В этом плане представляет значительный интерес роман Бориса Торохова "Крутизна". В начале произведения мы встречаемся с теми простыми девчатами и парнями, которые стояли у истоков одного из промышленных гигантов Нижневолжского тракторного. Им, рабочим завода, было суждено жить в трудное, но славное время: энтузиазм первой пятилетки, преодолевавший все лишения и препоны, героизм борьбы с фашистскими захватчиками, восстановление, а по сути, строительство нового города и завода в послевоенный период, наконец, жизнь, труд, думы и чаяния в шестидесятые-семидесятые годы, т.е. повествование захватывает более чем полувековой отрезок жизни общества.
Это не значит, однако, что писатель скользит по поверхности событий и фактов, произвольно выхватывая отдельные куски реальной действительности, соединяя их комментариями и общими рассуждениями. Напротив, широкий охват сторон бытия обострил внимание автора к т е н д е н ц и я м, непреходящим ценностям и урокам недавнего прошлого и современности. Все это художественно убедительно показано на судьбах представителей рабочего класса. Борис Торохов хорошо знает завод, пишет о производстве увлеченно и увлекательно. Вот, например, описание процесса сборки трактора: "Трое суток Рогожин с тремя помощниками без сна и отдыха собирали мотор первого трактора. Трое суток! А мотор не заводился. Его собирали и разбирали вновь, а он в лучшем случае лишь чихал, да и то не всегда. Сначала ребят даже чих радовал, но разве каждому чиху нарадуешься? Сборщики намучились, перепачкались словно черти, а уходить никто не пожелал: - костьми ляжем, но дело доведем до конца! Наконец вновь - в который раз! - проверили все детали, некоторые заменили, тщательно все промазали, собрали, стали запускать. Мотор заработал! Затрясся, зашумел, зафыркал, выпустил сизые клубы отработанного газа. Запел! Ребята как завороженные стояли и смотрели на него, чуть не плача от радости, затем пустились в пляс".
Труд как проявление творческого начала в человеке - вот что определяет мысли и дела героев романа Торохова. Под влиянием сплоченного коллектива раздвигаются духовные горизонты личности. Из среды трудового коллектива выходят крупные мастера своего дела, талантливые руководители производства и общественные деятели, - люди честные, мужественные, высоконравственные, в трудную минуту не теряющие человеческого достоинства и принципиальности. Это и Горюнов, прошедший путь от подручного рабочего до директора крупного тракторного завода, а Алов-старший, ставший мастером высокого класса, искусный кузнец Гриша Алов и другие. Именно рабочий преподает урок зазнавшемуся и оторвавшемуся от реальной почвы высокому должностному лицу из Москвы: "Мы не имеем права скрывать ошибки - ни малые, ни большие... Мы обязаны заявлять о них во весь голос, чтобы в другой раз не повторять".
"Крутизна" свидетельствует о реалистическом взгляде автора на происходящие события. Общество - диалектически сложный организм, отнюдь не исключающий противоборствующих тенденций. У каждого времени свои герои, которым присущи и свои взлеты и свои недостатки. Социально опасное нередко бывает и трудно узнаваемо, ибо обладает способностью искусно скрывать свой настоящий облик. Таков Николай Саков - один из центральных образов сочинения. В нем воплощены некоторые отрицательные черты времени. Собственно, время у Торохова выступает тем фоном, на котором проецируются факты, человеческие судьбы и важнейшие приметы общественной жизни. Время укрупняет подлинно человеческое в персонажах, но оно же неумолимо срывает маски с тех, кто умело маскирует свои эгоистические цели и чей удельный вес (духовная содержательность) невелик. Сквозь разные этапы социального времени проходит Саков, вместе с временем проверяется состояние его умственного, морального и социального потенциала: первые пятилетки, довоенные годы (для героя - время расцвета), война (время возмужания), послевоенной восстановительный период (время умиротворения), 60 - 70-е годы (время горестных раздумий и поражений). Исследуя характер, дела и мысли последних лет героя, автор раскрывает консерватизм его мышления и моральное измельчание при внешней респектабельности.
А ведь начало было многообещающим: новая жизнь открыла широкие возможности дала большие права таким простым парням, как Саков. Напористый и решительный, он бросается в гущу событий - ставит рекорд, поступает в институт, быстро продвигается по служебной лестнице. Но уже первые успехи вскружили ему голову: сметливый ум услужливо подсказывал ему во что бы то ни стало быть впереди, на виду, а сильная воля диктовала решительные действия, игнорирующие интересы и потребности окружающих. Именно тогда, в молодости, наметилась маленькая, еле заметная, как казалось, трещинка в его отношении к жизни, к близким которая постепенно отчуждала его от всего, чем дорожил. Сначала он отказался от любимой женщины и выгодно женился, затем предал своего друга Рогожина, потом стал отождествлять себя с коллективом, демагогически провозглашая, что тот, кто подрывает его авторитет как руководителя, тем самым подрывает авторитет партийной организации, парткома... и значит - партии в целом. Война в полную меру раскрыла подлинную суть Сакова: она не только более обозначила его волевые качества, но резче выявила его эгоизм и инертность мышления. Людское горе не смягчило его сердце, напротив, ожесточило его. В войну, с удовлетворением и чувством превосходства заявит он много лет спустя, люди много не рассуждали. В тылу работали по четырнадцать часов и не хныкали, не жаловались на жару и холод, не требовали особых условий. А сколько делали!.. Теперь он видит и ценит лишь то, что служит его личному авторитету. Разумеется, все это сказалось и на отношении к подчиненным, к людям вообще. Сколько цинизма в его поучении молодому рабочему Голубкину: "Запомни, на свете всегда существовали сильные личности и рядом с ними, как временные спутники, люди слабые, в их числе завистники и ханжи. Не было бы первых, не было бы вторых. Все сильными быть не могут, уравниловки в этом вопросе не признаю. Так вот, мне всегда казалось, что ты из числа первых". (Голубкин действительно оказался сильной личностью в настоящем, а не саковском понимании.) В другом месте он выговаривает начальнику строительного участка: "Командуйте! Увольте, в конце концов, двух-трех, десяток человек к чертовой матери, но не тащите в мой кабинет каждого сопляка". И вполне справедливы слова заслуженного мастера завода, по сути подводящие черту под всей жизнью чиновника Сакова: "Все твои начинания движения забывались так же легко и быстро, как возникали, забывались потому, что рождались они в твоем кабинете. И не ради общего дела, а ради шумихи. Чтобы имечко твое лишний раз промелькнуло в газете, чтобы начальство тебя приветило. Вот что ставилось во главу угла, если уж говорить откровенно".
В конце повествования он подводит итоги, размышляет над прожитым и содеянным. Поздно! И что из того, что для него настало время раздумий горбатого, как говорится, могила выправит, да и время ему подобных на исходе, хотя есть у него опыт и высокое положение, чтобы кое-как еще немного продержаться на поверхности и не выпасть из потока жизни. Однако время уже выбрало героя нового типа... Примечательно, что приемный сын Сакова Михаил начинает с той точки отсчета, с которой его отец начинал свой жизненный путь, - кузнецом на тракторном. Как сложится его судьба? Но уже теперь видно, что он, не обладая неукротимой, ничего не признающей целеустремленностью и волей Сакова-старшего, ближе к людям. Михаил подкупает своей душевностью, терпимостью, ему чужды категоричность, чувство собственной непогрешимости и суровость, которые при ближайшем рассмотрении оказываются обыкновенным равнодушием. Как умный и высокообразованный специалист, он ратует за то, чтобы гигантские промышленные комплексы, производственная программа, рекорды, достижения научно-технической революции и т.д. служили благу человека, то есть коренным образом улучшали жизнь людей и общества в целом. А это уже антисаковская позиция.
Ранее уже отмечалось, что было бы неверно ограничивать трудовую жизнь человека заводской территорией, колхозным полем, лабораторией и т.д. Все прекрасные и справедливые слова о труде, о его значении в жизни людей, отнюдь не исчерпывают многообразия личности - он не подчинен необходимости только удовлетворения материальных потребностей, но выражением внутреннего, духовного мира человека. Отсюда стремление писателей показать человека труда в его широких связях с многоликой действительностью и обществом, его все усложняющийся духовный мир. Роман Александра Плетнева "Шахта" воссоздает живые характеры шахтеров, крестьян, людей разных профессий. Главный его герой рабочий человек, приморский шахтер Михаил Свешнев, показан в развитии, на широком временном и историческом фоне. У Плетнева город и деревня, шахта и колхозное поле связаны между собой общими судьбами. В произведении присутствует взгляд рабочего человека на жизнь и людей, что значительно укрупняет героя, делает его масштабнее, объемнее. Вчерашнее и сегодняшнее органично входит в жизнь Михаила Свешнева, становится связующим звеном в цепи общественного развития: "Думы, бесконечные думы - ни сна, ни покоя. Так широка, так велика жизнь одного человека, что даже думами во все уголки ее не заглянешь, не проверишь. А оказывается, что твоя жизнь - это жизнь не одного человека: так ты весь опутан, окружен другими жизнями, судьбами, так плотно и широко пронизан ими твой дух, что и одинокая маленькая жизнь одного становится не одинокой и не маленькой".
В неразрывной цепи времен, в труде, как главном двигателе прогресса, ищут и находят смысл бытия и рабочий, и колхозник, и ученый.
Новый социально-экономический уклад жизни освободил труд от кабальных условий и открыл его творческую, нарядную сторону, дарящую людям радостное чувство самоуважения. Отсюда их желание понять его роль и значение в системе общественных взаимоотношений и движении истории. В этом свою роль положительно сыграла художественная литература.
Правда, не всегда эту роль она исполняла достойно. Так в первые послевоенные годы сложные явления крестьянской жизни либо совсем обходились вниманием, или изображались облегченно, т.е. вольно или невольно искажались. Проще говоря, социальный анализ и художественность приносились в жертву демагогии и дешевому лиризму. Таковы повести и романы о селе, послужившие материалом для инсценировок: на экране и театральной сцене действовали механические поилки и кормушки для скота, звучали задорные песни, а по конвейеру из-за кулис взлетало под потолок спрессованное душистое сено... Литературная и театрально-киношная деревня, полная, полная трудовых побед, свадеб да гулянок, и реальная колхозная жизнь - не совпадали.
Деревня терпеливо ждала значительно большего, чем преподносили ей со страниц многотиражных книжищ, авторы коих как бы забыли, что народ жадно тянется к книге, которая еще со времен Некрасова и Белинского была для него не забавой, а голосом неподкупного судьи, перед которым не скрыть правды. И потому-то еле сводивший концы с концами хлебопашец, устало полистав страницы далеких от настоящей жизни сочинений и не найдя в них пищи ни уму, ни сердцу, швырял их за сундук с тем, чтобы потом с легким сердцем пустить на самокрутку. Колхознику нужна была горькая правда жизни, отвечающая на вопрос, с чего начинать порушенный войной жизненный уклад, а не пастораль, густо приправленную добродушным юмором, который в конце сочинения переходил в эдакий поэтический восторг. Тут мало одних водевильных красок.
Но все на свете меняется - остается нетленным лишь труд. И отчетливее вырисовывается фигура землевладельца, с его представлениями о добре и зле, правде и человечности, которыми всегда был силен народ. Судьба деревни глубоко вошла в сознание талантливых писателей, определив творческие пути многих из них. Их сочинения активизировали литературный процесс, в некотором роде расширили диапазон творческих исканий. Перед читателями предстали образы сельских жителей, неброских, медлительных, на первый взгляд в чем-то странных, но обладающих настоящими человеческими чувствами, природным умом и добротой. В глубинных пластах крестьянской жизни, тесно связанных с народными традициями, авторы открыли животворные истоки, способствующие росту общественного сознания в новых исторических условиях.
И надо сказать, что в показе крестьянской действительности была своя логика, хотя здесь таилась и известная односторонность, упрощенность, приводящая в конце концов к максимализму, когда некоторые авторы обвиняли своих героев в тяжком грехе за то (не скрывая социально-нравственных корней), что те уезжали на жительство в город, - это расценивалось как измена родным пенатам, земле, извечным моральным крестьянским устоям. Со временем подобная категоричность заметно пошла на убыль, многие стали более исторично смотреть на деревню и ее перспективы, повысился художественный анализ крестьянского бытия.
Тому подтверждение ряд произведений 80-х годов, посвященных деревне, и среди них повесть "Лыковцы и лыковские гости" (1985 г.) Алексея Зверева. О чем поведал сибирский писатель? О людях честных и трудолюбивых, а также о хитрых и недобрых, вместе с тем о варварском отношении к природе, нередко приводящем к обеднению человеческого в человеке. Остро прозвучала здесь и проблема морального разложения чиновников разных рангов. Автор предложил свой ракурс видения событий и характеров: его герои стремятся к личному обогащению, как они полагают, свободы от общества. К чему это привело лыковцев, рассказывает один из персонажей повести: "И вот увидел их Чиров через тридцать годов, обманувших жизнь, переваливших годами за пятьдесят, опустившихся в своем одичалом существовании в Лыковке, отвыкаемых от мира заречного, заводского на всю зиму, засугробленных, опостылевших друг другу. Может, лень им работать, как работают все по другую сторону реки? Да нет, они убиваются в работе, особенно летом... Может, держит тут их свобода, независимость... Свобода есть у них, они вольны делать и не делать, никто не понукает, что хочу, то и ворочу. Они открыто гордятся свободушкой и в любой час могут работать, спать и бражничать. Но свобода эта их сама доит, обворовывает, они явно не в ладах с ней. Она ими, безвольными, командует, как хочет, она отринула их от знаний, долга, порвала все связи с обществом, кроме тех, которые обозначаются словами "продать" и "купить"". Это, заметьте, написано в восьмидесятые годы.
Алексей Зверев бескомпромиссно осуждает любое проявление безнравственности, отступление от правды, ратует за утверждение справедливости, требовательности и ответственности каждого за свои поступки. Высокий эстетический идеал писателя дает возможность увидеть настоящий облик дипломированных браконьеров - этих современных цивилизованных варваров. И наиболее опасный среди них Ляхов Петр Петрович, которого пьяница и браконьер Петруха восторженно характеризует: "Этот все может. Начальник или ученый, а в руках у него все есть". Ляхов высокопоставленный чиновник, наглый, самоуверенный и беспощадный. "У вас тут распояха-волюшка, а там я устаю и сам не знаю отчего - то ли от напряжения, то ли от равнодушия, - цинично витийствует лыковский гость. - И главное, сказать о том некому". Петр Ляхов и Петруха Степанов - нет ли в этом сочетании противоестественного? Нет, это родственные души - оба браконьеры, то есть хищники, нравственные уродцы. Впрочем, есть и разница для Петрухи браконьерство и бражничество форма существования, на другое он не способен - это его жизнь, так сказать, судьба. Для Ляхова же браконьерство - это его демонстрация презрительного отношения к людям и своим служебным обязанностям. Он, по всему видно, один из тех, кто вскоре будет "хозяином жизни". А пока "окружил себя защитными узами. расставил спасительные точки. Я приучил себя прятать свое безразличие за шутливый мягкостью. Я артист в своем роде". Сей деятель гораздо опаснее речного вора Петрухи Степанова... Повесть Алексея Зверева заключает в себе большой массив жизненного материала: многоцветные, пластично созданные картины природы, характеры, человеческие судьбы.
В сочинении алтайского писателя Евгения Гущина "Бабье поле" воспета женщина-труженица. Лишь на первый взгляд может показаться, что повествование ограничено узким кругом жизни небольшой деревни. Яркое дарование писателя позволило ему раздвинуть сюжетные границы, создать правдивую картину крестьянской действительности послевоенного десятилетия. Это было трудное время для сельчан. Главная героиня Евдокия Тырышкина начинала свой трудовой путь в предгорном худосочном колхозике, у которого пуста колхозная касса, а землица, с песком и галькой, никак не хотела рожать пшеницу. А тут разразилась война с немцами и стало еще тяжелее, почитай, вся работа легла на плечи женщин. "Ну, милые, - говорил председатель Кузьма Иванович Горев, - кончится война, посередь поля поставим вам золотой памятник. А самих вас больше к тракторам не подпустим. Хлебушек сподручнее добывать нам, мужикам". Но, как говорится, от слов к делу огромная дистанция.
Время шло, давно кончилась война, а без женских рук по-прежнему не обойтись колхозу - и горечи не убавилось. Все так же продолжает из года в год обрабатывать женская тракторная бригада ближние от деревни земли, прозванные односельчанами "бабьим полем"... Ныне знаменитая трактористка трудится свой последний сезон - пришло время уходить на пенсию. Нелегким выдался для Тырышкиной и ее бригады этот год. Чтобы вырастить хлеб пришлось работать в тяжелых климатических условиях в две смены, и разрываться между полем и требующими присмотра детьми и стариками Что же это за жизнь такая?
Евгений Гущин изображает жизнь такой, какова она есть в действительности: скупой на радости и человеческое счастье, что придает повествованию минорное звучание. Каждый из членов тракторной бригады живое, запоминающееся лицо: Нинша Колобихина, подруга давняя и закадычная Евдокии Никитичны: совсем еще девчонка, года нет как на тракторе, Галка и красивая и злая разведенная Валентина - у каждой своя судьба и все они прекрасные женщины, любящие жизнь, свой труд и гордящиеся им. Писатель увлекательно рассказывает о думах, любви и переживаниях своих героинь. Их жизнь прочитывается как судьба русской крестьянки...
Иные профессиональные знатоки деревенской жизни, творчество коих, как оказалось, характеризуется внутренней противоречивостью и шаткостью воззрении на жизнь, исподволь начали в конце столетия "поправлять" Шолохова, предавая анафеме коллективизацию, организаторов колхозов и стеная о единственном "рачительном хозяине - середняке", совершенно игнорируя бедное крестьянство (Залыгин ("На Иртыше"), Можаев ("Мужики и бабы"), а в некотором роде и Белов, долго и мучительно сочиняющий свои "Кануны", и др. Вряд ли подобные "наскоки" объясняются только желанием сказать что-нибудь эдакое или тем, что их авторам глубоко чужды творческие принципы выдающегося мастера. Огромную роль тут сыграло их расплывчатое художественное мировоззрение, искусно подогреваемое подлокорыстием "сиятельных вершин" вкупе с литераторами, обслуживающими их. Так создавалась благоприятная атмосфера для распространения всякого рода клеветнических домыслов и дилетантских умствований, не имеющих ничего общего с идейно-философскими замыслами и творениями Шолохова, покоящихся на реалиях истории.
В связи с этим, пожалуй, следует вкратце остановиться на романе Бориса Можаева "Мужики и бабы", в коем автор излагает свое видение жизни русской деревни 30-х годов, т.е. периода коллективизации. Как известно, левацкие троцкистско-бухаринские заскоки, вылившиеся в широкую кампанию "сплошной коллективизации", нанесли большой вред экономке страны, укладу народной жизни. Автор поставил перед собой задачу воскресить в своей памяти и разобраться в многолетнем наслоении расхожих представлений относительно столбового вопроса - кем же был этот мифический средний крестьянин: тароватым, неутомимым работником, у которого следовало учиться.., или аморфным, недоразвитым увальнем - живет, а для чего - сам не знает?" Такова главная задача.
Но слишком тенденциозно, со скудным теорическим и слабым художественным потенциалом подошел Можаев к ее решению. В произведении царит атмосфера всеобщей разрухи, стихия массовых сцен и неуравновешенных психических состояний. Образы как бы не находят своего развития - и ни один из них не являются оригинальным или ярче других выписанным. Автор пытается показать конкретных носителей левацких перегибов: председатель райисполкома Возвышаев, попирающий элементарную законность, губернский уполномоченный по коллективизации Ашихмин и секретарь местной партячейки Зенин, а равно и тех, кто им противостоит - в этом плане любопытен середняк Бородин, который не может примириться с методами коллективизации: "Не то беда, что колхозы создают, беда, что делают это не по-людски..." Есть тут и фигуры бедняков в основном это завистливые и мелкие людишки, к тому же лентяи и выпивохи. Уже их имена говорят сами за себя: Якуша Ротастенький, Настя и Степан Гредные, Тараканиха и т.д. И эти-то люди призваны, сквозит насмешливая интонация в романе, переустроить мир, мол, все слопают и не насытятся. Презрительное отношение к бедняку (откуда оно у Можаева?!), отчетливо сказались на художественности сочинения: невыразительный язык, схематические образы, убогость характеров. Если это было частью замысла изобразить безликую массу крестьянства, - то здесь больше, чем ошибка: автор не учел своих творческих возможностей, ибо для того, чтобы создать убедительный противоречивый, собирательный образ, нужны недюжинный талант и могучий творческий инстинкт, способные проникнуть во внутреннюю суть грозных событий тех лет. А это выше возможностей беллетриста. Отсюда проистекает уязвимость общей концепции сочинения.
Середняк - вот кто, по мнению автора, главная фигура времени. Фигура, конечно, непростая, но главная ли? Послушаем монолог кузнеца Ивана Никитина, в котором он протестует против решения комсомольцев открыть осыпной пункт в церкви, как они говорят, в этом рассаднике суеверия и мракобесия. "Вот как, значит - дурдом? Рассадник суеверия? - возмущается кузнец. - Да где же, как не в церкви, очищаясь от этого суеверия? А теперь ссыпной пункт. Амбар из церкви сделать! А что ж мужикам останется? Где лоб перекрестить, святое слово услышать? Дурдом? Скотина вон - и та из хлева на подворье ходит, чтобы вместе постоять, поглядеть друг на друга. Тварь бессловесная, а понимает - хлев, он только для жратвы. А мне, человеку, ежели муторно на душе, куда податься? Где обрести душевный покой, чтобы миром всем приобщиться к доброму слову? А чем же взять еще злобу, как не добрым словом, да на миру сказанным? Иначе злоба да сумления задушат каждого в отдельности. Зависть разопрет, распарит утробу-то, и пойдет брат на брата с наветом и порчей. Ох-хо-хо! Грехи наши тяжкие. Темное время настает... Более всего сокрушало его даже не требование твердых заданий, не выколачивание хлебных излишков, а закрытие церкви"".
Подобных деклараций в можаевском сочинении много, но они лишь подчеркивают отсутствие исторического понимания происходящих событий и слишком облегченного взгляда на сложные явления жизни. Все было несравненно сложнее, чем это представлялось Можаеву - и трагичнее. Процесс коллективизации втянул в свою орбиту классовые, внутрипартийные столкновения, межличностные распри и острейшие конфликты на крестьянской почве. Шла ожесточенная борьба, решался вопрос: быть или не быть новому укладу жизни. Показать этот путь на человеческих судьбах - вот единственно плодотворный подход при освещении сложных проблем бытия. Декларации же, провозглашенные с позиций шатких воззрений и лживых концепций -неблагородное да и недостойное занятие.
Гораздо любопытнее другое. В произведениях "Последний срок" В. Распутина и "Привычное дело" В. Белова критик А. Бочаров находил, что они, зорко "углядев", "увидев" в жизни "характерное", "важное" явление, не вдумались, даже "предпочли не вдумываться" в него. По его мнению, вся суть главных героев сводится к растительному существованию".1 С этим трудно не соглашаться. В другой работе автор отмечал, что в "тревожном и яростном мире существуют, оказывается, такие люди, - а я верю, что они существуют, коль скоро талантливые писатели представили нам, как живут (...) Иваны Африкановичи, - но как должно быть страшно поверить в их реальность, принять их реальность, примириться с этой реальностью! И вдвойне страшно умиляться ею". Между тем критик констатировал в книге "Бесконечность поиска", что не может остаться незамеченным и тот факт, что к концу 70-х годов наряду с очевидными успехами и обретениями обозначились и признаки некоторой "усталости" литературы в своих главных направлениях. "Лирическая деревенская проза свободно и полно выражала неспешный, органичный строй мыслей своих героев в классической манере письма, в традиционном повествовании. Но когда открытые ею мысли и чувства простых деревенских жителей стали предметом уже широкого литературного потребления, появилось и здесь усложнение формы, призванное замазать, завуалировать банальность мысли... Устала лирическая деревенская проза".
Между тем большая русская литература о колхозной деревне, как мы видели, продолжала развиваться вплоть до девяностых годов. Жизнь давала писателям множество типов, которые в тесной взаимосвязи, столкновениях и противоборстве раскрывают характерные черты времени. В 80-е годы все настойчивее заявляет о себе драматизм насильственного слияния деревенского и городского бытия. Литература не могла пройти мимо этого болезненного социального и психологического процесса. И она откликнулась на него серьезными произведениями, в которых герои мучительно ищут выхода из создавшейся ситуации и пребывают в растревоженном состоянии.
Таков, скажем, Матвей Макаркин из повести Анатолия Кривоносова "По поздней дороге". Опустела его родная деревня: уехали сестры, давно перебралась дочь в Москву - только он с женой Ульяной и младшим сыном Андрюшкой остались в обезлюдевших Вязниках. Думы, вопросы, обида терзают Матвея: зачем его сгоняют с родного попелища? Кому это надо? Кто давал право глумиться над памятью людской?
Вот как мысленно отвечает он на слова председателя колхоза Егора Угрова, мол, пришел конец Вязникам, и не за горами время, когда и в деревне появится новый человек: "Кто скажет, какого человека земля больше любит? Может, еще вспомнят Матвея Макаркина, пожалеют о нем. Шире ему быть или глубже? Ясно, что шире... Но и в корень глядеть надо, не выдергивать, как репу из грядки..."
Нет, не может смириться он с уготованной кем-то ему судьбой... Далеко не проста, не однозначна натура Матвея, а чтобы ее понять, надо было бы вынести на свет из темных подвалов памяти многое, вспомнить пережитое героем, приобщиться к его горестям и бедам... Трудно даются Матвею происходящие перемены, он не принимает их ни умом, ни сердцем, а продолжает искать правду, сознавая, что в его жизни есть "тайный смысл, сложное единство ее светлых и темных сторон, куда он остерегался проникать разумом, что стояло еще на очереди..." В конце концов его принуждают съехать с родного подворья. Не потому ли в произведении Анатолия Кривоносова много раздумий, грусти и настойчивых попыток выявить и понять существо точек пересечения отдельной человеческой судьбы со своим временем.
Величайшим достижением социалистической литературы стало создание нового типа героя. Она явила миру образ цельного, духовно богатого человека, идеал которого не стремление к всемерному материальному и личному преуспеванию, но мир гармонического развития, мир правды и социальной справедливости. Такого героя мировая литература не знала.
В этой связи встает вопрос о положительном герое ("образ положительно прекрасном человеке" - Ф.М. Достоевский), который во все времена волновал художественное воображение великих писателей - и среди них Гоголь и Л. Толстой, Достоевский и Тургенев. Герцен и Лесков, Шолохов.
Интерес к людям особой активности, высоких духовных и моральных качеств возник не в наше время и не вдруг, его истоки уходят в глубь веков. Издревле стремился человек к идеалу, пытался находить в окружающем мире образцы для подражания. Уже в наиболее ранних явлениях фольклора встречаем героев, в которых народ запечатлел свои представления о человеке, носителе добра, правды, красоты и свободы. Впоследствии в письменной литературе образ положительно прекрасного человека утвердился как результат художественного анализа и обобщения достоинств реальных людей, живущих в определенную эпоху. Каждое общество имеет своих представителей, в коих находит наиболее яркое выражение колорит времени, духовные и культурные ценности нации. Герои литературы вообще, образ положительно прекрасного человека... Прометей, Антигона, Ахилл, Корчагин, Соколов - разные эпохи, разные периоды развития, разные герои.
Но есть что-то общее, что сближает их, есть некая незримая связь между ними, которая тянется из глубин тысячелетий, питая их сердца и, таким образом, сообщая им бессмертие, - это несокрушимая вера в высокое назначение человека, свободолюбие и цельность характера, проявляющиеся и выдерживающие проверку на прочность в самые сложные, порою трагические периоды жизни общества. Незаурядность, разносторонность богато одаренной натуры не делают их, однако, фантастическими фигурами, напротив, они выступают типическими представителями народа на определенном этапе исторического развития... Стало быть образ положительно прекрасного человека является олицетворением вполне определенных черт общественно-эстетического идеала в его специфическом проявлении - это во-первых, а во-вторых - он выступает как яркая человеческая индивидуальность, посредством которой только и можно выявить содержательность этого идеала.
Начиная в середины 60-х годов XIX столетия, когда заметно повысилась общественная роль литературы и усилился ее социальный анализ, идея образа положительно прекрасного человека обретает особое значение. "Новая русская литература, - писал М.Е. Салтыков-Щедрин, - не может существовать иначе, как под условием уяснения тех положительных типов русского человека, в отыскивании которых потерпел такую громкую неудачу Гоголь".2
Обосновывая необходимость "положительных типов", А.И. Герцен подчеркивал, что "они представляют собой "интеграл" всех стремлений и деятельности проснувшегося слоя". Именно подобные типы, воплощающие пробужденные силы истории, "останутся и взойдут, видоизменяясь, в будущее движение России и в будущее устройство ее". На первый план выдвигался "один из великолепнейших типов новой истории, - это декабрист, а не Онегин. Русская литература не могла до него касаться сорок лет, но от этого он не стал меньше".3 Особенно настаивал Герцен на необходимости преемственности "великолепнейших" героев своего времени, по-своему воплощающих существенные черты поколения. Тургенев видел необходимость создания "сознательно-героических натур", кои пытался осуществить в романе "Накануне". Салтыков-Щедрин видел большие трудности в создании положительных героев. Он отмечал: "Насколько незначителен внутренний запас человека отрицательного и насколько богат реальным содержанием внутренний мир нового человека и настолько делается менее доступным его изучение. Первое и самое обязательное условие для каждого писателя-художника - это стоять, по малой мере, на одном уровне с изображаемым лицом".
При этом должна быть отчетливая разница между эстетическим идеалом литератора и идеальным героем. "...Да не подумает, однако ж, читатель, что мы требуем от писателя изображения людей, соединяющих в себе все возможные добродетели; мы требуем от него - совсем не людей идеальных, а требуем идеала".4 В свою очередь Достоевский в романе "Идиот" в лице князя Мышкина пытался "изобразить вполне прекрасного человека".5 В другом письме он возвращается к этой мысли: "Главная мысль романа изобразить положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего на свете (...) Потому что эта задача безмерная".6
Отношение читателя к герою - положительному или отрицательному - часть диалектически сложного литературного процесса. С особой рельефностью это обозначилось в конце ХХ века с утверждением однополярного мира, когда литературная борьба стала вновь приобретать чрезвычайно острый классовый характер, когда на страницах художественных книг схлестнулись непримиримые мировоззренческие установки, за которыми стоят различные направления, творческие методы, наконец, две правды: настоящая правда, проявляющаяся в сочинениях прогрессивных мастеров, в коих центральное место занимает борющийся герой, отражающий народные идеалы, а с другой стороны правда-ложь, унижающая человеческое достоинство и отвлекающая людей о социальной действительности, когда в произведении прославляется жестокость и насилие и царит антигерой. Об этом убедительно писал английский писатель Р.Ф. Делерфилд в начале 70-х годов: "Герои в том виде, как мы их некогда знали, исчезли из романов, на которые сейчас наиболее велик спрос. В одних случаях их места захватили антигерои. В других случаях... даже вовсе не герои, а некие абстракции... Исчез не только герой, вместе с ним исчезли те ценности, которые он отстаивал..."7
Поистине огромных успехов в создании образа положительно прекрасного человека достигла социалистическая литература. Ее герой стал художественным отражением жизни народа на различных этапах развития, именно по его судьбе можно судить о духовных и социально-нравственных качествах советского человека. Писатели не только правдиво воспроизвели трудный процесс рождения и становления нового мира, но и создали целую галерею таких героев как Корчагин Николая Островского, Чапаев Дмитрия Фурманова, Теркин Александра Твардовского, Комиссар Всеволода Вишневского, Соколов Михаила Шолохова, Захар Дерюгин Петра Проскурина. Сила типизации их такова, что они воспринимаются не как лица, созданные волшебной силой художественного таланта, а как вполне реальные люди, чья удивительная жизнь волнует умы и сердца поколений. На их примере учились мужеству и чувству высокого долга, нравственной чистоте и духовной твердости. Речь о свободном проявлении потенциальных возможностей, воплощенных в таком герое.
Образ положительно прекрасного человека обладает огромной силой воздействия и на зарубежных писателей. "Начиная с 1936 года, когда я впервые познакомился с советскими романами, на меня оказывает большое влияние стремление советских писателей создавать свои произведения в духе социалистического реализма, - отмечал Джек Линдсей, - поэтому, даже живя в несоциалистическом обществе, я стараюсь раскрыть и показать в своих книгах те элементы, из которых вырастает социализм, показать образ нового человека, а таким новым человеком является прежде всего коммунист... Без веры в Советского Человека я вообще не вижу возможности верить в Человека в нашу эпоху".8 Ж.-П. Сартр на вопрос, каким должен быть главный герой современного романа, ответил: "Это, на мой взгляд, коммунист-революционер, для которого точка отправления - Октябрьская революция. Он прошел через ужасающие события всякого рода. И обрел ясность понимания, необходимую для борьбы. Этот герой сохранил веру в будущее".9 И еще одно мнение, относящееся к 70-м годам. Чилийский писатель Поли Делано сказал: "На Западе иногда говорят, что советская литература идеализирует человека, упрощает его духовный облик. Основываясь на тех впечатлениях, которые у меня уже есть после встречи с вашей страной, могу сказать: происходит интереснейший процесс совершенствования человека, и именно этот процесс отражает советская литература".10
Бесспорно, избирать для своего сочинения тип героя - право писателя. Но есть ещё право читателя, которого интересует человек не вообще, а в конкретном проявлении диалектического единства человеческого и социального, нравственного, интересно размышляющего с активной жизненной позицией. В этом проявляется знак времени. Поэтому современник напрочь отвергает попытки подмены героев с четкой жизненной программой бледными фигурами, обуреваемыми мелкими страстями, с замедленной реакцией на общественные процессы, даже если они будут обладать "диалектикой развития" и "жизненной убедительностью". Слабая ориентация в происходящем, трусость перед действительностью неминуемо порождают в жизни и в литературе половинчатую, аморфную фигуру.
Между тем, стремление к созданию образа положительно-прекрасного человека является внутренней потребностью настоящего художника, хотя поначалу он и не ставит перед собой такую цель, утверждая даже, что не его дело очернять или обелять, выносить приговор или восхвалять человека - он, мол, его просто пишет. В этом нет ничего ни удивительного, ни предосудительного, иначе замысел может обернуться заданностью, подрезающей крылья фантазии и свободному полету мысли; но в ходе творческого процесса все четче вырисовывается живой облик персонажей произведения и становится вполне очевидно - на чем останавливается взгляд художника, на каком герое.
Народная жизнь, преломленная в судьбе послевоенной деревни, привлекала внимание многих писателей. Каждый из них стремился изобразить жизнь крестьянина, как она есть, хотя далеко не всякий достигал этой цели - по разным причинам. Остановимся на одном из оригинальных, не замеченном критикой явлений литературы семидесятых годов, а именно: повести калининского писателя Ивана Петрова "Сенечка". События развертываются в начале 60-х годов. Воссоздавая трудную пору деревенской жизни, Петров убедительно показывает, что колхозный строй, выдержавший испытание временем, и есть та форма хозяйствования, которая привела хлебопашца к доброй власти над землей, к его растущему самосознанию.
Действие разворачивается в небольшом селе Пень, затерявшемся в лесах Далекского района. Даже на самодельной районной карте трудно его отыскать. Тоненьким ручейком течет здесь жизнь, но в ней, как в капле воды, отразилась нелегкая судьба русского земледельца. В этом полуопустевшем селе и появляется главный герой повести Семен Смирнов (или, как его зовут односельчане, Сенечка) со своей "оравой" - семью дочками и женой Санечкой. Здесь, в маленьком Пне, начинает он борьбу за восстановление порушенного войной крестьянского бытия и вступает в схватку с косностью и волюнтаризмом районного начальства.
Что собственно, выделяет Сенечку из ряда таких, как он, деревенских мужиков? И почему всепонимающий, не требующий особых привилегий - честный, трудолюбивый Семен, мастер, как говорится, на все руки, оказался в состоянии душевного смятения и весьма стесненных материальных условиях? Писатель дает на эти вопросы убедительный ответ, прямой и честный. В силу ряда объективных обстоятельств, показывает он, создалась ситуация, при которой лучше жили в селе те семьи, где хоть один человек был "при должности", то есть имел постоянный заработок - продавец в магазине, заготовитель, работник сельпо. Они, эти люди "при должностях" и при надежных заработках имели время и право заниматься своими огородиками-садиками, коровой, курочками и прочей домашней живностью. Но это не разрешалось землепашцам, считающимся людьми "без должности". Между тем они работали на полях и кормили тех же людей - "должностных".
Такая бессмысленная жестокость по отношению к крестьянству практиковалась повсеместно. К таким людям "без должности" принадлежали Семен и его Санечка. Они, не покладая рук, трудились, за что им начисляли трудодни (прозванные в народе "палочками"), которые нередко не оплачивались колхозом, напротив иногда колхозники становились должниками колхозу же. Естественно крестьянину было трудно прокормить, обуть и одеть себя и своих детей, а еще тяжелее смотреть, как приезжие рабочие и служащие убирали урожай, и за это их кормили и платили зарплату, потомственных же хлеборобов, ставили на подсобные работы - и они были как бы искусственно пристегнуты к главному делу всей своей жизни...
Художнически осмысливая противоречия и конфликты народного бытия, Петров создает глубоко правдивые картины деревенской жизни, которая через все беды и трудности, все-таки упрямо шла вперед, ломая на пути отжившие свой век методы хозяйствования. В предисловии к первой части "Сенечки" он писал: "Признаться, я задавал себе вопрос: надо ли воскрешать в повести то, что уже миновало? И решил - надо. Во-первых, всем нам очень дорого сознание, что жизнь наша неутомимо преодолевает все трудное, неизбежно возникающе на пути первопроходцев, отсеивает ненужное, залечивает больное. А во-вторых, разве не интересно проследить, каким был Семен Васильевич в тот день вчерашний, во что он верил, на что надеялся, как сохранил свою чистоту?"
Замечательным писателем был этот рано ушедший из жизни человек. Позднее он отметит, что его герой в какой-то мере вышел из-под его контроля и зажил по законам логики своего внутреннего развития, не считаясь с желаниями и намерениями автора. "Я знаю, - отмечал он, - не все верят, что мой Сенечка может стать председателем колхоза, да я и сам не сразу в это поверил. А он взял да и сказал: "Могу!" Он и меня самого воспитал в некотором роде?" Это признание, между прочим, свидетельствует о внутреннем родстве писателя и его персонажа, и той силе перевоплощения, когда он становится как бы вторым "я" писателя, более того, начинает воздействовать на своего создателя.
И в самом деле, духовные границы Сенечки заметно раздвигаются и он обретает новые качества. Если в начале повести герой несколько заторможен, не смел, то в последующих частях он становится руководителем колхоза, показывает себя рачительным хозяином и талантливым организатором. Вспомним: уже в первой части повести Смирнов покорил нас своей правдивостью и человечностью: радуется людям, стремится помочь им своим трудом - починить крышу, поправить забор, скосить сено и т.д. Эта душевная потребность делать добро является нормой его поведения, мерой отношения к жизни. Внимание к людям - принципиальная особенность Семена, определившая глубину его расхождения с теми, кто не способен видеть в человек личность. Без колебания вступает Семен в острый конфликт с председателем колхоза Агафоновым, незаслуженно и жестоко обижавшего колхозников. Доярка Нефедова до глубокой старости трудилась в хозяйстве: надоила реки молока, а в пору военного лихолетия спасла от фашистов колхозное стадо, а потом снова работала, работала... От напряженного труда начали болеть руки, и Нефедова уже не в силах была выполнять тяжелую работу доярки. Обо всем этом хорошо знал Агафонов и все-таки велел отрезать у нее огород по самый угол дома. И вот она (в который раз!) пришла к нему на поклон.
"- А ты зачем, бабка? - принялся за старую доярку Агафонов. - Опять прибежала? Любите вы мозолить глаза. Работать надо, а не бегать, Нефедова.
- Отработала свое, сынок, отработала, Петр Осипыч, - сказала женщина, и Семен видел, как у нее дергались и дрожали губы.
- Отработала, тогда чего ж бегать?
- Так ведь жить хочется, Петр Осипыч. Ведь по самый двор огородик-то отрезали, хоть бы картофелину сунуть.
- Работать надо, нарежем снова и огородик. Бегаешь вон, как молодая, а коров доить кому? Кто не работает, тот не ест".
Между прочим, Агафонов не меньше, чем Семен, присутствовавший при разговоре, понимает, что несправедлив к старой женщине. Но беда в том, что ему при этом странным и непонятным кажется замечание Семена, что так к людям относиться нельзя:
"- Зря так разговариваете. Они ж люди.
- Ну и что?
- Оскорбляете.
- О, браток, Семен Васильевич! Они таких тонкостей не понимают, деревенщина... Погоди, завтра еще прибежит и пятьдесят раз прибежит, а своего добьется?
- Нельзя так разговаривать... с народом, - сухо, еще суше сказал Семен".
Между тем, Агафонов был вполне порядочным и честным человеком и ничего для себя лично, кроме своих прилысинок и грубошерстных диагоналевых галифе, не заработал, хотя и ходил долго в руководителях. И Советской власти был предан, может быть, в такой же мере, как были ей преданы все те, кто жил и трудился рядом с ним. Беда Агафонова и таких, как он, состоит в том, что он, сам того не замечая, уверовал в свою исключительность, стал смотреть на крестьян свысока, принимая уже их как безликую массу, способную лишь выполнять его указания. Прибавьте к этому еще слепое преклонение перед начальством, неумение мыслить и самостоятельно принимать решения. Потому-то замечание Семена он воспринимает, по меньшей мере, как чудачество. Именно в этом суть, принципиальная разность этих людей, хотя оба они живут примерно в одних и тех же условиях и делают одно и то же дело.
Жизнелюбие - вот характерная черта главного персонажа повести Петрова. Жизнелюбие как стремление к действию, созиданию. Смирнов убежден в своей правоте и принимает на себя личную ответственность за судьбы односельчан. В его образе отражен мир человека, осознавшего себя, как творческую силу, верящего в то, что он способен влиять на ход событий. Не потому ли Сенечка значительнее, целеустремленнее и интереснее многих своих собратьев - тех бледных литературных фигур, "очищенных" от волнений, страстей и душевного смятения, которые в силу своей душевной дряблости и не помышляют о выходе из состояния пассивности. Он предстает как человек, прошедший тяжелый путь войны и труда, но не утративший веры в людей и не разлюбивший землю, который так нужны его добрые, заботливые руки и горячее сердце. Руки и сердце человека, способного преодолеть трудности, вступать в схватку с равнодушием, только бы людям стало легче. Он настоящий хозяин жизни.
В этом ключе выдержан и финал произведения. Семен радостно взволнован: комиссия отмела все наветы, его восстановили и в партии и должности председателя, он снова в строю борцов за лучшую долю мужицкую.
"- Вот, - сказал он. - Вот... Партбилет, Саня. Смотри, Смирнов Семен Васильевич. Вернули. Все вернули. Видишь? Видишь, Саня, я говорил тебе!... Завтра колхозное собрание. Зовут снова в председатели. Сколько людей у правления собралось!
- Тяжело-то будет. Может, уйдешь теперь? Так расхулили! Диви бы за дело, - с завсегдашней своей рассудительность сказала Санечка. - Проживем и так.
- Надо, Саня.
- А ежели все сызнова начнется? - подняла на него свои очищенные слезами васильковые глаза. - Ежели опять помехи? Сам задира ведь.
- Сызнова? Что ж, пройдем все сызнова, - тихо и как-то чуть отрешенно сказал он. - Так надо, Саня".
Отмечая художественные особенности сочинения Петрова нельзя не порадоваться его вкусу и остроте восприятия жизни. Многие страницы повести окрашены мягким юмором. Писатель не только подмечает комические детали, но и создает юмористические ситуации. А рядом со смешным звучат драматические мотивы. Повествование то напряженно, то обретает ровный, неторопливый и спокойный характер, озаряясь тихим светом лирический задумчивости... В произведении Ивана Петрова природа переливается всеми цветами радуги, а его герои, крестьяне, тонко чувствуют ее удивительную щедрость и красоту.
Повесть "Сенечка" Ивана Петрова излучает свет, надежду и любовь к жизни, т. е. то, чем живет талантливая крестьянская Русь.
Жизнь для людей - вот характерная черта Сенечки как положительно прекрасного человека.
Полемика о литературном герое не является плодом вымысла досужих догматиков, как полагают некоторые литераторы. Речь в конце концов идет о специфике литературы, о ее сущности и задачах. Вот почему приходится возвращаться к, казалось бы, отшумевшим и ушедшим в небытие спорам и "теориям". Исторический опыт свидетельствует о том, что духовный и нравственный уровень человека знаменует собой прежде всего его созидающее, активное начало. В литературе проблема героя ощущается ныне особенно остро, поскольку общество шагнуло в иную социальную обстановку и встала потребность создать такой образ, который вобрал бы в себя главные черты поколения и донес бы правду о нашем времени до грядущих поколений. "Литература может быть перспективной тогда, когда создает крупные характеры, - подчеркивал Петр Проскурин (ЛР, 1976, 27 авг.). - Есть много книг, а сколько ярких запоминающихся героев? Их можно по пальцам перечесть... Между тем основная задача литературы художественной, настоящей - создать яркий тип героя, чтобы он пошел в народ как живой, чтобы его понимали, знали. Сегодня высок общий уровень стилистики, но вот берешь какую-нибудь очередную книгу, читаешь - все обстругано рубанком, нигде ни задоринки, ни шероховатости, а образа нет, характера нет. А ведь весь исторический путь человечества показал, что долг художника в первую очередь заключается в создании зримого, крупного характера, такого, чтобы он был близок всему народу... Высокий уровень стилистики дала нам классика, наша забота - научиться у нее созданию яркого образа".
Верно, но чем все-таки объяснить столь редкое появление ярких типов положительных героев? Обычно ссылаются на действительность, оправдываются сложностью человека второй половины ХХ века, и т.п. Так что же, в самой жизни нет людей, способных вдохновить писателя на создание положительного героя? Да и можно ли все дело сводить к реальной действительности, когда заходит речь о таком сложном феномене, каким являются искусство? Нет слов, между героем в жизни и героем искусства всегда существовала кровная связь, более того, художественный образ может возникнуть только на основе реальной реальности. При всем при том не следует забывать о специфике героя произведения искусства. Неужели в античном мире сплошь и рядом находились Прометеи и Антигоны, в средние века - Роланды и Сиды, в эпоху Ренессанса Ромео и Дездемоны, а затем - любимые герои классицистов, просветителей. романтиков, наконец, реалистов - русских, французских, немецких, итальянских, английских, испанских? Или на каждом шагу встречались Корчагины и Чапаевы, а в период Отечественной войны наш народ преимущественно состоял из Соколовых и Теркиных? Разумеется, подобные люди не окружали писателей плотным кольцом, но они были в жизни и, пересозданные талантом художника, отразили типические черты человека данного, конкретно исторического периода, передали дух своего времени.
Стало быть, простой ссылкой на действительность нельзя решить нашу проблему. Что еще: недостаточно высокий уровень мастерства, отсутствие выдающихся дарований, слабое знание жизни и человека? Или нет того, что Стендаль называл "широкой мировой концепцией", то есть глубокого анализа и широкого взгляда на мир при несомненной талантливости? Все вместе взятое и еще что-то такое, чего не знает даже гений... Тайна за семью печатями.
Однако не будем слишком отклоняться в сторону от нашего предмета. Литературный тип является обобщением явлений действительности, своеобразным выразителем вполне определенных человеческих качеств. Он среди нас, как выражение чрезвычайно сложных взаимодействий между общественной средой, биологической природой человека и его воззрениями. Литературный тип порождение времени и социальных условий. Поэтому есть, например, конкретный бюрократ или лицемер, а не вообще абстракция бюрократа и лицемера и прочее. Емкое, углубленное воспроизведение сущности характера, раскрытие его разнообразных сторон - одна из главных задач искусства, которое призвано проникать в его связи с целым комплексом социального, психологического и конкретно-исторического.
Положительный герой тесно связан с проблемой типического. И надо сказать, что под пером некоторых авторов типическое получает несколько неожиданный ракурс. Недавно можно было прочитать, что типичное для эпохи не в массовом, а в характерном и оттого единичном... Сегодня, мол, реалистический тип - это нередко образ не наиболее емкий, а наиболее показательный... Образы и обстоятельства не утрачивают при этом типичности. Только их типичность не в образцовости и не в широте, а в органичности, глубинности, диалектичности - одним словом, "неподдельности" - связей с социальной действительностью, с историей... Есть и другой подход. Почему, спрашивают иные критики, литература второй половины ХХ века бедна крупными характерами, какими, например, так богат ХIХ век? А потому, отвечают, что писатели постепенно утрачивают вкус к типизации, вследствие чего тип как художественное явление исчезает. И виной тому сама жизнь, которая так быстро меняется, что не дает возможности индивидууму кристаллизоваться в тип. С другой стороны, писатель, говорят, не в состоянии уловить стремительное развитие и изменение действительности и столь разительные перемены во всем облике человека, чтобы исследовать логику развития индивида до состояния типа. Поэтому, делается вывод, ныне нет типов героев, которые по своим масштабам приближались бы к гоголевским, бальзаковским, толстовским и т.п.
Что ж, у каждого суждения есть своя логика. Но не является ли это теоретическим обоснованием сочинений, где вместо художественных открытий самобытного таланта пышно разрослась и расцвела искусная расчетливость, где на всем лежит печать умельства опытного интерпретатора, который может быть хорошо осведомленным в той или иной области жизни, но всегда оказывается бессильным воплотить в художественных образах ее ведущие тенденции?... Эпоха - как давно замечено - есть сумма разнообразных явлений, в коей кроме типичного есть всегда иное. Писатель не может избежать рассмотрения этого иного. Но типичное для него - главное, является целью, в то время как и н о е - лишь средство для достижения цели. Стало быть, стремление к типическому расширяет поле художественных исканий, подчеркивает их целенаправленность и социальную действительность. Не случайно В.Г. Белинский отмечал, что типизм есть один из основных законов творчества и без него нет творчества. Типичность образа определяется не только его идейным зарядом, но и художественной обработкой того материала, который писатель использовал для его создания. Если этот материал, пусть даже самого глубокого содержания, эстетически не осмыслен, не пережит, не прочувствован, то произведения искусства как такового не будет.
Любопытно, что дискуссии о положительном герое вспыхивают в то время, когда в обществе возникают неясные предчувствия перемен, а, стало быть, в литературе четко обозначается мировоззренческий принцип. Так было, например, в середине 50-х, а затем в 80-е годы. В дискуссии о положительном герое проходившей накануне Второго съезда писателей СССР (1954 г.), определились две крайние точки зрения. Противники положительного героя игнорировали опыт многонациональной советской литературы, и, исходя из анализа ограниченного круга произведений, делали далеко идущие выводы. Они утверждали, что положительный герой вместе с солидным набором добродетелей непременно должен быть наделен (якобы для большей жизненной достоверности и правдивости) "червоточинкой", некоей "порцией негодяйства". Апологеты же идеального героя ратовали за "праздничную литературу", поднимающую, по их словам, человека над "мелочами и случайностями", требовали от литературы идеала жизни, выраженного в герое, как замети Б. Лавренев, "с розовым личиком и золочеными крылышками"... Съезд отверг обе крайности.
К концу 70-х годов литературная критика и писатели, так сказать, заметно охладели, а в ряде случаев и резко изменили свое отношение к образу положительно прекрасного человека. Ход их размышлений таков. На авансцену литературы выходят герои различного плана, этического содержания и ведущей идеи. Герои революции и первых десятилетий Советской власти - вожаки и вожди, командиры, преобразователи жизни и общества, аскеты, горячо преданные идее, превыше всего ставящие интересы дела и народа, наделенные образцовыми моральными и духовными качествами. Это были герои могучего обаяния, призванные покорить читателя, подать ему пример самоотверженного служения идее, революции, Родине. Герои социально активные, созидатели нового мира, разведчики путей в незнакомое, первопроходцы 20-30-х годов. Появление героя нового плана связано с Великой Отечественной войной. Героизм защитников отечества предоставил писателям богатейший материал для создания народных характеров. С середины 50-х годов на смену "положительным" и "отрицательным" образам, необходимым для своего времени социальным типам, пришел герой "сложный", "активный характер". После, в начале 70-х годов в литературе появилась фигура "делового человека", затем определился носитель обостренной нравственности "чудак", "чудик", внутренняя целостность и бескомпромиссность которого доставляли ему немало хлопот. Словом, писатели внесли существенные коррективы в концепцию личности, в понятие героя.
Словом, положительный герой превращался в иллюстратора исторических этапов общественного развития. В нем все размыто, неопределенно. С трибуны VII съезда писателей (1981 г.) с тревогой говорилось о путанице в определении "положительный герой", о том, что термин этот стал встречаться все реже и реже, что, заменив его на "народный характер", "современная личность", "духовный человек" и т.д., критики и писатели утратили один из коренных эстетических критериев, оправдавших себя на самых различных исторических этапах развития литературы. Между тем понятие "положительный герой" воплощает совокупность таких черт, которые отвечают историческому опыту народа. На съезде была сделана попытка уяснить тот смысл, который вкладывался в понятие "герой". Таким термином, как правило, обозначали героя, который наделен теми или иными позитивными качествами, определяющими его жизненную программу. Высказывалось мнение, будто такой персонаж присутствует неизбежно - если не в персонифицированном художественном образе, то в образе автора, в авторской позиции или авторской оценке.
Выходит, в каждом произведении существует положительный герой, ибо нет такого сочинения, в котором так или иначе не проявились бы положительные людские качества, как нет и, пожалуй, не было книги, напрочь лишенной авторского отношения к описанному. Тем более, что писатель всегда пытается представить перед читателем как лицо в высшей степени правдивее, доброжелательнее и вполне симпатичное... Если все так и есть, тогда как объяснить настойчивые и справедливые требования, предъявляемые искусству: больше создавать ярких, интересных героев? А как оценивать позицию тех, кто сетует на недостаток по-настоящему масштабных, цельных характеров, героев высокого духа, сочетающих в себе глубину чувств и мыслей с гражданской доблестью и добротой?
И вот что интересно: когда заходит разговор о полюбившемся герое, вспоминают не об авторской оценке либо образе автора - вспоминают об Антигоне и Дон Кихоте, Корчагине и Чапаеве, Соколове и Дерюгине. Почему так? Видимо, потому что это не просто литературные образы - это художественные типы, воплотившие в себе наиболее сущностные стороны бытия, тенденции времени.
Стало быть, речь идет не только о специфике литературы, но и о ее главных, фундаментальных основах, без которых она не способна выполнять свое высокое предназначение. Меж тем, скептицизм по отношению к положительному герою привел к недвусмысленным попыткам подвергнуть сомнению сам термин "герой". Вот убеждение трех членов союза писателей, продемонстрировавших свое полное, мягко говоря, непонимание существа искусства. У Ю. Андропова сложное, как он говорит, отношение к проблеме положительного героя, хотя он и признает, что положительный герой реальность, а не мечта, о чем свидетельствуют образцы художественной литературы, вошедшие в ее золотой фонд. Превосходно! "Почему же тогда сложное отношение: - спрашивает он и отвечает. - Потому что я практик, то есть прозаик, пытающийся создавать этот вот самый положительный образ в своих произведениях". Пафос творчества по его мнению, в ином: "Диалектика развития характера - вот что, на мой взгляд, главное и не должно быть утеряно никогда. Диалектика, психологически убедительная, художественно достоверная".
Другой ниспровергатель положительного героя в литературе А. Якубин, человек решительный, даже в некотором роде вольнодумец, смело восстал вообще против определения "положительный герой". "Схематичность определения "отрицательный" и "положительный" очевидна. По-моему, главным критерием в оценке персонажа должна быть "заразительность", с какой он написан, его жизненная убедительность". Наконец, сказал свое авторитетное слово критик Ал. Михайлов: "Меня тоже не очень устраивает термин "герой". Мы как-то исказили само это понятие, существующее в жизни, перенеся его механически в литературу". Видите ли, его "не очень устраивает"!
А мировую литературу не только "не очень устраивало", но было крайне необходимо, но далеко не всегда достижимо, о чем свидетельствует опыт Бальзака и Гюго, Стендаль и Роллана и многих, многих других. Для русской же классики (Гоголь, Герцен, Тургенев, Достоевский, Чехов, Лесков) новая русская литература возможна только под условием уяснения положительных типов русского человека.
Советская литература следовала этим принципам и добивалась поразительных успехов вплоть до 70-х годов, когда она начала клониться к упадку. Теперь уже не кажется странным заблуждением, печатно высказанное в 1976 году мнение Леонида Леонова на этот счет. В этом суждении четко обозначились его эстетические взгляды. Итак, он писал: "В особенности много грешили у нас в многочисленных дискуссиях, о так называемом п о л о ж и т е л ь н о м герое, все сорок лет в той же трубно-повелительной тональности и с единственным, в сущности, намерением о п р а в д а т ь п р о и с х о д я щ е е с нами и на наших глазах. Правду сказать, у меня как-то никогда не хватало на это энтузиазма, что крайне, до слез порой, осложняло мою творческую биографию, но умеренность и воздержание мои объяснялись не фрондой или злым умыслом, а просто непониманием - из чего готовится сей продукт, - из дуба, железа или резины. Весельчак ли это, от юмора и мудрости по любому поводу, в том числе сомнительному, провозглашающему удалое у р а, ванька ли встанька, на всех крутых поворотах недавней действительности сохраняющий оптимизм, здоровье и устойчивость, образец ли христианского добролюбия и незлобливости, приемлющий все на свете, даже лагеря и страшные бессонные ночи конца тридцатых годов! Видимо от художника требовался кибернетический автомат, бесполый и безличный без ошибок, потому что без адреса и даты, программированный на высшую степень благонадежности, нечто вроде мифического р а б о ч е г о В а с и л и я, под разными псевдонимами бытующих почти во всех, удостоенных высшей ласки, произведениях".11 (Разрядка писателя).
Как видим, начав с положительного героя, наш классик с ироничной усмешкой прошелся по всей литературе, не забыв при этом упомянуть лагеря и страшные бессонные ночи конца тридцатых годов!" Сегодня мы знаем, как он вел себя и как переделывал некоторые свои сочинения (роман "Вор") на новый лад, согласно изменившейся политической конъюнктуре. А "Пирамида"? Такое впечатление, что писатель весь свой век боялся быть искренним и правдивым.
Но нас занимает здесь другое, а именно: своим творчеством Леонид Леонов доказал, что колеблющийся, как тростник на ветру, или склонный к болезненной самосозерцательности писатель не может создать образ положительно прекрасного человека, равно как и лишенный четких убеждений критик бессилен разрешить сложные вопросы, вставшие перед литературой. В образе такого героя авторская позиция и художественное мастерство выступают в неразрывном единстве. Об этом в свое время говорил Любомир Левчев на IV съезде Союза писателей Болгарии в докладе, посвященном положительному герою национальной литературы (1980 г.). Литературный герой, сказал он, и "особенно положительный, связан с философским мировоззрением, эстетикой, политикой и прежде всего талантом писателя, который его создает. Писатель, который не носит в себе хотя бы одну искру сущности героя, не может создать его. Биографии великих авторов показывают нам, что все они были, по сути дела, герои, и, может быть, в большей степени, чем прославленные ими литературные герои. Человек вздрагивает перед житием Сервантеса, ибо не Дон Кихот, а он сам последний великий рыцарь, в то время как Дон Кихот лишь одно его дыхание. Никогда не могу представить доктора Фауста иначе, как самим Гёте, хотя легенда о том, кто продал душу дьяволу, намного старше гениального немецкого писателя... Кто больше герой - Павел Корчагин или Николай Островский?.."12
Настоящий художник отличается тем, что после него остаются созданные им образы, в которых запечатлено своеобразие характеров, нравственные искания, социальные борения и конфликты эпохи. Такие герои как бы идут в реальную жизнь, становятся необходимыми для целых поколений - они помогают не только полнее осознавать мир, но и с достоинством, когда пробьет час, расстаться с ним. Пожалуй, в мировой литературе это Одиссей и Лир, Дон Кихот и Уленшпигель, Болконский у Толстого, а рядом великие в своих страданиях образы Достоевского и трагические у Шолохова.
Как бы то ни было, вопрос о положительном герое не сходил с повестки дня на протяжении всей истории развития социалистической литературы. От его решения не уклонялся ни один из крупных художников. С другой стороны, это предполагало широкий взгляд литературной теории на развитие художественного процесса, в частности, на сложную диалектику становления литературного типа героя в новых исторических условиях. При этом важно особо подчеркнуть политический пафос проблемы, что тщательно обходили наши мыслители и витии. Создание такого героя заслуживает внимания не только потому, что он становится в известной степени примером для подражания, но еще и потому, что уже фактом своего существования в жизни и искусства он противостоит миру эксплуатации и наживы, о чем свидетельствуют выдающиеся зарубежные писатели.
Вот почему реакционные идеологи и ревизионисты всех мастей столь яростным нападкам подвергают именно такого героя. В свое время немецкий ревизионист Эрнст Фишер писал: "Положительный герой, которого требуют повелители и руководители непонятного "социалистического реализма", это Антуан, которого нет, поскольку он всего лишь фантом, отражение недействительности. Метафизически он приговорен к смерти. Но этот герой мог бы быть, ибо действительность... которую мы проклинаем и которую мы стремимся изменить, несет в себе также, несмотря на все, свет, исходящий из будущего, и вместе с тем эта действительность являет собой отчаяние, эшафот нашей мечты, средоточие черепов отмерших иллюзий".
Так идеи антисоветизма тесно переплетаются с отрицанием положительного героя нашей литературы. Но это, как говорится, чистая политика. Современный мир с его тенденцией обострения идейно-политической борьбы ставит художника перед необходимостью выбора: какую идеологию он исповедует социалистическую или буржуазную. Третьего не дано.
Как ни горько об этом говорить, но многие советские писатели и критики в угоду фишерам (осознанно или по наитию - теперь уже не имеет значения), отрекшись от идеи положительного героя, разрушили основание великой литературы ХХ века. И сделали они это гораздо раньше, чем политики.
Время и жизнь вносят коррективы в творческие планы художников, делая их порою неосуществимыми. Отсюда тоска по идеалу. Она, эта "тоска", становится тем нестерпимей, чем труднее отыскать прототипы героев в действительности, ибо их отсутствие всегда свидетельствует об определенном застое в общественной жизни, является признаком духовного и нравственного кризиса личности. В иные эпохи крупные художники не находят в окружающем мире созидательных сил, которые были бы способны обновить жизнь общества, клонящегося к упадку. Но вера в высокое назначение человека, в его "выпрямление" пребывает в них неистребимо, поддерживает горение таланта, и сквозь равнодушие, апатию, и нравственное разложение им дано разглядеть лица - "прекрасные и человеческие" (Белинский).
Глава третья
НЕМЕРКНУЩИЕ СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ
История принадлежит народу. В заветах отцов и дедов наших, как в отборном зерне, хранятся ростки духовных сокровищ. Их жизнейстойкость питает энергия новых поколений. Об этом важно помнить, в наше время, ибо находится немало охотников извратить и опошлить минувшее. "Говорят, было, мол, одно поколение, а теперь вроде быльем поросло. Мол, теперь другие задачи, другие песни поем... У нас тут за Вешками дуб растет. Триста шестьдесят лет ему. Памятником природы называют. А спили его - останется пень, останутся кольца на пне. По кольцам историю жизни дуба узнаешь: когда засушливый год был, когда - благополучный. Только вот дуба не будет. Чурки руби, как знаешь, изучай, как хочешь, а дерева живого не будет. Так и с поколениями, если их начать делить, - писал Михаил Шолохов. - Народ хочет исполнения тех идеалов, ради которых он шел в революцию, вынес на своих плечах неимоверную тяжесть гражданской и самой тяжкой, Отечественной войны".1 История привлекает писателей особенно в переходные эпохи, когда в обществе возникает острая потребность осмыслить и сравнить с современностью дела минувших дней. Их постижение открывает возможность для более четкой ориентации в дьявольской путанице текущей действительности. Вместе с тем скрупулезному автору история дает большой простор для раздумий о времени и судьбах человеческих.
В произведении, посвященном прошлому, весьма важен принцип исторического мышления, широкий и глубокий взгляд на социальное и духовно-нравственное состояние мира. Значение деятельности памяти тут особенно велико и целенаправленно. Вспоминать - значит воссоздавать то, что было и что несет в себе энергию душевного и жизненного опыта целых поколений. Этим во многом объясняется, почему не иссякает интерес к тому, что запечатлено в недрах народного сознания. В свою очередь, память искусства исполняет огромную познавательную работу: она как бы оживляет минувшее, представляя современникам возможность ощутить жизнь в движении и изменении, в тесной связи времен. Опираясь на удивительную способность искусства приближать события давно минувших дней, художник приобщает соотечественников к тому, что уже никогда не повторится, но что может послужить хорошим уроком в будущем.
Речь идет о В. С. Пикуле.
В нашу задачу не входит намерение обстоятельно исследовать творчество этого замечательного писателя, заслуживающего самого пристального внимания. Мы коснемся главного пафоса его сочинений, которые в новых условиях приобретают чрезвычайно актуальное звучание. Творчество Валентина Пикуля одна из ярких страниц в истории литературы. Оно открыло богатые кладовые истории, те глубинные корни, от которых пошли и есть Земля русская, ее народ, традиции великая духовная культура. Его перу принадлежат 30 романов. Среди них - "Океанский патруль", "Баязет", "Париж на три часа", "На задворках великой империи", "Из тупика", "Реквием каравану PQ-17", "Пером и шпагой", "Моонзунд", "Слово и дело", "Битва железных канцлеров", "Богатство", "Нечистая сила", "Три возраста Окини-сан", "Фаворит", "Крейсера", "Каторга", "Каждому свое", "Честь имею", "Отступай и не греши". К этому следует добавить двухтомник "Исторических миниатюр" - таков неполный перечень произведений В. С. Пикуля. Пикуль освоил весьма широкий набор различных исторических тем и проблем, а равно и стоит у истоков историко-литературного процесса второй половины XX столетия, в ходе которого русской прозе начинают заполнятся "белые пятна" истории государства Российского.
Его произведения оставляют ощущение движения истории с ее живыми отголосками старины, равно как призывают вспоминать, сопоставлять, размышлять. "В истории человеческого общества, - отмечает исследователь С. Л. Утченко в книге "Глазами историка" (1968 г.), - ничто не умирает, не исчезает бесследно. Даже то, что представляется нам исчезнувшим навеки, сгинувшим без следа... в какой-то иной форме или воплощении неизбежно продолжает свое бытие и будет продолжать его до тех пор, пока только существует человечество (...) То, что кажется нам бесследно исчезнувшим, может вдруг снова предстать перед нами зримо и реально (...) может и не предстать, но это не важно: важно лишь то, что все прошлое в этом смысле входит в настоящее". Это принципиальная точка зрения, совпадающая с воззрениями Пикуля, ставящего в своих сочинениях исторически важные и общественно острые вопросы.
Время, в котором мы живем, вызывает эсхатологические настроения, обычно овладевающих умами в переходные эпохи и чреватые глубочайшими противоречиями. В таких условиях главное не терять веру в бессмертие человеческого духа, творящего и побеждающего. В своем общем выражении именно об этом романы и исторические миниатюры Валентина Пикуля. Эпохи, встающие на страницах его сочинений, исполнены ярких контрастов, борьбы, побед и поражений, бросающих свет и на весь XX век. Писатель не создавал ирреальностей - он писал реальную действительность, поэтому его проза оставляет впечатление важного события, личного переживания исторических фактов, морали, действующих лиц... Так первоначально тихая известность автора из Риги, затмила громкую славу столичных знаменитостей.
Дипломированные людоведы ставят Пикулю в вину пятиклассное образование, не принимая в расчет ни живость его ума и богатство творческого воображения, ни поразительную работоспособность и скоропись (например, роман "Крейсера" написан за 1 месяц и 5 дней), ни глубокое постижение диалектики истории. Все это, правду сказать, всегда делало ненужной книжную образованность, добываемую посредством протирания штанов в школьных и вузовских аудиториях. Да и времени и средств у него не было надо было зарабатывать на жизнь и всеми силами поддерживать усиливающуюся тягу к художеству, что иногда казалось недостижимо. Несмотря на стеснительные материальные условия в начале пути и ярость недоброжелателей в пору широкой известности - он продолжал творить.
Как порою случается с выдающимися людьми, слава является к ним совершенно неожиданно. Вот что произошло с Валентином Пикулем: "Я шел по Риге и увидел у центрального книжного магазина огромную очередь. Я невольно поинтересовался: "Что дают?" Мне ответили, что стоят за романом Пикуля. Я несколько опешил от неожиданности, а затем пошутил: "Так ведь это никудышний писатель". Люди вдруг сразу помрачнели, и какой-то парень с хорошими бицепсами посоветовал побыстрее "топать отсюда", ибо читатели могут намять бока. Как бы в подтверждение его слов раздался звон битого стекла - кто-то по неосторожности выдавил витрину. Я мчался домой как на крыльях. Я понял, что теперь я настоящий, признанный писатель!" Прошло немного времени и началось триумфальное шествие сочинений Пикуля, перехлестнув границы СССР и став достоянием любителей словестности Болгарии, Китая, Сирии, Японии и других стран. А "цивилизованная" Европа пристрастилась к его чтению посредством "бесконечно больших пиратских" изданий. Увы, и тут внешне добропорядочный и чопорный Запад явил свою меркантильную природу... Быстро растущая слава удовлетворила самолюбие писателя, но не принесла ему покоя. Но об этом позже.
Тут впору немного отвлечься от личности писателя. Художественное произведение как и его создатель, неотделимы от времени, к которому они принадлежат. Поэтому из какой бы эпохи ни был взят сюжет сочинения в нем в той или иной мере отражаются идеалы, воззрения и нравы общества, в коем живет художник, ибо он творит, в первую очередь, для своей эпохи и своего народа, имеющем неоспоримое право требовать, чтобы в сочинение было понятно и близко ему, а равно отвечали духовным запросам времени. Такой подход лежит и в основе художественного произведения на историческую тему. В свое время Гегель писал, что для того, чтобы прошлое "сделалось нам близким, недостаточно даже того, что и это прошлое и настоящее принадлежит одной и той же стране и одному и тому же народу, а нужно, чтобы само прошлое нашего собственного народа находились в более близкой связи с современными условиями и жизнью". Выделим и еще одну гегелевскую мысль, что здесь не имеет никакого значения то обстоятельство, что ученые и критики находят отсутствие правильного изображения, свойственных описанной исторической эпохе, бытового колорита, нравов и чувств, ибо "художественное произведение и непосредственное наслаждение им существует не для знатоков и ученых, а для публики, которую вряд ли серьезно занимает точная передача исторических подробностей".2
Писатель Валентин Пикуль тоже придерживается подобного взгляда. Он убежден, что "исторический роман - это роман во многом и современный". Он, воссоздавая прошлое, вольно или невольно соотносит его с настоящим. Возникающие сплошь и рядом аналогии между историей и современностью закономерны. "Хотя, положа руку на сердце, должен сказать, что здесь нет, да и не может быть прямого соотнесения". И, ссылаясь на конкретный пример из собственного опыта (история публикации романа "Нечистая сила"), продолжал: "Прослеживая разложение царского самодержавия в канун революции, я пытался показать, что Распутин был лишь видимой фигурой той отвратной камарильи, которая плясала вокруг престола последнего царя, тех тайных сил, которые режиссировали историческое действие. Это все и есть "нечистая сила", это бесовский шабаш на русской земле". О том, что этот "бесовский шабаш" продолжается, свидетельствуют нападки на автора романа клеветников России. В ход идут хорошо отработанные и давно испытанные русофобские приемы - не сметь уважительно говорить о России и откровенно называть себя русским, ибо тут же навешиваются ярлыки - "черносотенец, шовинист, антисемит".3 Но об этом разговор впереди.
Далее. Перед автором исторических сочинений встает немало трудностей как в плане отбора материала, так при восстановлении общественной атмосферы, духа, характеров, быта, культуры и т. д. данного времени. Здесь нужны глубокие знания, большой силы творческое воображение, а равно и врожденная способность перевоплощения и художественный инстинкт. Валентин Пикуль обладал перечисленными выше качествами.
Но поскольку мы коснулись некоторых сторон дарования писателя, отметим и еще одну, а именно: свойственное ему "двойное зрение". Уходя в прошлое, эпоха как бы очищается временем от всего незначительного, наносного и поддается спокойному и обстоятельному изучению. Поэтому ее значительно легче понять и оценить, чем современность, которая слишком приближена к реальности, и нередко случайное, суетное заслоняет собой ее горизонт. Однако настоящие художники обладают способностью (в отличие от человека-нехудожника) успешно преодолевать подобное препятствие. Будучи наделены своего рода "двойным зрением", они смотрят на близкие предметы как бы с большого расстояния, а на отдаленные - как будто находятся с ними рядом. Именно "двойное зрение" позволяет им отчетливо видеть далекое и близкое во времени. В силу этого художник с равным успехом обрабатывает исторические сюжеты и воссоздает характерные события своей эпохи, своего общества в их целостности и исторической перспективе.
"Двойное зрение" способность "читать прошлое", равно как прогнозировать возможные ситуации будущего, позволили Пикулю постигать сложную диалектику взаимоотношений человека и истории, человека и природы, человека и общества, а его произведениям сообщало, как сказал бы Золя, "силу разнообразных человеческих симфонических желаний".
Вообще историческая точка зрения предполагает взгляд на жизнь как на процесс развития, изменения и становления. Для художника важно определить историческую значимость конкретного явления или события и в образной форме отразить его проявления. Это сложный процесс. "Редко бывает, чтобы кто-либо даже в глубокой старости смотрел на себя и своих современников с исторической точки зрения, а потому он не может и не любит ни с кем ни спорить, ни рассуждать". Далее Гете продолжает: "Если внимательно всматриваться, то находишь, что даже историк не легко относится к истории в этом смысле; каждый из пишущих описывает постоянно события так, как бы он сам при них присутствовал, а вовсе не то, как было до него и что побуждало действовать".4 По-нашему мнению, художественный историзм - это качество идейно-образного строя произведения, выражающее эстетическое освоение действительности в ходе ее развития и становления. Вместе с тем, это степень проникновения художника в процессе истории, умения постичь и раскрыть смысл явлений в реальных жизненных связях с прошлым и настоящим.
Наряду с этим надо учитывать, что история не окаменевшая данность, а процесс, постигаемый не только научным анализом, но и творческим инстинктом, а в искусстве фантазий. Творческое воображение Пикуля не выходит за пределы правды истории и человеческого характера, поставленного в конкретные условия. Примечательно и его проникновение в атмосферу характерных реалий, отдаленных от нас на сотнями лет. Вот две такие картины давнего прошлого.
"Москва же в это время жила сумбурно и лиходейно, во хмелю, в реве охотничьих рогов, в драках, да плясках. - Эй-эй, пади! - и по кривым улицам пронесется, давя ползунов-нищих, дерзкий всадник на запаренной лошади, рядом бок о бок князь Иван Долгорукий, а за ним с гиком да свистом доезжачие, кречетники, псари, клобушечники".
"Что ни улица Москвы - то свой запах. Сычугами несло от места лобного; на Певческой подгорали на жаровнях варварские масляные оладьи; из лубяных шалашей, что напротив Комедиантского дома, парило разварной рыбой; а на Тверском спуске пироги с чудскими снетками воняли удивительно непривычно для испанского гранда".
Сила реализма, правда зиждятся на способности воображения проникать в глубинные пласты эпохи; оно, воображение, неотделимо от художественной правды, являясь производным от действительности. Вспомним слова английского эстетика Джони Рескина: "Подлинное воображение воссоздает правду. Для правдивого произведения характерно то, что оно реально, ощутимо, различимо и ясно... Настоящее искусство отличается вечной жаждой правды и стремлением быть правдивым, оно "всегда интересуется тем, что скрывается за маской".
К Валентину Пикулю, как историческому писателю, приложимо суждение живописца Поля Гогена: "Нет искусства, если нет воображения". Не вымученного, не того, которое забирается в заоблачные выси, откуда уже и не видно ни Земли, ни людей с их делами, заботами и честолюбивыми помыслами и прочее, а фантазии животворной, выраставшей на почве действительности, не отдаляющей чувства и мысли от жизни, напротив, пытающейся ее соками... Она, фантазия, схватывает и порождает "представления и образы, раскрывая самые глубокие и всеобщие человеческие интересы в образном, вполне определенном чувственном воплощении". В то же время поэтическое воображение есть то средоточие, в котором "всеобщее и бытие, собственное и найденное, внутренне и внешнее, всецело претворены в одно" (Гегель). Проще говоря, творческое воображение позволяет приобщиться к миру, а не бежать от него и вместе с тем помогает понять разницу между сознанием обыденным, заурядным и сознанием творческим, как более высоким и глубоким постижением исторического бытия.
Начиная с 1972 года наряду с большими по объему романами (некоторые в двух книгах), Пикуль публикует произведения малого жанра, которые он назвал "Историческими миниатюрами". Впоследствии они составили большой двухтомный цикл. "Жизнь любого человека, особенно выдающегося, - объяснял Пикуль причину, побудившую его прибегнуть к новому для него жанру, - это - роман с завязкой, кульминацией и должным выводом этой длительной дороги, которую человек преодолел. Понимая, что таких романов, как и героев, неисчислимое множество, я в 1970 году впервые обратился к жанру исторической миниатюры. Это не рассказы, тем более не эссе, вошедшие в моду нашей словесности сравнительно недавно".5 Итак, новое жанровое явление в русской литературе историческая миниатюра, каждая из коих являет собой вполне законченное произведение, в некотором роде маленький роман, в котором выступает множество конкретных личностей разных эпох, общественных слоев и социальных групп: Ричард Ченслер, Поль Джонс, Яков Кульнев, Сергей Николаевич Долгорукий, Василий Костенецкий, хирург Буяльский, Александр Бестужев-Марлинский, Василий Перовский, Павел Обухов, канцлер Александр Горчаков, Михаил Сидоров, поэт Дмитрий Минаев, доктор Захарьин, художник Константин Маковский, адвокат Плевако, генерал Драгомиров и многие многие другие.
Одновременно он стремится осмыслить цепь времен в ее многогранном ракурсе: социально-политическом, культурном, нравственном, но преломленного во всей полноте в характере русского человека с его широкой натурой, вольнолюбивым духом, природным умом и терпением. В этом суть. Впервые ли, однако, им предпринята попытка высветить судьбы людей сменяющихся поколений? Отвечая на этот вопрос, он приводит пример из XIX столетия. Жил на свете генеалог Алексей Борисович Лобанов-Ростовский составитель "Русской родословной книги". Его пристрастием было изучение истории родственных связей русского дворянства. Он был одержим постижением нехоженых никем путей и извивов истории, на которых маячили забытые личности с необычными и загадочными биографиями, отмеченных перстом трагической судьбы. О Пушкине или Суворове, говорил Пикуль, написано много, а вот "высветить во мраке облик какого-либо человека, о котором все молчат, - это задача кропотливая, почти болезненная, ибо могила молчит, архивы молчат, а вокруг нелюдимая тишина, и никто тебе ответно не откликается".5а
Между тем Валентина Саввича привлекает становление национального характера, и он стремится осмыслить те причины и обстоятельства, которые формируют личность, основа коей зиждется на любви к родине, национальной гордости и человеколюбии. Именно характер - вот центральный нерв пикулевских произведений. Через него передаются важные приметы времени, колорит той или иной эпохи. Вместе с тем создаются диалектически сложные перепетии исторического периода, в котором соседствуют высокое и низкое, трагическое и комическое, достойное увековечивания или же обреченное на забвение. Здесь особую роль играют судьбы тех, о "которых все молчат", а "вокруг - нелюдимая тишина".
Стремлением к истине пропитано все существо Пикуля. К тому же он ничего в себе не приукрашивал и не приспосабливался, но всю жизнь работал, как пахарь, в страдную пору. Один из собеседников писателя высказал мнение, что его желание возродить на примерах прошлого национальное достоинство русских является главной причиной феноменального успеха среди широких народных масс, равно как источником ненависти со стороны выразителей преступной кремлевской идеологии последнего десятилетия. Он согласился с этим утверждением: "Я и сам считаю себя патриотом и не боюсь говорить об этом. К великому сожалению, сегодня и в жизни, и в литературе люди стали как-то сдержанно выражать свои чувства к Родине. Мне иногда мои товарищи, писатели, прямо говорят: "Ну зачем ты так открыто пишешь о патриотизме? У тебя герои сплошь и рядом заявляют: <Друзья, я очень люблю свою Родину>. Так в литературе сегодня не принято". А чего, спрашивается, стесняться? Между прочим, я прочитал уйму всяких дневников, мемуаров, воспоминаний. И вот что характерно: через все эти человеческие документы красной нитью проходит патриотическое чувство. Какие-то безвестные поручики, мелкие чиновники, горожане, крестьяне, именитые аристократы не стыдились открыто признаваться в любви а Отчизне. Думаю, что искусство наше должно говорить о любви к Родине во весь голос. Особенно сегодня, когда деформированы и продолжают деформироваться многие духовные ценности. История нашего народа богата примерами героизма, причем в ситуациях критических... А "железный канцлер" Бисмарк говорил о непобедимости России, которая зиждется на миллионах "собственно русских"... Екатерина II, будучи немкой, но женщиной дальновидной и умной, называла Россию Вселенной и прямо заявляла, что сама если и великая, то только благодаря русскому народу. А как созвучно этому сказанное И. В. Сталиным в своем знаменитом тосте в честь Победы, в честь русского народа! На протяжении многих веков русский народ был той цементирующей силой, которая скрепляла братскую дружбу народов нашей многонациональной страны".6
По справедливому убеждению писателя, тема патриотизма - важнейший признак национальной зрелости искусства, это своего рода культура духа, воспитывающегося на лучших традициях народа: "В моем представлении - это знание истории своего Отечества... Здесь должно быть свое: память о Куликовском поле и стремление узнать, откуда пошла и как стала земля русская, и как славяне пришли и разбили римские легионы, отчего летописец, над головой которого храпели татарские кони, старательно выводил старославянской вязью обращение к потомству... Сохранение памяти, восстановление исторической преемственности в качестве живого, вечного основания нашего бытия - в этом, мне думается, и заложен патриотизм".7
Сегодня это одна из наиболее актуальных проблем. Во второй половине XX века в общественном сознании заметно потускнели важнейшие исторические реалии, ощущение преемственности поколений, превращая русских в Иванов, не помнящих родства. На этом следует вкратце остановиться. Журнал "Агитатор и пропагандист Красной Армии" (19-20 октября 1944) отмечал, что патриотизм досоветского периода был исторически ограничен и только в послереволюционное время поднят на новую ступень. В этом же журнале в последних номерах за 1944 год опубликовано ряд статей о патриотизме татарского, узбекского и башкирского народов. К этому времени наметился переход к иным критериям: вместо подчеркивания русского патриотизма на первый план выходит советский патриотизм. Если речью Сталина 7 ноября 1941 года была открыта широкая дорога русскому патриотизму, то к концу войны появилось новое определение патриотизма. В передовой статье "Правды" (17.11.1944) под заголовком "Сила советского патриотизма" утверждалось, что суть нашего патриотизма состоит в том, что в его основе не расовые или националистические предрассудки, а глубокая преданность и верность народу своей социалистической родине и братскому сотрудничеству тружеников всех наций страны. Вместе с тем в нем гармонически сочетаются национальные традиции народов и общие интересы всех трудящихся СССР. Поэтому советский патриотизм объединяет нации и народности страны в единую братскую семью. После окончания войны, 24 мая, Сталин выступил с речью на приеме в честь командиров Красной Армии, в которой согласовал русский патриотизм с советским патриотизмом. Он отдал дань признания советскому народу, и, прежде всего русскому, как самой выдающейся нации, которая входит в состав Советского Союза. Русский народ, сказал Сталин, получил в этой войне всеобщее признание как руководящая сила страны. После признания Сталиным роли России появились работы, в которых снова прославлялся русский народ.7 В. Лебедев писал, что без его помощи ни один народ, входящий в состав СССР, не смог бы сохранить свою свободу и независимость, а народы Украины, Белоруссии, Прибалтики и Молдавии не смогли бы освободиться от немецко-фашистского рабства.8 А. Понкратова привела данные о том, что на 15 января 1945 года в Советской Армии было 10511 удостоенных высокого звания Героя Советского Союза, из которых 7 223 были русские.9
И вот что примечательно: почти одновременно с подобными публикациями появились брошюры, в которых делались попытки нивелировать заслуги и вклад русских в разгром немцев. С. Колесникова утверждала, что в Отечественной войне 1941-1945 годов "ярко проявился патриотизм народов Советского Союза в их общей борьбе против немецко-фашистских захватчиков, советские люди всех национальностей самоотверженно боролись, защищая каждую пядь родной советской земли". В подтверждение своей идеи она ссылалась на национальный состав Героев Советского Союза Первого Украинского фронта: русских - 586, украинцев - 146, белорусов - 18, татар - 15, евреев - 11, мордва - 7, узбеков - 6, казахов - 6, грузин - 5, чувашей - 4, башкир - 2.10
Так, была свернута пропаганда русской национальной гордости и патриотизма как источник высокой морали, мужества и самоотверженности. Пройдет немного времени, и русскому народу поставят в вину и его неисчислимые жертвы во имя победы над фашизмом, и его бескорыстие, и доверчивость.
Валентину Пикулю пришлось заплатить высокую цену за свои патриотические убеждения. Очень высокую. Прежде всего, партийные бонзы и их зубодробительная литературная обслуга не обходили романиста своим заинтересованным вниманием. Договаривались до абсурда, относя творчество Пикуля к "антикультуре, проникающей, как вирус в культуру", в противовес с нетленным "общечеловеческим ценностям прозаиков Гроссмана, Домбровского, Юрия Давыдова".11 Если много лет (после выхода "Из тупика" в 1968 году) длилось упорное замалчивание его творчества, то после публикации изуродованного романа "Нечистая сила" (вариант "У последней черты" в "Нашем современнике") прокремлевская литкритическая оскотско-суровцевская свора просто взбеленилась, - в каких только грехах она не обвиняла автора, сколько ругательных ярлыков на него навесила. А потом снова некоторое время тишина: "Пикуль - неупоминаем! Так нужно".
Да что с него возьмешь - бульварный сочинитель, антиисторичен, да к тому же шовинист и антисемит. Тут пошла в дело "тяжелая артиллерия" беллетрист Каверин, историк Эйдельман, откровенные русофобы Суровцев и Оскотский. Их словесный блуд, поощряемый "сиятельными вершинами", разлагал живую плоть литературы.
Доведенный до отчаяния и не находя поддержки в Союзе писателей, самый популярный по тем временам Валентин Пикуль изливал свою измученную окололитературными дрязгами и злобой ничтожеств душу в письмах друзьям. "Живу сейчас, осыпанный угрозами... мафии, эта мафия открыто обещает меня убить заодно с женою, в выражениях и оскорблениях... не стесняются. Письма все анонимные, звонки по телефону тоже! Эти поддонки боятся открыть забрало". "Не хватает дыхания, чтобы жить в полной мере и работать... Хорошо живется только подонкам и диссидентам, но писатели патриотического направления осуждены быть задвинуты на задворки литературы... Увы, это так... Круг замкнулся!" И еще цитата из письма: "Такова обстановка! Надо смотреть правде в глаза: она безвыходна! Будем надеяться, что наверху опомнятся и поймут, куда идет страна, в которой весь идеологический фронт отдан на откуп..." и т. д.
Названивали и партийные деятели. Писатель к телефону не подходил, трубку брала его жена. Очень характеры слова идеолога-секретаря ЦК КПСС М. В. Зимянина: "Передайте Вашему супругу, что он всех нас поставил в экстремальную ситуацию". Не правда ли любопытное мнение (конечно, от имени и по поручению!).
После этого грязные письма и телефонные звонки с угрозами участились, стали ежедневными. Теперь писателя называли подручным Малюты Скуратова и пособником Гиммлера, русским фашистом и, конечно же, антисемитом. Возле дома постоянно и демонстративно крутились подозрительные личности.12
Если газеты "Правда" и "Литературка" изощрялись в грубой критической брани по адресу Валентина Пикуля, то наемные бандиты угрожали физической расправой. К середине 80-х годов угрозы убить писателя обретают практические меры. "Летом я мог сыграть в ящик", - сообщает он в письме к художнику Льву Вяткину, которому впоследствии рассказал о характере угроз, коим систематически подвергался не один год. Ему звонили, как правило, часа в 3 ночи, называли врагом еврейского народа, антисемитом, за что он приговорен к смерти. Жену подобные угрозы доводили до крайнего нервного потрясения. Она потеряла покой, ее мучили бессонница и страх, что в конце концов свело Веронику Феликсовну в могилу.
Поначалу он считал, что это проделки КГБ, ибо знал, что окружение Брежнева его не жаловало, да и сам Генсек желал быть действующим лицом в одном из пикулевских произведений. После долгих колебаний он позвонил в органы и прямо спросил, что от него хотят добиться ночными звонками? Его заверили в своей непричастности и установили второй "личный" телефон, чей номер знали только близкие и друзья. А прежний стал прослушиваться, и по нему засекались все абоненты, все звонки.
Каково же было его удивление, когда через несколько дней позвонили (по старому номеру) и со злорадством прокричали, что те люди, что звонят, "сильнее КГБ", и что от расплаты за свои романы он не уйдет. Вскоре органы КГБ засекли "авторов": "Так я узнал, что существует сионистская организация в Риге, которой не нравятся мои романы о русской истории". Однажды в 3 ночи зазвонил телефон. И снова раздались проклятия и угрозы "разделаться, выпустить кишки", а затем пришли открытки, в которых его опять называли "антисемитом"!
Дело близилось к завершению. В середине 1984 года, вышедшего из дома романиста встретили у подъезда трое. "Ты и есть писатель Пикуль?" Недобро придвинулся второй верзила, а третий, зайдя сзади, нанес страшный удар ломиком по голове. Очнулся Валентин Саввич в гарнизонном госпитале. Милиция составила протокол, но преступники как в воду канули. После выхода из госпиталя Валентин Пикуль с горечью заметил: "Так я познал, что писание исторических романов - дело политическое и что мои книги кому-то очень не нравятся... Странно, что Каверин считает меня "бульварным писателем", а главное, антисемитом".13
Все-таки, во всей этой истории нет ничего странного, как мы теперь знаем.
Пикуль был одним из первых, кто по-настоящему осознал опасность поднимающейся в союзных республиках волны национализма и рост тенденций сепаратизма, угрожающих целостности государства. Он с тревогой наблюдал за развитием агрессивных настроений, направленных своим острием против России. Сейчас, говорил, многие ведут умные и обличающие разговоры на кухне, пришло, видимо, такое время. Все ждут чего-то. А будет переворот, наверное, на "мостике", но тихий, тихий... Утром проснемся, а нам по телеку скажут: "Обращение "товарищ" отменяется, называйте друг друга "господа""! Но Ленина из мавзолея убрать побоятся. Оставят на всякий случай. Россия-то всегда была непредсказуемой. Россия стала империей в 1721 году не от хорошей жизни. Не подчини она дуглавому орлу свои окраины, и нас неминуемо поглотили бы воинственные азиаты либо "цивилизованная" Европа. Кажется, лет через 50 нас начнет допекать усилившийся авторитетный Китай (они нас никогда не любили), а с Юга, со стороны Азии, начнет кровавое наступление исламский фундаментализм. И если у нас не будет общеславянской идеи, нас раздробят и поглотят".
Меж тем в обществе, поощряемая властью, уже открыто заявляла о себе тяга к наживе, жестокая хватка индивидуализма, рост хищнических инстинктов... Все это усиливало его душевную боль, тоску. "История, говорил он, - очень поучительна, но нынешние руководители истории России не знают. История им нужна только для того, чтобы истолковать в свою пользу или бессовестно фальсифицировать. И я глубоко уверен они за это поплатятся (...). Потеряют власть над народом, то есть то, чего они страшатся больше всего. Удивительная вещь: элементарная логика должна подсказывать партноменклатуре, что нужно делать все для подбора высокообразованных, талантливых руководителей, особо в верхнем эшелоне власти, дабы править страной да еще противостоять Америке. А что мы видим на деле? Сытые, развратные, тупые, злопамятные, самонадеянные, с психологией "пахана" связаны круговой порукой... Ни один прокурор не имеет права завести дело на первого, второго, даже на третьего секретаря горкома, обкома, даже если он погряз в воровстве и коррупции. Чем так называемая "партийная совесть" отличается от элементарной, человеческой? Это страх перед вышестоящим начальством и презрение к народу".14
Верно, все так и было. Однако же давление жизни восьмидесятых годов (обострившийся до предела конфликт с кремлевской камарильей, сжимающееся огненное кольцо клеветы и зависти) было настолько мощным, что иногда сужало мировоззренческие принципы даже сильного пикулевского дара, что приводило к недооценке главенства созидательной тенденции развития и строгого учета ее широкой исторической перспективы. "Вглядываясь в историю после 17-го года, что-то я не вижу особенно радужных красок, - говорил он в январе 1989 года. - Братоубийственная гражданская война, красный террор, миллионы погибших, миллионы беспризорных, эмиграция. Из страны буквально вытек ее мозг. Была - в большинстве случаев уничтожена русская интеллигенция. А ведь интеллигенция, она, как тонкий озоновый слой над планетой, защищающий ее от радиации, защищает народ от деградации. Затем коллективизация - и опять миллионы жертв, индустриализация, война, выигранная огромной кровью, и т. д., вплоть до так называемого застойного времени. И опять все это время страх и террор".15
Все-таки нам кажется, что он думал о другом, когда говорил это. Однако не будем спорить, хотя заметим, что высказывание писателя примечательно как свидетельство неразберихи в умах интеллигенции 80-90-х годов, когда все сдвинулось с прежних мест и очутилось на зыбкой почве кризиса общественного сознания, а интеллигенция предала народ, вместо того, чтобы "защищать его от деградации". Многое не успел он глубоко осмыслить, прочувствовать, поэтому следует говорить о временном заблуждении, а не об убеждениях Пикуля, - он мыслил и творил свой художественный мир в понятиях русского писателя-патриота.
Благородную и чистую мечту вынашивал Валентин Пикуль.
Да, он был не такой, как все. И иным писателям было от чего приходить в ярость: у него было то, чего не было у большинства и в первую очередь у тех, кто занимал первую строчку табели, а именно: у него был большой талант писателя и исследователя при феноменальной памяти и поразительной работоспособности. Есть чему позавидовать! Как-то (а это было незадолго до кончины писателя) спросили, не тянет ли его на свою литературную родину, в Ленинград? Нет, ответил он, потому что там слишком много противников: "Меня там ненавидят". В Риге он оказался случайно. В Ленинграде жил на чердаке, да еще на уровне шестого этажа. Чтобы забраться в квартиру, надо было еще и в окно лезть. А квартиру не давали. Жена сделала обмен, - решили пожить в Риге. Спустя годы попытался обратиться в Союз писателей на счет жилья, а там сразу поставили вопрос об исключении из Союза писателей СССР. Таковы нравы "инженеров человеческих душ". Дело поправил В. Конецкий, который был на том собрании и сказал, что это всех присутствующих надо исключить из Союза писателей, а не Пикуля.
Да разве у него одного были, мягко говоря, натянутые отношения с пишущей братией? А у Гоголя, Шолохова?.. Л. Ф Достоевская, дочь писателя, свидетельствует "...мать вспомнила разговор, состоявшийся у нее с мужем в день погребения поэта Некрасова, умершего несколькими годами раньше и похороненного на Новодевичьем кладбище женского монастыря. Мой отец произнес речь у еще открытой могилы поэта и печальный и подавленный вернулся домой. "Я скоро последую за Некрасовым, - сказал он матери. Прошу тебя, похорони меня на том же кладбище! Я не хочу заснуть последним сном на Волковом, рядом с другими русскими писателями. Они презирали меня, преследовали меня всю своею ненавистью и очень огорчали меня. Я хочу лежать рядом с Некрасовым, который всегда относился ко мне хорошо, который заявил первым, что у меня большой талант, и не забывал меня, когда я был в Сибири".
Господи, думаешь, вглядываясь в историю российской словесности, до чего же печальна жизнь великих наших художников слова, задыхающихся в атмосфере доброжелательности и зависти. Не потому ли грустная нота пронизывает их творения? Не избежал этой участи и Пикуль. И все-таки он победил, списав свое имя в историю культуры XX века.
Память, говорил он, тоже оружие. А знание истории России делает нас зорче разумом, тверже характером и богаче духом. Какие прекрасные и глубокие слова! "Феномен Валентина Пикуля ждут серьезного исследования его природы, хотя уже теперь многие признают, что это одно из ярких явлений русской литературы, - пишет современный исследователь. - В наше время он, может быть, как никто другой, сумел заново прочитать многие страницы истории, свидетельствующие о том, откуда пошла и что есть земля Русская, что значат для всего мира ее духовное величие и самобытная культура... Кабинеты сановников и театры военных действий, дворцовые интриги и сложнейшие социальные процессы, происходящие в народе, знаменитые исторические деятели и малоизвестные личности, прославившие, однако, отчизну своей неутомимой деятельностью - все они, как живые, встают со страниц романов и исторических миниатюр писателя. Века XVIII, XIX, XX перекликаются между собой. Богат, увлекателен и нов материал его произведений, вызывающих восторженные отклики миллионных поклонников его таланта и множество противоречивых оценок писателей, философов и историков. Одни одобряют, другие порицают, третьи злобно завидуют, но пока еще никто не дал по-настоящему глубокого анализа и объективной оценки его творчеству. Оно ждет исследователей, хорошо знающих и любящих свой народ, его историю и культуру".16
Жизнь не щадила его, давая лишь небольшие передышки. Однако же он не поддался отчаянию и пессимизму. Способность творить во имя истины и высоких гражданских идеалов приобщили Валентина Пикуля к сонму славных сынов России. Он не один такой.
Русская литература - достояние человечества, а ее создатели увенчаны мученическим терновым венком - символом святости.
Художественные открытия связаны с изображением крупных событий и преобразований, происшедших в мире в XX столетии, и среди них - борьба советского народа с фашизмом. У истоков прозы о войне стояли М. Шолохов, Л. Леонов, А. Толстой, Л. Соболев, А. Фадеев, В. Воробьев, К. Симонов и многие другие известные писатели.
Особое место в этом ряду занимают два литературных шедевра, никем не превзойденные - это рассказ Михаила Шолохова "Судьба человека" и баллада Михаила Исаковского "Враги сожгли родную хату". В них воплощены страдания, боль и горькая судьба народа-победителя. В них же отразился пророческий дар наших великих художников слова. Вот дивная баллада Михаила Исаковского:
Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.
Куда ж теперь идти солдату,
Кому нести печаль свою?
Вздохнул солдат, ремень поправил,
Раскрыл мешок походный свой,
Бутылку горькую поставил
На серый камень гробовой.
"Не осуждай меня, Прасковья,
Что я пришел к тебе такой:
Хотел я выпить за здоровье,
А должен пить за упокой.
Сойдутся вновь друзья, подружки,
Но не сойтись навеки нам..."
И пил солдат из медной кружки
Вино с печалью пополам.
Он пил - солдат, слуга народа,
И с болью в сердце говорил:
"Я шел к тебе четыре года,
Я три державы покорил..."
Хмелел солдат, слеза катилась,
Слеза несбывшихся надежд,
И на груди его светилась
Медаль за город Будапешт.
Против немецких захватчиков воевал весь народ.
Суровый реализм при изображении жизни народа в годы Великой Отечественной войны присущи роману Виктора Попова "Один выстрел во время войны". Речь идет о строительстве железной дороги в прифронтовой полосе в условиях зимы 1942-43 годов. На помощь воинам-железнодорожникам пришли женщины, старики, подростки, инвалиды - все, кто мог еще хоть как-то работать. Впечатляюще рассказано здесь о беспрецедентном подвиге, - в канун Курской битвы и уже во время разгорающегося сражения всего за тридцать два дня была проложена железная дорога для Воронежского фронта.
Тяжелейший, на грани физического истощения, труд показан автором так, что у читателя не останется сомнений, - иначе и нельзя было действовать в то время. Вот один из эпизодов, воссоздающий предельно напряженную атмосферу прифронтового тыла: "Лицо Петра стало серым, осунулось, под глазами появились темные круги. Он сжимал ручки захвата, похожего на большие, темного железа ножницы, под общую команду ритмично вместе со всеми дергал рельс, подтаскивая к платформе. У Дмитрия тоже серое лицо и предельно усталые глаза. И он в общем ряду по команде тащит рельс.
- У меня руки ничего не чуют, - облизал потрескавшиеся губы Петр.
- Инструмент не урони, - посоветовал Дмитрий, - ноги отобьешь.
- Пальцы не разжимаются, так что не уроню. Если уж вместе с щипцами упаду.
Дмитрий поднял глаза.
- Ты мне смотри...
А сам тоже не мог разжать пальцы. Да это и хорошо, они как механический захват: взялся один раз за ручки - и словно не существует больше ни рук, ни этих железных клещей - дергай на себя длинную тушу рельса, и больше ничего.
- На фронте, думаешь, легче, и воюют, не падают.
И самому от своих же слов становилось устойчивей на земляном полотне дороги, освобожденном от шпал и рельсов. А то земля будто уплывала из-под ног..."
Так ковали победу наши отцы и деды. Вера и твердость духа, живущие в людях, облегчают в тяжелейших условиях доведенный до автоматизма физический труд, в обычных обстоятельствах называемый каторжным.
Но писатель не ограничивается правдивым изображением изнуряющего труда в годы войны, он стремится раскрыть природу патриотизма человека, покоящегося на высокой нравственности, доблести и самоотверженности. Роман Виктора Попова достойно продолжает лучшие традиции литературы, посвященной жизни советского человека в экстремальных условиях.
"Для нашей родины всегда будет святым день 9 мая, и всегда люди мысленно будут возвращаться к маю 1945 года, - скажет маршал Георгий Константинович Жуков. - В те весенние дни был закончен великий путь, отмеченный многими жертвами. И наш человеческий долг, поздравляя друг друга с праздником, всегда помнить о тех, кого нет с нами, кто пал на войне. Празднуя Победу, мы всегда будем вспоминать, какие качества нашего народа помогла одолеть врага. Терпенье, мужество. Величайшая стойкость. Любовь к Отечеству. Пусть эти проверенные огнем войны качества всегда нам сопутствуют. И всегда победа будет за нами". Великий путь, отмеченный многими мертвыми... Поистине - это немеркнущие страницы истории народа.
Художественная летопись о Великой Отечественной войне достойно продолжает традиции русской классики XIX столетия. Характерно, что каждому этапу ее развития присущи свои подходы и решения. Но общее, что их объединяет, - это стремление реалистически, без ложного пафоса показать человека в острейших драматических ситуациях, когда на прочность испытывается сила его духа, социально-нравственные идеалы.
Поэтому вряд ли правомерно тему о войне вырывать из общего контекста литературного процесса. Настоящая литература - это прежде всего отражение духовного состояния народа в конкретных исторических условиях. Само понятие "военная литература" грешит некой обособленностью, надуманностью - армия составная часть народа, а война - суть движение и напряжение его сил снизу и доверху, до самых сокровенных глубин с учетом всех его физических, исторических и духовных ценностей. Вспомним хотя бы "Войну и мир" Л. Толстого и "Тихий Дон" Шолохова. О чем они? Только ли о войне? Нет. Перед нами два великих произведения о многогранной жизни народа, его нравственном и духовном состоянии. Их можно сравнить с мощными вулканическими извержениями или даже землетрясениями огромной духовной силы на переходных этапах человеческой истории; они дают направление не только и не столько художественному развитию, но определяют движение национального духа.
В этом плане представляется интересным суждение о неоконченном романе Шолохова "Они сражались за Родину" французского писателя Андре Вюрсмера. "Герои нового романа Шолохова, - пишет он, - сражались за родину в справедливой войне, иначе говоря - против того невероятного безумия, каким является война, ибо они сражались за то, чтобы положить конец войнам". По его мнению, шолоховское произведение, отнюдь не картины битвы при Ватерлоо, созданные Фабрисом. Фабрис давал понять, что главные действующие лица сражения не более как слепые пешки. Иное у Шолохова - каждый его солдат сознательный воин, понимающий свой долг, свою ответственность. В то же время - и в этом заключается убеждающая сила книги - каждый из трех солдат (главные герои романа. - Н. Ф.) - есть человек со своими особыми человеческими качествами. Это люди в одинаковых солдатских шинелях, но люди отнюдь не обезличенные. "Воюем-то мы вместе, а умирать будем порознь, говорит один из них, - и смерть у каждого из нас своя собственная, вроде вещевого мешка с инициалами, написанными чернильным карандашом..." Они просто ощущают лежащую за их спиной страну как нечто свое собственное. И высшее самопожертвование становится для них чем-то само собой разумеющимся".17
Книги писателей, на собственном опыте познавших жестокие законы войны - это взволнованное повествование о фронтовых буднях, о преодолении нечеловеческих страданий, о личном мужестве и героизме. На II съезде писателей РСФСР (1995 г.) Леонид Соболев говорил, что о войне сказано далеко не все, что одна за другой стали появляться книги с недосказанной правдой. По его словам, новый творческий поиск, вызвавший немало споров, отличали "три характерные особенности, тесно между собой связанные. Во-первых, стремление вглядеться в "пядь войны" - в один безымянный рубеж, в одну или две солдатские судьбы, в один бой, чтобы иметь возможность наиболее подробно описать происходящее в душе одного человека, оказавшегося в самом пекле войны. Во-вторых, война теперь показывалась непременно в своих буднях, без парада, без исключительных подвигов, с кровью, грязью, с трупным смрадом, с ужасом смерти и бессмысленностью разрушений, - а также во всех подробностях, порой отвратительных, так, как она проходила в действительности. В-третьих, внимание писателя привлекали сложные и трудные переживания рядового участника событий, иногда не понимавшего их смысла, но принужденного жесткой необходимостью выполнять свой солдатский долг и гибнуть, вернее, уничтожаться военной смертью, равнодушной и неумолимой".
Начиная с 60-х годов, писатели стремятся осмыслить общий ход военной поры, определив масштаб побед и поражений. Об этом много писали и еще будут писать. Наша задача иная - извлечь из огромного литературного потока то, что пощадило время. В данном случае речь идет о повести "Батальоны просят огня" (1957 г.) и романе "Горячий снег" (1969 г.) Ю. В. Бондарева.
Сюжет "Батальонов..." прост, как сюжеты всех повестей и романов писателя. Главное в них - живость характеров, колорит окружающего мира и характерность деталей... Итак, осень сорок третьего. Оказывая упорное сопротивление, немцы пятятся на запад. Батальону Бульбанюка, которому придана батарея капитала Ермакова (главный герой), приказано форсировать Днепр, сковать силы противника и тем самым обеспечить успешное наступление дивизии. Одновременно такая же задача поставлена перед батальоном Максимова. При этом предполагалось, что в критический момент дивизия поддержит батальоны артиллерийским огнем. Но такой поддержки они не получили. Окруженные во много раз превосходящими силами врага, батальоны мужественно сражались и выполнили свой долг ценой своих жизней.
Фронтовые будни изображены в повести правдиво и несут в себе "жестокий драматизм": преодоление страха, холод, предельное напряжение душевных сил и смерть. Тут в полную меру проявляется достоинство, доброта, нравственная чистота и дружба. Но здесь же дают о себе знать трусость, ненависть, злоба, предательство. Впоследствии автор скажет: "Мы стали солдатами в восемнадцать лет. В войну мое поколение научилось и любить, и верить, и ненавидеть, принимать и отрицать, смеяться и плакать". Война, будто, чудовищной силы смерч, все втянувший в свою воронку, отодвинула в сторону многое из того, чем до сих пор занимались люди, властно подчинив жизнь одной цели - выстоять и победить. Да, все завертелось в бешеном темпе, образуя гигантский водоворот людских судеб. Никто из тех, кто попал в ее дьявольское горнило, уже не оставался тем, кем был или казался прежде; каждый, подвергаясь жестокому испытанию на прочность, представал в своем виде - война не равняла людей - нет! - она выявляла в них настоящую сущность. Каждого из персонажей писатель наделяет только ему присущими индивидуальными особенностями - лицо, характер, речь, судьба. Но все они объединены чувством любви к Родине.
Для Ермакова война стала привычным делом, он свыкся с фронтовой обстановкой, любит риск, напряженные минуты боя. Однако главное в другом: Борис тоскует по мирной жизни, по тихим московским читальням. И звание, ордена, славу отважного офицера готов отдать за одну лекцию по высшей математике. Война не убила в нем доброты и сердечности, как сохранили их его фронтовые друзья Орлов, Шура, Скляр, Жорка Витковский, братья Березкины, Лазунчиков... Но реальность диктует свои законы - батальон истекает кровью. Уничтожены огневые точки, кончились боеприпасы, немецкие танки надвигаются со всех сторон, уничтожая на своем пути все, что сопротивлялось, жило. "До последнего стояли. Танками давили", - читаем. А в другом месте: "Печально пахло горьким дымом, дождь пригасил пожары, но тугое урчание танков, торопящиеся, взахлеб, вспышки стрельбы доносились из деревни. Там добивали остатки батальона..."
Наряду с нарастанием ожесточенности сражения в Ново-Михайловке уплотняется ткань художественной изобразительности сочинения. Большой силы экспрессии и эмоциональной напряженности достигает автор в сцене прорыва израненных солдат из плотного немецкого окружения. Семь человек - вот, все, что уцелело из батальонов.
Конечно, в изображении батальных картин большую роль сыграл фронтовой опыт писателя. Но не только лично пережитое. Разгоревшаяся в 60-е годы дискуссия о том, может ли правдиво писать о войне человек, который не был ее участником, по существу, праздное занятие. Как и чересчур категорическое мнение, что "не имея личного военного опыта, о войне писать вообще невозможно" (К. Симонов). Следуя подобной логике, можно дойти до утверждения, будто читатель, не участвовавший в войне, не поймет книг о ней. Тогда для кого и зачем пишутся подобные сочинения?
Здесь не следует упускать из виду, что искусство - особая сфера человеческой деятельности, где главными, решающим является не личный опыт, но сила воображения, способность перевоплощения, "вживания" в материал, проще говоря, художественный талант. Хотя, конечно, нельзя не согласиться с мнением, что в основе творчества лежит опыт, жизнь, знаменательные события эпохи, свидетелями которых мы были. В этом смысле Великая Отечественная война являлась не только тягчайшим испытанием, но и школой мужества. Стало быть, слияние личного опыта с опытом поколений и являет собой ту плодоносную почву, на которой произрастает искусство.
Но продолжим разговор о "Батальонах...". Жизнь человека - наивысшая ценность - таков лейтмотив повести. Отсюда обостренное чувство вины перед павшими, ответственность за жизнь тех, кто рядом. Это присуще Бульбанюку и Ермакову, Гуляеву и Кондратьеву. "Мне, может, и умереть судьба. А вот людей... людей... не уберег... Первый раз за целую войну не уберег. Ничего не мог сделать", - вот что терзает душу смертельно раненного комбата Бульбанюка. Приступы тоски, стальными клещами сжимающие сердце полковника Гуляева, объясняются гибелью батальонов, которым он не мог ничем помочь в момент окружения.
Цена победы и ценность человеческой жизни. Должна ли стрелка качнуться в ту или иную сторону, если бросить их на чашу весов? Разрешимо ли противоречие между неизбежностью платить за победу человеческой жизнью и желанием добра человеку? Эти вопросы с особой силой звучат при столкновении Ермакова и Иверзаева, воплощающих в себе два непримиримых начала... Потрясенный гибелью батальона, в изодранной одежде, оглушенный боем и измотанный до предела, Ермаков идет к командиру дивизии. Он хочет знать, почему и кто обрек батальон на гибель. Иверзев предстал перед ним во всем своем блеске: "На крыльцо шагнул полковник Иверзев, высокий, возбужденный, в длинном стального цвета плаще... Возбужденным, непоколебимым здоровьем веяло от молодого, полного лица, от сочного голоса, от прочной, большой фигуры уверенного в себе человека; и глаза его, которые, очевидно нравились холодной синевой женщинам, блестели сейчас настороженно-вопросительно. "Да, тот Иверзев, - подумал Ермаков. - Тот, который отдавал приказ!"". И в ответ на слова капитана, что батальон дрался до последнего патрона, что люди до последней секунды ждали помощи и остались в живых только пять человек, Иверзев говорит ровным, металлическим голосом совсем о другом, не относящемся к трагической судьбе сотен людей: о том, что завтра будет взят Днепров, что заканчивается формирование новых батальонов и что от капитана требуется подробная докладная записка об обстоятельствах гибели батальона. Ермаков взбешен.
"- А мы там... под Ново-Михайловской думали не о пополнении и докладных... О дивизии, о вашей поддержке думали, товарищ полковник. А вы сухарь, и я не могу считать вас человеком и офицером.
- Что-о? - Иверзев сделал шаг к Ермакову, в его раскосившихся глазах, горячо блеснувших на белом лице, выразился несдержанный гнев, а пальцы правой руки нервно сжались в кулак, ударили по перилам. - Замолчать! Под суд отдам! Щенок!.. Под суд!"
Это не просто угроза. Иверзеву необходимы веские доводы в свою пользу, это развязало бы ему руки, успокоило, утвердило в правоте и непогрешимости совершаемых им поступков. Вихрь мыслей пронесся в его голове... "Шел дождь, было сыро в комнате, законом сумеречно-уныло отсвечивали поникшие кусты в палисаднике, и на крышу, шумя по-осеннему, наваливались ветви сосен. Пытаясь неопровержимой логикой рассуждений успокоить себя, он думал, что этому артиллерийскому офицеру, видевшему гибель батальона, еще трудно было понять, какое значение в общей операции армии под Днепровом приобретали бои в Ново-Михайловке и Белохатке. Что ж, за этим офицером стояла еще большая правда ответственность за гибель батальона, за ним же, Иверзевым, стояла еще большая правда ответственности за всю дивизию. И эта стойкость батальонов Бульбанюка и Максимова была для него, и не только для него, лишь шагом к Днепрову, маневром, который должен был в определенной степени обеспечить успех всей операции. Он знал, что завтра решится все..."
Но эта, казалось, убедительная логика самооправдания не успокоила Иверзева. Он считал себя сильной личностью, был убежден, что обязан заставлять подчиненных выполнять свою волю. Действия Ермакова не укладывались в его схему, разрушали его. Иверзев знал также, что в случае неудачи с взятием Днепрова обязательно будут искать виновных, которые должны быть. Надо выждать, осмотреться - и он приказал вызвать майора Семинина и двух автоматчиков. Ермакова арестовали.
Как бы там ни было, в характере Иверзева писатель показал то, что в 60-е годы считалось нетипичным для военной поры, не укладывалось в общепринятые схемы, а потому или замалчивалось, либо строго порицалось.
Критика нервно засуетилась. В пору публикации "Батальонов..." появились статьи, оправдывающие Иверзева на том основании, что в своих действиях он исходил из своей правды, правды командира дивизии, которая выше и справедливее правды подчиненного. В известном смысле это была дань так называемой теории "двух правд", которую, намекалось, исповедует и Бондарев. Иные рассуждали так: чем старше офицер по должности, тем большая ответственность ложится на его плечи - за все, и прежде всего за людей, - и тем глубже скрыты, менее доступны для "простого" глаза его намерения, поступки и решения. Другими словами, руководящий товарищ (у Гоголя "значительное лицо") прав по-своему и судить о его поступках необходимо с учетом его положения. Посему, утверждалось, правда Иверзева большего масштаба и большей исторической справедливости, нежели правда Ермакова. Итак, правда подчиненного и правда начальника, обладающая большей исторической справедливостью; существование некоего особого иверзевского человеколюбия, которое, надо палагать, подлиннее человеколюбия Ермакова.
Как же разворачиваются события в сочинетии? "Иверзев шагнул к брустверу, ноздри его раздувались, две волевые складки углубились в краях рта.
- Разглагольствуете тут, а батальон лежит! Весь батальон лежит! Двух дзотов испугались? Вперед! Все испортите! Мы первые должны ворваться в город! Иначе - грош нам цена!.."
Жажда любой ценой добиться личного успеха, стремление выслужиться, сделать карьеру - вот что принудило его бросить батальон на пулеметы. Только это - и больше ничего.
"- Простят ли нас матери убитых - не знаю, - сказал Алексеев как можно спокойней. - Я ненавижу кровь, товарищ полковник, хотя это и война.
- Мы взяли Днепров, - охрипло выговорил Иверзев. - Взяли!..."
Какое ему дело до слез матерей, до гибели солдат и офицеров - лишь бы там, наверху, оценили его усердие. "Есть такие, которые надеются, Россия огромна людей много. Что там, важно ли, погибла сотня, другая людей", скажет Ермаков.
И вот что любопытно: конфликт между Иверзевым и Ермаковым, разрастаясь и обостряясь, грозил изменить русло повествования, подчиняясь логике развития характеров в создавшейся ситуации. Тут начиналась трагедия Ермакова, которая могла резко изменить звучание и смысловой настрой всей повести. Возможно, это не вписывалось в общий замысел писателя, хотя, как известно, в "Батальонах..." первоначально не было атаки с непосредственным участием Иверзева, совсем по-другому складывалась судьба капитана Ермакова после ареста, а также был не столь благополучным финал... Что же произошло: вмешались "сиятельные вершины", цензура или явилось, скажем так, волеизъявлением повествователя? Когда-нибудь мы, может статься, узнаем, что случилось. Время, великий волшебник, возвращает явлениям и фактам их подлинность, людям - их настоящий облик, а истории - правду...
Нередко о настоящем явлении искусства можно судить не только по доброжелательному восприятию современников, но и по яростным нападкам критики, которая нередко привержена укоренившимся в обыденном сознании предрассудкам. Полистаем пожелтевшие газеты и журналы почти полувековой давности. О, здесь можно найти много прелюбопытного. "Неполноценность повести "Батальоны просят огня" не только в надуманности основной тактической ситуации, - писал критик "Знамени" (1958, No 3). - Ведь очевидно, что, когда дело касается человеческих жизней, важна не только победа, но и средства ее достижения. Если бы Ю. Бондарев следовал гуманистическим традициям советской литературы, он, конечно, использовал бы изображение сложившейся на плацдарме обстановки для осуждения бездушного комдива. Но автор повести прошел мимо этой благородной задачи (...) души советских людей показаны в повести однобоко, духовный мир героев принижен". Более того, "потерян нравственный критерий, автор как бы равнодушно взирает на добро и зло". И увы, и ах: "Положительные образы повести Ю. Бондарева, к сожалению, не обладают достоинствами настоящего советского человека... Поэтому повесть "Батальоны просят огня" не только ничем не обогащает нашу литературу о войне и армии, но и изображает войну как бы в кривом зеркале".
А три месяца спустя, в июльском номере (1958 г.) журнала "Москва" рецензент вещал тоном, не оставляющим никаких надежд: "...опубликование повести "Батальоны просят огня" событие более печальное, чем радостное (...). Если судить по частностям, по отдельным фактам, - будто бы правда: были у нас за время войны и ошибки, встречались и плохие командиры. Если же судить по большому счету, сообразуясь с художественными обобщениями, которые предлагает нам автор в созданных им образах, то приходится сказать противоположное: неправда!" Каков же вывод? "Своей повестью Юрий Бондарев погрешил против правды жизни". Кроме того, находились и такие критики, которые порицали писателя за то, что его "персонажи выступают людьми жестокими, недоброжелательными друг к другу, а поэтому автор вольно или невольно вступает в противоречие с суровой, но героической правдой военного подвига советских людей". ("Литература и жизнь", 1958, No 3). "Писатель как будто сознательно идет на "приземление" всего, о чем он пишет (...). Мы не можем согласиться ни со многими образами рядовых солдат, выведенных в повести, ни с той ролью, которую вольно и невольно приписал Ю. Бондарев Иверзевым в событиях последней войны. Написан Иверзев так, что порой теряешь ощущение, где у него кончается ошибка и начинается преступление. Какая-то смутность, идейная и художественная нечеткость чувствуются во всем повествовании..." ("Комсомольская правда", 1958, 25 июня).
Так ополчились рецензенты массовых изданий против повести, знаменующей собой целое направление в военной прозе. Увы, таков удел художника, ломающего стереотип и инертное восприятие действительности.
При встрече с явлением искусства нас занимают как идеи, сюжет, образы, так и то, как пишет данный автор, в чем состоит его оригинальность, каков уровень художественного мастерства. На первый план тут неизбежно выходит слово как "первоэлемент литературы" (Горький). Слово в литературе не только несет определенную информацию, но одновременно служит средством эстетического воздействия через художественные образы, идеи, сюжет.
Слоговая и языковая палитра военной прозы Бондарева отличается буйством глагольных форм, богатством оттенков и полутонов плотно сотканной словесной ткани. Вот: "Деревня горела, черный дым полз над плетнями, искры в горячий пепел сыпались на шинели, жгуче-острым огнем пылающей печи дышало в лицо. Но никто из них особенно не чувствовал этого, не защищал волос, не прикрывал глаза от жара, - после неестественного напряженного боя какой-то темный козырек висел над бровями, мешал видеть и небо и землю. И хотя пылали вокруг окраины и оранжевые метели огня, дыма и искр бушевали за плетнями, никто не глядел по сторонам. Смешанный треск очередей, визг пуль в переулках, звенящая россыпь мин впереди - все это после получасовой бомбежки представлялось игрушечным, неопасным". Столь выразительную картину помогли нарисовать глаголы, передающие движение и напряженность ситуации, равно как и врожденное чувство гармонии и ритма художника. Последнее все реже и реже встречается в нашей литературе.
Юрий Бондарев наделяет слово экспрессивной насыщенностью, живописно-образной пластикой. У него светятся каждым листом рыжие осины, небо сияет стеклянно высокой синевой, весь Днепр становится оранжевым, а накаленный закат горит на половину неба... Не помнится, чтобы у другого писателя тишина была "оглушительной", темнота "невесомой", трава "аспидно-черной", а снег не только "белый", "синий", "голубой", "пепельный", "фиолетовый", "сиреневый", "розовый", "лиловый", но и "горячий"... Словесные нити расцвечены всеми цветами радуги. Слова как бы источают запахи, рассыпаются фейверком световых бликов и цветовых пятен. Вместе с тем, бондаревская природа многокрасочна, ее цветовая и звуковая гамма богата и подвижна. Тона и полутона, едва уловимые оттенки приглушенной световой гаммы, разнообразят пейзаж, создают настроение. "Пустой, перепутанный паутиной садик был насквозь пронизан золотистым солнцем. В теплом воздухе планировали листья, бесшумно стукаясь о ветви, цепляясь за паутину на яблонях". А в другом месте: "Ночь была на переломе луна еще сияла за деревьями, над тихой деревней, а в побледневшем небе звезды сгрудились в высоте за деревьями, над тихой деревней, а в побледневшем небе звезды сгрудились в высоте и казались светлыми туманными колодцами. Парк сухо скребся оголенными ветвями, шумел предутренним ветром - свежо, влажно потянуло с низин".
Погружаясь в художественный мир писателя, важно отрешиться от всех других задач и представлений, поскольку мир сей не похож на все остальные, это его одного мир - и никого другого. В своей повести Юрий Васильевич показал, что война, как трагический излом бытия, является жесточайшей проверкой ценностных человеческих качеств. И сделал это хорошо. По признанию Константина Симонова, "Батальоны просят огня" многому научили даже самых маститых писателей. На небосклоне русской литературы вспыхнула яркая звезда.
Роман "Горячий снег" находится на грани двух творческих этапов Бондарева: в некотором роде он подводит итог первому и открывает второй реалистически более углубленный, приближенный к послевоенной действительности с ее социально-нравственными проблемами, сложными характерами и конфликтами. (Между "Батальонами..." и "Горячим снегом" написаны "Последние залпы" /1959 г./, "Тишина" /1964 г./, "Родственники" /1969 г./).
Обращение к теме Великой Отечественной в конце 60-х годов не было случайным. В самом обществе назрела потребность достойно оценить героизм народа и извлечь уроки из недавней истории, найти точки соприкосновения минувшего и настоящего. Все, как известно, обусловлено временем, вместе с тем связано с историей, ибо нет настоящего ради настоящего и нет прошлого ради прошлого. По словам писателя, беда некоторых романов о войне в том, что исторические и неповторимые сороковые годы не освещены мыслью, протянутой из современности. Безусловно, здесь важную роль играет не только воссоздание, что было, но и изображение того, как было. Воссоздавая прошлое, писатель стремится увидеть в нем силовые линии, протянутые в настоящее, которое, в свою очередь, диктует вполне определенное к нему отношение.
Как свидетельствует автор "Горячего снега", он написал о войне несколько по иному, чем в повести "Батальоны просят огня". И не только в плане художественном, но и в плане историческом: ведь между романом и повестью пролегло одиннадцать лет. Это тоже было стремление к познанию и как бы толчком биографии (не прошлой, а настоящей) - "пора более широкого осмысления человека на войне, пора какого-то накопления, сделанного не мной, а самим временем. Это своего рода категорический императив, исходящий из самой жизни. Однако "Батальоны просят огня" и "Горячий снег", как мне кажется, не спорят друг с другом. Это родные братья, у позднего брата лишь больше морщин и больше седины на висках. Я хочу сказать, что время живет в писателе, так же как и писатель живет во времени".
Бесспорно, жизнь вносит коррективы в освещение событий и исторических лиц. Вспомним: повесть "Батальоны просят огня" вышла в свет в середине 1957 года, когда еще давала о себе знать известная скованность в оценке минувшего, бытовала узость взгляда на войну - и в этом были грешны не только писатели. Вернее, это не вина, а скорее их беда. Если и вина, то не та, за которую можно обвинить всю литературу. Скажем, о драматических событиях первого этапа войны, о трудностях и ошибках вообще запрещалось писать. Но к концу 60-х было осмыслено по-новому воспринято. В искусстве назрела потребность в эпических полотнах. Если продолжать мысль Бондарева, то по сравнению с повестью "Батальоны просят огня" у старшего брата, то есть романа "Горячий снег", не только "больше морщин и больше седины на висках", но (что весьма существенно!) больше раскованности, смелости в выводах и художественных обобщениях.
"Горячий снег" - это реалистическое изображение войны в сочетании с психологическим анализом. Отсюда расширение места действия - окоп, блиндаж, узкая фронтовая полоса и одновременно - необъятные просторы русской земли, штабы дивизий и армий, ставка Верховного Главнокомандующего. В центре сюжета, развертывающегося в течение одних суток, - ожесточенное сражение с танковыми дивизиями Манштейна, рвущимися в Сталинград на помощь окруженной двухсоттысячной армии Паулса. Приказ генерала Бессона выражает суть трагической ситуации: "Стоять на занимаемых рубежах до последнего... О смерти забыть! Не думать о ней ни при каких обстоятельствах!" Само название - "Горячий снег" создает ощущение борьбы двух начал, для которых нет применения.
Идейно-художественное богатство произведения определяется глубоким анализом характеров, полифоническим звучанием, показом единства судьбы народной и судьбы отдельного человека, включенного в исторический процесс. Это бойцы и офицеры младшего и среднего звена - лейтенанты Кузнецов, Дроздовский, Давлатян, старший сержант Уханов, наводчики Нечаев и Евстигнеев, ездовые Рубин и Сергуненков, санинструктор Зоя Елагина и другие. У них разные характеры и жизненные идеалы, но у всех одна беда война, одна обязанность и отныне одно святое дело - защищать Родину. На вопрос, имеют ли герои "Горячего снега" прототипы, автор ответил, что он списывает своих героев со многих и ни с кого конкретно. Образы, близкие художнику по жизненному и нравственному опыту (Кузнецов, Давлатян, Дроздовский, Зоя), во многом списаны с реальных людей.
В то же время комдива Деева, генерала Бессонова, комиссара Веснина характеризует большая степень вымысла. Интересно, что к характеру Бессонова писатель пришел не сразу. Задолго до этого у него были встречи с полководцами Коневым, Москаленко, Батовым. В пору работы над романом состоялись беседы с маршалом Г. К. Жуковым. Это сказалось на образе командарма. В смысле сугубо художественном работа над характером Бессонова была для писателя "своего рода преодолением чего-то в самом себе, выходом за пределы уже познанного и освоенного".
Каков он, командующий армией Бессонов? Сложный и разный. Его размышления о сущем и переживания, о пропавшем без вести сыне, его встреча со Сталиным перед назначением, его постоянные думы о предстоящем сражении властно захватывают наше воображение и уже не отпускают до конца повествования. Талант, мужество, воля к победе - все это прошло закалку в сложном сорок первом году, когда приходилось отступать под натиском первоклассно вооруженных, вышколенных немецких войск.
Характерно, что масштаб происходящих событий раскрывается через восприятие Бессонова. Вот наблюдает он за медленно движущейся к фронту колонной, видит при изредка вспыхивающем свете фар затянутые в заиндевелые подшлемники лица солдат и командиров - и тяжкая дума овладевает им: этим солдатам предстояло незамедлительно вступить в бой, и, может, каждому пятому из них суждено умереть скорее, чем они думают. Они не знают и не могли знать, где начинается бой, не ведают, что совершают первый и последний марш в своей жизни. Лишь командующему армией дано ясно и трезво определить меру приближающейся опасности и знать, что на Котельниковском направлении фронт едва держится, что немецкие танки за трое суток продвинулись на сорок километров в направлении Сталинграда и что теперь перед ними одна-единственная преграда - река Мышкова, а за нею ровная степь до самой Волги. Он отдавал себе отчет и в том, что в эти минуты его армия и танковая армада Манштейна с одинаковой решимостью двигались к этому рубежу и от того, кто первым выйдет к Мышковой, зависело многое, если не все... Описание сражения на реке Мышковой делает честь всей военной прозе второй половины двадцатого столетия.
Вот чаша весов склонилась в сторону армии Бессонова, - немцы остановились, начинает отступление, и на новом витке борьбы возникает противостояние добра и зла. Однако рассматривается оно в широком аспекте. Пленный гитлеровский офицер разглагольствует в духе нацистских постулатов: никто, мол, не знает, где кончается добро и начинаестя зло, где искать истину; человек утверждается насилием, чувствуя себя богом, когда разрушает... Командующий ответит нацисту: "Мне ненавистно утверждение личности жестокостью, но я за насилие над злом, и в этом вижу смысл добра. Когда в мой дом врываются с оружием, чтобы убивать... сжигать, наслаждаться видом пожара и разрушения... я должен убивать, ибо слова здесь - пустой звук". Бессонов выражает народный взгляд на добро и зло, отвергающий как библейское всепрощенничество, так и имперскую философию насилия... Острый бондаревский резец высекает из хаоса войны образ прекрасного человека, которым может гордиться любая эпоха.
Контраст - один из излюбленных приемов писателя. При помощи контраста он усиливает напряженность ситуаций, подчеркивает разность характеров, углубляет психологические и портретные характеристики. Кажется, он пользуется этим приемом чаще и искуснее, чем другие наши писатели. Это может быть предметом социального исследования. В данном случае коснемся двух в известном смысле контрастных характеров - Бессонова и дивизионного комиссара Васнина. Колючий, подчеркнуто сухой, погруженный в сугубо профессиональные заботы командарм Бессонов - и открытый, светлый Веснин. Вместе с тем, член Военного совета добрее, терпимее к людским слабостям, чем командующий армией. В этом его сила, но в этом и слабость Веснина. В условиях недоверия, подозрительности и четко обозначившейся тенденции нетерпимости к правдивым, откровенным людям Веснин более уязвим, чем умеющий сдерживать себя, умудренный горьким опытом Бессонов. Это отлично понимает полковник Осин. Ни на минуту не забывая о высокой власти и личной храбрости Веснина, начальник контрразведки в то же время думает, что такие, как Веснин, не внушают "веры в прочность их положения" - они были слишком хорошими людьми для своего времени.
Юрий Бондарев обладает способностью искусно передавать тонкие оттенки чувств и мыслей героев, проникать в потаенные уголки их внутренней жизни. Большую роль здесь играет богатое творческое воображение, позволяющее видеть то, что скрыто в глубинах человеческой психики.
В этом плане весьма характерно описание последних мгновений жизни Веснина. Группе из четырех разведчиков преградили путь немецкие танки и автоматчики. Завязался неравный бой. И далее автор пишет: "Веснин все понимал с той оголенной трезвостью, в которой уже не было никакой надежды... Он все-таки не представлял, что может умереть через полчаса, через час, что мир сразу и навсегда исчезнет и его не станет... и вдруг он задохнулся - горячий, жесткий удар в грудь оттолкнул его, резко качнул назад, и то, что успел уловить Веснин, подавившись от этого удара не выговоренными словами, были повернутые к нему, немо кричащие о каком-то невозможном несчастье глаза майора Титкова. - Что он увидел на моем лице? мелькнуло у Веснина, и, удивленный этим выражением отчаяния и изумления в глазах Титкова, он той рукой, в которой был зажат пистолет, прикоснулся к груди, обессиленно отстраняя то неизбежное, что случилось с ним. - Неужели? Неужели это... Неужели так быстро настигло это? - подумал Веснин и с облегчением от внезапной, непоправимой и уже пришедшей понятости случившегося сейчас с ним хотел посмотреть на руку, чтобы увидеть, различить на ней кровь... Но не увидел крови".
Пулеметная очередь, убившая Веснина, не смогла мгновенно оборвать работу его сознания, и на какую-то секунду в нем ослепительно вспыхнуло и погасло то светлое, радостно-горьковатое, но самое дорогое, бесценное, что еще жило в его душе: "...знакомый и совершенно незнакомый голос потухал и потухал, отдаляясь в глухую пустоту, а багровые волны шли перед глазами, накатывали на что-то необъятно-огромное, мерцающе-черное, похожее не то на горячую выгоревшую пустыню, не то на южное, низкое, ночное небо. И мучительно стараясь понять, что это, он до пронзительной ясности увидел себя и дочь Нину в черной тьме южной ночи на берегу моря под Сочи, куда увез ее, разведясь с женой в тридцать восьмом году. Он почему-то в белых брюках, в черном траурном пиджаке стоял на песке пустынного пляжа с темными пятнами влажных и одиноких лежаков, стоял с горьким и душным комом вины в горле, зная, что здесь, на этом пляже, он после дневных прогулок с дочерью встречался с той женщиной, которая должна была стать его второй женой. И Нина, догадываясь о чем-то плакала, теребила его, хватала за белые брюки и, подняв к нему мокрое от слез лицо, просилась в Москву, к матери, умоляла отвезти ее: "Папочка, я здесь не хочу, папочка, я хочу домой, я хочу к маме, отвези меня, пожалуйста".
И, ощущая дрожащие, цепляющиеся руки дочери, ее слабенькое тельце, толкавшееся ему в ноги, он хотел сказать ей, что ничего не случилось, что все будет хорошо, но ничего не мог ни сказать, ни сделать - прочность земли уходила из-под ног..."
Известие о гибели Веснина вызвало у Бессонова чувство тоски и невосполнимой утраты. Он как бы со стороны взглянул на себя. И подумал о мягкой интеллигентности Веснина, его терпимости к людям, о непростительной, как злая бессмысленность, недоговоренности между ними, о своей замкнутости, а порою резкости.
В его памяти вдруг возник нетрезвый танкист из соседней армии, кажется, командир роты, обязанный жизнью Веснину. Да, в душе Веснина было меньше, чем у него, ожесточения к отчаявшимся, независимо от причины потерявшим волю к сопротивлению людям, думал он, вспоминая, что после трагедии первых месяцев сорок первого года намеренно выжег из себя снисхождение и жалость к человеческой слабости, сделав раз и навсегда вывод: или - или. Но Бессонов давно знал и то, что милосердный "удар вечности, опаляющий душу, не прекращает ни войны, ни страданий, не отстраняет живых от обязанностей жить. Так было и после известия о судьбе сына".
Конечно, в споре с самим собой можно кое-что и преувеличить. Но то, о чем думал Бессонов, не преувеличение, тем более не самооправдание - это его убеждение, порою не совпадающее с поведением и мнением Веснина; убеждение, от которого ему уже невозможно отказаться, хотя он понимает, что не всегда и не во всем прав. Именно таким вышел он из горнила тревожной и тяжелой жизни, выпавшей на долю первопроходцев нового мира.
...По свидетельству в одной из бесед (1975 г.) Шолохов сказал, что в "Горячем снеге" он показал не только отношение советского солдата к происходящему вокруг, но и раскрыл, из чего складывается великое чувство личной ответственности за все, что происходит в жизни. Три года спустя он снова вернется к роману - в дарственной надписи к "Тихому Дону": "Юре Бондареву с поклоном от жителя тех мест, где когда-то снег был горячим и осколки резали, как молодой лед. Обнимаю, Михаил Шолохов. 03.07.78 г.".
Эхо Великой Отечественной войны отдается болью в сердцах многих поколений. Быть может, никто проникновеннее, чем Расул Гамзатов, не сказал об этом.
Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю эту полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.
Они до сей поры с времен тех давних
Летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
Мы замолкаем, глядя в небеса?
Летит, летит по небу клин усталый
Летит в тумане на исходе дня,
И в том строю есть промежуток малый
Быть может, это место для меня!
Настанет день, и с журавлиной стаей
Я поплыву в такой же сизой мгле,
Из-под небес по-птичьи окликая
Всех вас, кого оставил на земле.
Глава четвертая
НА ПЕРЕЛОМЕ
Нам уже приходилось писать о том, что 70-е годы - это в некотором смысле, время своеобразной театрализации действительности, которая проникала в политическую, общественную и художественную практику. Дух театрализации витал на партсъездах и заседаниях Верховного Совета, в выступлениях партийных и государственных функционеров, на научных конференциях и форумах творческих союзов. Витрина, декорация, а не событие считалось главным в подобном общественно-политическом действе.
В литературе сие проявилось в творческих командировках для изучения жизни, декадах литературы, исчерпывающих кругозор писателей, что оборачивалось отрывом от реальной жизни, заметным ослаблением художественного анализа и сужением взгляда на окружающий мир. Не удивительно, что семидесятые не принесли крупных художественных открытий. Изящная словесность двигалась как бы по замкнутому кругу, варьируя давно избитые темы, характеры и сюжеты. Тут все привычно, обкатано, выверено - не было лишь творческого беспокойства, не было лишь правды и новизны... В литературной среде главным волнительным событием стали присуждения премий и орденов, перемещения в правлении союза писателей, а не новая талантливая книга или появление на литературном небосводе яркой звезды. "На Шипке все спокойно" - замерзшие спали непробудным сном... Между тем на страну стремительно накатывался всеобщий кризис, общество начинали захлестывать растерянность и пессимистические настроения. Вскоре их волны накатятся и на творческую интеллигенцию, а пока "На Шипке все спокойно".
Между тем 50 - 60-е годы отмечались крупными творческими успехами. Определяя состояние послевоенного литературного пятнадцатилетия, профессор А.И. Овчаренко писал: "Основное внимание советских писателей сосредоточивается на двух кардинальных темах - теме современной жизни и теме последней войны. Наблюдается необычайное расширение идейных, нравственных, даже "географических" горизонтов литературы, дальнейшее углубление ее гуманистического пафоса, бесстрашие и неуклончивость писателей при изображении трагических эпизодов жизни, неисчислимых препятствий, преодолеваемых строителями нового мира, обостренный внутренний драматизм, психологизм и проникновенный лиризм, разнообразие поэтических голосов, творческих манер, приемов мастерства, наконец, тесное переплетение судеб советских литератур с судьбами литератур всего мира... Для советских писателей не существует "запретных" и "неприкасаемых" тем. Их творчество обладает мощным полемическим запалом, вызывает резонанс во всем мире.
По-прежнему на первом плане в нашей литературе остается советский человек - рабочий, колхозник, солдат, офицер, ученый. Художественный мир пополняется множеством героев, долгое время по разным причинам не затрагивавшихся. Писатели стремятся избегать в их изображении искусственной "заданности", "программности", учась в этом отношении у М. Горького, М. Шолохова, А. Малышкина, показывают те реальные трудности, сложности, заблуждения, порой тяжёлые срывы, что приходится преодолевать человеку (даже самому передовому) на неторных путях к великой цели. Причем это трудности и материальные (производственные, экономические, физические), и духовные (нравственные, психологические, интеллектуальные, философские). Литература разрабатывает ряд новых конфликтов, например конфликт между человечностью и слепой исполнительностью (В. Тендряков, П. Проскурин), между человечностью и деловитостью (В. Липатов)"1
Несмотря на излишнюю пафосность и размашистость, здесь верно определено общее стремление литературы к расширению тематических и нравственных горизонтов, ее стремление к показу действительности как она есть. Хотя в эти же годы начинали заявлять о себе и серьезные негативные тенденции. Вспомним о том, что уже начиная с середины 50-х годов Шолоховым все чаще овладевает беспокойство о путях развития литературы. Впервые он публично заявил об этом в своей речи на Втором съезде писателей СССР, вызвавшей недовольство руководства СП и ворчание "сиятельных вершин". Наряду с большими успехами в литературе он отметил "поразительное и ничем не оправданное" падение "оценочных критериев", прочно "обосновавшемся среди критиков", о "проникновении в печать макулатуры, прививающей дурные вкусы не взыскательной части читателей, портящей нашу молодежь и отталкивающей от литературы читателей квалифицированных и по-хорошему требовательных, непримиримых в оценках", наконец. Шолохов говорил о необходимости поставить заслон "серому потоку бесцветной, посредственной литературы, который последние годы хлещет со страниц журналов и наводняет книжный рынок". Вместе с тем он указал на художественно слабые сочинения тех, кто присвоил себе право руководить творческим процессом. В частности, речь шла о повести Ильи Эренбурга "Оттепель" и романе Константина Симонова "Товарищи по оружию". Никто из делегатов съезда открыто не поддержал Шолохова, что свидетельствовало о многом и прежде всего - о складывающейся неблагоприятной ситуации для развития литературного дела.
Большой помехой в развитии литературы была так называемая "теория бесконфликтности", приверженцы которой исходили из вульгарного представления о том, что общество развивается без серьезных противоречий. Отсюда делался вывод, что предметом типизации могут быть только положительные явления. Всякое иное проявление о жизни объявлялось нетипичным. Между тем настоящий писатель воспринимает жизнь как борьбу за утверждение народных идеалов. Отсюда его непримиримость ко всякого рода социально-нравственным уродствам. Вот истоки его страстной нетерпимости к бездуховности, обывательщине, бюрократизму.
Особенно отрицательным со стороны власти было к сатирическому направлению. Авторы пускались на невероятные ухищрения, чтобы создать бесконфликтные произведения противоречащие самой природе жанра. По сути, три "теории" препятствовали развитию сатиры. Прежде всего "теория" типического, согласно которой отрицательные явления нетипичны; во-вторых, "теория" необобщающей сатиры, предполагающая, что сатира должна не создавать типы, а лишь описывать конкретные факты; и в-третьих, "теория" обязательности положительного героя в сатирическом произведении. Типизирование отрицательного преграждал путь не только сатире, но любой остро комической литературе, в фокусе внимания которой, как раз и находятся отрицательные явления жизни. О том, какие требования предъявлялись сатире в рассматриваемые годы, остроумно рассказывал Николай Акимов, страстный и неутомимый пропагандист комедийного искусства, известный деятель советского театра: "Сатира нам нужна острая, бичующая, смелая... Но что это у вас в руках? Бич сатирика? Не длинноват ли он? Попробуем отрезать конец. Еще покороче! Осталась рукоятка? Как-то голо она выглядит. А ну-ка, возьмите эти розы, укрепите их сюда. Еще немного лавров и пальмовую веточку! Вот теперь получилось то, что нужно. Что? Похоже на букет? Это ничего, наша сатира должна не разить, а утверждать. Теперь все готово. "Вперед, разите!"". И так, поправка за поправкой, совет за советом - и сатирик постепенно превращается в поздравителя... Дошло до того, что из театрального репертуара были снята даже драматургия родоначальника советской сатиры Владимира Маяковского.
Жизнь с ее сложными перипетиями и резкими поворотами начала все чаще оставаться где-то за пределами сознания многих литераторов. Впрочем, это довольно сложный вопрос, хотя многое зависит от того, как сам-то автор понимает и оценивает происходящее и, стало быть, насколько глубок его взгляд на реальные процессы жизни и ее изменения. Тем более, что они, эти жизненные процессы, дьявольски запутаны и сложны и не всегда понятны даже великим писателям. Здесь вспоминается одна запись Ф.М. Достоевского: "О, и Гоголь думал, что понятия зависят от людей (кара грядущего закона), но с самого появления "Ревизора" всем, хотя и смутно, но как-то сказалось, что беда тут не от людей, не от единиц, что добродетельный городничий вместо Сквозника ничего не изменит. Мало того, и не может быть добродетельного Сквозника...".2 Проще говоря, в советском обществе зрела необходимость структурных совершенствований образа жизни.
Михаил Шолохов, обладающий потрясающим чувством жизни и гениальным художественным инстинктом, быть может, как никто другой, болезненно переживал уценку социальных идеалов народа, сопровождаемых резким снижением уровня литературы. С тоской созерцая кремлевскую камарилью, на фоне которой маячили бездарные генсеки, явившихся главной причиной происходящего в стране. Тревога терзала его сознание. В марте 1978 года Михаил Александрович сделал последнюю попытку преодолеть безразличие властей предержащих к судьбам и бедам культурной и духовной жизни России. В письме на имя Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР Л.И. Брежнева он выразит свое возмущение унизительным положением русской культуры, четко спланированным ее разрушением, враждебным отношением к историческому наследию русского народа - и предложит меры к исправлению ошибок. Приведем этот неизвестный широкому кругу читателей документ.
"Дорогой Леонид Ильич! Одним из главных объектов идеологического наступления врагов социализма является в настоящее время русская культура, которая представляет историческую основу, главное богатство социалистической культуры нашей страны. Принижая роль русской культуры в историческом духовном процессе, искажая её высокие гуманистические принципы, отказывая ей в прогрессивности и творческой самобытности, враги социализма тем самым пытаются опорочить русский народ как главную интернациональную силу советского многонационального государства, показать его духовно немощным, неспособным к интеллектуальному творчеству. Не только пропагандируется идея духовного вырождения нации, но и усиливаются попытки создать для этого благоприятные условия.
И все это делается ради того, чтобы, во-первых, доказать, что социализм в нашей стране - это, якобы, социализм "с нечеловеческим лицом" созданный варварами и для варваров, и, во-вторых, что этот социализм не имеет будущности, так как его гибель предопределена национальной неполноценностью русского народа - ведущей силы Советского государства.
Особенно яростно, активно ведет атаку на русскую культуру мировой сионизм, как зарубежный, так и внутренний. Широко практикуется протаскивание через кино, телевидение и печать антирусских идей, порочащих нашу историю и культуру, противопоставление русского социалистическому. Симптоматично в этом смысле появление на советском экране фильма А. Митты "Как царь Петр арапа женил", в котором открыто унижается достоинство русской нации, оплевываются прогрессивные начинания Петра I, осмеиваются русская история и наш народ. До сих пор многие темы, посвященные нашему национальному прошлому, остаются запретными. Чрезвычайно трудно, а часто невозможно устроить выставку русского художника патриотического направления, работающего в традициях русской реалистической школы. В то же время одна за одной организуются массовые выставки так называемого "авангарда", который не имеет ничего общего с традициями русской культуры, с её патриотическим пафосом. Несмотря на правительственные постановления, продолжается уничтожение русских архитектурных памятников. Реставрация памятников русской архитектуры ведется крайне медленно и очень часто с сознательным искажением их изначального облика.
В свете всего сказанного становится очевидной необходимость еще раз поставить вопрос о более активной защите русской национальной культуры от антипатриотических, антисоциалистических сил, правильном освещении её истории в печати, кино и телевидении, раскрытии её прогрессивного характера, исторической роли в создании, укреплении и развитии русского государства. Безотлагательным вопросом является создание журнала, посвященного проблемам национальной русской культуры ("Русская культура"). Подобные журналы издаются во всех союзных республиках, кроме РСФСР.
Надо рассмотреть вопрос о создании музея русского быта. Для более широкого и детального рассмотрения всего комплекса вопросов русской культуры следовало бы, как представляется, создать авторитетную комиссию, состоящую из видных деятелей русской культуры, писателей, художников, архитекторов, поэтов, представителей Министерства культуры Российской Федерации, ученых-историков, филологов, философов, экономистов, социологов, которая должна разработать соответствующие рекомендации и план конкретной работы, рассчитанной на ряд лет.
Дорогой Леонид Ильич! Вы многое сделали для разработки конкретного плана подъема экономики нечерноземной зоны Российской Федерации, то есть тех районов, которые составляют изначальное историческое ядро России. Приятно отметить, что этот план встретил всеобщее одобрение и в настоящее время успешно претворяется в жизнь.
Деятели русской культуры, весь советский народ были бы Вам бесконечно благодарны за конструктивные усилия, направленные на защиту и дальнейшее развитие великого духовного богатства русского народа, являющегося великим завоеванием социализма, всего человечества.
Михаил Шолохов".3
Комиссия ЦК во главе с кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС Демичевым П.Н. полностью подтвердила (5 июня 1978 г.) факты и концепцию письма Шолохова. И что же? А ничего - письмо спрятали в архив. Вывод таков: "...изображать дело таким образом, что культура русского народа подвергается ныне особой опасности, связывая эту опасность с "особенно яростными атаками как зарубежного, так и внутреннего сионизма", означает определенную передержку по отношению к реальной картине совершающихся в области культуры процессов. Возможно, т. Шолохов оказался в этом плане под каким-то, отнюдь не позитивным, влиянием. Стать на высказанную им точку зрения означало бы создавать представление об имеющемся якобы в стране некоем сионистском политическом течении или направлении, то есть определенной политической оппозиции". Посему: "Разъяснять т. М.А. Шолохову действительное положение дел с развитием культуры в стране и в Российской Федерации, необходимость более глубокого и точного подхода к поставленным им вопросам в высших интересах русского и всего советского народа. Никаких открытых дискуссий по поставленному им особо вопросу о русской культуре не открывать".
Тут мы являемся свидетелями вырождения политики в мелкое политиканство. Ведь, чтобы понять природу социалистической цивилизации, необходимо глубоко разобраться в феномене Шолохова, которого родила революционная эпоха. Именно он бросил яркий луч света на культуру ХХ столетия. Мы с полным правом можем утверждать, что по остроте и глубине социального анализа, по богатству и сложности художественных образов Шолохов далеко превосходит все, что создано в ХХ веке. Никто не обладает такой силой творческой мысли, такой страстностью темперамента и непоколебимой верой в созидательную природу человека. Под его пером оживают гордые и вольнолюбивые люди, поставленные в трагические условия. Но жизнь шолоховских героев - это и его, художника, жизнь. Потому-то всякое явление окружающей действительности, важное событие он измерял "народным аршином", определявшим существо свободы творчества.
Почему художники и мыслители единодушно говорят о животворной, светлой природе искусства? Ведь среди высоких художественных образцов, вошедших в золотой фонд классики, нет, строго говоря, ни одного, в котором безраздельно царили бы радость и безмятежное счастье. Беспокойство, борьба за правду, любовь, преодоление страха, жажда свободы, без которой человек перестает быть самим собой, - вот что характеризует истинное явление искусства. В царстве сытости и бездуховности, равно как и в атмосфере всеобщего страха и безнадежности искусство не процветает. "Истинное искусство только то, которое доставляет высшее наслаждение, - писал в свое время Ф. Шиллер. - А высшее наслаждение - это свобода духа в живой игре всех его сил".
Итак, свобода духа как высшее наслаждение в живой игре всех его сил... До Маркса большинство теоретиков занималось проблемой свободы от стеснения человека извне, и при устранении этой внешней силы (природной, общественной) осуществляется освобождение человека от гнета, давления, притеснения. Тут вспоминается восточная легенда о том, как в спящего человека вползли 14 змей. Долгое время выполнял этот человек требования змей, его действия осуществлялись не на основе внутренних побуждений, а под нажимом, и все его существо оказалось в рабском повиновении. Но когда змеи уползли прочь и он неожиданно вновь стал свободен, его радость была безгранична. Между тем бедняга не знал, что теперь делать со своей свободой. Ведь за это время он постепенно лишился всех своих желаний, стремлений и страстей, а вместе с ними незаметно для него исчезла его человеческая сущность... Свобода от природного, либо от общественного давления - не что иное, как "свобода от чего", поскольку она не обладает собственным активным содержанием. Другой подход - это "свобода к чему", когда человек, освобожденный от всех внешних давлений и ограничений, фактически осуществляет освобожденную жизнь. Это свобода проявления внутренних потребностей человеческой сущности, в том числе свобода духа, как ее понимал Ф. Шиллер.
Понятие "свобода" гораздо шире и отношения человека к смерти. Бенедикт Спиноза писал: "Человек свободный ни о чем так мало не думает, как о смерти, и его мудрость состоит в размышлении не о смерти, а о жизни". Стало быть, подлинная свобода не означает простое освобождение от давления со стороны внешних сил, а должна иметь значение расцвета потенциальных сил, скрытых в глубине человеческого существа.
Историческая необходимость неотделима от целесообразной сознательной деятельности, основанной на свободной воле. Хотя люди и являются деятельными существами, однако они не в состоянии нарушить ту закономерность, какой обладает историческая необходимость. То, что называется свободой художественного творчества, вовсе не есть ни абсолютной, ни безусловной свободой, ибо она относительна, опосредована необходимостью.
Свобода творчества - как она осознается в наше время?.. Размышляя над великим творением Шолохова "Тихий Дон" народный художник СССР Виктор Иванов писал в конце 2001 года: ""Тихий Дон" является произведением эпохальным, вершинным в нашей и мировой литературе. Это ступень возвышения даже над "Войной и миром" Льва Толстого. Шолохов оказался еще ближе к земле-матери, к культуре, которая выражает народное отношение к жизни и смерти, труду и семье, любви и свободе, к Родине. Он стал ее выразителем. Истинная культура народа (я говорю не о цивилизации) даже до наших великих классиков прошлого - в их барские жилища, где говорили нередко на чужом, французском языке, - доходила медленно, часто ослабленная и искаженная. Классики с большим трудом пробивались к этому живому источнику творчества - народной культуре. Шолохову не надо было пробиваться. Он был там, где она рождалась. В "Тихом Доне" Шолохова с обжигающей правдой реализма выразил трагедию народную и духовную красоту человека.
Шолохов дает нам урок твердости в отстаивании свободы творчества и говорит, какая свобода нужна художнику и для чего. По Шолохову, свобода творчества заключается в обретении несвободы от нравственных устремлений народа. Без такой несвободы творчество, становится опустошенным, бессильным и в конечном итоге просто никому не нужным".4
При исследовании любого явления важно придерживаться исторического взгляда, негоже сглаживать противоречия, а равно упрощать ход закономерного развития, богатого внутренними коллизиями с их переливами и оттенками. Русская литература - явление многогранное, диалектически сложное. Но общий итог ее развития замечательный - она завоевала мировое признание, достигла больших художественных высот. И это в условиях внутреннего раскола и отчетливо проявившихся тенденций нивелировки национального, размывание народного в угоду космополитическому. То, что происходило в первые послеоктябрьские годы, с новой силой заявило о себе в послевоенный период. И чем отчетливее появлялись непримиримые тенденции - русская и, скажем так, инородческая - чем дружнее голосили официальные философы и историки со своих насестов о "полном слиянии наций", о приоритете общенационально, об "ускоренное развитии" культур, о "единой общности советский народ".
В эпицентре накаляющегося противостояния снова оказалась русская культура. О непримиримости борьбы свидетельствует и то, что она не прекращалась даже в самые критические моменты отечественной истории... Шла война. Россия теряла миллионы жизней, исходил кровью на фронтах цвет нации, а в глубоком тылу инородцы-космополиты разглагольствовали о реакционной сущности русского патриотизма, о приоритете общечеловеческих ценностей над национальными, о русском шовинизме. В этой связи весьма любопытно письмо (март-май 1943 года) Александра Фадеева к Всеволоду Вишневскому: "У нас закончилось на днях совещание, специально посвященное работе писателей на фронте. Один из наиболее острых вопросов не только на нашем совещании, а и на пленуме оргкомитета художников и на совещании композиторов по вопросам песни был вопрос о сущности советского патриотизма, взятый в национальном разрезе... Мне кажется, что Эренбург не вполне, однако, понимает все значение национального вопроса в области культуры и искусства и, сам того не замечая, противопоставляет всечеловеческое значение подлинной культуры ее национальным корням".
Конечно, Фадееву, Федину и другим в тогда могло "казаться", что Эренбург "не вполне понимает" и прочее. Шолохову уже в ту пору так "не казалось" - в начале войны он в полную меру испытывал мощь космополитической длани Эренбурга. "Лохматый Илья" (Ленин) знал, что хотел, распространяя слухи о якобы готовящемся переходе Шолохова на сторону немцев.
В этом плане вызывает интерес и дневниковая запись Корнея Чуковского от 18 июня 1953 года: "Сегодня был у Федина... Заговорили об Эренбурге. "Я, - говорит он, - был в Кремле на приеме в честь окончания войны. Встал Сталин и произнес свой знаменитый тост за русский народ, и Эренбург вдруг заплакал. Что-то показалось ему в этом обидное". По словам Федина, один из литераторов в кулуарах Союза назвал Эренбурга патриархом космополитов".5
Советский солдат освободит мир от коричневой чумы, заплатив десятками миллионов жизней и морем бед, а в это время готовилась акция уценки духовных и нравственных ценностей советских народов, что перерастет в откровенное унижение национальной гордости великороссов, и наступит позорное время глумливого отношения к русским и к самой России: "рабы", "оккупанты", "империя зла", "Россия-сука". Усилиями космополитов-инородцев народ тысячелетней государственности и великой славянской культуры становится мишенью необузданной клеветы и ненависти... Такова плата за доверчивость.
Естественно, это не могло не сказаться и на художественном процессе. Истоки литературных распрей кроются в общественно-политической жизни, а не в элитарных эстетических теориях и взглядах, как некоторым представляется. Начавшиеся в двадцатые годы распри об эстетическом отношении к действительности полвека спустя переросли в откровенную идеологическую и прочую борьбу. Тем более, как уверяет автор недавно вышедшей монографии "Русско-еврейская литература ХХ века" Гейзер Матвей Моисеевич, для таких как С.Я Маршак, И.Г. Эренбург, И.Е. Бабель, Л.Э. Разгон, М.А. Светлов, О.Е. Мандельштам, - "жизнь в стране напоминала чеховскую "Палату No 6"". 6
Как это ни странно, в эпоху борьбы с инакомыслием в послевоенные годы власть предержащая боялась не враждебно настроенной по отношению к СССР диссиденствующей публики, а тех, кто пытался бороться с прозападными, буржуазными либералами, т.е. преданной народу интеллигенцией. "Сиятельные вершины" в лице хрущовых, брежневых и горбачевых бесстыдно заигрывали с сочинителями полудиссидентского толка, вроде евтушенкиных, рождственских, вознесенских вплоть до зловещего "вермонского пророка", а затем и "обустроителя России", воспетого нашими доморощенными литературными светилами типа распутиных, астафьевых, залыгиных и прочих куняевых...
Среди неугодных кремлевским сидельцам оказался и писатель Иван Шевцов. А все началось с публикации его романа "Тля" (1964 г.), в котором впервые в русской советской литературе было заявлено о тлетворном влиянии на общество космополитически настроенной творческой интеллигенции. Автор, конечно, понимал, что его первый творческий опыт, равно как и острота темы вызовут критические нарекания, но не мог предвидеть, что поднимется такой вселенский ор и истерический визг "русскоязычных" сочинителей. Оскорбительные ярлыки сыпались как из рога изобилия, четырнадцать ругательных опусов разлились грязными пятнами на страницах многотиражных газет и журналов, а насквозь космополитизированная (к концу выпуска) Краткая литературная энциклопедия (т.5, 1968 г.) поместила информацию о "Тле" в разделе "Пасквиль".
В конце концов "вредную" книгу начали потихоньку изымать из библиотек, хотя интерес читателей к ней был огромен. Люди болезненно переживали нарастающую силу разрушительных процессов в обществе - и одобрительно встретили книгу Шевцова. Приведем лишь одно мнение на этот счет. Крупнейший ученый-историк, академик, ведущий специалист по древней Руси, Герой социалистического Труда, Лауреат Ленинской и Сталинской премии Борис Александрович Рыбаков сказал: "Вы своей "Тлей" стали космополитам поперек горла. Потому они и всполошились, набросились на вас всей сворой". И подарил писателю первый том 12-ти томной "Истории СССР с древнейших времен и до наших дней" с надписью: "Дорогому Ивану Михайловичу Шевцову, русскому человеку, русскому писателю, выразителю чаяний великого русского народа от редактора и автора всей русской части этой книги. Б. Рыбаков. 18.4.68 г.".
Потом было создано более десяти романов, множество эссе, публицистических работ, в которых Шевцов выступает как приверженец всего доброго, человеческого, истинно русского. В нашу задачу не входит разбор творчества отдельных писателей, мы исследуем лишь главные тенденции развития российской словесности ХХ столетия, которые четко проявились и в романе "Тля".
В связи с этим весьма любопытен отзыв на сочинение "самого еврейского из русских писателей И.Г. Эренбурга" (М. Гейзер). "Роман, - пишет он, - был направлен против двух врагов - художников-"модернистов" и евреев".
Но врать-то с порога зачем? В романе нет врагов-евреев. Один Яков Канцель (скульптор) да и тот во всех смыслах положительный! Но продолжим чтение Эренбурга. "Все персонажи имеют явных прототипов... Это так называемый роман с ключом. Положительный герой М. Герасимов рассуждает: "Пастернак? Травка такая вроде петрушки" или: "Говорят, что формалистическую мазню Фалька и Стерберга из подвалов вытащили"... В романе действует интриган с темным прошлым "Лев Барселонский." Он повторяет цитаты из статей Эренбурга... В моей жизни этот вопрос продолжает играть не только скверную, но я бы сказал мало пристойную роль. Для одних я некто вроде Л. Барселонского - чуждый элемент, существо, если и не обладающее длинным носом, то все же занятый темным "гешефтом". Для других я - человек, потопивший Маркиса, Бергельсона, Зускина".7
Как всегда, Илья Григорьевич напускает густого тумана, когда дело касается его личной биографии и тех писателей, которых он предал... Между тем, в романе "Тля" Иван Шевцов не цитирует Эренбурга. Однако в его произведении есть биография Льва Барселонского, которая воспроизводит не совсем красивую биографию незабвенного Эребурга, о чем ему так хотелось забыть.
И еще об одном забавном, но не безобидном происшествии. На одном из заседаний Союза печати СССР российский литвождь выступил с упреком в адрес Воениздата в связи с тем, что в нем печатают Ивана Шевцова. "Это не литература", - заявил он. На вопрос, читал ли книги Шевцова, ответил без тени смущения: "Не читал, но мне говорили знающие люди", - и указал пальцем вверх.
Да, сервилизм бессмертен, как уголовный кодекс.
Реализм в жизни и в искусстве - отнюдь не скудость чувства и мысли, не приземленность, или унылые реалии обыденного сознания, убивающие идеал и мечту, как утверждают иные сочинители. Реализм - это широко распахнутый мир с его захватывающим дух многообразием, это жизнь в развитии и борьбе.
А возможно, мы принимаем тень истины за настоящую истину? Этот вопрос встает, в частности, и в связи с весьма примечательным взглядом на литературу конца 60-х годов, изложенным в письме 17 июня 1969 года Корнея Чуковского к Валентину Катаеву. Ознакомившись с журнальной публикацией нового сочинения Катаева, автор письма восторженно восклицал по сему поводу, противопоставляя его всей прозе той поры. Он писал: "Дорогой Валентин Петрович, простите, что задержал Вашу книгу. Есть люди, для коих "Кубик" - мозаика самодовлеющих образов. Для меня это вещь монолитная, в ней каждая строка подчинена одной лирической теме. И румынский крестьянин, - и парижская свадьба, - и брамбахеро и мовизм, - и бабочка, и оса, - и Ландау, - и Капица, - и Осип, - и Скрябин, - и Гёте, - и "эта штука" - Мальчик и Девочка, - и их монгольфьер для меня крепко спаяны в единое целое, - хотя и без этого они превосходны. Мопассановская новелла и одесские главы - чистейшая классика. У "Кубика", как и полагается новаторской вещи, есть множество ярых врагов (особенно среди провинциалов). Признавая высокое качество отдельных страниц, они свирепо возражают против образов, которые "ничему не учат и никуда не ведут". Этим сектантам я напоминаю, что некий Чуковский сказал в своей книжке "О Чехове": "Всякий художественный образ, впервые подмеченный, свежий, есть благодеяние само по себе, ибо своей новизной разрушает дотла наше инертное, тусклое, закостенелое, привычное восприятие жизни... Вся вещь так виртуозно пластична, что после нее всякая (даже добротная) современная проза кажется бревенчатой, громоздкой, многословной и немощной".7а
Заключительный абзац несет в себе черты откровенной групповой этнической тенденциозности, иначе зачем надо было Чуковскому пытаться делать из случайного закономерное, противопоставлять манерное сочиненьице всей российской литературе.
Впрочем, несколько лет спустя Леонид Леонов выскажется не менее жестко. "Сегодня, - напишет он, - держат экзамен важнейшие мировые идеи, имеющие многовековую давность. Однако, читая нашу прозу о современности, об этом можно только догадываться".8 Вслед за ним обрушит свою неприязнь на весь литературный процесс В. Каверин: "У нас перевелись писатели, у которых было драгоценное качество, характерное, кстати, и для некоторых наших современников. Это качество - размах, с которым написан "Петербург" Андрея Белого. У нас нет ни одного писателя настолько крупного, чтобы он стал центром определенных настроений, идей, новых измерений. Да что там, крупного писателя! Д а ж е п о л н о ц е н н о г о, б е з у п р е ч н о г о п о с и л е в ы р а ж е н и я тенденциозного р о м а н а у нас, в сущности, не б ы л о и н е т".9
Конечно, начиная с семидесятых годов намечается общий спад литературы, но это не дает права отрицать ее достижения именно в романной прозе. В этот период близится к завершению трилогия Петра Проскурина ("Судьба", "Имя твое", "Отречение"), выходят в свет романы Федора Абрамова, Анатолия Иванова, Валентина Пикуля, Анатолия Знаменского.
Тенденциозность приведенных выше изречений очевидна. Не только она, однако, тормозила развитие литературного процесса. Речь идет об усилившемся воздействии в 70-е буржуазных "теорий" и "концепций" на определенную часть общества, в том числе художественную интеллигенцию. Искусству, как одному из тончайших духовных инструментов, обладающему удивительной способностью как бы исподволь воздействовать на умы и сердца людей, отведена в идеологической сфере значительная роль. К концу века в литературной среде все отчетливее заявляют о себе попытки деидеологизации творчества. В чем они выражались? Прежде всего, в настойчивом стремлении некоторых авторов и печатных органов подменить социальные, классовые, то есть остроидеологические концепции иными - нравственными или общечеловеческими. Так, понятие правды в искусстве трактовались так, что идеологические, социальные критерии снимались либо третировались. Кроме того, давали о себе знать серьезные усилия размывания понятия "социалистический реализм", тенденции к бессюжетности, а равно и к фиксации потока жизни, "дегероизации" описываемых явлений и к уклонению от их социальной оценки. Это можно было наблюдать не только в литературе, но и в кинематографии. "Очевидно, - сетовал Александр Чаковский в 1975 году, - не все еще у нас осознают, что именно на возникновение, на распространение таких явлений и рассчитан буржуазный "экспорт деидеологизации" в нашу страну".10 Все это было направлено на отрыв искусства от действительности, его отказ от борьбы за человека. Меж тем всегда главным достоинством была и остается его тесная связь с эпохой в ее социально-исторической конкретности, в показе движущих сил и реальных причин, вызывающих те или иные сдвиги в обществе. Но для этого надо быть в гуще интересов времени. Отличительная черта глашатаев свободы от всех и вся заключается в том, что мир должного, истинного и справедливого у них находится вне связи с объективным ходом исторического развития: здесь - "должное", - там - "действительное", и эти две сферы замкнуты в себе, т. е. отделены одна от другой глухой стеной.
Василий Белов, пожалуй, один из первых отреагировал на создавшуюся ситуацию. Он не стал ждать, пока "отстоится", не в меру разбушевавшееся время, и в романе "Все впереди" поведал о советской жизни семидесятых годов. И надо сказать, поднял в нем сложные вопросы. Это и опасность укрепляющего свои позиции мещанства, поедающего корешки культурного слоя народа, и все наглее заявляющего о себе диссидентство, враждебность коего набирает силу, и, наконец, растерянность власть придержащих перед угрозой расшатывания государственных структур. Белов смело и по-новому осветил эти и подобные явления.
О, это дорого ему стоило. Какой шум поднялся! Как по команде выскочили из своих щелей-укрытий утонченники, всякого рода аналитики, - и пошла губерния писать: и лучше бы он не высовывался из своей Тимонихи, и как он смеет неуважительно сказывать про Москву и светлые ее нравы, и т.д. и т.п. Признанный мастер фигурного говорения Игорь Дедков с присущей ему лихостью разглагольствовал: "Некоторые веяния, принижающие роль и возможность разума, коснулись, к сожалению, и литературы. Веяния эти не новы, склонны к повторению и - чуть модернизированные - характерны для кризисных эпох, когда, по словам Томаса Манна, "пышным цветом <цветут> всякие тайные знания, полузнания и шарлатанство, мракобесие сект и бульварно-пошлые верования, грубое надувательство, суеверие и идиллическое пустословие, объявленное иными людьми <возрождением> культуры и достояний народной души". Отразившись в пафосе и структуре романа Белова "Все впереди", веяния этого толка поразительно объединили и снизили возможности признанного писателя". Вот как просто можно походя унизить писателя цитатой из другой эпохи. Но чужой текст может сыграть злую шутку с тем, кто за него прячется: слова "шарлатанство", "мракобесие", "бульварно-пошлые верования", "грубое надувательство", "идиллическое пустословие" - с головой выдают автора, характеризуя "культуру" сего официального проповедника соблюдения "культуры дискуссий"...
Чего же не приняли и против чего воюют либерал-интернационалисты восьмидесятых? Посмотрим.
Конфликты и характеры взяты писателем из реальной действительности, напряженность ситуации обусловлена жизнью. Люба Медведева (после Бриш), Иванов, Медведев, Зуев, Наталья Зуева - это живые люди, со своими слабостями и достоинствами. И каждый по-своему несчастен. Даже Люба, образ, олицетворяющий во многом "тихое" мещанство, несет в себе внутренний надлом и как будто начинает к концу романа чувствовать не свойственный ей душевный дискомфорт. А уж Медведеву, Иванову, супругам Зуевым - этим страдание отпущено полной мерой. И не только из-за драматически сложившихся обстоятельств (осуждение Медведева, инвалидность Зуева, недуги Иванова и Натальи), но и в силу их обостренного восприятия действительности и их чрезмерной душевной открытости и доброты. Белов исповедует правду, поэтому далек как от идеализации своих героев, так и от однозначного отношения к ним, хотя именно с их судьбами связан его эстетический идеал.
Особо следует сказать об образе Бриша, тонко и верно очерченный как тип складывающегося либерального демократа. Он тоже не однозначен. Внимателен к Любе, заботится о детях, отцом которых является Медведев, вежлив и обходителен. Но это внешняя оболочка, маска, под которой скрывается не просто мещанин, а типичный носитель зла, разлагающееся и разлагающее начало. Его главная цель - деньги, личное благополучие, которых стремится достичь любыми средствами, любой ценой. Вместе с тем Бриш лишен чувства родства со страной, в которой живет. Здесь он гость, а точнее ночной вор, прокравшийся в дом и ломающий то, чего нельзя унести. Он космополит по сути своей, по чувству и убеждению.
Однако не в этом основной пафос сочинения. Суть в иной плоскости - в сфере столкновений разных жизненных принципов и миропониманий, воплощенных в образах Медведева и Бриша. Тут, собственно, проявляются достоинство замысла и в то время слабость его исполнения. Романист как бы робеет перед своим внутренним цензором, недоговаривает, укрощает свободный бег пера, тем самым сковывая развитие концепции сочинения.
Все же Василий Белов сумел сказать о многом и о важном - о чем иные предпочитали отмалчиваться. Спор между Медведевым и Бришем - это конфликт противоположностей, несовместимость взглядов на прошлое и настоящее, по сути, два подхода к явлениям социальной действительности, к обществу, к личности. Вместе с тем формирование сознания, жизненный опыт, устремления героев идут в двух разных направлениях: Бриш хитер, изворотлив, жесток и бездарен. Его протагонист Медведев, напротив, талантлив, доверчив, добр, хотя еще не обладает ни способностью активного действия, ни действительным пониманием происходящих событий, а поэтому терпит поражение.
Но в этом сказался художественный инстинкт Белова - не торопить события. И все-таки мотив драматизма, пронизывающий произведение подхлестывать жизнь и, стало быть, не предрекать судьбу героя там, где еще не определилась воля народа. Действительно, у него были все основания не спешить с выводами.
И все-таки мотив драматизма, пронизывающий произведение, усугубляется пессимистическим настроением. Крепнет убеждение невозможности счастья для глубоко чувствующего и мыслящего человека. Постепенно мажорный мотив сменяется минорным - героя романа охватывает тоска и он и осознает, что выполнение высокого гражданского долга, стремление к благородной цели вступает в противоречие с прагматизмом обыденного сознания. В таких условиях довольными могут быть и являются ими лишь те, кто не задумывается над происходящим, кто не ставит перед собой вопросов, достойных человека: что есть добро и зло, правда и ложь, человеческое достоинство, трусливое прозябание и другие...
Что же там впереди? Повествование обрывается в тот момент, когда конфликт достигает апогея. Два друга, Иванов и Медведев, неистовые в отстаивании истины, вплотную придвинулись друг к другу. Что дальше: разрыв добрых отношений или полное взаимопонимание, непримиримая борьба против бришевской идеологии. Все-таки борьба. Вот заключительные строки: "Оба замерли. Они сверлили, пронизывали друг друга глазами. Их обходили, на них оглядывались, а они стояли, готовые броситься друг на друга. Это было как раз посредине моста... И Москва шумела на двух своих берегах..." "Неоконченность" сочинения как бы подчеркивает нарастание горечи, беспокойства прозаика, многое предугадавшего.
Переходные эпохи, когда рушатся прежние устои жизни, чреваты самыми неожиданными поворотами и непредсказуемыми тенденциями - в этот период на всем лежит печать некоей размытости, призрачности, незрелости. Именно перечисленные выше признаки составляют величайший недуг переходных эпох в сфере духовной культуры. Только гений - в искусстве и науке - не ждет благоприятных исторических условий, он творит согласно внутренним законам, присущим ему.
Национальная литература, если она таковой является, представляет собой единое целое, как воплощение мысли и слова, а ровно и высоких душевных и нравственных ценностей. Но сие, однако, не значит, что она застрахована от кризисных состояний, когда на ее палитре начинает выцветать многообразие жанров, направлений, стилей, а эстетический идеал становится мелким и сутным. В такую пору на страницы книг и журналов выливаются потоки словоблудия, преподносимого под соусом новаторства и оказывающегося на поверку обыкновенной саморекламой, граничащей с безвкусицей и пошлостью... Меж тем строго порицать подобные явления вряд ли справедливо - литература древнейшее изобретение рода человеческого и несет в себе все его добродетели и пороки. Стало быть, надо искать конкретные причины, обусловившие ее состояние на данном этапе развития.
Когда ослабевает энергия созидания и обществом овладевает неуверенность и равнодушие, искусство теряет свою высоту. Как замечено, литература портится настолько, насколько люди делаются испорченнее, т.е. невосприимчивее к поиску новых животворных идей. Знаменитый французский писатель так объяснил причины упадка итальянского искусства. "Итальянское искусство упало с высоты вовсе не потому, что, как обычно полагают, его покинуло высокое дыхание средневековья, что недостает гениальных творцов... гений всегда живет среди народа, как искра в кремне - необходимо лишь стечение обстоятельство, чтобы эта искра вспыхнула из мертвого камня, писал Стендаль, - Искусство пало потому, что нет в нем той широкой мировой концепции, которая толкала на путь творческой работы прежних художников. Детали формы и мелочи сюжета, как бы художественны они ни были, еще не составляют искусства, подобно тому, как идеи, хотя и гениальные, еще не дают писателю права на титул гения и таланта. Чтобы ими стать, надо свести круг воззрений, который захватил бы и координировал весь мир современных идей и подчинил бы их одной живой господствующей мысли. Только тогда овладевает мыслителем фанатизм идей, то есть яркая и определенная вера в свое дело, без которой ни в искусстве, ни в науке нет истинной жизни". В сущности говоря, подобное состояние искусство переживает в период всеобщего духовного упадка, равно как и кризиса социально-экономической системы. В среде деятелей культуры становится обычным явлением внутренний разлад, безверие, сопровождаемые пессимизмом и тягой к пестрому миру личных переживаний.
Мы придерживаемся того мнения, что социальная обусловленность искусства не предполагает синхронность общественного прогресса и художественного развития. В этом плане представляет интерес суждение известного французского композитора Жоржа Бизе, высказанное в одном из писем (октябрь 1866 г.) "Ваш неизбежный, неумолимый прогресс убивает искусство!.. Общества, наиболее зараженные суевериями, были великими двигателями искусства. Докажите мне, что у нас будет искусство разума, истины и точности, и я перейду в ваш лагерь, со всем вооружением и обозом... Как музыкант, я вам заявляю, что если вы уничтожите адюльтер, фанатизм, преступление, обман и сверхъестественное, невозможно будет написать ни одной ноты. Черт возьми, у искусства своя философия!"11 В этом на первый взгляд парадоксальном утверждении внимание привлекает два момента. Во-первых, композитор защищал искусство от сведения его функции к рабскому копированию реальности, а, во-вторых, он справедливо полагал, что без фантазии, опоры на непознанное, подсознательное и далеко не всегда постижимое разумом, наконец без взаимопроникновения реального и фантастического - большое искусство существовать не может. Отсюда несовпадение социального состояния общества и развития искусства.
Тому примеров множество. Скажем, Россия первой половины ХIХ века была экономически отсталой страной, в ней господствовало крепостничество и полное бесправие народа. Между тем ее художественная культура стремительно набирала высоту. Дело здесь в своеобразной природе искусства, в специфических особенностях диалектики творчества.
Разумеется, социально-политические и экономические обстоятельства оказывают воздействие на общее состояние культуры, в частности литературы. Однако в силу специфики художества они не в состоянии изменить ее природу, действуют тут иные законы, обеспечивающие непрерывность творческого процесса. Застойные периоды в экономической сфере не совпадают с кризисными периодами в литературе. Строго говоря, художественное творчество не поддается грубому давлению, жесткому вмешательству извне, ибо является сугубо индивидуальным трудом. Конечно, можно запретить публикацию того или иного сочинения, подвергнуть его творца всякого рода ограничениям и унижениям, но невозможно принудить его замолчать. Тому порукой талант, который не может не проявить себя в действии, то есть в слове. Стало быть, всецело оправдывать литературное безвременье лишь застоями в общественно-экономической сфере не более как попытки отдельных личностей свалить свое творческое бессилие на объективные условия.
Осмысление узловых моментов отечественной истории вызывается потребностью времени, требующего глубокого проникновения в глубинные процессы недавнего прошлого.
Так, в эпопее "Вечный зов" Анатолия Иванова отражены те крупные социальные явления и события, которые порождают сложные судьбы и неповторимые человеческие характеры. В многообразии воссозданных на страницах произведения образов и жизненных процессов раскрывается закономерность возникновения небывалых ранее социальных и нравственных норм общежития.
Хронологические рамки повествования охватывают почти полвека жизни общества и государства нового типа. Эти десятилетия насыщены громадными историческими событиями: революционное предгрозье, победа восставшего народа, непримиримые идеологические схватки, строительство новой жизни и война с фашизмом. Общество раскололось на два лагеря: тех, кто отстаивал завоевания революции, и тех, кто противился ей, видел в ее осуществлении крах своих идеалов, разрушение привычного уклада жизни и оказался в стане контрреволюции, в стане врагов советской России. В клокочущем, вздыбленном мире находились и такие люди, которые в силу ряда объективных обстоятельств и сугубо личных причин пытались поначалу держаться в стороне от этих двух мощных исторических потоков и делали свой выбор уже в ходе ожесточенных классовых битв. В конце концов они оказывались по ту или иную сторону баррикад: иллюзии социальной пассивности разбивались вдребезги при столкновении с реальной действительностью.
Иванов пишет правду жизни, достигая такой объемности и перспективы, которые отчетливо раскрывают процесс трудного становления неизвестного ранее типа бытия и человеческих характеров. Особое внимание уделяет он судьбе семьи Савельевых. Три брата - Антон, Федор и Иван - это три разные жизни, три характера, удивительно непохожих один на другой, это, наконец, три русла, по которым идет развитие действия, окрашиваясь в различные тона и звучания.
Антону Савельеву выпала трудная, но и завидная доля. Подростком попадает в город, становится рабочим и познает, что такое трудовая солидарность и сплоченность. Именно здесь, в рабочей среде, формируется его сознание, закаляется характер и воля к борьбе за социальную справедливость.
В тяжелейших условиях военного времени о взвалит на свои плечи труд по досрочному введению в строй крупного промышленного предприятия и доведет дело до конца. Такие, как Антон Савельев, показывает автор, в процессе борьбы и духовного роста становятся людьми еще более интересными и значительными, подлинными выразителями человечности и принципиальности. Его не сломали ни каторга, ни страшные застенки белогвардейской контрразведки, ни жизненные невзгоды. А когда вспыхнет и начнет разгораться пожар войны, Антон исполнит свой долг и погибнет на посту, предотвращая взрыв на заводе. Он жил для того, скажут о нем, чтобы помогать жить другим, помогать людям увидеть в себе истинные начала жизни с ее извечным светом справедливости, радости и счастья.
Многоплановое сочинение "Вечный зов" Иванова принадлежит к тем явлениям литературы, кои отражают важные стороны жизни народа с его неуемным стремление к добру, справедливости и созиданию. Но на этом пути встречается немало трудностей и противоречий. Речь идет о 30-х годах - этом сложнейшем и до сих пор окончательно не проясненном периоде в истории советского общества. Отсюда строгий и порою суровый колорит характеров, минорный, замедленный настрой повествования, хорошо передающий огненно-страстный драматизм событий. Романист строго придерживается правды жизненных обстоятельств, стремится не нарушать их естественного хода событий, обусловленных логикой движения истории.
Опираясь на большой фактический материал, автор эпопеи стремится осмыслить ключевые проблемы прошлого, раскрыть закономерность рождения нового типа жизни, в контексте исторического развития.
Вообще аналитическое начало, философичность весьма характерны для русской литературы и с каждым новым этапом национального самосознания они обретали новую глубину и масштабность. История искусства - это также история идей. Мысль, творческая фантазия равно необходимы и поэту и философу. Мышление в художественном процессе - основа основ. В свое время Гегель так писал об этом: "В произведении искусства народы вложили свои самые содержательные внутренние созерцания и представления, искусство часто служит ключом, а у некоторых народов единственным ключом для понимания их мудрости. У каждого народа есть достояния, которые невозможно переосмыслить, ибо в них заложены культурный и нравственный опыт многих поколений. Время сделало их неприкосновенными, как неприкосновенна слава гиганта Ломоносова, Пушкина, Гоголя, Державина, Л. Толстого, Достоевского, Шолохова. Народ свято хранит в своей памяти имена великих сынов, воздавая каждому по заслугам перед Отечеством.
Как известно, не следует впрямую сопоставлять художественный мир реальным миром. Впечатление, оказываемое на нас жизнью, а равно и природой, отличается от того сложного впечатления, какое производит явление искусства. Однако ж искусство обладает качествами подлинной реальности и, овладевая сердцем и умом человека, ведет его неведомым для обыденного сознания путями вымышленного мира, созданного творческим воображением художника.
Тут снова встает вопрос о масштабности мышления и мастерстве. Ибо несомненность произведения искусства характеризуется как воспроизведением жизни и ее глубине и разносторонности, так и богатством духовного мира художника, общим уровнем его культуры, четкостью мировоззренческих принципов. Никакой талант не может сообщить художественному произведению того, чего нет у его создателя.
В каждом человеке живет жажда абсолютного, но разве нужно искать абсолютное только вдали от нас? Оно - рядом, мы сами создаем абсолюты: чувства и действия обладают этим качеством потому, что они существуют. В этом смысле абсолютно и время, в котором мы живем, т.е. исторический период с его реальными человеческими связями, противоречиями, стремлениями. "Мы должны писать для нашего времени, как это делали великие писатели, отмечал французский писатель и мыслитель Ж. П. Сартр. - Но это не значит, что, мы должны замкнуться в нем. Писать для нашего времени не означает пассивно отражать его. Это значит, что мы должны стремиться либо защищать, либо изменять его, - следовательно, идти дальше к будущему, но это усилие изменить время заставляет ощутить глубокую связь с ним, ибо оно не может быть сведено к неодушевленной массе вещей и обычаев. Оно в постоянном движении, оно непрерывно изменяется, в нем конкретное настоящее и живое будущее для всех людей, которые его составляют..."
Связь времен позволяет сохранять и проявлять ту коммукативную силу, которая заключена в творениях великих художников.
Размышления Сартра подводят нас к идее, что культура данного типа общества, взятого в контексте конкретного отрезка времени, древнее его самого. Смена типов обществ совершается в специфических ритмах и длительностях. У культуры же свои ритмы и свои длительности, например, традиции, сложившиеся в одном обществе продолжают влиять на новое общество, следовательно, в отличие от "времени общества" - "время культуры" - это время большой длительности.13 В сфере искусства время "больших длительностей" или, по М. Бахтину "большое время", воплощается в выдающихся явлениях, которые, однако, могут быть в полную меру поняты и оценены лишь в соотнесенности с вершинными творениями национальных и мировых образцов.
Творчество истинных художников - это миры, непохожие друг на друга. Сближать или противопоставлять их приводит лишь к умалению одного за счет другого. Этим часто пренебрегают. Ценность дарования - в самобытности, оригинальности и единственности. Дидро как-то заметил: "Ах, если бы Тициан рисовал, как Рафаэль, и был так же силен в композиции! Ах, если бы Рафаэль был бы таким же колористом, как Тициан!.. Вот как можно умалить двух великих людей".
Речь может идти о выявлении того общего, что неизбежно проявляется в национальном духе творцов разных направлений, поколений и даже исторических эпох. Незримые нити связывают их. Кажется, они никогда не прерываются, переплетаясь самым странным, неожиданным и необъяснимым образом. Возьмем творчество двух гигантов - Михаила Ломоносова и Гавриила Державина.
Меднозвучные, торжественные оды Державина не оставляют равнодушным и нынешнего читателя. И невольно вспоминаешь оды Ломоносова. Различие между одами Ломоносова и Державина замечательно. Это не только различие, существующее между произведениями двух выдающихся поэтов. Нет, весь дух их поэзии неодинаков. Здесь встречаем совершенно разные концепции мира, воззрения на человека и его предназначение. Возвышенность, эпическое величие, всеобщность образов Ломоносова сменяется у Державина конкретными историческими личностями. Но дело не только в этом.
Читая оды Державина, невольно скажешь вслед за Пушкиным, - как он льстил, как льстил ("Первый я дерзнул... о добродетелях Фелицы возгласить", "Превознесу тебя, прославлю, тобой бессмертен буду сам" и т.д.). Обращаясь к Фелице, то бишь царице Екатерине II, поэт восклицал:
Но, венценосна добродетель!
Не лесть я пел и не мечты,
А то, чему весь мир свидетель:
Твои дела суть красоты.
Я пел, пою и петь их буду,
И в шутках правду возвещу;
Татарски песни из-под спуду,
Как луч, потомству сообщу;
Как солнце, как луну поставлю
Твой образ будущим векам,
Превознесу тебя, прославлю,
Тобой бессмертен буду сам.
Потомки, и прежде всего такие светлые умы, как декабристы, Пушкин и Белинский, смогли не только услышать сообщенные "из-под спуду" татарские песни, но и без лицеприятия оценить их. Они справедливо считали наивной попытку Державина замаскировать откровенную лесть, не поддающуюся - увы! никакой маскировке. Лесть всегда есть всего лишь лесть, и не только потомки, но и современники не могут ее ставить в один ряд с добродетелью и гражданской доблестью. Но ради чего поэт льстил? Державин льстил Екатерине и ее фаворитам в конечном счете ради своего благополучия да еще разве для того, чтобы сохранить и упрочить положение стихотворца при дворе. За громкозвучными одами Державина стоят во многих случаях интересы отдельных лиц либо же он сам, с его истинным поэтическим даром и мелкими человеческими слабостями. Но это были достоинства и слабости XVIII века, который с такой силой отразился в творчестве Державина.
Совсем другой художественный мир Ломоносова, чей гений аккумулировал интересы отечества, способного рождать собственных Платонов и быстрых разумом Ньютонов. Свои возвышенные оды Ломоносов сделал орудием в неустанной борьбе за развитие просвещения и наук в России, за ее благосостояние и величие. За его одами стоят неотложные дела большого исторического значения, касающиеся всего народа, его настоящего и будущего. Он уподобил солнце не царице, а вечному источнику жизни, послужившему источником его великолепной философской лирики.
И ныне глубоко волнует сердца, влекут человеческую мысль к тайнам Вселенной и загадочности далеких миров громкозвучные, чеканные ломоносовские строки:
Когда бы смертным столь высоко
Возможно было возлететь,
Чтоб к солнцу бренно наше око
Могло, приблизившись, воззреть,
Тогда б со всех открылся стран
Горячий вечно океан.
Там огненны валы стремятся
И не находят берегов,
Там вихри пламенны крутятся,
Борющись множество веков,
Там камни, как вода, кипят,
Горящи там дожди шумят.
Ломоносов взглянул на "пресветлую лампаду", возжженную в небесах, очами потомственного архангельского мужика-труженика: пресветлая лампада "возможна для наших повседневных дел". Лишь осознанный труд простирает "премудрости лучи", они-то и помогают человеческому разуму открывать тайны Вселенной, шаг за шагом утверждая владычество над стихийными силами природы.
История не уравняла этих двух славных сынов России, но каждому по справедливости воздала должное.
Творческая индивидуальность обладает поразительной глубиной и неповторимой оригинальностью восприятия и воспроизведения действительности. Эти качества не может повторить никто другой. И всякая попытка вывести одного художника из другого (по принципу Иванов роди Петрова, Петров роди Степанова и т.д.) отделяет, а не приближает к пониманию природы искусства. Чтобы верно оценить достоинства художника надо не сличать и тем более не сводить его творчество к эстетическим завоеваниям прошлого, а находить точки соприкосновения, сквозные линии, являющиеся продолжением и развитием того, что составляет непрерывность развития культуры.
В глубокой древности поэзией и философией занимались те, кто чувствовал в себе "божественный огонь". В Греции поэт почитался экстатиком, а мышление - священным актом. Сократ не чувствовал холода, когда босой стоял на снегу и слушал осенившие его мысли. Средневековый художник предворял начало своего труда продолжительной молитвой и постом и в глубоком смирении просил Бога о ниспослании благодати... Высокое дыхание святости искусства и святости мышления никогда не покидало обладателей беспокойного творческого духа... Мир поэзии возникает из неповторимого склада души, от способности по особенному воспринимать действительность. Можно писать стихи и не быть поэтом, но быть истинным поэтом в прозе и драматургии. Дело не в форме высказывания, а в природе дарования, преобразующего вещи в другие, новые вещи и создающего ранее неведомый мир волшебной мечты. После музыки поэзия представляет непосредственное откровение духовного человеческого естества, отражает моменты "созвучия художественной души с истинным смыслом мировых и жизненных явлений" (В. Соловьев).
Истинная поэзия обладает изумительной силой, способной открывать мир как бы в новой ипостаси. Слог поэтичен, если он возбуждает чувства и мысли, что проявляется не только в ритме и ударении, но и в построении фраз, в выразительности слов, в их способности к внушению. При этом эмоциональная выразительность слова в сочетании с ритмом создает иллюзию существования двух параллельных миров - внешнего, замкнутого в своей объективной безучастности и мира субъективного, внутреннего, с его бесконечными изменениями, душевными переливами и импульсивностью. Поэтому воздействие поэзии проявляется не в сюжете, а в волнении мысли, в том, что она внушает, какие потаенные струны затрагивает в нашей душе. Это можно было бы определить как способность поэта "слышать цвета и видеть звуки", что придает стихам особое очарование.
Почему лирика последних десятилетий менее поэтична, чем в прошлом? Дело, видимо, в современном человеке - в омертвлении чувств и оскудении его эмоционального спектра. Рационализм подрезал крылья фантазии, придал ей иссушающую, строгую законченность, и у нее не осталось ни милого сумасбродства, ни веселья, ни дерзких порывов в таинственные сферы бытия, ни убегающих перспектив и обостренного - пусть и иллюзорного! - чувства бесконечности. В храме муз стало строго и скучно!.. И невольно вспоминается описание садов Версаля XVIII века, где все было чопорно, мило, красиво, но на всем лежала печать искусственности, то есть ощущалось отсутствие дыхания универсальной жизни, бьющей ключом из каждого существа. (Вспомним описание сада Плюшкина у Гоголя, в котором царит буйство природы во всем ее великолепии и неподражаемой красоты). В садах Версаля правил бал изощренный вкус, попирающий вольный дух и божественную красоту первозданной натуры.
Утрата высоты души и чувства негативно сказалась и на состоянии любовной лирики века двадцатого.
Наиболее распространенный недостаток многих сегодняшних поэтов неумение передать дух языка и глубокую взволнованность чувства. Как давно замечено, во всех искусствах и науках талант проявляется прежде всего в способности открывать и отстаивать истину. Рифмованные же мысли, засилье бледных образов, неясные, вымученные, а порою ложные чувства - все это лежит за пределами искусства.
В наше время на литературном поприще подвизается множество талантливых версификаторов вкупе с геркулесами духа Евгением Евтушенко и Валентином Сорокиным. Меж тем, чрезвычайно редко встречаются мастера своего дела. И виной тому не только отсутствие выдающихся дарований, но и торжество безмыслия, засилье обыденных эмоций. Тут вспоминаются слова русского поэта ХIХ века Веневитанова, что обилие пишущих стихами является верным признаком духовной нищеты нации.
Кажется, мы переживаем подобную ситуацию, хотя иногда встречаются замечательные стихотворцы. Но это предмет специального разговора. Здесь же отметим лишь ярко выраженную тенденцию в современной поэзии, а именно: ее несомненный гражданский пафос, оплодотворивший образцы песни сопротивления с ее талантливейшим автором-исполнителем Михаилом Ножкиным. Стихи же Л. Корнилова отличаются остротой восприятия действительности, полны гнева.
Я жил бы дальше беззаботно,
С годами голову клоня,
Но вот сказал однажды кто-то,
Что государство - это я.
Я не к тому, чтоб сесть на царство,
Поймите правильно меня:
Где русский - там и государство
В масштабе собственного "я",
Вожди мои сыграли в ящик,
Запутав линию судьбы.
Враги мои деревья тащат
И пограничные столбы.
Трубой высасывают недра,
Лопатой золото гребут,
И так изматывают нервы,
Что провоцируют на бунт.
Они свалили Русь-беднягу,
Не выезжая из Кремля,
Но просчитались, бедолаги,
Ведь государство - это я.
Но посмотрите в телеящик,
Глядит оттуда строго в фас
Их глобалистски жадный ящер,
Уже заглатывая нас.
Хвостом в Атлантике играя,
Моей Россией кормит он,
Считай, Америку, Израиль,
Гаагу, НАТО и ООН.
Я жил бы дальше беззаботно,
С годами голову клоня,
Но вот сказал однажды кто-то,
Что государство - это я.
И я откладываю лиру,
И руки тянутся к мечу,
В Соединенных Штатах мира
Я жить, однако, не хочу.
На общем фоне гражданской лирики выделяются звонкие и бескомпромиссные стихи Людмилы Щипахиной, которая, по словам талантливого писателя Михаила Шевченка, "высоко поднялась над сворой "поэтических рвачей и выжиг"", а "совестливая позиция дает право поэтессе на укор мужчинам, теряющим память о своем достоинстве и отваге".
Дни тревоги, дни кручины,
Воровство, разбой, разврат.
Чем вы заняты мужчины?
Лясы точим - говорят.
Мы друг друга убеждаем,
Значит, порох не иссяк.
В спорах истину рождаем,
Рассуждаем так и сяк...
Звезды, кортики, лампасы,
Рядом - полчища хапуг.
Офицеры точат лясы,
Им, служивым, недосуг.
Дышит нефтью поезд скорый,
Воротилы - прибыль ждут.
На путях сидят шахтеры,
Лясы точат, ветки жгут.
Трудной жизни логарифмы,
Грусть-тоска, рассол с утра...
Точат лясы, только в рифму
Пролетарии пера.
Скачет время по ухабам
Хищным долларом звеня.
...Неужели русским бабам
Останавливать коня!
Не забудем, однако, что между патриотическими стихами и истинно глубокой лирической поэзией есть, разница. Первые архинеобходимы в текущей действительности, а вторые (поэзия) в нашей жизни, как выражение сущего, когда что-то очень важное, таинственно-необъяснимое мы постигаем лишь при соприкосновении с поэзией (музыкой). Кажется, это возможно в те редкие минуты (особенно в наш обнаученный рациональный век), когда поэт проявляет себя как экстатик. Тому пример лирическое стихотворение Щипахиной "Ухожу по болотным трясинам..."
Ухожу по болотным трясинам, глотая метан.
Сквозь извилины в скалах, доступные только ужу.
По углям раскаленным, по брызгам стекла ухожу.
И горячие искры швыряет мне в спину металл,
Где-то филин кричит, где-то дикая плачет сова,
Корневища дерев раскололи угрюмую почву.
Размножаясь, как эхо, жестокие свищут слова.
И висят облака, словно копоти серые клочья.
Все равно ухожу! Ухожу, а не то пропаду,
Растворюсь. На пылинки рассеюсь. В тумане растаю.
Я пока что жива. Я пока что сквозь слезы смеюсь.
Я едва различимой надеждой еще прорастаю.
Ухожу среди ночи, в пургу, и средь белого дня.
По висячим мостам, по камням, по колючей стерне,
Ухожу - не зови, не ищи, не преследуй меня!
Ухожу - помоги... Ухожу истоскуйся по мне!
Я сухую листву, словно мысли свои, ворошу,
Провожу журавлей, посижу у лесного пруда.
Это я от тебя ухожу, ухожу, ухожу...
Это мне от тебя не уйти никогда, никогда.
Мы стали отвыкать от глубоких переживаний, сложных психологических состояний и чувств - в жизни, в творчестве, в мыслях и даже в мечтах... Все воспринимаем как-то облечено, торопимся к конечному результату, чтобы снова устремиться к новой цели - и вытравливаем все лучшее, нами полученное от природы.
Но вернемся к гражданской лирике поэтессы. Она отличается мужественной интонацией, которая так ненавистна литературным пигмеям. Людмила Щипахина, пожалуй, единственный мужчина на всю литературную Московию.
В истории нередки периоды, когда в писательских репутациях художество едва ли принимается в расчет. В наше время из литературы уходит чувство ответственности, идея величия и бессмертия творящего духа, служение правде и красоте, равно как и ощущение радости жизни - этого могучего дара, дающего человеку возможность ощутить глубину бытия, истины, трагической неизбежности, наконец. Увы, все возвращается на круги своя.
Немецкий писатель и ученый второй половины XVIII века Георг Лихтенберг не без юмора заметил: "...Нападать на современных писателей, во-первых, безжалостно, а во-вторых, это не принесет пользы: от двух-трех людей, которые, войдут в вечность, места там не подорожают". Меж тем поэзия (литература, искусство) - престранное изобретение человека. История сделала из нее своеобразный форум представителей всех рас, социальных слоев, профессий - любого рода занятий. Тут уживаются рядом святые и проститутки, закоренелые лиходеи и короли, лакеи и ученые, клятвопреступники и папы, лицедеи и распутники, президенты - кого здесь только нет! И все требуют внимания к себе, клянутся правдой и честью, страдают, дерутся, влюбляются, словом, живут. Это мир вымысла, сладостных грез, иллюзий, веры, обмана, надежд и мечтаний... Здесь все возможно. Здесь всякое случается. Но, как потускнела бы человеческая жизнь не будь этих "красных вымыслов" (Н. М. Карамзин).
Искусство находится в постоянном движении и теории призвана подходить к нему как к изменяющемуся явлению, каждый раз уточняя свои выводы и обобщения. В этом плане представляла значительный интерес дискуссия 1966 года, посвященная актуальным проблемам социалистического реализма. Это была серьезная попытка разобраться в сложных вопросах литературного процесса. Участники дискуссии, проходящей в Институте мировой литературы имени Горького Академии наук СССР, отмечали бесспорные достижения советской художественной литературы и ее теории и откровенно говорили о их недостатках. В частности, о том, что социалистический реализм слабо изучается как сложное, многогранное и в то же время внутреннее целостное явление. Здесь, подчеркивалось, наблюдается полный разнобой: его специфику усматривают то в новом объекте - социалистической действительности, то на первый план выдвигают героя, то утверждают, что новому типу реализму присущи устойчивые сюжетно-композиционные и другие способы и приемы создания художественного произведения и прочее.
Один из докладчиков ставил перед литературоведением вопросы и без энтузиазма констатировал: "Что такое художественный метод? Что такое тип творчества? Что такое художественное направление, течение, школа? На эти вопросы наше литературоведение пока не имеет обоснованных ответов". Увы, это беспокойство профессора А.С. Мясникова не покидает исследователей и сегодня, тридцать пять лет спустя.
Поднимались и другие не менее важные вопросы: ученые Г.Н. Поспелов, М.Б. Храпченко и другие справедливо акцентировали внимание на том, что рядом с социалистическим реализмом в литературе существуют реализм, натурализм и романтизм. А какое место занимает метод социалистического реализма в литературе вообще? "Неоднократно в разных аспектах затрагивался вопрос о творческих течениях в советской литературе, - говорил академик М. Б. Храпченко. - Они, конечно, существуют, хотя и не получили своего признания, или, точнее, признаются де факто, в то время как от признания их де юре критики и теоретики чаще всего воздерживаются... Можно признать, что социалистический реализм представляет собой направление внутри социалистического искусства". К сожалению, многие важные вопросы не нашли ответов в последующие годы - жизнь резко изменила свое русло.12
По существу, интеллигенция первая почувствовала неблагополучие в обществе - в ее среде началось глухое брожение, росла настороженность и метания из стороны в сторону. В этом сказалось не только ее положение в обществе, но и ее самосознание, из коего вытекало ее чрезмерно высокое мнение о своих знаниях и умственных способностях, якобы обеспечивающих ее привилегированное положение в государстве. Все это, как замечено, порождает у интеллигенции представление о самой себе как о силе, которая, обладая знаниями и умственными способностями, должна иметь и право выступать в качестве руководителя народных масс (отсюда, например, утверждения, что писатели "духовные лидера народа", что интеллигенция "транслирует, обдумывает, оформляет настроения народа и прочее". Это заблуждение, ущемляющее самомнение интеллигенции. Отсюда же - ее недовольство и сомнения, приводящие к пассивности и отчаянию.
Как бы там ни было, постановка сложных вопросов невозможность однозначных ответов на них толкает многих нынешних авторов в дебри мифологии и различных верований. Отсюда пессимистическое настроение, нагнетание "мистических видений", зависимость жизни человека от неведомых трансцендентальных сил. При этом на место реального мира ставится мир, порожденный, скажем так, травмированным воображением, т.е. сверхъестественный, в духе церковных догматов. В мировой истории времена смуты и духовных кризисов обычно отмечены усилием рационализма и религиозно-фанатических настроений.
Отсюда толкование мифов как универсальных форм сознания. Иные литераторы, переосмысляя мифы, накладывают их на современное общество. Это называется открытием "новых перспектив". В ряде случаев старые мифологические прообразы, архетипы используются для выражения субъективных авторских представлений о человеке, общественных отношений и социальных структур второй половины ХХ века. Между тем в мифологии царит бессознательно художественный образ народной фантазии. Подход к мифу требует не только профессионализма, знания фольклора, но не в меньшей мере и тщательного отбора. "Что касается до преданий, - писал Пушкин, - то если оные, с одной стороны, драгоценны и незаменимы, то, с другой, я по опыту знаю, сколь много требуют они строгой поверки и осмотрительности..." Со временем проблема еще более усложнилась. Тут прослеживаются две крайности: с одной стороны, откровенная стилизация с претензией на мнимую историческую глубину, а с другой - попытки придать мифу некую вечную одухотворенность, неизменно питающую художественный процесс. Таким образом, социальные, духовные, нравственные проблемы данной, конкретно-исторической эпохи как бы стушевываются, отступают на задний план, давая простор "энергии мифа". В свое время Чингиз Айтматов придавал большое значение, полагая, что миф "питает современную литературу огромной первозданной поэзией человеческого духа, мужества и надежды (...) миф, включенный в реализм и сам ставший реальностью жизнеощущения человека, - свежий ветер, наполняющий паруса времени и литературы, устремляя их к бесконечному горизонту познания истины и красоты. Откажись современная литература от обращения к мифу, легенде, выиграет ли она от этого? Не уверен! - Скорее - наоборот". Это преувеличение.
В самом деле, помогают ли мифы, к которым и сегодня охотно прибегают писатели, проникновению в глубины человеческого духа, правдивому показу жизни в ходе ее исторического развития? В некотором роде д а, если они не довлеют над человеком, не подменяют его. Н е т - если под видом нового угла зрения на личность и мир в конечном счете оказываются всего-навсего лишь претензией автора на оригинальность или - печально - свидетельствует о его творческом застое. Проще говоря, любая попытка заменить человека схемой или символом приводит к утрате его важных жизненных черт, к отрыву о реальности.
Ибо при всей своей конкретности и эмоциональности, искусство мыслимо в рамках национального, конкретно-исторического. Меж тем миф вследствие своей абстрактности чужд категории времени, лишен ж и в о г о своеобразия, проявляющемся в д а н н ы й исторический период, в данном обществе. Тут прослеживается две крайности. С одной стороны, откровенная стилизация с претензией на историческую глубину, а с другой - попытка придать мифу некий атрибут художественного творчества. Это далеко от истины.
Как и настойчивое желание иных авторов втиснуть реальную действительность в прокрустово ложе, религиозных догм, закрывая глаза на то, что вопросы искусства не сводимы к морали и религии, которая во главу угла ставит заботу о делах потусторонних, смирение и таким образом ослабляет вольнолюбивый дух, умственную и волевую силу человека и народа. Вера нужна власть предержащим, потому что религиозным народом легче управлять. Понимают ли это современные верующие-неофиты? По крайней мере в своих амбициях они заходят слишком далеко, поэтому представая перед современниками не столько истинно верующие, сколько папертниками. Их стенания о бедах народных носят, мягко говоря, академический характер.
Недавно один из совестливейших наших писателей Василий Белов в статье "Жить надо по-человечески, вернее, по-божески..." (СР, 21 августа 2001 г.) писал, что причины сегодняшнего кризиса в стране кроются в предательстве Горбачева, Яковлева и Шеварнадзе, которые "использовали народное недовольство безбожной коммунистической властью". Далее "духовный лидер народа" заключает: "Так в чем же разница между властью, которая была в стране и от которой многие из нас с таким удовольствием отбояривались, и новой властью - банкиров? Мне представляется, что если говорить о крестьянстве, то особой разницы нет. Хорошо что хоть храмы открылись. Она, эта разница, - продолжает Василий Иванович - только в масштабах оболванивания и эксплуатации". Тут и комментировать нечего.
Пристального внимания заслуживает творчество писателей более поздней генерации.
Недавно вышедшая в свет книга Алеся Кожедуба "Волки на Мугуне" (2000 г.) демонстрирует мастеровитость автора. На сегодняшний день он, пожалуй, один из лучших рассказчиков. Тематически книга состоит как бы из двух частей. В первой изображена жизнь спокойная, человеческая, теперь уже, как с грустью вспоминает герой, "далекая и прекрасная", а вторая теперешняя угрожающе сумрачная, в чем-то сильно напоминающая прошлую оккупацию. Именно об этом с ужасом подумает старый крестьянин, глядя на наглых самоуверенных ОМОНовцев, ворвавшихся в его хату. "В сенях загрохотали сапоги. В хату вошли трое.
- Приятного аппетита! - сказал один из них, видно, старший.
- И вам того же... - невпопад ответил дед.
- Проводится рейд по выявлению оружия, наркотиков, незаконно проживающих лиц и прочей контрабандной продукции, - привычно отбарабанил старший группы. - Вот постановление о досмотре лиц и помещений.
Он положил на стол лист бумаги. Дед опасливо покосился на него. Витька взял в руки и внимательно прочитал.
- Кто подписал, прокурор? - поднес он лист к самым глазам.
- Прокурор! - засмеялся старший. - Генеральный!..
Двое бойцов, громко топая сапогами с короткими голенищами, пошли по хате
"Надо же - на немцев похожи! - удивился дед. - Форма другая - а похожи. Видно, у всех, кто в чужую хату приходит, повадки одинаковы. Те, правда, кричали: <Матка, яйко! Млеко! Сало!> А мы тоже за столом сидели. Мне уже четырнадцать годов было, хорошо помню..."" ("Налет").
А тут, как на зло, прилетевшие на старое гнездовье аисты выбили окна в хате старого Гришки. Сосед шутит: "В наше время не только люди - птенцы сдурели. Конец тысячелетия, дед, историческая катастрофа... Отраженное солнце их с гнезда согнало! Они так, они сяк, а улетать не хочется, место хорошее. Ну, они вниз и давай по стеклам лупить! Дошло? Отраженные лучи не дают им гнездо строить, дед, это ж ясно как дважды два...
- Да я и говорю, - наконец кое-что понял Григорий, - лучше дерева во всей округе нема... А что я Витьке скажу? Он стекла вставит - а они снова по ним... Не, я ничего, нехай строят гнездо, всю жизнь на тополе жили, пока верхушка не обломалась. Постой, дак солнце им и раньше в глаза... Чуешь, Петька? Солнце, говорю, и прежним аистам глаза слепило!
- Вспомнил прежних!.. Тогда мы в другой стране жили. Как у Христа за пазухой - ешь, пей и ни о чем не думай. Теперь, дед, не только люди - и аисты другие. Прежние да, прежние терпели. А эти, новые, сели на тополь и думают: нет, братцы, так не годится. Вы страну сломали - а мы что? И по стеклам!
-Тьфу ты!.. - недовольно отвернулся дед.
- Страну они ломали... Ты, что ли, ломал или я?
Но в чем Петькина правда - раньше ни смерчей таких не было, ни аистов. Война пятьдесят годов назад кончилась - и никаких смерчей. Привыкли люди к хорошей жизни".
Это уже не ирония, которой искусно пользуется Алесь Кожедуб. Это сатирический смех, вызывающий протест и негодование при виде того, что происходит в государстве и обществе.
Как заметил великий итальянский мыслитель, писатель и политик Никколо Макиавелли, меняется все, кроме человека и государства. А ведь он был прав, если говорить начистоту. Сравнивая современные типы российской действительности с их предшественниками 20 - 30-х годов, находишь много общих черт между ними. Так много, что кажется человек никак не изменился за последние полвека. Напротив, под ударами жестокого времени он заметно деградировал как в моральном, так и интеллектуальном плане. Представляет интерес дневниковые записи большого мастера литературного сказа Бориса Шергина. Они сегодня актуальны, "Есть совсем "простые сердца" потребностей, кроме как попить, поесть да поспать, нет никаких, - писал он. - Публика поцивилизованнее, интеллигенты, - этим нужен театр, лекции о научной сенсации и т.п. Эта интеллигенция, но без разбору, интересуется литературой, поэзией. Какой бы хлам не выбросил рынок, эта "культурная публика" живет этими "новинками". У всех у них пустые сердца, пустые умы. Но они чем-то непременно должны заняться, заполниться извне, - книженкой, газеткой, киношкой, папироской... Иначе невыносимая, нестерпимая пустота, скука, тоска... Есть люди тонкой психологической организации, они любят музыку. Они знатоки и ценители ее... Но где-нибудь в поле, в хижине они не могут долго пребывать. Нужны внешние возбудители. А между тем у человека должно быть сокровище внутри себя, должна быть внутренняя сила, собственное богатство. Человек должен светить из себя". Увы, современник стремительно утрачивает не только "внутреннюю силу", но и интеллектуальную и духовную сущность. Способен ли он в таком состоянии "светить из себя", т.е. быть в ипостаси высоких идеалов?
С ироничной улыбкой отнесется Алесь Кожедуб к подобному вопросу. Так же, как и к тем деятелям, кои пытаются низвести художника до уровня паяца, танцующего на политических лозунгах. Меж тем, от художника всегда ждали чего-то большего, чем просто создания литературного, музыкального или иного произведения - в них необходима некая одухотворяющая сила, служащая главным целям жизни, достойным настоящего человека, то есть высоким духовно-нравственным идеалам. Литература - не только искусство слова, но и философия жизни. От того в ней жизнь выступает ярче и богаче, чем в действительности. Она как бы пропущена через ум и сердце автора, пронизана человеческой радостью, надеждой и страданием.
Мысли, мысли... Именно страданием, ибо никто не знает себя, пока не страдал. Может быть, этим и объясняется особый интерес к искусству, стремление его почитателей найти в нем отражение частицы своего собственного "я", одухотворенного эстетическим идеалом, который несет в себе радость, сострадание, предчувствие и ту неизъяснимую душевную тоску, которая приходит в минуты прощания. Подчеркнем при этом, что это еще и славянская особенность с ее пронзительным идеализмом, ощущением призрачности манящего, вечно ускользающего и непостижимого человеком мира...
Что же в конце концов являет собой этот мир? Пристально вглядывается в него Кожедуб и пытается по-своему, хотя бы пунктирно обозначить, какие тенденции возобладают в нем. Об этом идет речь в его содержательном эссе "Река воды живой. История белорусского этноса". "Может, и построен западной цивилизацией город из золота и драгоценных каменьев, однако не золотой ли телец поставлен в главном его храме? И не поклоняются ли тельцу этому, как идолу, и не приносят ли ему жертвы?.. Потому что недаром сказано: "Храма же я не видел в нем (святом Иерусалиме), ибо Господь Бог Вседержатель - храм его, и Агнец". Есть, есть много людей на востоке и на западе, которые одинаково обеспокоены всеобщим снижением духовного уровня наций. Им кажется, что груз накопленных человечеством духовных знаний лег на плечи отдельного конкретного человека непосильной ношей - и тот старается сбросить его, чтобы вздохнуть легко и свободно. А иные философы и пророки, в пику вышеупомянутым, говорят, что поднять человеческую нравственность на должную высоту можно только через желудок. Накорми человека, и он построит святой город... Вероятно, надо все же согласиться, что проблема человеческого духа (вместе с проблемами национальными и экологическими) в скором времени резко обострится в одинаковой степени на востоке и на западе, но универсального средства ее разрешения человечество пока не имеет. Главное, в чем должен каждый отдельный человек разобраться, это какой он город строит: Вавилон блудников либо Иерусалим святых. И тот город, и этот - из драгоценных каменьев и чистого золота. Только один погибнет, а другой будет стоять вечно".
В рассказах последних лет звучат ноты грусти, иронии и тоски, но нет и следа уныния и безнадежности. Лирик по натуре, Кожедуб не утратил веры в торжество правды и добра - и в этом залог его новых творческих успехов.
Русская маринистика имеет богатые традиции. Вспомним хотя бы таких писателей-маринистов, как Николай Бестужев, Владимир Даль, Иван Гончаров, Константин Станюкевич, а ближе к нашему времени - Леонид Соболев, Валентин Пикуль, Николай Черкашин, наконец, Борис Шереметьев. Он, флотский офицер, выпускник Нахимовского, затем Высшего военно-морского инженерного училища имени Ф.Э. Дзержинского. В 1975 г. заочно окончил Литературный институт имени А.М. Горького. Участник дальних походов кораблей в Атлантику. Вместе с тем является автором многих произведений о моряцкой жизни (роман "Красная эскадра", повести "Проба на камень" и "Логика каперанга Варгасова", книга "Морской рундучок отставного капитана Усова" и др.).
Тонкий лиризм, добрый юмор в сочетании с нравственной высотой и чувством долга делают шереметьевскую прозу заметным явлением современной русской прозы. И еще два качества характерны для писателя-мариниста Шереметьева - честолюбие и искренность. То истинное честолюбие, которое является двигателем мужской "сумасшедшей деятельности", без которой невозможны никакие свершения, о чем не без гордости и с полным на то основанием говорил Валентин Пикуль: "Я очень честолюбив. И не скрываю этого. Я не тщеславен. Тщеславные вон сидят в президиумах, за трибунами торчат. А я честолюбив. По сути дела, это и заставляет работать. Сейчас я мог бы и не работать. Деньги есть, чего мне... Это очень хорошее качество честолюбие... Особенно для офицера, который должен, обязан делать карьеру, обязательно. Ничего стыдного в том нет. Вся русская армия, весь русский флот держались на любящих честь". Многие ли нынешние офицеры честь имеют?
Капитан первого ранга Борис Шереметьев один из "любящих честь". Мы вспомнили об этом потому, что в переходные эпохи честь литератора встает вровень с честью настоящего офицера... Что же касается искренности, присущей нашему прозаику, то она, будучи важнейшим достоинством искусства, ведет писателя к правде и ограждает его от двоемыслия.
Тщетно искать в сочинениях Шереметьева описание экстремальных ситуаций, из ряда вон выходящих поступков "крутых моряков" и прочее. Их здесь нет и в помине. Писатель создает образы обыкновенных парней, прослеживает их развитие в ходе трудовой корабельной деятельности и напряженной душевной работы. И постепенно вырисовываются далеко не простые людские судьбы. Каждый из персонажей обладает своим, только ему присущим миром души, каждый по-своему радуется и надеется, любит и страдает. Вот капитан корабля Варгасов. Богатый боевой опыт, наблюдения над жизнью других привели его к убеждению, что добро познается не созерцанием, а действием во благо. Его добродетель воплощается в каждодневной круговерти по воспитанию молодежи, к которой он строг, но по-отечески справедлив. "Сегодня Варгасов, переполненный чувством тревоги, - удастся ли поймать "Морскую собаку"? тоже не спал, привалившись к спинке кресла в своей каюте, пребывал в полудреме. Стрелки часов подкрадываются к двум, Варгасов, пересилив себя, напрочь отгоняет сон и выбирается из каюты на вольный воздух. Стараясь ступать потише, идет из отсека в отсек. Моряки спали крепким сном. В теплой тьме почему-то густо и пронзительно пахнет полынью. Глухие ковровые дорожки, синий дремотный свет ночников, шеренги двухъярусных коек - от всего веет надежным покоем. Варгасов останавливается то у одного, то у другого моряка. Все спят по-разному: одни - вытянувшись в рост, сладко посапывают; другие - точно мышки в нору, спрятали лицо в подушку; третьи ссучив одеяла ногами, свернулись калачиком. Варгасов аккуратно подправляет сползшие одеяла, сбившиеся у спинок подушки, переворачивает кого-то на бок, чтобы не затекли во сне ноги или руки. В дальнем углу на верхней койке спит Виктор Зюкин, матрос лежит навзничь, закинув руки за голову. Рот чуть приоткрыт. Вот сомкнутые веки слегка вздрогнули, и лицо парня расплылось в доброй улыбке. "Небось и во сне выкинул какую-нибудь штучку?" - думает Варгасов. Он вдруг живо представляет различные забавные случаи из их совместной службы и тоже невольно улыбается".
Здесь одна из вершинных ситуаций выявления человеческой сущности героя, когда, пройдя испытание жизнью, он не отделяет себя от других, а, напротив, приближается к ним, выявляя свою доброту и мудрость.
Быть может, отсюда в творчестве Шереметьева столь отчетливо звучит нота слитности человека и окружающего мира, человека и природы. Его пейзажи скупы, но исполнены чувства прекрасного, гармоничны с состоянием души, окрашены мажорным настроением. Не случайно, образ тундры встает со страниц шереметьевских повестей и рассказов как символ некоего мудрого, вечно обновляющегося и изменяющегося начала - она то ласковая и приветливая, то суровая и равнодушная, то цветущая, наполненная пряными лесными запахами, звуками всего живого, что заселяет ее в короткий, но по-праздничному яркий и звонкий весенне-летний период. Изменчива, капризна и неповторима в своей прелести тундра.
"С востока подступают мхи тундры - со светлыми озерцами, с черным редколесьем, с обилием ягод. ...Хорошо здесь под осень. Зори истлевают медленно, будто снимают венец с неба. Ветер налетает редко, а коли заохотится - березки трепещут, точно свечки полыхают огнем. От красных и синих ягод, от грибов и цветов тундра кажется покрытой коврами. Блеснет на сухоростной траве влажное перо линялой птицы - в полуденные страны, где нет зимы, а всегда лето, отбывают гуси, лебеди, гагары, утки. Летят над землей низко-низко, прощаясь с родными местами, кричат заполошно, тоскливо... Изжелто-красная тундра. Она вроде бы всюду одна и та же: с кочками, с осокой по краю болотцев, с узенькими листочками морошки и мелким сеянцем брусники, голубики, черники, а чуть пройдешь, куда не ступал прежде, - и видится уже иной, малознакомой. Что в ней ново, не сразу угадаешь: то ли ярче горит брусника, то ли желтее морошка, то ли острее дурманит коловорот запахов гонобобеля и водянички, то ли земля заметнее дышит парком".
Прекрасна тундра, но не оторваться "морской душе" шереметьевского героя от корабля. Им давно овладела охота к перемене мест, желание скорее очутиться в море, где время течет невозвратно быстро, где играет необузданная стихия, где проходят испытания духа.
В прозе Бориса Шереметьева, похоже, существует два подхода отражения мира. С одной стороны, остро-аналитический, с другой поэтическо-возвышенный, не лишенный романтической окраски. Перемежаясь, они дополняют друг друга, укрепляя реалистическое начало повествования.
Опоэтизированный реализм - так можно назвать лучшие вещи шереметьевских книг "Морской рундучок отставного капитана Усова" (1999 г.) и "Отцовское море" (1986 г.) с их ясностью повествовательной формы, индивидуально-неповторимыми свойствами образов и внутренним динамическим накалом героев. Особенно рельефно проявляется этот принцип в картинах описания многоликой океанской стихии, неистовой и неукротимой. "Океан ходил покато. Ни всплеска, ни дуновения. Сквозь плотную завесу отчетливо стал прорезаться красный диск солнца. Еще половина его была под водою, а туман порозовел, зашевелился, задробился на полосы и, тая сквозным кружевом, обнажил на поверхности синие оконца. Серо-лиловый горизонт отступил, но все еще резко ограничивался обманчивою пеленою. Наконец простор разомкнулся, сделался высоким, неоглядным. В полдень атлантический бриз разметал по глади чешуйчатую рябь. Откуда-то всплыли облачка и, словно гонцы, помчались на юг. Вслед за ними раскатали свои холщовые полотнища тучи. Застлав солнце, они, казалось, вобрали в себя черноту воды, ее свинцовую тяжесть и неуклюже поползли по небу. Стало сразу сумрачно. Подул низовой ветер, упругий, влажный, поднявший волны. Где-то далеко полыхнул ослепительный свет, и следом приглушенно загромыхал пустопорожним бочонком гром. Океан на миг ярко высветился тигровым боком - темные и белые полосы катившихся валов играли мускулисто, хищно. Внезапно налетел шквал: макушки волн взвихрились, плотной стеной повисла брызговая пыль. Час от часу все сильнее и басовитее становился сплошной, все заглушающий рокот, ярче и кипучее - пенистые, взъерошенные гребни. Но вот в грозовых облаках выбурилась спираль воздуха, опустила черный "хобот". Вода под ним гневно вскипела, подняла сосущую воронку, завращалась столбом. По океану тугим змеиным клубком двинулся смерч..."
Океан живет, движется - и покоряет своей внутренней мощью, игрой живых сил и свободой... Но над ним властвуют - законы природы, и он, не теряя достоинства и гордости своей, покоряется им, как бы напоминая ропчущему человеку о его месте в мироздании. "Кругом безжизненный, унылый океан: воздух какой-то настороженный, над мачтами ползет серая, ровно с грязнотцой, мгла, поглощающая теплый дневной свет небес; на темной воде тихо покачиваются изломанные, рассеянные куски льдин, которые в сумеречные часы странно преобразясь в обломки разбитых кораблей, излучают непонятное белесое мерцанье".
Нельзя обойти еще одну особенность писателя-мариниста Шереметьева, а именно: глубокий историзм мышления. С большим пафосом, он поведал о героических делах русского флота. Именно этому посвящено сочинение "Морской рундучок отставного капитана Усова", воскрешающее беспримерные подвиги моряков под водительством Петра Первого, адмиралов Лазарева и Нахимова. Они воплощают в себе храбрость и талант флотоводцев.
Вот один из них - адмирал Павел Степанович Нахимов. "Уже десять месяцев он спал урывками, не раздеваясь, прямо в сюртуке с адмиральскими эполетами. Казалось бы, неусыпные и неимоверные его труды по обороне города, высасывающие из тела соки, вводящие душу в лихорадочное состояние, сковывающие мозг беспрерывными тревогами за Севастополь, давно превысили все мыслимые человеческие возможности. Однако неизменно следуя выработанным убеждениям, стараясь приобрести влияние в строгом соответствии со своими способностями, умея удержать себя в тех рамках, в которых мог быть полезен - он никому не давал ни грамма повода для сомнений в собственных силах и дарованиях. Только однажды признался состоящему при нем и преданному ему офицеру:
- Если мы сегодня заключим мир, то я убежден, что, наверное, завтра же заболею горячкою; если я держусь еще на ногах, то этим обязан моей усиленной, тревожной деятельности и постоянному волнению".
Моряки Бориса Шереметьева прекрасны той внутренней народной мощью, которая делает их непобедимыми.
У нас есть настоящие писатели. Сегодня их творчество, слава Богу, отличается более сложными представлениями о жизни человека и состоянием мира, равно как и причинах трагических изломов с их духовной подавленностью и страданиями соотечественников. Вместе с тем их вдохновляет великая идея, а именно: борьбе за восстановление попранных прав народа. Это трудный, но исторически предопределенный путь.
Наступил XXI век.
На смену социальным конфликтам грядет пора острейших классовых противоречий.
На фоне разлагающейся жизни и оттеснения России на задворки истории замаячил тип писателя с неясным пока нравственно-социальным обликом, но с четкой политической программой либерально-буржуазного толка.
Иллюзии известного толка интеллигенции пересидеть в своем закутке смутное время давно сданы в утильсырье.
Взглянем на проблему спокойно - без гнева и пристрастия.
Чего только в последние десятилетия не проделывали с нашей литературой, какие фетиши ей не навязывали, к каким только методам "кнута и пряника" не прибегали... И все для того, чтобы оторвать от ее национальной почвы, противопоставить народу, т. е. убить душу живу. Но вот что занятно все это власть предержащие вытворяют с помощью литераторов же. "И, заметьте, платят за подобные услуги не русскими денежными купюрами, а зелененькими американскими бумажками, как бы подчеркивая, что продал ты себя, господин сочинитель, тому, который распинает прошлое, настоящее и будущее народа, который дал тебе то, чем ты сегодня торгуешь, сучий сын" так изливал свою душу в неотправленном письме, как нам удалось установить, бывший член союза писателей, а затем заслуженный бомж лучезарной столицы нашей процветающей родины. По странному совпадению, письмо оказалось в почтовом ящике вместе с патриотической газетой (28 декабря 2001 года), где опубликовано интервью с известным писателем Юрием Михайловичем Поляковым под интригующим названием "У сатириков не бывает легкой жизни". Неужто еще одна жертва нынешнего цивилизованного, равно как и гуманного режима, подумалось и, отложив в сторону недавно вышедший четырехтомник и кучу (30 книг за последние 15 лет) других изданий, я начал изучать "нелегкую жизнь" нового страдальца на поприще сочинительства.
"Господи, - проговорил я вслух, углубляясь в чтение интервью, - какая нелегкая, в некотором роде, даже каторжная жизнь у этого достойнейшего, благороднейшего и, само собой, профессионального "инженера человеческих душ". Ведь довели же до того, что он вынужден под тяжелым бременем борьбы за существование в некотором роде пойти в услужение к олигархам, которые, надо полагать, за бессонный титанический труд главного редактора "Литературной газеты" положили ему сущие пустяки, взвалив на его пролетарские плечи (он любит говорить о рабочей среде, в которой жил и мужал) массу забот, может быть, втайне надеясь ослабить его "божественный сатирический дар", поставленный на службу обомженного, униженного и вымирающего народа... Знаем мы эти подспудные происки капиталистических акул!"
- Помилуйте, где вы читали о том, что он поставил, как вы изволили выразиться, свой "божественный сатирический дар" на службу униженных, ограбленных и преданных? - сказал внезапно появившийся сосед, крупный ученый, книгочей и неустрашимый правдолюб, за что и поплатился местом в институте. - Молчите! То-то же... А посмотрите, как он, упивается своими успехами, когда стало невозможным издать честному и серьезному писателю хотя бы одну книгу: роман "Козленок в молоке", говорит, выдержал 12 изданий, в театре им. Вахтангова уже сотый спектакль по нему пошел - и все время аншлаг. "Замыслил я побег" за три года семь раз издавался и на прилавках не залеживается... Далее: полные залы в театрах на спектаклях... постоянное издание книг и их быстрое исчезновение с прилавков... постоянные вопросы на встречах с читателями: "А почему в нашем городе нет ваших книг?"
Оказывается, они расходятся быстрее, чем справляются с заказами книготоргующие организации. Вот и верь после этого, что народ не любит современных сочинителей.
- Что: в одном лице этого вашего Полякова одновременно предстали Шекспир, Шолохов и Шолом-Алейхем, - сверкнул очами собеседник, и пришлось жестом остановить его речь, напомнить что наш сатирик человек очень деликатный в обхождении, в некотором роде, даже легко ранимый и, как он признается, "вообще не любитель конфликтов", более того "весьма послушный и толерантный человек (...) не склонен ни к каким скандалам, интригам, противоречиям". Вообще, придерживается того мнения, что "слово не должно служить способом стравливания людей". Словом, редкий человек по нашим временам и опять же справедливый и деликатный, иронизировал сосед.
- Не могу согласиться с вами, - сказал я. - Послушайте, что он говорит: "Я весьма язвительно писал о несимпатичных мне политиках, деятелях культуры, но никогда не позволял себе переступить грань между сарказмом, ехидством, остротой и оскорблением". Понятно? Так что давайте и мы будет толерантными и обходиться без оскорбительных слов, - заключил я.
- Ваш герой имеет весьма смутные представления о смысле употребляемых им терминов, если бы...
- Вам будет приятно услышать, как почтительно выражается он по адресу ваших убеждений: "Спасибо советской власти, которая культивировала - (при последнем слове сосед поежился, но промолчал) - книгу", "Я не принял разрушение Советского Союза", "Я не принял способ утверждения демократии с помощью танковой пальбы по парламенту", "Был в тысячелетней российской истории советский период. Был и в многовековой русской литературе советский период" и т. д.
- Ну и что из этого следует?
- Как что? Разве перед нами не умный и все понимающий патриот? В чем-то даже защищающий коммунистическую идеологию, дорогой философ... - я не окончил фразы, пораженный резким изменением в его лице. Оно побледнело, а глаза с каким-то невыразимым сожалением смотрели на меня. Когда он заговорил, голос его звучал глухо и бесцветно.
- Неужели вы не улавливаете в его тоне и улыбке насмешливого скептицизма? Полагаю - это не оскорбление, а определение его ипостаси. Он повторяет то, что уже дискутировалось лет 20 назад. Помните словечко "конвергенция". Но тогда шла речь о соединении капитализма и социализма, в смысле соревнования внутри двух систем, а теперь, захватив власть, присвоив народные богатства, пытаются сохранить наворованное при помощи жалких уступок, "гуманизма" в новой упаковке, мелких поблажек - хотите советский гимн, пожалуйста; желаете красное знамя и осуждения военных, расстрелявших советскую власть в октябре 1993 года, ради Бога; жаждете официально заклеймить Ельцина как выродка и кровожадного негодяя, будьте любезны. Но давайте жить в мире и согласии - вам, мол, игрушки-побрякушки всякие, а нам неограниченная власть.
Он помолчал.
- Вот и ваш сочинитель, лауреат премии "России верные сыны" название-то какое! - все отправляет в прошлое, оставляя только тот порядок вещей, который сложился на сегодняшний день после 1991 года. Не кажется ли вам, что эти, простите, "России верные сыны" - в большинстве своем подкрашенные розовой краской "новые русские", т. е. глашатаи литературного либерализма. Почти все они владеют кто газетой, кто журналом, кто институтом, хотя к настоящей науке и литературе - никак. И все горой стоят за народ, только за какой народ. Недавно несравненный Александр Андреевич Проханов бодро провозгласил на первой странице своей газеты "Завтра" (июль 2002, No 28): "Если тронете Путина, врежем!" Правда, год спустя запел иное в публицистике, но не в романах ("Господин Гексоген").
Но позвольте спросить: кому собирался "врезать" сей хитроумнейший и храбрейший господин? Народу, изнемогающему от путинских "щедрот", или своему сподвижнику Г. А. Зюганову? Но последнее невозможно, особенно после недавнего заявления ("Завтра", No 52 (421) председателя КПРФ, выдержанного в лучших традициях трагикомического жанра.
Вот что он поведал: "У Александра Проханова редкий дар предвосхищения событий. Его первая работа, с которой я ознакомился, "Трагедия централизма" предупреждала всех нас, что потеря единого управления страной будет означать трагедию для всех (...) Сегодня он выпустил роман-набат. И если мы услышим его новый призыв, то справимся с трудностями (Sic!). Мы понимаем, что потеряно целое десятилетие, никто нас не ждет в новой (?! - Н. Ф.) цивилизации, разрушены базовые отрасли. Необходимо предпринять серьезные усилия для того, чтобы выбраться из этой ситуации. Да, сегодня Кремль не правительственный орган, а скорее новое землячество. Да, сегодня правительство не отражает национальных интересов, разрушены базовые отрасли, социальная сфера. И удары наносятся с прежней методичностью. Страна гибнет. Но я уверен, мы остановим этот разрушительный процесс, прочитав новый роман ("Господин Гексоген") Александра Проханова". Кроме всего прочего, доктору наук следовало бы знать, хотя бы понаслышке, - если уж он вознамерился судить об этом предмете, - что "искусство не требует, чтобы его произведения принимали за действительность" (Людвиг Фейербах), а тем более строить государство по рецептам, изложенным в литературных опусах. Точно также, извините за трюизм, непростительно ставить знак равенства между искусством и политикой, хотя они часто тесно переплетаются друг с другом. Но дело не только в способности суждения, не менее важно другое. Изображая Проханова в виде ясновидящей Кассандры последнего тысячелетия, Геннадий Андреевич ставит под сомнение неосуществимость своего предприятия по выводу страны из тупика, уповая на воздействие романа пусть даже гениального.
Достойно великого сожаления, что на представлении сего весьма сомнительного по форме и содержанию сочинения блистательно отсутствовал Юрий Поляков. Однако ж наиболее прославленные умы в купе с яркими сынами отечества (Станислав Куняев, Геннадий Зюганов, Владимир Бондаренко, Александр Проханов, Дмитрий Язов, Владимир Личутин) предстали перед публикой всех возрастов и наречий в ЦДЛ (19 декабря 2001 г.). "Да, про наших патриотов есть немало анекдотов" (Дягилев).
Вскоре, однако, стало известно, что пребывающий по причине необычайно секретных поручений на брегах Днепра, в граде Киеве наш Цицерон, то бишь Виктор Степанович Черномырдин придерживается несколько иного мнения на сей счет. "Кто такой Гексоген и причем здесь Гексоген? - спросил он и изобразил на лике своем что-то вроде задумчивости. - В Киеве такого не знают. Сам пан-господин Кучма ничего не ведает об этом предмете... Сейчас много стало таких желающих все что-то возбуждать. Все у них возбуждается там... Вдруг тоже проснулись, возбудились. Пусть возбуждаются! А насчет того, может или не может сочинитель, в смысле писатель, впрямую влиять на историческую судьбу того либо иного государства - об этом я пока не думал... Если есть факты, ну публикуйте их на первых страницах печати. Передайте нам... Покажите мне какие эти факты? Где эти умники? Какие?.. Чешите, извините за выражение, в другом месте... По сему вопросу надо переговорить с зоилом Бондаренко - славнейшим авторитетом на литературном поприще и, обратно же, зерцалом учености, каковым он считается в кругах НПСР"...
Взбешенный сосед не выдержал черномырдинского глубокомыслия и, махнув рукой, грохнул входной дверью.
Не будем, однако, терять нить разговора о нашем сатирике. Ныне творческая судьба Полякова вызывает интерес у многих трезво мыслящих современников - писателей и читателей. Ибо раскрыть существо его как личности и мастеровитого литератора в контексте реального времени - значит понять тип писателя, сформировавшегося в жесточайших условиях социально-политических реалий; в пору, когда общество низко пало и стало грязнее, глупее, жесткосерднее и раболепнее... Литература не замедлила отреагировать на происходящее. Время понизило ее до своего уровня - да и отвернулось от нее. Захваченная врасплох, неподготовленная к жестокой борьбе молодая литературная поросль в полную меру узнала боль разочарований, утрату идеалов, крушение надежд... Жизнь как бы обошла ее стороной, лишив больших чувств, искренности, полета смелой мысли, подменив их кратковременными порывами в соединении с лоскутным миросозерцанием, сшитым из обрезков газетной мудрости и телепередач...
В свое время Н. А. Некрасов написал стихотворение о горестной судьбе человека, на мгновение оторвавшегося от земной юдоли, но тут же и погибшего в битве с действительностью. В чем-то сие напоминает судьбу наших девятидесятников прошлого столетия. Вот они, некрасовские стихи, полные грусти и печали.
Покорись - о, ничтожное племя!
Неизбежной и горькой судьбе.
Захватило вас трудное время
Неготовыми к трудной борьбе,
Вы еще не в могиле, вы живы,
Но для дела вы мертвы давно,
Суждены вам благие порывы,
Но свершить ничего не дано...
Увы, некрасовская грусть и печаль живет и ныне.Наш кроткий сатирик, пожалуй, лучший представитель молодой литературной когорты, тоже оказался, как увидим, в плену сумеречных иллюзий. Но он приложил максимум усилий, чтобы покончить с ними. И победил, но какой ценой. Об этом чуть позже, а сейчас продолжим прерванный разговор.
Немного успокоившись, я продолжал заниматься изучением жизни и сочинений Полякова. Ему, бесспорно, присуще чувство юмора. Об этом свидетельствует хотя бы такое его безапелляционное утверждение: "...положительный герой - все-таки прерогатива романтической литературы". Смешно? Посмотрим.
В тяжелые времена, в смутные переходные эпохи, когда жизнь напоминает собой ландшафт, усеянный обломками традиций и верований, идеалов и незыблемых ранее норм нравственности, добра, справедливости - идея положительного героя обретает особое значение. "Все писатели, не только наши, но даже все европейские, кто только не брался за изображение положительно прекрасного - всегда пасовал. Потому что эта задача безмерная". Достоевский ставил вопрос в широком плане - образ положительно прекрасного человека отнюдь не идеален, но он, как никто другой, воплощает в себе важнейшие идеалы времени.
И тут, естественно, встает вопрос: а каковы у нашего автора жизненные и эстетические принципы? Как я ни всматривался в облик его персонажей, но так и не смог найти четкий ответ на сей вопрос. Тогда прозвучал другой: кто же является покупателем и читателем его быстро исчезающих с книжных прилавков книг? Да все те же действующие лица поляковских сочинений - люди с узкими взглядами на жизнь, обыденным сознанием, то есть та немногочисленная общественная прослойка, которая получила прозвище "новые русские". Тут и комментировать нечего.
Несколько неубедительно звучит и утверждение Юрия Михайловича, будто он является продолжателем сатирического направления в современной литературе: "У меня действительно есть хорошие учителя - Гоголь, Салтыков-Щедрин". Очень хорошо!
Прежде всего, укажем на тот факт, что двойственность в убеждениях обнаруживает в сатирике совершенно неуместную в его ремесле шаткость воззрений на жизнь. Вообще сатира не может замыкаться в кругу общественных курьезов и странностей, к чему склонен Поляков. Далее. Сатира требует от писателя изображения не идеальных людей, а идеала, ибо честное, сознательное отношение к социальной действительности "уже само по себе представляет высшую нравственность и высшую чистоту" (Салтыков-Щедрин). В этом свете чрезвычайно существенно то, что настоящей сатире присущ пафос отрицания осмеиваемого явления, ее критика носит с о ц и а л ь н о-п о л и т и ч е с к и й х а р а к т е р и отличается резкостью, эмоциональностью и бескомпромиссностью. В арсенале сатиры - сарказм, ирония, презрение. Громкий смех сатиры является выражением борьбы, а не примирения, она призвана вызывать чувство презрения и негодования к осмеиваемому явлению. Равнодушие к злу противопоказано сатирику, безразличие губит сатиру. Н. В. Гоголь заметил однажды, что в "Мертвых душах" ему "всякая строка досталась потрясением..." Для того, чтобы высказать свое отношение к реакции, осмеять ее, "нужно, чтоб внутренности дрожали" - говорил Салтыков-Щедрин. Сатирик призван иметь свой идеал, ибо всякое отрицание, чтоб быть живым и поэтическим, должно делаться во имя идеала. Именно это имел в виду Маяковский, когда утверждал, что ""Баня" сделана и показана с точки зрения рабочих..." А с чьей точки зрения ведет осмеяние Поляков? И как понимать его утверждение, что всех-то он одинаково любит (либералов-западников, консервативно-белую и красную идею), а сверх того горой стоит за некую национальную идею? Даже Ельцина порицает: "Сколько горя, сколько бед принес этот человек России" (запомним эти слова о Ельцине) и прочая и прочая. "Ай-да, Юрий, ай-да молодец", - восхитится какой-нибудь профессиональный патриот, не подозревая подвоха в словах Полякова. А его "продвинутые" друзья из "наполовину антисоветчиков" засуетятся: "Ты что, обалдел?.. Ты что, совсем больной?.. Как, ты все просчитал?.." Уймитесь, Юра отменно здоров, все также умен, а з а н е г о в с е п р о с ч и т а л и другие то, что он под прикрытием аморфных лозунгов литературного либерализма добросовестно озвучил.
Как хотелось бы, чтоб это было не так и чтобы этот плодовитый писатель сумел сберечь себя для отечественной литературы. Но сегодня он гнет свое. "В принципе в нашем трагическом бытии очень много смешного, - вскакивает он на своего любимого конька Трали-вали. - Взять пример с тем же Ельциным. Когда этот человек появлялся на телеэкране в последние свои годы президентства, он был настолько нелеп, смешон, что можно было от смеха упасть с дивана. Но никто не падал, потому что все понимали, сколько бед принес этот человек России и сколько судеб поломалось из-за того, что на переломе веков история втюхала (!) нам такого деятеля". Далее еще круче: "...во главе государства встали люди, место которым или в тюрьме, или в дурдоме, или на интеллектуально-духовный инвалидности".
Но как относиться к тому, кто в тюремно-дурдомовском окружении "бухого Борьки" был самым близким и доверенным лицом, которого он протолкнул в президенты? Юрия Михайловича оставляет комическое воодушевление как только он начинает защищать Путина от оппозиции. Поскольку, как он выражается, "...за этим стоит разрушительная идея; не только разорвать страну территориально и пространственно, но и разорвать ее во времени, отделить дореволюционную эпоху от революционной, советскую от постсоветской. А самое страшное, когда распадается связь времен. И, если я правильно понимаю, это идет вразрез с теми целями, которые ставит перед собой Путин. На мой взгляд, он все-таки настроен на собирание во всех направлениях. Но что получается? Государство наконец-то пытается страну поднимать, восстановить связь поколений, сплотить ее территориально". Хорошо пишет Юрий Михайлович, ей Богу, хорошо. А дальше еще лучше. Как сатирик: "А наша интеллигенция такое впечатление, словно она вообще из другой страны приехала, продолжает работать на разрыв, причем губительный (...). В основном наша интеллигенция воспитана на абстрактном и глупо-прозападном гуманизме. А национальная идея сейчас не может быть сформулирована однозначно. Объясняю почему: все прошедшее десятилетие в России главенствовали три направления нашей мысли: либерально-западническая, консервативно-белая и красная идеи. Они существовали, как бы замкнувшись в своих интеллектуальных гетто. Между ними не было серьезного диалога, речь шла о нюансах".
Ну зачем же все так отчаянно упрощать! Между тремя ветвями литературных направлений были не только диалоги, но и борьба мировоззрений, эстетических установок, национальных традиций и т. д. И она ожесточается, обретая классовый характер.
Вот в чем суть проблемы литературного либерализма на современном этапе, ярким представителем и выразителем коего является преуспевающий Поляков.
Ничего не скажешь, умен редактор "Литературной газеты", способный балансировать на грани - и делает это, надо признать, с большим искусством.
Разрушение великого государства, геноцид, Россия на краю гибели, ввергнутый в пучину бед народ и другие не менее ужасающие тенденции - это, по его убеждению, "нюансы"...
Поищите дураков в другой деревне!
Впрочем о подобных "нюансах", разумеется, в совершенно другом тоне писал в свое время великий русский мыслитель. То, что происходит сегодня, русский народ вынес на своей согбенной и исполосованной кнутами спине. 155 лет тому назад. 15 июля 1847 года В. Г. Белинский писал Н. В. Гоголю из Зальцбурга: "...Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиетизме, а в успехах цивилизации, просвещении, гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, сколько веков потерянного в грязи и неволе, права и законы, сообразные не с учением церкви, а со здравым смыслом и справедливостью. А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище страны, где (...) нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей".
Трагизм народов современной России усугубляется тем, что кроме моря бед на них накатывается угроза разрушения вековых устоев Отечества и исчезновение его с политической карты мира... На повестке дня, стало быть, не только борьба с принципами, но и с конкретными носителями оголтелых реакционных поползновений, а равно и с самим собою, т. е. своими прежними убеждениями, верованиями и политическими амбициями. В классовой борьбе, как в огне, брода нет.
Между тем писатель Поляков, как и положено, исправно несет "государеву службу" и уже пожинает плоды своего предприятия, кое никак не противоречит, как говаривал незабвенный гоголевский Манилов, "дальнейшим видам России".
Да, оная поляковская "негоция" (торг с властью) никак не противоречит "дальнейшим видам" нынешнего политического режима. Правда, слишком экзальтированные патриоты порою впадают в такой неистовый раж, что готовы изображать шефа "Литературной газеты" чуть ли не троянским конем в стане абрамовичей, лужковых, грефов, касьяновых и прочих. Уймитесь, о други, тут дело гораздо сложнее и серьезнее, чем кое-кому кажется. Ну начала газета освобождаться от старых зубодробительных приемов, иной становится общий тон, да и светлее на страницах, воздух чище...
Но разве изменилось ее главное направление, а ее хозяева при надобности не урезонят редактора? Подвергая критике (что отмечалось выше) тупую, алчную и продажную ельцинскую клику, коя и теперь заседает в Кремле, дорогой Юрий Михайлович ничего не имеет против антинародного режима, более того, возлагает благие надежды на ставленника Ельцина, который с особым рвением проводит прежний курс на закрепощение народа и окончательный развал государства. Далее. Он громогласно ратует за согласие и изменение общественного сознания, но ничего не говорит против господствующей социально-экономической системы, основанной на эксплуатации человека человеком. Впрочем, достаточно и сказанного, чтоб понять суть свободы слова в условиях буржуазной демократии... Не потому ли столь характерна для него двойственность - будучи реалистом, т. е. объективным в художестве, он в плане политическом остается субъективным, лояльным по отношению к правящим структурам. Благими намерениями дорога вымощена в ад.
Да, "жизнь сумрачна, но свет искусства ясен", - заметил как-то Ф. Шиллер. В этом убеждает нас и водевильная стихия иных сочинений Полякова. Проникнемся и мы юмористическим духом, со смехом указав на одну из занятных черт нынешнего творческого процесса. Речь идет о роли образа льдины в жизни современных авторов - гордости и надежде российской словесности. Наши доблестные критики еще не установили, что послужило причиной популярности вышеозначенного предмета, но факт остается фактом - она играет огромное значение в формировании миропонимания иных тружеников пера. Говорят, что сие - изобретение незабвенного Валентина Григорьевича Распутина, осенившее его в пору ответственно-мучительных раздумий о том, как выразить глубочайшую благодарность Солженицыну по случаю присуждения ему солженицынской же премии. Как бы то ни было, он первый в истории всемирной литературы отважно взгромоздился на ее скользкую поверхность и, ухватившись за острый край, вожделенно вздыхал о прелестях и утехах жизни обитателей проходящего мимо него лайнера под прекрасным, надо полагать, американским флагом. Ему что-то кричали, жестами звали к себе, но он никак не мог сдвинуться с места по причине примерзания известных органов к холодной поверхности... Так и остался на нашей бедной земле, сохранив, правда, за собой титул "патриота" и "духовного лидера народа". Но что это значит по сравнению с западным раем, коим насладился его кумир Александр Исаевич?!
Лиха беда начало. За ним последовал Проханов. Он смело раздвинул рамки образа, придав ему масштаб. Обладая буйным воображением, Александр Андреевич придал льдине экспрессию, звучание и цвет. "Я, - пишет он в своей удивительной статье "Я - певец красной империи", - словно одинокий рыбак сижу на к р а с н о й л ь д и н е (разрядка моя. - Н. Ф.)... меня куда-то несет, а я сижу и не хочу, чтобы прилетел вертолет (у Распутина льдина без окраса и вертолета. - Н. Ф.). Потом эта льдина стала колоться. Потом остался на маленьком крохотном кусочке среди этой черной, страшной, плещущей воды и по мне еще стали стрелять из танков" ("Советская Россия", 11 июля 2002 г.). Страшно, аж жуть.... Наши современники знают, что все это мужественно выдержал, превозмог, сдюжил Александр Андреевич... Слава ему! "Но, дорогие старики и старушки, возопил далекий от литературы вития ярко выраженного пенсионного обличья, как все это понимать? В пору глобального потепления, когда донельзя цивилизованная Европа с вытаращенными глазами барахтается в мутной воде по случаю известных погодных условий, лучшие наши литературные авторитеты вольно или невольно способствуют таянию затверделых водных ресурсов, ускоряя глобальное потепление... А представьте себе, что вслед за нашими корифеями и просто "живыми классиками" все сочинители, коих много тысяч, извините, рассядутся на персональных льдинах - что тогда? Произойдет тотальное потепление, и в пучине тающих ледовитых морей и океанов сгинут архипелаги и континенты, государства и партии... Дак это же вселенский потоп"!
...Как стало известно из достоверного источника, пожелавшего остаться неизвестным, Юрий Михайлович Поляков в ближайшее время не собирается покидать газету и усаживаться на льдине по причине триумфального вступления в пропрезидентскую партию власти "Единая Россия".
Finita la commedia! (ит. - комедия окончена.)
Да, мутные волны измены, холуйства и фарисейства смыкаются над твердынями отечественной литературы. Это реальность, от которой никуда не уйти, но которую во что бы то ни стало необходимо преодолеть. И тут уж не до галантерейных отношений с противником. Призыв А. И. Герцена, прозвучавший 150 лет назад в самую мрачную пору разгула реакции и раболепия, - "Мы не можем поступиться литературой!" - с особой силой звучит в наше время. И взоры тех, кому дороги духовные святыни России, в конечном счете ее судьба, обращены к Московской писательской организации как бастиону патриотического сопротивления.
К концу века жизнь общества обрела явно выраженный фетишистский характер (вещи, бизнес, политические интриги и т. д.) в то время как сам человек становится средством для достижения этих целей, т. е. превращается в связующее звено между лихоимством и потреблением. Сытость и пресыщенность западной цивилизации обернулись гримасой равнодушия и моральной деградации. Сегодня почти все западное искусство - это искусство непонимания того, что в основе человеческой жизни лежит высокая нравственность и духовность. "Высшая степень понимания, которая достигается этим искусством, касается условий человеческого существования, но не причин, вызывающих эти условия, - писал Джеймс Олдридж. - Но именно причины нужны нам, если мы хотим раскрыть условия жизни человека наших дней. Без этого мы можем чувствовать, симпатизировать и даже создать умный художественный комментарий, но он останется лишь комментарием к нашим условиям - ему будет недоставать понимания того, что делает нас такими, какие мы есть".
Между тем, истинное искусство не замыкается в кругу обыденного сознания либо утилитарных потребностей общества. Не теряя из вида грешную землю, оно дерзостно устремляется к вопросам сложным и вечным, к истинам высоким, к трепетной земной красоте и спокойной, величавой красоте вечности. Ставит ли перед собой эти задачи наше современное искусство? И не уготовано ли место художнику у подворотни истории?
Разумеется, мы не можем оставаться равнодушными к тому, даст ли новые побеги зеленая ветвь русской литературы в XXI столетии или она полностью исчерпала свои жизненные ресурсы. Многие ("живые классики" особенно) убеждены, что на них кончилась литература вообще, а ее злостные недоброжелатели с концом советской власти связывают исчезновение русской изящной словесности с карты мировой культуры. Они не принимают в расчет ни своеобразия наших многовековых традиций, ни национального русского характера, ни специфику художества, которое по своей природе н е п р е р ы в н о. Торопятся гробокопатели... Между тем, даже после пятнадцатилетнего (!) унижения, блужданий в политических сумерках и кабальных условиях рыночного беспредела, поставивших русских писателей в положение изгоев, литература продолжает жить и исповедовать традиционные гуманистические идеалы народа: душевное беспокойство, сострадание и социальную справедливость. После революции она второй раз проходит испытание на прочность и, судя по художественным явлениям последнего пятилетия, с честью выдерживаю его.
Творчество титанов русского реализма - это непрерывный поиск гармонии между человеком и природой, миром и человеком, хотя социальные условия отнюдь не способствовали осуществлению их замыслов. Так эстетический идеал Толстого (жить по совести) вступал в явное противоречие с сутью антагонистической формации. Достоевский же пришел к убеждению о невозможности такой гармонии - и виной тому, по его убеждению, сама природа человека.
В наше время этот вопрос все также стоит в центре внимание крупных писателей. Многим кажется, что человек обречен, что он всего лишь ничтожная песчинка в этом безумном мире, угрожающем разрушить народные традиции и устои и веками складывающиеся представления о мироздании и смысле жизни. Что тут может искусство? И каково признание художника: быть равнодушным к происходящему или же противостоять поразившему мир безумию? И есть ли вообще потребность в гармонии в этом вздыбленном, несущемся к пропасти мире?
Вопросы, вопросы, вопросы... Писатель восьмидесятых-девяностых годов оглушен частой сменой общественного настроения и крутых перемен, не приносящих положительных результатов. Вместе с тем он опустошен и травмирован при виде того, как доброта, благородство, искренность, вера покидают человека - и уже властно и грубо заявляют о себе низменные инстинкты... Как выстоять, как сдюжить художнику слова, если, кроме всего прочего, его захлестывают мутные волны глухого недоброжелательства, если из храма искусства изгоняются жрецы истины и красоты? А впереди его ждет испытание забвением. "Думы и вдохновения, преодоление сомнения и надежны эпохи и составляют золото литератур, живучесть которых целиком зависит от того, насколько они обеспечены историческим опытом современников, для таланта - казной всенародной, для гения - общечеловеческой, - пишет Леонид Леонов. - Все наши произведения, даже любимцев и баловней века, опускаются вместе с их создателями в могилу. Книги должны отлежать свой срок в земле, которая, впотьмах, пока наверху шумит и ликует молодое, безжалостно сдирает с них кудри и румяна моды, шпаклевку накладного оптимизма... Словом, только чистому золото дано выдержать испытание забвением".15
И вот что еще хотелось бы сказать напоследок. В свое время весьма проницательно отозвалась известная английская писательница Вирджиния Вульф о духовности русской литературы. Если мы хотим, писала она в статье "Современная художественная проза", понять, как у русских писателей. Самые скромные романисты обладают естественным уважением к человеческому духу, а "в каждом великом русском писателе мы различаем черты святого, поскольку сочувствие к страданиям других, любовь к ним ведут их к цели, достойной самых утонченных требований духа, составляющих святость... Заключения русского ума, столь всеобъемлющие, исполненные страдания, неизбежно имеют привкус исключительной грусти".16
Действительно, нашей литературе в высшей степени присуща духовность, человеческое участие, сострадательность. Не потому ли нравственное начало, идея, смысл превалируют над содержанием, идут впереди формы. И когда русский писатель, живописец, музыкант, артист передает состояние человека, он непременно соотносит со своей жизнью, со своим нравственном миром. Не потому ли Федор Михайлович Достоевский не уставал говорить об альтруизме соотечественников, мечтал о слиянии "законов личности" с "законами гуманизма". Самовольное, совершенно сознательное и никем и принуждаемое "самопожертвование самого себя в пользу всех есть признак величайшего могущества, высочайшего самообладания, высочайшей свободы собственной воли. Сильно развитая личность, уже не имеющая за себя никакого страха, ничего не может и сделать другого из своей личности, как отдать ее всю всем", - писал он в "Зимних заметках о летних впечатлениях".
Это и есть святость, о которой говорила Вирджиния Вульф. И все-таки русским, в жестоких современных условиях сильно не хватает "собственного материализма", "инстинкта наслаждения", по словам той же Вульф. Что же касается художественного мира русской литературы, то ей присущ не только мотив печали и грустной вопросительной интонации, являющихся ее составной частью. Русской словесности ничто человеческое не чуждо - она насыщена всеми красками бытия, а потому находит отклик в сердцах и умах народов мира.
Хотя ныне очевидны губительные последствия для русского человека его же альтруизм, т. е. подчинение свободы собственной воли в пользу всех...
Глава пятая.
ПОЛЕМИЧЕСКОЕ ИНТЕРМЕЦЦО
1. Групповщина или бесовщина.
В последнее время получило распространение мнение, будто главной причиной заторможенности сознания общества (апатия, равнодушие, безволие и т.д.) является "историческая усталость" народа, на которого в ХХ веке обрушилась лавина бед, а именно: социальные катаклизмы, войны, революции, жестокая внутриполитическая и классовая борьба. Действительно, страна подверглась ряду кровопролитных войн (японская, первая мировая, гражданская, финская, Великая Отечественная, афганская), пережила два социальных разлома, равных революциям (коллективизация и индустриализация), наконец противостояла непрекращающемуся жесткому давлению "цивилизованного" мира. И, несмотря на все это, народ в кратчайшие сроки восстановил промышленность и сельское хозяйство, первым прорвался в космос, занял ведущее положение в области науки, образования и культуре. Новые поколения вливались в жизнь, обогащая ее свежими силами и творческой энергией.
Между тем социальные условия далеко не соответствовали необходимому материальному уровню, требованиям общества в целом и каждого в отдельности. Послевоенная власть продолжала "закручивать гайки", бросая трудовые и интеллектуальные ресурсы народа на осуществление бредовых хрущевско-брежневских планов (урезание приусадебных земельных участков в деревне и добавочный налог на них, затрата громадных средств и сил на освоение целинных казахстанских степей, укрупнение колхозов, уничтожение малых деревень и прочее). Постепенно у народа была отнята надежда на действительное, а не сравниваемое с прошлым улучшение жизни.
Если к этому добавить разгул антинаучной идеологии, то станет понятно, что за термином "усталость" скрывается целый комплекс мер, тормозящих активность и развитие национального самосознания. Короче, "теория усталости" на поверку оказалась неким отвлекающим от борьбы маневром, подобно распространяемому в девяностые годы руководством КПРФ мифу, будто Россия исчерпала свой лимит на революции. Трудно себе представить что-нибудь более нелепое и безответственное.
Подобная "теория" - следствие романтизации исторического процесса или упрощенное понимание диалектики общественного развития в виде непрерывно восходящей спирали, без учета откатов назад; тут явно не принимается в расчет угасание жизнедеятельности народов и государств, исчерпавших свои исторические возможности. Между тем славянский мир, в том числе Россия, молодая цивилизация, поэтому впору говорить не об "усталости" народа, а тем более об исчерпаемости лимита на революции, т.е. борьбы за свободу, а об устарелости и извращении идеологии, о трудном поиске новых идей и идеалов, способных овладеть сознанием масс.
Следует сказать и еще об одной вещи, о которой предпочитают умалчивать: речь идет о том, что долгие мирные отрезки времени человечество еще не научилось использовать с пользой для себя. Спокойные, без войн периоды оборачиваются благом для человека, как личности, и чреваты негативными последствиями для общества и государства - постепенно интересы общества мельчают, оно скатывается в трясину дрязг, равнодушия и идейного бродяжничества.
Но вернемся в лоно изящной словесности. Был март 1989 года. Я случайно ("шел в комнату, попал в другую") стал свидетелем бурного собрания комитета "Апрель" ППП (Писатели в поддержку перестройки). Я не член этой организации, никто меня сюда не звал. Зачем мешать добрым людям? Однако уйти не удалось. Я почувствовал на себе пристальный взгляд председателя собрания Анатолия Приставкина, с которым мы не раз встречались в "Профиздате". Он в упор разглядывал меня. Я смешался.
- Что вы скажете нам о своей бездуховности?! - вдруг вскричал он, и я от неожиданности вздрогнул. Все повернулись в мою сторону. - Вы, собственно, кто такой и почему здесь, Впрочем, это не имеет значения, - и он снисходительно улыбнулся. - Вы хотя бы понимаете, - напирал он, - что наше обществ уже не в одном поколении дебилизируется. Проще говоря, продолжал он, заглядывая в лежащий перед ним машинописный текст, - страна поражена тяжелым недугом безнравственности, безответственности, безжалостности и многими другими "осложнениями", деформирующими человека и среду его обитания.
Надо ли говорить, что все это повергло меня в уныние. Я мысленно взглянул на себя со стороны и неожиданно узрел нечто, как выразился Приставкин, отягощенное сонмом пороков - и сверх того безобразно деформированное.
- В трибунал его, - бесцветно проскрипел голос справа, дружно поддержанный присутствующими, - Именно для таких - он неприлично выразился - учрежден сей орган в "Апреле".
"Пропал, ни за что пропал", - лихорадочно стучало в мозгу. Страх сковал члены мои. Кажется, я окончательно пал духом. И били по барабанным перепонкам обрывки фраз; "в смерти многих писателей впрямую повинен Союз писателей", "наше воистину проклятое прошлое", "по сути мы перестали быть интеллигентами", "наладить отношения с литовским "Народным фронтом"", "нация эта не помнит себя", "тихое удушение", "железный организм союза", "сколько загублено, изведено, споено живых (?) талантов" и т.д. и т.п. О боже, даже зачастившие в последнее время в СССР эмигранты "третьей волны", похоже, более сдержанны в своей неприязни, чем московские активисты из "Апреля", озабоченные, как они уверяют, судьбой "демократических преобразований в обществе"... Между тем шабаш апрелевцев крепчал.
- Совершается событие, на мой взгляд, необычайное, - изрек председатель. - Мы говорим: человек в опасности, если он бездуховен. Он о п а с е н и обществу, и самому себе.
Зал взорвался аплодисментами и радостными возгласами.
- Движение "Апрель" получает все больший размах. На сегодняшний день около 400 московских писателей стали членами "Апреля". Среди них - А .Адамович, Б. Можаев, А. Рыбаков, А. Вознесенский, В. Дудинцев, Б. Васильев, В. Кондратьев, Б. Окуджава, Ю. Карякин, Н. Ильина, И. Грекова, Т. Толстая, А. Гельман, Е. Попов, А. Черниченко, С. Каледин, В. Корнилов. Заявление о желании войти в "Апрель" сделали Евг. Евтушенко, Р. Рождественский, В. Коротич, С. Аверинцев. Заявили о своем решении вступить в "Апрель" и участвовать в его деятельности побывавшие недавно в Москве Н. Коржавин, В. Войнович, Л. Копелев, А. Синявский. В "Апреле" - цвет нации. Пора от слов переходить к делу... Все силы Союза писателей уходили на борьбу с писателями. В смерти многих писателей впрямую повинен Союз писателей. Он оказался организацией, непригодной для реального осуществления перестройки в литературном деле. Мы говорим о рашидовщине и коррупции, но разве ее нет у нас... Необходимо распустить существующий СП СССР и создать несколько союзов, объединяющих вокруг определенных изданий.
Все вскочили с мест, бросились обнимать друг друга, послышались возгласы "Давно пора!", "Надо брать литфонд", "Да что Литфонд писательские здания!", а одна поэтическая дива подняла такой истеричный визг, что ее силком уволокли в туалетную комнату... Когда срасти немного улеглись, Приставкин продолжал:
- Итак, существующий СП СССР распустить, матчасть поделить, множество союзов учредить. Скажем, центром одного из таких союзов может стать журнал "Знамя", кто-то пожелает объединиться вокруг "Юности". На здоровье объединяйтесь! Сообщаю, в Москве состоялось собрание писателей, выступающих в защиту перестройки. Впервые в рамках Союза писателей организован свой "народный фронт", который объединит все здоровые силы перестройки. Мы хотим протянуть руку всем "фронтам", ибо он и наши учителя и наши союзники. В том числе - Народный фронт Латвии...
Тут он принял воинственную позу и вскричал:
- Не надо забывать плюрализм мнений неизбежно приведет к плюрализму действий. Поэтому главный призыв нашего учредительного собрания; давайте действовать! Если не мы, то кто? Если не сейчас, то когда?
- Мы победим, - дружно загудели учредители независимого общественного комитета "Апрель", - если в обществе, открытом для правды и истины, будут восстановлены в правах абсолютные (?) общечеловеческие ценности, если интеллигенция - не "прослойка" и не "надстройка", но цвет нации - займет свое место в социальном процессе... Мы не должны быть ни с народом, ни для народа. Мы - народ.
В зале воцарилась истеричная атмосфера, в быстром темпе начали принимать постановления, обращения и прочие манифесты. 17 марта 1989 года на страницах "Московского литератора" запестрели заголовки материалов: "Создан комитет "Апрель"", "Манифест комитета", "Выступление Анатолия Приставкина", "Обращение учредителей независимого общественного комитета "Апрель"".
Пробил час начала конца утопической горьковской идеи, от которой, надо отдать ему должное, пролетарский писатель отказался несколько месяцев спустя после учреждения Союза писателей. И вот теперь на него обрушилась лавина раздоров, и взаимных претензий, вырвавшихся наружу непомерных амбиций, открывших путь дележу общеписательского имущества и денежных средств.
6 октября 1989 года состоялось общее собрание сего "независимого движения", подтвердившее линию на дальнейшую дестабилизацию общественно-литературной жизни. Открыл собрание, как водится, глава движения. Будущие биографы Анатолия Приставкина, вероятно, будут восторженно писать об этой речи, как о наиболее редкостной, забавной и изумительной из всех, каковые на протяжении митинговой деятельности им произнесены. Он сказал: "...неприятелей у нас с первых минут нашего существования оказалось много, и среди них такие могущественные, как аппарат (или аппараты) Союза писателей, как чиновники Госкомиздата (ныне Госкомпечати), как работники высших партийных органов... Ну, конечно, среди всех неприятелей враг номер один - это общество "Память" во всем своем многообразии... в их числе - окололитературные сынки, графоманствующие мальчики-боевики, сотрудничающие в газете, принадлежащей Московской писательской организации. Их имена незначительны, никому не известны, и вряд ли всю их оголтелость можно было бы принимать всерьез, если бы за их спинами не маячила мрачная, почти средневековая фигура их идеолога, их крестного отца из Союза писателей РСФСР".
Диву даешься зловещему остроумию оратора! А какой набор слов: "враг номер один", "мальчики-боевики", "клевреты", "средневековая фигура их идеолога"... Хорош лексикон лауреата Госпремии по литературе! Несомненно одно: прошлое оставило нашему обществу немало мрачных страниц и одна из них - деморализация человеческой личности, что особенно резко проявляется в конце восьмидесятых в злобе, групповых амбициях, мстительной мелочности и холуйстве перед всем, что ни есть там, за бугром. Наш случай тому подтверждение. "Нас поддерживали, - с просветленным ликом сообщил лидер "Апреля", - и такие из уехавших писателей, как Копелев, Войнович, Гладилин, вступили в наш "Апрель", а недавно мы получили вырезку из газеты, где нас приветствуют и поддерживают писатели Бродский, Владимов, Зиновьев и Максимов. Один американский бизнесмен из Калифорнии - Иоанн Вефель написал в своем письме к нам: <Как только я услышал о группе "Апрель", решил с вами связаться, даже наивно обратился в советское консульство в Сан-Франциско. Я не говорю по-русски, но, как многие западные люди, я поражен всеми событиями, которые сейчас у вас происходят. По-моему, группа "Апрель" - лучшее воплощение духа гласности в Советском Союзе даже больше, чем Пен-клуб. Я не могу вам предложить рекламу и гонорары, но я могу вам предложить свою искреннюю помощь и поддержку...> "
Но все это блекнет перед открытым письмом сего господина к своей малолетней дочке. Мы имеем дело с воплем обезумевшего от страха и ненависти деятеля, нет - сие не просто манифест вполне определенной "демократически" мыслящей литературной стаи, поражающей своим цинизмом и жестокостью. Послание Приставкина датировано апрелем (без числа) 1993 года и опубликовано в "Литературной газете" 14 апреля 1993 года. Вот оно: "Это письмо ты прочтешь, дорогая Манька, не скоро, но уверен - прочтешь, научившись складывать буквы в слова. Тебе уже будет известен результат того, что нас сейчас мучает и страшит. Страшат кризис и бардак в стране, страшат цены, разгул преступности, но более всего я боюсь тех опасных для нас всех дядь и теть, которые собираются повернуть естественный, пусть и тяжелый процесс очеловечивания России, нашей с тобой Родины, вспять, а к этому все идет. Да уж почти и подошло. Вот послушай: когда выбирали Президента, мы с мамой оказались в Крыму, на чужой, как говорят, территории. Но я дал десятки телеграмм на избирательный участок, потом друзьям и знакомым, чтобы они добились прибавили мой голос, всего один (один!) ко всем другим голосам. Я так боялся за его (Ельцина - Н.Ф.) судьбу, мне казалось, что именно моего голоса ему-то и не хватает. Слава Богу, хватило. За все времена нашей такой несчастной страны, где у власти были и тираны, и жулики, и немощные, и дураки, последних особенно хватало, впервые у нас возник человек, который не ворует, который не лжет и который хочет счастья не лично себе (себе бы он мог сделать все быстрей и лучше, как делали при нем и до него - другие!) на этой разворованной и почти угробленной долгим большевизмом России. Да, я знаю, он не все успел сделать, и я полагаю, в другое время и в другой ситуации я бы сам мог высказать Президенту, но именно СВОЕМУ, что он после августа 91-го года упустил главный момент и не свернул тогда же большевистской гидре на шею. То есть не провел быструю приватизацию, не отдал крестьянам безвозмездно и навсегда землю".
Экий плюгавец, этот манькин папаша, но какая тонкость мысли и изощренная аргументация! Да и слог подстать черномырдинскому. Честно сказать, в стане борзописцев демократического толка не сыскать более искусного и изобретательного пера, описывающего зияющие глубины истины. Недаром по всему миру гуляет молва, будто по части нюха на права человека этот - будем называть вещи своими именами! - великий человеколюб, гуманист, значит, превосходит всех космополитически мыслящих сочинителей, академиков и президентов ХХ века. Впрочем, невежественные люди из оппозиции вряд ли способны оценить сие по достоинству.
Редкостно правдивый Приставкин бесстрашно обнажает всю бездну коммунистической бесчеловечности, являя собой зерцало нравственной чистоты, благородства и пророческого дара. "Я, - пишет он своей малютке, - стыжусь, дочка, тебе признаться, что я впервые в жизни (но гостем, гостем! - это хоть как-то оправдывает) побывал на их съезде. Я пошел, но поверь, девочка, я ни разу не сел в зале, чтобы не смешаться с НИМ. Ибо ОНИ мне не просто неприятны, они противопоказаны мне как человеку. И совмещая две только что увиденные мной картины двух съездов, нетрудно представить и третью... Не о себе, доченька, но о тебе, родная, ибо моей жизнью он распорядились вполне. Но это они будут принимать тебя в пионеры, публично обсуждая (если вообще примут при таком отце). Это по их воле тебя заставят "стучать" на своих близких... А еще я могу представить, доченька, что тебя долго травят за то, что твой отец - враг русского народа, и требуют отречения..."
- Тут все ясно - сионист он, ваш персонаж, - прокричит какой-нибудь "трезво" мыслящий столичный патриот - обыватель, просунув сытую морду лицо в приоткрытую бронированную дверь, тут же захлопнув ее.
- Э, братец, упрощаете, неверно толкуя изречение, что нет ни эллина, ни иудея... При чем здесь сионист? А скажите на милость, чем лучше или хуже так называемые профессиональные патриоты, скажем, из завтрашнего спецназа Александра Проханова, или ближайшего окружения незабвенного Валерия Ганичева, изнывающего от бремени должностей, ученых званий и прочих регалий, включая кресло председателя Союза писателей России. Слабеющий от перегрузок руководящей дланью направляет он церковнолюбивое писательское воинство на штурм Храма искусств. Чем лучше Приставкина брызжущий стихами Станислав Куняев, равно как и его питомец, член редколлегии "Нашего современника", опять же секретарь ганичевского союза писателей Александр Сегень, наставляющий просвещенное человечество: "Перечитайте "Хаджи Мурата". Эту повесть написал предатель родины"1. На фоне этих могучих фигур папаша бедной Маньки выглядит местечковым евреем времен Тараса Бульбы.
Как бы то ни было, вопль Приставкина заполнил небесное пространство и достиг пылающих пределов преисподней - ельцинский режим, по достоинству оценил его усердие назначив председателем комиссию по реабилитации.
Злые языки утверждают, что Приставкин не одинок в ненависти к русским. И в доказательство приводит конкретные примеры. В начале 1989 года в издании регионального центра при ГК ВЛКСМ - "Реклама, информация. Маркетинг" (г. Набережные Челны) - в одном из номеров опубликованы фрагменты выступления некоего Градского, поющего под гитару чревовещателя. Вот некоторые из его вещаний: "Распутин говорит: "Великая русская литература - самая духовная в мире!" Да что он, с ума спятил?! Ну как можно такие вещи бредовые говорить?" Нахальный апломб невежды? Далее изрекает следующее: "Но не надо забывать о том, что басни Крылова написал Лафонтен. А до Лафонтена Эзоп. Просто мы этого не знаем - много времени прошло. Мы страна, которая создалась как культурная единица намного позже других стран. Ни одного жанра у нас не придумали. Ни одного музыкального инструмента русского нет, за исключением жалейки. Баян и гармошка - из Византии, балалайка - не русский инструмент. Смешно об этом говорить. А это говорит писатель. В таком случае он либо дурак, ибо провокатор, либо ничего не понимает. Распутин антигуманист, антиперестройщик, с дефицитом внутренней культуры".
Распоясовшийся хам продолжает: "Но надо же отдавать себе отчет. Пушкин драл Байрона? Драл. Лермонтов драл Байрона? Драл. Ну и что тут такого? Все свои замечательные сказки Пушкин как писал? Брал десять бутылок шампанского и за два дня писал сказку".
Прочитав подобное, доверчивый читатель может утешиться тем, что якобы в таком духе ныне принято болтать о всех писателях. Придется озадачить его. Откроем газету "Московский литератор" от 9 октября 1987 года. В статье о Мандельштаме Рюрика Ивнева находим такие слова: "У Мандельштама не было ни мелких радостей, ни мелких бед. В нем была какая-то с в е р х ъ е с т е с т в е н н а я чистота души и подсознательное стремление принести себя в жертву... Его путеводная звезда находится не в небе, а в его сердце и оттуда испускает свои лучи, не всем видимые, но ощущаемые... Мандельштам неоспоримо является в е л и к и м п о э т о м нашей э п о х и ... Духовная чистота как бы выпирала из всех пор его организма. Он всегда был особенным человеком, к которому нельзя применять обычные мерки. Он был поэтом, в котором каждая буква этого слова была большой... большим, н и с к е м н е с р а в н и м ы м п о э т о м, д а ж е с р е д и н е с р а в н и м ы х. Он был уникальной личностью... во всем мире не было и не могло быть похожего человека. И не было такого поэта, с которым его можно было бы сравнить" и т. д. и т. п. Улавливаете разницу в характеристиках Пушкина и Мандельштама?
Поэтическое наследие Осипа Мандельштама заслуживает похвал. Но почему классика и современная русская литература в лице ее лучших представителей вызывает столь оскорбительные нападки и великую свирепость со стороны градских и приставкиных? Однако не будем торопиться с ответом. К этому вопросу мы еще вернемся в ходе анализа конкретных явлений общественно-литературной жизни.
А сейчас продолжим прерванный разговор, не отвлекаясь на описание ужасающей кутерьмы и остроумных словопрений выдающихся членов "Апреля" частично они изложены на страницах "Московского литератора" (13 октября 1989 г.) Важнее другое: общее собрание "Апреля" приняло обращение к Генеральному секретарю ЦК КПСС, Председателю Верховного Совета СССР. Сие послание весьма показательно для деятельности комитета - оно насквозь лживо и цинично. "Уважаемый Михаил Сергеевич! Собрание московских писателей участников движения в поддержку перестройки "Апрель" считает необходимым сообщить о том, что оно решительно отмежевывается о позиции секретариата Правления Союза писателей РСФСР в связи с выступлением товарища Корсунского на недавнем Пленуме ЦК КПСС, так как мы разделяем тревогу товарища Корсунского относительно потока погромных антисемитских выступлений журналов "Наш современник", "Молодая гвардия", еженедельника "Литературная Россия". Секретариат правления Союза писателей РСФСР в телеграмме, посланной на ваше имя, под видом защиты патриотических сил и критики явлений русофобии на самом деле подогревает нездоровые явления межнациональной розни, направленной на срыв перестройки. Телеграмма секретариата СП РСФСР ни в коем случае не выражает позиции всех московских и российских писателей. Принято на общем собрании комитета "Апрель Писатели в поддержку перестройки", состоявшемся 6 октября 1989 года в Центральном Доме литераторов".
Знали кому жаловаться. В высших эшелонах власти у них была своя "руководящая сила" в образе, "члена политбюро с человеческим лицом", настоящее лицо тогда почти никто не знал, но начинали догадываться. Секретариат Союза писателей РСФСР не стал отвечать на угрюмые инсинуации апрельцев, зато "Литературная Россия" поместила заметку от редакции под названием "Провокация": "Хотелось бы заглянуть в глаза тем безымянным сочинителем из комитета "Апрель", которые составляли телеграмму на имя руководителя страны с к л е в е т н и ч е с к и м и и з м ы ш л е н и я м и по поводу "Литературной России"2. Что же в этих глазах, кроме т е м н о й з л о б ы? Дважды присутствующая на собраниях "Апреля" поэтесса Татьяна Глушкова рассказала участникам ноябрьского (1989 г.) пленума СП РСФСР: "Сидеть на их собраниях страшно: там - беснующиеся, потерявшие облик человеческий люди, которые с пеной у рта произносят чудовищные слова ненависти к России и русским""3.
Гражданская война в литературе? Вопрос этот тревожно прозвучал в марте 1989 года и с той поры все отчетливее осознается нашей литературой как следствие ее критического состояния. К концу восьмидесятых он уже отражал действительное положение литературного процесса.
Проблема гражданской войны в литературе стала признанной реальностью, когда вслед за политическими акциями "Апреля" со страниц многих печатных органов на современника обрушилась лавина откровенно тенденциозных заявлений, коллективных писем и требований в связи с публикациями журнала "Октябрь". Особенно преуспел в этом деле главный редактор издания Анатолий Ананьев. В обличительных посланиях, направленных в газеты и журналы, в секретариат Союза писателей СССР и РСФСР, он неожиданно явил миру некоторые редкостные, а равно хитроумные стороны своего дарования, приносящие, как он полагает, великую пользу государству и отечественной беллетристике.
И все-таки, если бы подобные сочинения вышли из-под пера какого-нибудь рядового члена Союза писателей, а не главного редактора столичного журнала, вряд ли стоило начинать этот разговор. К чему, да и зачем? Ныне пишут, вещают по телевизору, митингуют все, кого фортуна отметила своим перстом как "горячего прораба перестройки". Счастливчики! Один из пиитов тиснул довольно-таки проникновенные строки: "Скину штаны, отращу густо шерсть, стану диких баранов есть..." А что - и отрастит , и обнажится до оной срамоты. В стиле времени потому что. Ведь сколько раз в сутки показывают на голубом экране, в кино, на театре и эстраде это самое, правда, без густой шерсти, но в натуральном виде - и ничего! И насчет поедания диких баранов совсем даже неплохо придумано - что-то вроде рацпредложения в духе наиболее напористых экономических пророков наших.
Нет только представьте себе: пишущие в рифму, а вслед за ними все остальные труженики пера - всякие там полуклассики, коих ныне хоть пруд пруди, знаменитые, популярные и опять же лауреаты разные - все переходят на подножный корм, то есть собственноручно ловят, потрошат, жарят и едят исключительно диких баранов. Так это ж экономия съестного провианта в особо крупных размерах, можно сказать, всенародная борьба с дефицитом!
Меж тем предмет нашего разговора иного плана. Строго говоря, речь идет не о поэтических вольностях периферийного пиита, а о хорошо взвешенных и глубоко продуманных сочинениях, подписанных ответственным лицом московского журнала, и, стало быть, о политической, общественной и эстетической позиции, каковую он, как ни крути, выражает.
На первый взгляд могло показаться, что и публикации в "Октябре", и истеричные и экзальтированные выступления в печати его редактора отражают мнение небольшой группы литераторов и добросовестно обслуживающих ее интеллектуалов из славной и, разумеется, неподкупной когорты ученых и критиков... Как вдруг в защиту публикаций "Октября" развернулась мощная кампания: выступил известный своей нетерпимостью к любым проявлениям здравого смысла и порядочности "Апрель"4, а на страницах "Литературной газеты" появилось грозное Заявление исполкома русского (!) советского ПЕН-центра (13 сент. 1989 г.) и прозвучал (30 авг.1989 г.) голос двух депутатов, резко обостривших проблему. В воздухе запахло порохом. Действительно, по оперативности откликов, по энергичному тону заявлений и высказываний стало ясно, что дело это далеко не простое, даже весьма сложное, ибо отражает сильное брожение умов не только в бедной изящной словесности нашей.
Однако не будем забегать вперед. Вслушаемся в то, что говорит Даниил Гранин в самом начале этой истории: "На днях в писательском Доме творчества в Комарово мне с в о з м у щ е н и е м п о к а з а л и напечатанное в "Литературной России" письмо, где писатель Ананьев и возглавляемый им журнал "Октябрь" о б в и н я ю т с я в русофобии". Далее следует оценка случившемуся: "Разумеется, это их, авторов письма - н е п и с а т е л е й, право сообщать в секретариат российского союза о с в о и х п о д о з р е н и я х. И зачем э д а к о е выносить на страницы органа творческой организации, м н о г и м ч л е н а м которого - не сомневаюсь в этом! - с т ы д н ы п о д о б н ы е н а в е т ы. Видимо, в расчете, что мы п р о м о л ч и м, с д е л а е м в и д, что н е з а м е т и л и" (здесь и далее разрядка в цитированных текстах моя. - Н.Ф.). Кажется, в этом монологе слишком превалирует презрение к инакомыслию. Отчего бы это? Кто знает. Хотя, если в каждом несогласном видеть п р о т и в н и к а, то другого отношения и быть не может, ведь о противнике следует писать с насмешкой и презрением - или ничего не писать. Но не будем отвлекаться. Читал ли Гранин названное выше письмо или довольствовался тем, что ему "с возмущением показали"? Бог весть. Но то, что беллетрист с порога отмечает все его доводы, квалифицируя как "подозрение" и "наветы", прозрачно намекая на решительные действия (мы (?), мол, не промолчим, не сделаем вид, что не заметили), настраивает на размышления... Особенно если учесть напористое заявление его собеседника (как подчеркнуто в газете, единомышленника) М. Бочарова. "Опять "охота на ведьм", - вскричал он, - опять выискивают очередных (?) "врагов народа"?" Гранинское "мы не промолчим" и бочаровское "опять выискивают" явились своеобразным кличем к открытой конференции - и, опустив забрала, "демократические силы" устремились вперед. Так, 22 сентября 1989 года в "Книжном обозрении" появился материал за 31 подписью, смысл которого: "Не сметь! Мы - сила".
О, это любопытная политическая демонстрация "любителей изящной словесности". А проще - тоска по тем временам "застойного периода", когда малиновый звон ученых регалий, высоких званий и правительственных наград повергал в священный трепет простых советских тружеников, а власти предержащие услужливо выдавали мнение "светочей мысли" за глас истины и, само собой, народа. А глас сей - чего греха таить! - звучал нередко как призыв к расправе с инакомыслящими. Вот и в названном материале - вместо доказательства - угрозы, вместо выяснения истины - навешивание ярлыков и нагромождение политических обвинений. Впрочем, тут нет ничего удивительного, если во главе списка авторов послания в "Книжное обозрение" стоит имя некоего мифического ученого историка Юрия Афанасьева, в быстром темпе изобличившего консервативные силы в лице Президиума Верховного Совета СССР, затем в сильных выражениях заклеймившего низкий уровень новоизбранного депутатского корпуса, наконец призвавшего закрыть "Правду" якобы за ложь и дезинформацию советского общества и заодно реабилитировать Троцкого, Ягоду и Берию.
Надо ли после этого удивляться, что, чувствуя за собой "сильную руку", подписавшие письмо не остановятся перед такой малостью, как подстрекательство к "свободе" (от кого?) коллектива журнала ("мы ожидаем поступка от всего коллектива "Октября""), или грубыми оскорблениями русских художников слова. Вот, к примеру, что они пишут: "...в руководстве СП РСФСР п р о ц в е т а ю т командно-приказные методы, групповая нетерпимость, личные интересы выдаются за общенациональные, общенародные, общепартийные, органы печати насильственно превращаются в рупоры ч е р н о с о т е н н ы х "идей"... хотят присвоить себе монополию на русский патриотизм". Доказательства? Их нет. А ведь подписано сие академиками, народными депутатами, людьми, принадлежащими к ученому сословию и, так сказать, художественной элите. Есть среди них даже "Главный Интеллигент страны" (потрясающее изобретение демократов) академик-филолог Дмитрий Лихачев. Оторопь берет, в глазах рябит при созерцании имен титулованных особ. И все-таки, если вести разговор начистоту о нравственных недугах общества, следует начинать его с них - академиков, режиссеров театров и литераторов. За что получили звания и должности? В какое время? Честны ли перед народом?
Вот стиль наветов на СП РСФСР, оставляющий нехороший след в душе: народ "упорно уводят на гибельный путь сражений с очередным внутренним врагом, чей образ состряпан монопольщиками патриотизма, радеющими о каких-либо угодно интересах, кроме народных" и т. д.
Согласитесь, что такое заявление группы людей с большими политическими возможностями - дело не простое. Тем более, что оно выдержано в духе и слоге 30-х годов. Так при чем тут "народные интересы"?
Есть, правда, здесь и нечто оригинальное, характерное для конца 80-х годов. Это грубое противопоставление одного автора всей русской литературе. ""Октябрь", - читаем, - даже публикацией только двух произведений В. Гроссмана сделал неизмеримо больше для понимания русской истории, горькой правды крестьянства, истоков духовной силы народа, чем все, вместе взятые, члены всех расширенных секретариатов правления СП РСФСР". Такого, пожалуй, еще не было. Даже устроители "варфоломеевских ночей" в литературе конца 20-х - начала 30-х годов авербаховцы и те печатно не заходили столь далеко в своих злонамерениях... Словом, у журнала "Октябрь", а следовательно, у Синявского, Янова и Ананьева нашлись свои плакальщики и защитники.
Не удивляйтесь, мы не случайно поставили имена этих трех авторов рядом. Почему? Объяснимся.
Читали ли вы роман "Скрижали и колокола" Анатолия Ананьева? Сочиненьице так себе - серенькое, аморфное, скучное. Одолеть его не менее трудно, чем голыми руками сдвинуть с места глубоко взросший в землю валун или сжевать прошлогоднюю еловую шишку. Хотя есть в этом сочинении и нечто весьма любопытное. Это необычайные словопрения о России и ее истории, о русских писателях и славянофильстве, о дореволюционном крестьянстве и "злополучных" колхозах. Остановимся на одной-двух из названных проблем этого вполне достаточно для представления о способе их решения, а равно об остроте и направлении ума нашего беллетриста... Читатель, конечно, помнит, сколько было потрачено оппонентами слов для выяснения, прав или не прав был Синявский при оценке великого русского поэта и хорошо или дурно поступил Гроссман, настаивая на рабской сущности русских и т.д. Оказывается, в "Скрижалях и колоколах" речь идет, по сути, об этих же вопросах. Как же решаются они здесь? Как писали в рыцарских романах, со всею возможною правдивостью и необыкновенным способом. Собственно, читатель никогда не поймет причин преклонения Ананьева перед "прекрасным Западом" и вкусившим о его прелестей яновыми и синявскими, если не заглянет в "Скрижали и колокола".
Один из его героев, Игорь Максимович, так комментирует "Бесы" Достоевского: "...и кто только не пишет сегодня о великом предназначении русского народа и России. Так вот, что касается первого пути, то есть поголовного и всеобщего освинячивания, не знаю, не берусь судить, хотя, думаю, надо было бы присмотреться к пророчеству (?), но относительно второго, которому, как я понял, поклоняетесь и вы, могу сказать, что никто и никогда не отводил русскому народу и России некой особой роли, кроме как быть задницей Европы". И, чтобы на этот счет у внимающих ему присутствующих не осталось никаких сомнений в определенности его позиции, уточняет: "Задницей Европы, то есть тем мягким местом, в которое можно было бы постоянно пинать. И пинают кому не лень столетиями и будут пинать, пока стоит мир, потому что иначе нельзя"5.
Возможно герой-повествователь что-нибудь возразил против этого монолога, в просторечии именуемого словоблудием? Нет, он ничего не сказал, ибо "не знал, что предпринять", а потом переключился на другие темы. Между тем образ героя-повествователя и автора романа - идеологические близнецы.
В другом месте герой-повествователь провозглашает: "...на кого же и жаловаться за состояние жизни, как не на самих себя, что не смогли выработать (за века, за века!) ни гордости в себе, ни смелости, ни желания и способности всем народом и разом пойти на риск и заставить считаться с собой и своими интересами". И далее как бы доводит до логического конца разглагольствования упомянутого выше Игоря Максимовича: "Если Достоевский в своей время призывал к "оздоровлению корней", то есть восстановлению нравственности у народа, то, надо полагать, корни эти были больны. Или по крайней мере нравственность была в таком состоянии (ведь любой народ в конце концов можно довести до свинства), что всем и поголовно надо было самоочищаться".
Так что же хуже для русского народа: "теория" гроссмановского тысячелетнего рабства или ананьевское "всеобщее и поголовное освинячивание" и перспектива "быть задницей Европы"? А каково мнение на этот счет "Главных Интеллигентов страны", то бишь авторов приведенного выше группового письма? Ведь пропагандируя антирусские идеи публикаций "Октября", Ананьев и его приверженцы одновременно защищают идеи того же главного редактора журнала, поскольку те и другие совпадают в своих существенных моментах. Скажем, о славянофилах написано Ананьевым до неприличия неграмотно и цинично: "Оно как сосуд с ядом: за внешней привлекательностью и красивой оболочкой таятся страдания и смерть".
Вслед за Гроссманом (правда, в более примитивной форме) Ананьев твердит о рабской сущности русских, их исторической подозрительности и духовной пассивности, а сверх того (опять же русских, но уже наших современников!) объявляет, "что народ потерял нравственность, развратился", что ему присуща "национальная амбициозность", что мы переживаем общее истощение и упадок духа и т.д. и т.п. Боже, как этих русских еще земля на себе держит! Правду сказать, подобные пассажи редко встретишь даже на нынешнем нашем бойком публицистическом рынке. "... На протяжении более полутора столетий, - рассуждает герой-повествователь романа "Скрижали и колокола", - мы только и делаем, чтобы возбудить в русских людях (я имею в виду, разумеется, славянофильство) н е н а в и с т ь (!) ко всему европейскому, а теперь уже и заокеанскому: и к политике, и к экономике и особенно к культуре, которая, мы уже не можем представить себе, чтобы не опустошала и не развращала людей, хотя, к слову сказать (а в дальнейшем попытаемся поговорить и основательнее), не с тайной завистью, не с мучительной ли болью смотрим мы на обилие товаров и явств на загнивающем Западе, смотрим и удивляемся уровню (!) их нравственности, вытекающей из уровня и стабильности жизни?" Ах, эти русские! "Они всегда полны подозрительности, непонимания и глухоты".
И еще один пассаж, характерный для ананьевского сочиненьица: "... давайте посмотрим на дело с предельной реалистичностью и скажем себе, что для нас важнее - национальная ли (и довольно сомнительная) амбициозность и аскетическое, с куском хлеба, квасом и луком существование, или та, в достатке и с крепкими семьями (и нравственностью в них), жизнь, о которой пока что дано только мечтать, наблюдая ее у других народов и государств?"
Нет, это не капризы игривого воображения - это мировоззрение. Как посягательство на святыню восприняли хулители всего русского критические замечания в адрес повести Василия Гроссмана "Все течет" и воспылали желанием "поговорить по существу". Что ж, похвальное намерение - поговорим без лишних эмоций, рассудительно.
Естественно, здесь возможны неодинаковые подходы. Они сразу же и определились. Если послушать Ананьева, то Гроссман-романист самую малость ниже Льва Толстого, зато выше М. Шолохова, А. Толстого, Л. Ленова и М. Горького.
Конечно, Гроссман серьезный писатель, думающий и многое видящий. Но по ряду причин не сумел реализовать свои творческие возможности, ибо где-то потерял себя, озлобился. И принял бурление "общечеловеческих" страстей за историческую правду. Все это в конечном счете негативно отразилось на художественной уровне его последних работ. Они в ряде случаев фрагментарны, нередко слог их неряшлив, композиция разорвана, слово же часто-густо слепо - без душевного тепла, без цвета и без внутреннего пространства. Не случайно "Все течет" вызывает недоумение, разочарование, а нередко раздражение. Темные места и противоречия превалируют здесь.
З а ч т о и з а ч е м ? Вот вопрос, который сопровождает на протяжении чтения всей повести, так и не находя своего разрешения. Зачем переиначивает автор на свой лад (с явным уклоном недоброжелательности) историю России, революцию? Что за этим скрывается? Не много стоит и его суждения о Ленине: "... убил ради захвата власти самое святое, что было в России, - ее свободу" (хотя в его же сочинении назойливо муссируется тезис о тысячелетнем рабстве русских); ответствен Ленин и за "бешеный национализм людских масс, лишенных свободы и человеческого достоинства" и т. д. И здесь же гимн Троцкому: "блестящий", "бурный", "великолепный", "почти гениальный Троцкий". Каково?
Впрочем, это уже и не литература, а некие идеологические постулаты, выраженные слишком прямолинейно. Тут язык искусства уступил место политическим декларациям. В связи с этим позволим себе немного раздвинуть рамки данной темы. Какая примечательная особенность поражает читателя в произведениях великих писателей Древнего мира и эпохи Возрождения, классиков ХIХ века либо талантливых авторов современности? Меняющееся лицо бытия и времени, на которых лежит печать политики. Чаще всего политика искусство перемешиваются друг с другом. Именно потому идейная борьба в художественной сфере не может не отражать политического климата в обществе, а равно состояния сил, борющихся за торжество тех или иных социально-экономических тенденций, то есть за власть.
Достаточно мельком взглянуть на историю искусств, чтобы лишний раз убедиться в этом. Нынешнее время показывает, что решительным политическим противостояниям обычно предшествует известная "культурная оппозиция", толкущаяся в предбаннике большой политики. И что же? На этот вопрос впечатляюще отвечает Станислав Говорухин. Он рисует такую картинку: после V съезда Союза кинематографистов, когда власть в кино захватила команда Климова, "постепенно люди съели сами себя, опустились, растворились... Все устроились. После V съезда кто-то сказал: "Вперед!" - и я тоже побежал. Побежал, отказался от многого. Бегу, смотрю - а тех, кто кричал, уже нет". Бежал, значит бежал "Вперед!" наш автор и бац - оказался у пустого корыта: "Возвращаюсь назад, а они все устроились. Один - в совместном предприятии, - другой - в совместной постановке. У одного квартира в Лос-Анджелесе, у другого - в Париже. До такого - безумства! - старый секретариат не доходил"6. Безумство ли это? Скорее - главная цель ("побежали", "растворились", "устроились"), у р о в е н ь, и д е а л жаждущих власти, теплого местечка и распрекрасной заграницы. Что им искусство!
Бывают периоды, иногда затяжные, когда в писательских репутациях художество едва ли принимается в расчет, хотя идеологические схватки в литературе проходят чаще всего в форме эстетических споров, поисков правды, отстаивания истины. Разве не таковы по преимуществу лозунги современных группировок? Посмотреть - так сплошь борцы за прогресс и истину, все, как один, неподкупные, народолюбцы и правдолюбцы. При чем каждое из этих направлений понимает правду по-своему, а стало быть, утверждает и отстаивает с в о ю правду... Разумеется, в повести "Все течет" Гроссман тоже отстаивает свою правду - и это вполне естественно. Вот она, его правда: "...русская душа тысячелетняя раба... развитие России оплодотворилась ростом рабства... где же пора русской свободной, человеческой душе? А может, и не будет ее, никогда не настанет... Пора понять отгадчикам России, что одно лишь тысячелетнее рабство создало мистику русской души..." и т. д. Откровенно русофобская эта "правда". Когда читаешь такие "откровения", начинаешь размышлять о человеческом беспамятстве, злобе и суетности мира сего - да мало ли куда занесет тебя оскорбленная мысль. Зачем и кому выгодна вся эта грубая неправда, стремление противопоставлять нации друг другу, унижающее и тех, о ком написано, и самого сочинителя?
Изрядно наследившие на литературной и общественной ниве, нынешние литературные либералы снова изворачиваются и лгут. Будучи уличенными в политическом блуде, они лицемерно хнычут: "... Я, принужденный к послушанию, в унисон с другими подписывал угодные властям письма...", "Новая власть не оценила нас по достоинству"; "Нас не понимают..." Полноте!
Кто поверит, будто эти неистовые деятели, до макушки засыпанные орденами, премиями, должностями и прочими атрибутами "сладкой жизни", "принуждены к послушанию"? Как и ранее, они все так же в "унисон с другими" подписывают письма, оплевывают Россию и ее культуру, взамен получая от нынешнего режима деньги, депутатские мандаты и престижные должности. Фанаберия, цинизм и лицемерие - вот качества, делающие их удобными для власть предержащих. Они и ныне правят бал и в литературной жизни, порождая серость, скуку и творческую бесперспективность.
К началу ХХI столетия уже ни у кого не осталось сомнений, что противостояние литературных группировок достигло своего апогея. Теперь с полным правом можно утверждать, что они не совпадают по главным идейным, эстетическим и художественным принципам.
Современная русская литература на перепутье. Куда устремит она свой бег: к великой и спасательной истине, вдохновляясь любовью "к родному пепелищу", как завещали титаны отечественной культуры? Или соблазнится холодным блеском "общечеловеческих ценностей", презрев свое национальное достоинство? А может быть, дрогнет под прицельным огнем недобрых разрушительных сил?
2. "Венерические фантазии" беллетриста.
30 сентября 1996 года, где-то около 10 часов вечера я - российский негоциант конца ХХ века - возвращался с вечеринки. Отмечали то ли чей-то юбилей, то ли крупную финансовую сделку - всего не упомнишь. Людей было сравнительно немного, зато влиятельных, именитых и прочих тузов - хоть отбавляй. Пили, ели, веселились. У меня появилось желание окунуться в обыденную московскую жизнь, и я откланялся. На прощанье случившийся здесь сочинитель (о нем речь впереди) сунул какой-то кирпичеподобный пакет и дурашливо прокричал перед тем, как захлопнуть за мной дверь: "Иди в этот трижды безумный мир!" Кто знал, что эта полупьяная шутка через несколько часов обернется для меня явью? На улице меня, как говорится, развезло, и я очнулся в... частной психиатрической клинике.
- Проснулся-таки, - воскликнул высокий мужчина в белом халате и больших очках в коричневой роговой оправе. - Двое суток действовал мой препарат. Успокойтесь, с вами все в порядке. Вы у нас долго не задержитесь.
- Как я попал сюда?
- Увы и ах! Во-первых, у нас сейчас карантин, поэтому ни сюда, ни отсюда "нет хода никому", как поется в старом романсе. Во-вторых, я должен закончить свой эксперимент, а в-третьих, при вас не обнаружено ни документов, ни денег, кроме этого, - и он протянул мне увесистую книгу: Олег Попцов. "Хроника времен "царя Бориса"". - А знаете, пока вы отсыпались, мы закупили 10 экземпляров и в темпе подготовили спектакль-диспут. Блестящая идея, не правда ли? Это поможет снять, так сказать, нервозную напряженность среди моих пациентов. Да, я не представился - главврач этого лечебного заведения, - и он назвал свою фамилию, довольно известную в среде ученых-медиков.
- Какой спектакль-дискуссия? Попцов, как теперь говорят, "акула пера", находящийся у самого подножия сиятельных вершин, даже в некотором роде писатель-мыслитель. Идеолог, прости Господи. А вы толкуете о потешном спектакле. Ваши подопечные, конечно, - и я покрутил пальцем у виска.
- Э-э, голубчик, - улыбнулся доктор, - завтра вы увидите, что это за люди. Классику надо читать: "И в небе, и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости, Горацио". Поясняю: Шекспир. "Гамлет". Кстати, в вашем кармане обнаружен клочок стенографической записи.
- Да, я закончил курсы, практиковал.
- Отлично, - обрадовался мой собеседник. - Это выход из сложной ситуации: вы будете сидеть рядом со мной и вести стенограмму. И, ради Бога, не показывайте, что вы здесь случайный человек. Вы - "как все", вы меня поняли? Иначе не избежать беды, тут свои законы и не жалуют "инородных тел", как говорит мой друг Эрудит.
После этого доктор плотно притворил за собой дверь, повернул ключ и я остался наедине со своими горькими размышлениями.
Об удивительных вещах, которые довелось узнать негоцианту, и неслыханно дерзком поступке Кальсонкина.
На следующий день произошло событие, ради которого и начат этот рассказ.
Когда большой зал с возвышением в углу и трибуной был забит до отказа, Председатель (главврач) объявил начало спектакля-диспута. Вначале приступили к процедурным вопросам. Придирчиво обсуждали каждую кандидатуру оратора-артиста, дотошно уточняли очередность выступавших, вникали в тонкости регламента. Особенно ожесточенные споры развернулись вокруг роли и места во всем этом действе "выдающейся фигуры Б.Н. Ельцына", как совершенно справедливо заметил крупный деятель партии любителей пива. Не в пример разнузданной демократической прессе и козням непримиримой оппозиции, собравшиеся ни за что не хотели всуе употреблять святое имя "всенародно избранного". Законопослушие есть законопослушие, где бы ты ни находился на балу или в сумасшедшем доме. С другой стороны, участники спектакля-диспута ни на йоту не хотели отступать от исторической правды. Как тут быть? К решению о постоянном присутствии любимого президента специально подобранный по внешней фактуре больничный дворник (он горделиво восседал на задрапированном под танк столярном верстаке) пришли без особых прений. А как обращаться к нему в случае надобности, как обозначить в афише? Выручил Эрудит.
- Выступая по телевидению, госпожа Ельцина Наина Иосифовна, - сказал он, - горько сетовала на "словесный садизм журналистов". Между тем, говорила она, президентство - "очень тяжелая ноша" и "президентское кресло занимают не для власти", в то время как "кресло не украшает человека". Золотые слова и вовремя сказаны! - торжественно провозгласил Эрудит и предложил обращаться просто и почтительно: "Господин Главнокомандующий", по случаю наличия верстака, то бишь бронетехники.
На том и порешили.
Затем утвердили список выступающих, включая стенографиста. Желающих оказалось более половины присутствующих, но после тщательного отбора (с учетом благоразумия, речистости и популярности в заведении), после страшных препирательств и пролетевшей над головой Председателя пустой бутылки из-под кефира в списке осталось 6 человек. Вступительное слово предоставлялось Председателю. Затем шли ораторы и комментаторы под кличками приобретенными в заведении.
Как скажу, так и будет - больничный дворник, заслуженный алкоголик, но хитрован и фанфарон. Как уже отмечалось выше, все сошлись на том, что роль Господина Главнокомандующего ему как раз впору.
Суровый - исполнитель роли автора книги о Ельцине Олега Максимовича Попцова. Волен давать характеристики, разглагольствовать, даже острить (поелику возможно), разумеется, не отступая от текста.
Вопросительный знак - то есть Я, ведущий стенограмму.
Эрудит - приятель Председателя, умница, обладатель трех дипломов доктора наук (математики, философии и филологии).
Артист - из труппы прославленного столичного театра. Ему поручено сыграть дьявольски трудную женскую роль.
Когда Председатель взошел на трибуну, я невольно залюбовался им: высокий, подтянутый, независимый. Большая голова и строгие черты лица резко контрастировали с наивной детской улыбкой. Но больше всего меня поразили глаза - в них было столько тоски и невыразимого страдания, что я невольно отвел взгляд в сторону. Теперь мне стало ясно, почему он на людях редко снимал темные очки. Эти, заполнившие зал, любили его, он был их гордостью, надеждой, спасением. В отличие от меня они понимали, что всю эту кутерьму с "кирпичем" прославившего себя Попцова, он затеял для отвлечения их от тяжелых дум. Они обожали этого человека.
- Дорогие друзья! - сказал Председатель, когда в зале воцарилась тишина. - Я прошу вас отрешиться от внутренних переживаний и иных забот и погрузиться в вопросы отвлеченные, далекие от вашей личной жизни. Вообще от жизни нормального человека, - подумав, уточнил он. - Я имею в виду политику. Далекую от нас еще и потому, что в ней подвизается скопище проходимцев, ничтожеств и закоренелых лжецов. Хотя нам, в некоторой степени отгороженным от мира сего, забавно понаблюдать за их мышиной возней. Кто они такие, эти ельцины, бурбулисы, чубайсы, федоровы, гайдары, шахраи, вызывающие чувства стыда и горечи? На страницах бесподобной, равно как и занятной книги Попцова мы сталкиваемся с ними лицом к лицу. Тип политика-демократа, которого вывел здесь автор, - этот тип ограниченного и мелочного, своекорыстного и жестокого человека, обуреваемого непомерными амбициями.
Он говорил спокойно, не повышая голоса, и начинало казаться, будто этот человек вырвался из потока полной тревог и волнений жизни, забыл о составе слушателей и отвечал на свои, давно мучившие его вопросы, сверял будоражившие его мысли с последними событиями - и не находил надежных ориентиров и твердой почвы для разрешения своих сомнений.
- О чем еще хотелось бы сказать в кратком вступительном слове? Пожалуй, вот о чем: главная цель, которую преследует Попцов, - убедить читателя в необратимости, "демократических реформ, приведших якобы к стабилизации общества. Так ли это? Видимо, на этот вопрос дадут исчерпывающий ответ докладчики. И еще: автор "Хроники" пугает нас прошлым, перечеркивая более чем полувековую Историю России. С подобным никак нельзя согласиться. Но больше всего меня поразила бездуховность, безразличие к человеку, плохо скрываемый цинизм, пронизывающие этот толстый фолиант. Между тем, автор, говорят, во время оно успешно подвизался на поприще изящной словесности, имеет удостоверение "инженера человеческих душ". А душами-то реальных людей, как уже сказано, пренебрег... Я закончил.
Согласно регламенту, после вступительного слова полагалась десятиминутная пауза, в течение которой присутствующие могли со своих мест высказывать замечания, суждения, задавать вопросы. Зал ожил, загудел. Одни порицали Председателя за "восхваление попцовского опуса", как они выражались, другие, напротив, за критику, но все пришли к мнению, что голая политическая тенденциозность сочинителя изобличает его как эготиста к тому же лицемера и политического флюгера.
Воспользовавшись суматохой, на трибуну выскочил некто юркий, гнусавым голосом начал выкрикивать текст, не отрывая глаз от мелко исписанного клочка бумаги: "В полный голос, глядя в глаза, Олег Попцов, журналист, писатель, представитель ВГТРК или проще - российской телерадиокомпании, в "Хронике времен <царя Бориса>" критикует власти, самого президента. Попцов предупреждает об опасности, грозящей обществу. Через всю "Хронику" проходит Б.Н. Ельцин - фигура к р у п н а я и противоречивая. Убийственный вывод: "Высокая власть, назвавшая себя реформаторской, оказалась на одной чаше весов с жириновцами и национал-патриотами"", - на верстаке (танке) послышался зубовный скрежет, но юркий торопливо продолжал: - "Личность автора высвечена в "Хронике" весьма выразительно. Читая "Хронику", я радовался за нашу журналистику, которая сохранила достоинство и помогает становлению новой генерации свободных людей".
- Дурак! - отчетливо прозвучало в углу Господина Главнокомандующего.
Бросив бумагу на стол Председателя, самозванный оратор хотел было улизнуть, но не тут-то было. Два дюжих медбрата мигом водрузили его перед нашим столом.
- Сам сочинил или как? - с интересом разглядывая его, спросил председатель. - Говори, Кальсонкин.
Тот заметался в руках дюжих молодцов, захныкал: "Хочу домой в Питер".
Из передних рядов поднялся благообразный щупленький человек.
- Говори, Эрудит.
- Переписал статейку всемирно известного Рубашкина из "Литгазеты" No 42. Своими сокращениями Кальсонкин лишь усилил холуйски-воинственный тон вышеозначенного опуса.
- Спасибо, Эрудит, - ласково проговорил Председатель. - За нарушение регламента, что граничит с попыткой внести смятение в умы почтенной публики, а равно распространение злокозненной клеветы, выразившейся в приписке Попцову чуждых ему качеств, как-то: критика президента, достоинство, правдивость и прочее, - лишить Кальсонкина права голоса до 16.00 сего дня.
В это время послышалось недовольное сопение, старый столярный верстак, то бишь танк, заскрипел и покачнулся. Господин Главнокомандующий проворчал:
- Попцов - верный царский пес, но уж больно врет, понимаешь. Мол, Ельцин - не кастовая натура, каркас власти надо подгонять под него. Шта? Как это понимать? Или вот: 19 августа 1991 года, Ельцину только что позвонил Буш. И Ельцин еще находился под впечатлением этого разговора. Буш высоко оценил мужество Президента России, его благородство по отношению к Горбачеву. - Рассказывая все это, хмыкнул Главнокомандующий, Ельцин, дескать, хитровато улыбался, как бы чуть-чуть отстраняясь от этих высоких характеристик, которые ему неловко даже повторять... - Что он делает из меня шестерку? - заорал Главнокомандующий, грозя кулаком в сторону Попцова. - Слишком болтлив, понимаешь. А от болтунов одни неприятности проистекают... Сколько раз собирался гнать в шею, да все как-то руки не доходили.
Увесистая "Хроника", брошенная разъяренным Кальсонкиным, почитателем блистательного дарования Попцова, расквасила Главнокомандующему нос.
- Требую компенсации! - закричал тот, перекрывая шум ликующего зала, и выразительно пощелкал указательным пальцем по кадыку.
Главврач объявил перерыв на обед.
О страдальческой жизни и беспримерном мужестве Олега Максимовича Попцова и о том, как он чуть не поссорил Суслова с племянником и Политбюро.
После обеденного перерыва и тихого часа Председатель объявил собравшимся:
- Исполнитель роли Господина Главнокомандующего почтеннейший Как скажу, так и будет - получил компенсацию за причиненное ему телесное повреждение (тот сиял на своем месте с заклеенным пластырем носом). Как скажу, так и будет, клятвенно обещал не доверять "Жириновскому" и ограничиться несколькими глотками. Это первое. Второе - мне передали записку (50 подписей) с просьбой вкратце рассказать, цитирую: "О доблестном авторе доселе неслыханно правдивой и забавной книги "Хроника времен <царя Бориса>"". Вам и карты в руки, - обратился он к суровому исполнителю роли Попцова.
Тот, подражая оригиналу, надуваясь и важничая, вальяжно подошел к нашему столу:
- В такой обстановке работать не могу. Желаю, чтоб на сцене был стол, телефонный аппарат, а сбоку мягкое кресло. И чтоб секретарша иногда сюда-туда по кабинету, для полета мысли, значит.
Председатель распорядился. Суровый-Попцов сел в кресло и впал в глубочайшую задумчивость. В зале стояла мертвая тишина. (Тут надо заметить, что в силу своего состояния присутствующие воспринимали происходящее как нечто ранее ими виданное либо как подлинную реальность из той, прежней их жизни, и вели себя соответственно этим своим представлениям.) Вдруг из-за притихшего Господина Главнокомандующего появилась ширококостная мужская фигура в легком платье и в дамском парике под мадам Старовойтову и не спеша двинулась к задумавшемуся Суровому. Тот мгновенно среагировал, забился под стол и сдавленным голосом начал шпарить попцовский текст: уберите этот "комплекс самоуверенности", "это неумение или нежелание обуздать себя" и, вылезши из-под стола, гордо выпятив грудь, патетически произнес в сторону этого огородного чучела: "Освобождена от должности президентским Указом без каких-либо объяснений. Ей казалось, что она предназначена для сотворения философии, а нужна была в другом "помыть стекла в доме", чтобы увидеть, что творится на улице".
То, что произошло вслед за этими словами, удивило, обрадовало и изумило всех нас. "Галина Старовойтова" изящным движением руки приподняла надетое на голое тело платьице, обнаружив ярко выраженную мужскую конфигурацию... Суровый-Попцов упал в кресло, обхватив голову руками.
Энтузиазм был неописуем!
Даже Господин Главнокомандующий, погрузившийся было в дремотное состояние, отреагировал:
- Надо выплатить задолженность по зарплате артистам.
Медленно, как бы вгрызаясь в плотные слои прошлого, актер начал рассказ о жизни и мнениях автора "Хроники". Родился в мае 1934 года в Ленинграде. Самостоятельная жизнь началась в студенческую пору. Окончил Ленинградскую лесотехническую академию. В момент избрания секретарем Ленинградского обкома комсомола, в 1959 году, был самым молодым молодежным лидером такого масштаба в стране. Написал и издал 12 книг - романы, повести, сказки, рассказы... Как многие, продолжал актер читать автобиографию Попцова, старался не замечать своих унижений, своей зависимости. (Тут актер отступил от текста книги и с искаженным от омерзения лицом негромко произнес словцо на букву С, но, к счастью, его никто не расслышал, кроме Председателя и меня, сидящих недалеко от него.) Неожиданно Попцов понял, что демократия принесла избавление от ига - уходит вечный страх за себя, свою карьеру, детей. В поднявшем нас с колен порыве мы стали легко выговаривать: "Конец тоталитарному режиму, пришла свобода".
Вдруг Суровый остановился. Я взглянул на него и ужаснулся: крупный пот покрывал его побледневшее лицо, руки, державшие "Хронику", дрожали. Честное сердце рабочего человека (20 лет под землей строил метро) не выдерживало цинизма этого "сохранившего достоинство". Председатель подал Суровому стакан с какой-то мутной жидкостью и что-то зашептал на ухо.
Справившись с волнением, актер продолжал перечислять подвиги прославленного сочинителя на ниве вольнодумства. Но все они меркнут, кажутся детской забавой по сравнению с его неслыханными успехами на журналистском поприще в бытность главным редактором журнала "Сельская молодежь". С правдивостью, равной подвигу, и с врожденной скромностью рассказывает он о том, как "возродил журнал из пепла", и одновременно "сформулировал свое кредо как молодого лидера, а затем как профессионала", вследствие чего "появился один из самых популярных журналов". Можете себе представить, что тут началось: у книжных киосков появились длинные очереди, только что вышедший номер нарасхват, в считанные минуты тут же зачитывается до дыр - партаппарат в бешенстве, цензура в ужасе. "Один из цензоров, доверительно сообщает Попцов, - как-то признался мне: "Когда я вижу, что по графику приближается выход очередного номера <Сельской молодежи> (а я редактировал этот журнал), у меня портится настроение"". (Бедняга не объяснил причин подобного состояния - то ли его повергло в уныние извращение фактов или несуразицы из тех, которые осмеял Марк Твен в знаменитом рассказе "Как я редактировал сельскохозяйственную газету" - да это и не важно.) Это был триумф Попцова и позорное бессилие могущественной власти, которая, привыкнув к фразеологии диссидентов, пожалуй, впервые столкнулась с вызывающе наглым оппозиционером, как можно заключить из "Хроники времен "царя Бориса"".
Молва донесла до нас доселе неслыханные свидетельства, потрясающие своим драматизмом. Однажды, рассказывают, всемогущий Михаил Суслов явился домой далеко за полночь. Усталый и разбитый после ночных кремлевских бдений, он вышел из машины. К его удивлению, в комнате гостившего племянника горел свет. "Что бы это значило?" - размышлял он, всходя на площадку второго этажа. В приоткрытую дверь он увидел вихрастую голову дебелого племянника, развалившегося в кресле. "Дядя, - радостно воскликнул тот, - послушай, как мило написано о хрюшках на фоне любовной интрижки и разглагольствований бригадира о зажиме колхозной демократии. Да и на верхних этажах, в райкомах, говорит, обнимая свинарку, сидят не ангелы. А свинарка - кровь с молоком... И редактор журнальчика не промах, если тиснул такое.... Этот, как его, Попкин, нет, Попцов, а не Попкин", - заржал племянник, потрясенный собственным остроумием.
Помрачневший дядя, тяжело ступая, пошел прочь. Не раздеваясь, он прилег на диван и глубоко вздохнул. Почему-то ему пришла мысль о тщете жизни, о грядущих переменах, о каких-то еще неясных, но грозных событиях, надвигающихся на страну. Во сне Суслову привиделись свиные рыла, торчащие из всех углов и книжных шкафов, и ржущий племянник вкупе с ухмыляющимся краснощеким редактором "Сельской молодежи".
Кто знает, как все было в самом деле, но Попцов, видимо, кое-что прознал на сей счет. Иначе, как он уверяет, будучи человеком исключительной честности и моральной чистоплотности, ни за что не тиснул бы для истории столь глубокого и несколько загадочного пассажа: "... Журнал "Сельская молодежь", который я редактировал, читали родственники Брежнева, племянники Суслова, жена Черненко. Близкие - это непредсказуемая, чувственная среда власти". Редкий тип этот Попцов: по части вранья Хлестаков, не говоря уже о бароне Мюнхгаузене, ему и в подметки не годятся... А если правда? Тогда не Горбачев, вкупе с Яковлевым, Шеварнадзе, Ельциным стояли у истоков предательства интересов народа, а... М-да! Столь не любимый Попцовым философ Ричард Косолапов подобное сочинительство называет "в е н е р и ч е с к и м и ф а н т а з и я м и". Пожалуй, он прав.
Вдумайтесь только: ни Политбюро, ни правительство СССР, если верить хроникеру, никак не могли его одолеть. Все в партаппарате в растерянности, КГБ в ужасе, Брежнев впал в прострацию, а Попцов и в ус не дует и как ни в чем не бывало продолжает в "Сельской молодежи" гнать антисоветчину. Потрясающе! Его, редактора "самого популярного журнала" в Советском Союзе, как он сам пишет, пытались дважды снять с должности, засылали в редакцию первоклассных лазутчиков и испытанных провокаторов, даже заманивали четыре раза в аппарат ЦК КПСС, но не тут-то было: устоял, сдюжил, победил... Легенда о русских богатырях, конечно, вещь удивительная по своему героическому пафосу. Но тех было трое, да и противник был жидковат и смешон на своей низкорослой лошаденке и с луком в руках. А тут целая армада партаппаратчиков, вооруженных до зубов новейшей техникой против одного Попцова - и никаких шансов на победу!
Воистину "венерические фантазии", которые со времен, как свидетельствует "Хроника", будут принимать все более изощренный и непредсказуемый характер.
А было, как теперь всем понятно, совсем другое - тонко продуманная акция, игра (пытались снять с журнала, заманивали в ЦК и т.д.), режиссеры которой уже расселись на верхних этажах власти. Полуинтеллигентами, полуписателями, полуучеными, полупатриотами, готовыми ради корысти на все, начинали заполнять ниши государственных структур. Позер и льстец, одержимый желанием славы и власти, Попцов как нельзя лучше подходил для этой роли, и он ее получил.
Сыграв свою роль Суровый медленно сошел со сцены.
- Не-е поз-волю!.. Это не царское дело столбы выкапывать... Я на ложках переиграю кого хошь и симфоническим оркестром командовать могу, понимаешь... Как скажу, так и будет... А эту самую, ну, которая баба в США стоит с поднятой рукой, три раза облетел и стал трижды свободен... А потом самолично окропил шасси самолета. Шта? - После непродолжительного бульканья Господин Главнокомандующий продолжал, обращаясь к Суровому: - Ты коммунист? Решил податься в депутаты, чтобы сколотить сильную фракцию в Думе? Наша задача этого не допустить. Пропагандистскую работу запретить на основании Конституции и так далее... Если есть какие-то призывы со стороны коммунистов к свержению власти и так далее, то вплоть до того, что прекращать регистрацию таких кандидатов в депутаты. То есть нам надо вести сейчас пропаганду против всех... Тогда мы достигаем цели. Хотя у нас сейчас достаточно сильный "Наш дом Россия", блок Рыбкина, достаточно сильный Явлинского. Мы все околодемократические организации угроб... как Верховный Совет в 1993... Шта!
Пустой "Жириновский" скатился с верстака и, позванивая, остановился перед трибуной. Смех волнами загулял по залу. Два хохочущих медбрата взяли под руки упирающегося и выкрикивающего "как скажу, так и будет" Господина Главнокомандующего и поволокли вон.
Наступила пора процедур, ужина и ночных кошмаров для многих...
О неустрашимости "демократов", великой свирепости либерал-интеллигентов, а также других не менее странных и забавных происшествиях.
Весть о предстоящем выступлении Эрудита мигом облетела клинику, вызвав всеобщий интерес. В зале появился медперсонал в полном составе, пришла даже супруга дворника Как скажу, так и будет, не без блеска исполняющего роль Господина Главнокомандующего. Она придирчиво приглядывалась к своему благоверному, чинно сидевшему на бутафорской бронетехнике и лихо исполняющему "Шумел камыш" на старых, давно выброшенных ею ложках.
Когда Эрудит поднялся на трибуну, все стихло.
- Дорогие друзья! - Обратился он к присутствующим. - Чем интересен для меня, как ученого, феномен Попцова Олега Максимовича? Отвечаю: прежде всего тем, что он является умным, сознательным и убежденным проводником идеологии разрушения, а не примитив, коими изобилует нынешняя "демократическая тусовка". Все эти лоснящиеся от жира и пухнущие от избытка идиотизма гайдары, собчаки, макаровы, черниченки, нуйкины, шапошниковы (всех не перечесть!) в соединении с примитивно мыслящими литераторами, зараженные бациллой истерической патетики, шуты гороховые по сравнению с нашим героем. Попцов умеет делать серьезное дело - и делает его хорошо, отстаивая свои убеждения до конца. Сдается, многие недооценивают его способности.
Поэтому я не без любопытства просмотрел труд одного из главных столпов идеологического прикрытия нового режима - "Хронику времен "царя Бориса"". Теперь я понимаю, каких вершин и пределов может достигнуть и достигло неслыханное мужество Олега Максимовича. Да, об авторе можно сказать много и ничего - от этого истина не пострадает. Но раз я согласился высказать свое мнение о сем предмете - сделаю это. С Олегом имею честь быть на дружеской ноге лет тридцать с гаком. Добрейший души человек, и отменный труженик пера, писатель, значит. Хорошее познается в сравнении. С кем из членов этой славной организации его можно сравнить? Скажу так: по таланту он не выше и не ниже всемирно известных Анатолия Приставкина и Александра Солженицына, хотя несколько уступает позднему Андрею Нуйкину, графоману. Вчера я еще раз внимательно просмотрел писательский справочник. Ничего не скажешь, среди них наберется добрая дюжина ярких личностей и самобытных дарований. Правда, гениев не обнаружил. Но, между нами, дорогие мои, все они, не исключая даже Костикова-Ватиканского, пройдут между ног Попцова, не задев головами его срамных мест. Такова, простите, трагическая ситуация на ниве изящной словесности.
Однако сегодня я буду говорить не о Попцове-писателе, а Попцове-интеллектуале, политике, прорицателе, если хотите, поскольку он то и дело пугает, предостерегает, наставляет, предупреждает, словом, печется о режиме "демократов-растрельщиков".
Итак, к делу, как говорили древние или - вернемся к нашим баранам, что одно и то же, только почерпнутое из лексикона царя, извините, императора Наполеона. Я позволю себе сравнить данную "Летопись" с зеркалом, с которым автор как угорелый носится по коридорам власти, забыв, что настоящая действительность находится не в них. При этом он тешит себя надеждой, что в его зеркале отражается, как он замечает, король и свита короля, случившееся в России за три года, наконец "мучительные роды демократии" здесь. Увы, он глубоко ошибается. Как, впрочем, ошибаются представители всех континентов, сословий, партийной принадлежности, вероисповедания, социального положения - даже большие кремлевские начальники, позвольте заметить, и те ошибаются. Попцовское же зеркало заполонили в основном люди властолюбивые, корыстные, безнравственные и ограниченные, среди которых немало казнокрадов, отъявленных негодяев и пьяниц. Есть, конечно, и другие. Поэтому я постараюсь говорить, так сказать, об исторических фигурах (разумеется, включая нашего хроникера) и вещах, как мне представляется, прелюбопытнейших.
Прежде всего отмечу, что наш герой - непревзойденный мастер афоризма. Его изречения должны перейти в пословицы, поговорки, на худой конец, в лозунги "демократов". И только по недосмотру президентской канцелярии они доселе не стали таковыми. Полюбуйтесь: "Сделав невозможное в индустриализации, мы уничтожили деревню". Мы - это значит Попцов во множественном числе. Далее: "Модель извращенного социализма - вот плод влияния личности Сталина", "Система, впитавшая пороки личности, становится порочной", "Десятилетия командного стиля, говоря образно, изменили даже состав крови у некоторых людей". Потрясающе!
Нет, не могу устоять перед искушением привести еще один развернутый афоризм, который (по убеждению обладателей пещерного мышления из примиримой оппозиции) долго украшал кабинет Раисы Максимовны: "Уставший от тупоумия и партократии человек. Фамилия, имя, отчество: Горбачев Михаил Сергеевич. Он пошел влево (?!) не в силу убеждений, а по причине крайней несимпатичности и ограниченности соратников, с которыми оказался за одним столом президиума. Его раздражал генерал, который сопровождал Брежнева, вплоть до трибуны съезда, куда и помогал ему взобраться. Его раздражал "серый кардинал" Суслов. А затем - канцелярский корифей, возомнивший себя идеологом, - Черненко, Нормальная реакция нормального человека. Если это раздражало и угнетало всех, это должно было раздражать и Горбачева". Говорят (я ни в грош ставлю московские слухи!) Михаил Сергеевич норовил обязательно провести гостя возле попцовского творения, показывая глазами, мол, не перевелись еще умные головы. А "архитектор перестройки" А.Н. Яковлев, бывало, остановится перед красиво написанным плакатиком и, покрутив пальцем у виска, непременно пробубнит? "Экий плюгавец, этот Попцов, но свой в доску", - и, оглянувшись, плюнет.
Считая себя интеллектуалом и первоклассным интеллигентом, Олег Максимович ставит эти качества превыше всего. Это тот рычаг, при помощи которого он пытается средствами информации перетряхнуть историю союзного государства и заходит в своем рвении слишком далеко. Так далеко, что от правды ничего и не остается. Приведу всего лишь два примера, демонстрирующих его изумительную легкость в мыслях, чтобы не сказать чего-нибудь покруче. Он пишет: "Общеизвестно (?!), что первое советское правительство было самым образованным и интеллигентным правительством. Не по сравнению с тем, что имело место до того, а по сравнению, что было после. Это уточнение принципиально".
- Ну, если дело дошло "до принципиальных уточнений", - улыбнулся Эрудит, - нам придется волей-неволей прибегнуть к историческим документам. Итак, первый ленинский Совнарком в основном состоял из революционеров-профессионалов, по разным причинам не получивших высшего образования. Зато это были люди твердых убеждений, прошедшие суровую школу жизни. Возьмем наиболее известные имена: Ногин (городское училище), Шляпников (рабочий), Ульнов-Ленин (высшее), Рыков (1 курс Казанского университета), Сталин (духовная семинария), Дыбенко (приходская школа), Крыленко (высшее), Троцкий (реальное училище), Луначарский (гимназия, два курса Цюрихского университета), Коллонтай (домашнее образование). Более того, ни один из членов данного правительства, включая Ульянова-Ленина, никогда не работал в государственном аппарате.
Надо полагать, Попцов принимает всех нас, мягко говоря, за недоумков, либо вкладывает в это понятие не соответствующий смысл. То же самое можно сказать и о таком его утверждении: "Хрущевским реформам... не хватало интеллектуальной среды". Между тем ларчик просто открывается: сегодня у власти, как утверждает "царский" хроникер, интеллектуалы и профессионалы, которые вправе делать все, что им заблагорассудится. У нас еще будет возможность убедиться в деловых качества правительственной команды интеллектуалов, а сейчас присмотримся к двум из них - это Егор Гайдар и Григорий Явлинский ("интеллектуалы, превосходные полемисты, со знанием экономики"). Собственно, мы вплотную подошли к проблеме - власть и интеллигенция.
Гайдар в бытность своего премьерства с благословения Президента развалил экономику, поставил страну в зависимость от западного капитала, обокрал народ, лишив его денежных вкладов и нормальной зарплаты. 2 января 1992 год стало днем изнуряющего роста цен, поставивших подавляющее большинство населения России на грань голодного существования. Этот попцовский интеллектуал совершил тяжкое преступление перед народом. А вот его теория. В своей книжонке "Государство и эволюция" называет себя "русским государственником и патриотом" и предлагает (в соответствии с западным типом общества) структуру социального устройства, основополагающим признаком которого будет "слабое государство и сильно развитая частная собственность", то есть освобождение личности от любой ответственности перед государством. Но ведь это старая погудка на новый лад. Тотальная пропаганда "прав человека" и игнорирование "прав человека и общества", "прав человека и гражданина" - весьма показательны с точки зрения буржуазной пропаганды, которая, не переставая восхвалять прелести "прав личности", в то же время демонстрирует свое пренебрежение к правам нации и государства. Такова сущность Гайдара, именующего себя, заметьте, "русским патриотом".
Писатель Попцов в восторге от гайдаровщины.
После Гайдара Грише Явлинскому уже нечего было разрушать, крушить и уничтожать по-крупному. Программа "500 дней", изготовленная в США, была выполнена Гайдаром. Что ему оставалось? Поставить экономический эксперимент на ограниченной областью территории? Попробовал в Нижнем Новгороде и с треском провалился, угрохав огромные средства. Еще раз выяснилось (и до этого всем известное, кроме ельцинско-черномырдинских "ребят"), что это тип деятеля, который на словах все знает и понимает, а на деле мало в чем смыслит и ничего путного делать не может. Попцов даже не подозревает, какую убийственную характеристику дает своему любимцу: "Есть люди, у которых разум написан на лице. Явлинский принадлежит к этому типу". Прекрасно! Но сказать так, значит ничего не сказать, то есть превратить объект в н и ч т о, поскольку всегда есть опасность подменить интеллект умным выражением физиономии. Между тем, кроме умного лица, которое научилось делать (елико это возможно по причине природных данных!) иные демократы, встречаются типы с умным голосом, умным взглядом, глубокомысленным мычанием или молчанием и т.д. и т.п. Но разве это является показателем культуры, высокой морали, общего развития и прочее данного человека? Ничуть!
Любопытная особенность Попцова состоит в его чрезмерной увлеченности ставить логические ловушки, в которые он сам же и попадает. Его страсть к афористичности высказывания поразительна. Однако внешне красивая, хлесткая фраза коварна и деспотична. Закрепляя за собой право на истину в последней инстанции, она не оставляет места для объективного анализа и спокойной рассудительности.
Впрочем, исследование типа Явлинского, Гайдара, Чубайса, Собчака как и Попова вряд ли заслуживает глубины и прозрения. Тут все лежит на поверхности - это желание власти, денег и судорожная боязнь правды. Угроза потерять власть увеличивает их страх, и они, интернационал-радикалы, способны на все. Даже "Тишайший Гриша", как нарекли остряки Явлинского, сбросил маску добродушного умника в тяжелую, а точнее позорную для "демократов" годину. Меж тем Попцов восторженно отзывается о поведении Гриши в дни массовых убийств в октябре 1993 года: "В "Вестях" собралась практически вся информационная команда... Из всех выступлений, прозвучавших в эфире в эти дни нескончаемые часы, я бы выделил прежде всего Явлинского.
Он позвонил мне и спросил:
- Как к тебе проехать?
Я объяснил.
- Мы сейчас подъедем. Я тебе кое-что покажу.
Этим "кое-что" оказалась кассета.
- Там, в Белом доме, сосредоточилось зло. Неуемное желание расправы над инакомыслием, над неугодными. Есть люди, исповедующие фашизм, их охраняют, значит, с именами Руцкого и Хасбулатова русские фашисты связывают свои надежды.
- Отлично, сказал я, - мы ставим эту пленку немедленно.
Изобразив на лице отрешенность, Явлинский попросил:
- Поставь прямо сейчас, а?
Я был не против".
Тут есть деталь, стоящая очень много: "изобразив на лице отрешенность, Явлинский..." Браво! Острому глазу Попцова цены нет, он сам не знает об этом. В сем "изобразив" Явлинский весь как на ладони: даже обуянный страхом, он "изображает", то есть играет, лицедействует... Сегодня он рвется "изображать" президента России, но, как сказано, ростом не вышел, а что будет "изображать" завтра? Что же касается ненависти к людям, сказавшим "нет!" кровавому антинародному режиму, то ее изображает он не лучше других, причисливших себя к интеллигентской элите "этой страны". В ночь с 3 на 4 октября Л. Ахеджакова, например, криком кричала "раздавить их всех гадов", а дражайшая супруга "демократа-виолончелиста" Ростроповича, больше русских печалящегося "за судьбу России", певичка Галина Вишневская умоляла по телефону "не щадить никого". А ведь у них не менее отчетливо, чем у Явлинского, "разум написан на лице".
IV
Продолжение рассказа о заслуживающих внимания вещах, равно как и об остроумном словопрении, имевшем место между Эрудитом и Господином Главнокомандующим.
- Люди, подобно Луне, к одним повернуты освещенной стороной, а к другим напротив - затемненной. Далеко не ко всем одинаково относится и сочинитель Попцов. Скажем, на инакомыслящих он смотрит волком, наделяя их самыми позорными и отвратительными качествами, прибегая к передержкам и откровенной клевете. Его можно понять, но никак не простить. Речь идет не только о его непринятии людей определенных убеждений, но и исторического прошлого России, её государственного и культурного наследия, национального самоопределения и самосознания.
В таких случаях он начисто теряет чувство меры и самообладание, впадает в истерику и становится донельзя груб. Руководитель Союза офицеров подполковник Терехов производит на него "впечатление маниакальной личности", глаза генерала Стерлигова "излучают болезнь и непримиримость". На Зюганова он набрасывается с пеной у рта, не объясняя причины своей ненависти, которая, впрочем, легко просматривается: страх потерять все и, в частности, доходное место председателя Российского радио и телевидения, ибо никогда и никаких твердых идейных убеждений у Попцова не было и быть не могло по причине большого интеллектуального и морального недобора, а равно и крайнего индивидуализма. Зюганова же изображает эдаким неотесанным мужланом, догматиком и циником: "На крупном, мясистом, раскрасневшемся лице, скорее напоминавшем немецкого бюргера, никак не лидера российских коммунистов..." Далее: у него "тяжелое, налившееся кровью лицо", "говорит зло, вымучивает из себя ораторство, самовзвинчивается", "интеллектуальная бедность - факт, как говорится, очевидный" и т.д.
В Москве среди здравомыслящих людей, кои встречаются все реже, можно услышать: "Дрянь и болван этот Попцов, посмотрите только, во что он превратил радио и телевидение - пакость одна". "А я не согласен, - сказал помедлив Эрудит. - Мне жаль его - он несчастный человек, заблудившийся в лабиринтах кривых политических зеркал ... Право, жаль!"
- Понимаю, многим эта жалость может показаться моей слабостью, неким проявлением комплекса непротивления (ударят по левой щеке, подставь правую). Не спорю, возможно, все так и есть: но мне уже поздно менять свои взгляды. Хотя жестокость и ложь сильно бьют по человеческому достоинству людей самых разных воззрений.
Не будем лукавить, в книге "царского" хроникера иногда встречаются весьма любопытные вещи, толкающие на размышления. Правда, то, о чем он сообщает, хорошо известно московской публике. И все же, случается он говорит о предметах и событиях, вполне правдоподобных при всех их видимой нелепости. Таков рассказ об одной чуть не оборвавшейся карьере.
Но послушаем "царского" хроникера: "Феликс Кузнецов, в то время возглавлявший писательскую организацию Москвы, делал очередной политический вираж, сверяя свой курс с новым политическим руководством. Он хорошо ладил с предшественником Ельцины, Гришиным. Настолько хорошо, что, когда после смерти Сергея Наровчатова ему предложили возглавить журнал "Новый мир", Гришин его не отпустил, сказав, что-то партийно-пафосное сначала о значимости Москвы в общесоюзной жизни, затем о значимости Кузнецова в жизни общественной и литературной, умеющего сохранить зыбкое согласие в непростом писательском мире".
Но тут произошла осечка, вспоминает Попцов. "На двух партийных пленумах Кузнецов выступил с прямо противоположными взглядами. Это дало повод Ельцину при встрече с Кузнецовым обвинить его в двурушничестве и политической корысти. Кузнецов, дипломат и хитрец, двурушничество отрицал. Расстались, по его словам, почти дружелюбно, однако на будущее каких-либо уважительных отношений не получилось, не сложились.
- Мы с Кузнецовым в ту пору были дружны, и я переживал эту его неудачу. Честно говоря, ему было непросто: пик его авторитета в организации уже прошел, он искал возможности почетно, без скандала уйти на новое значимое дело. Эту услугу ему оказал Александр Яковлев, в то время член Политбюро, сделав его членом-корреспондентом Академии наук и директором Института мировой литературы".
Экая невидаль в наше время, когда предательство и двуличие возведены чуть ли не в ранг государственной политики и нравственной нормы. Ну был достопочтенный Феликс Феодосиевич на коротком поводке у Яковлева, а теперь еще и у Солженицына и Черномырдина. Ведь это так естественно.
- Бают, ваш ученый коллега планирует выпустить в свет бессмертные изречения Черномырдина о "Тихом Доне".
- Опять Кальсонкин шалит, - определил по голосу Председатель автора реплики.
- Влияние магнитных бурь, - спокойно отреагировал Эрудит и продолжал:
- Еще Платон утверждал, что подобное льнет к подобному... Понимает ли Попцов, что для масштабно воспринимающей мир, а равно и крупно мыслящей фигуры, главное - это творческие открытия, обогащающие человечество?
Отпив глоток чаю, Эрудит продолжал свою речь.
- Самая яркая личность в "Хронике", разумеется, после Попцова и Ельцина - это Михаил Полторанин ("страшный человек" - И. Силаев). Если верить автору, Полторанин интеллектуал первой пробы, блюститель высокой нравственности и, конечно же, если не отец, то уж точно - флагман нынешней либеральной интеллигенции. Словом, гигант демократии, - заключил Эрудит. Не буду обсуждать сей предмет. Замечу только, что его парафраза: "Умри, Олег, лучше не напишешь!", после прочтения "Хроники", изобличает в нем недюжинный талант мыслителя.
То там, то здесь разумеется, вопреки его воле, - Эрудит указал на лежащий перед ним толстый фолиант, - проскальзывают весьма ценные факты, свидетельства и признания, характеризующие антирусскую сущность нынешнего режима, а равно тщеславие, корыстолюбие, властолюбие и безмыслие обслуживающего этот режим персонала. Словом, шахрай (на украинском языке это слово означает - мошенник, жулик, плут) сидит на шахрае и шахраем погоняет. "Их воззрения, - пытается автор доказать историческую закономерность появления "новых русских", - сформировались в период застоя, когда чистота помыслов уже не числилась как достоинство, скорее анахронизмом. Они грамотны, холодны, рациональны и циничны". Именно такие люди, по мнению Попцова, достойны быть хозяевами жизни.
- Критиковать может и дурак, - глубокомысленно изрек Господин Главнокомандующий, прервав выступление Эрудита. Он входил в роль, но как-то вяло, скучно. - А ты сделай, а потом сядь и напиши. Слабо! Вот, к примеру, - я устаю при исполнении до чертиков, пальцем не пошевельну. Думаю, все, баста! А тут Бурбулис (я убрал его к чертовой матери, признаться, давно испытывал дискомфорт из-за его постной физиономии, с новым указом или документом, мол, подпиши, наложи резолюцию - и смотрит своим холодным немигающим взглядом, как у Змея Горыныча. Шта?! Собираю всю свою волю в кулак (крутит кулаком, явно любуясь им) и накладываю... Этот ушел, вкатывается Шахрай со своими, как пишет ваш Попцов, усами, эмоциональной предвзятостью и карьерным мышлением, и тоже - подпиши, наложи... Накладываю, понимаешь, в сотый, тысячный раз. Так стервецы и Указ 1400 подсунули, а сами в кусты... Но не об этом хочу сказать. Дома расслабишься, стакан-другой нарзанчика приголубишь и начинаешь чувствовать эдакое шевеление творческой мысли. А тут еще внутренний шопот: надо бы, дескать, оставить что-нибудь и для вечности, книжонку какую тиснуть... Я понимаю Попцова... Не успеешь подумать, а акулы пера тут как тут, глядишь, вскорости красуется фамилия на пухлом томе о каковом до этого я слухом и духом не знал. Шустрые ребята... Потом, правда, начинается потеха: критика, придирки, обвинения... Один даже в суд подал на меня - вот уже как год... А почему не трогают этого краснобая и горе-сочинителя, ну, этого, как его (а, черт, забыл!)... Горбача меченого, да Горбачева?.. А мне, понимаешь, повестку в суд. Несправедливо...
- Тоже мне, "инженер человеческих душ" объявился, - с нескрываемой иронией произнес Эрудит. - Наложил, наложил... А когда будешь выгребать?
Господин Главнокомандующий пропустил поначалу мимо ушей реплику. Казалось, его мозг был поглощен проблемой опохмелки, и он уже ни на что не реагировал. Вдруг он приподнялся на своем верстаке - бронетехники и, сверкнув глазами, прорычал:
- Выгребать!.. Я вам такого человечка в президенты готовлю, что вы будете за раба божьего Ельцина, как за благодетеля, ставить свечи в церквах. Шта?!
Эрудит пристально посмотрел в его сторону и грустно усмехнулся
- Мне осталось вкратце остановиться на фигуре "царя Бориса" - как он изображен в "Хронике". Надо сказать, здесь талант Попцова проявился во всем своем блеске, то есть двойственности и изощренном (не хочу говорить иезуитском) лицемерии. С одной стороны - и это для него естественно, он горячо поддерживает и оправдывает все разрушительные и кровавые действия "главного демократа", а с другой - настойчиво подчеркивает, что "Ельцин очень русский" (крупные черты лица, сумрачное выражение, невоздержанность, хитрость, подозрительность, скандальные истории личного свойства и т.д. все, мол, как у русских). Подобная двойственность к обожаемому герою, разумеется, выражает двойственность натуры сочинителя, мешкотность мышления, раздвоенность обыденного сознания, которыми руководствуется Попцов в своей жизни. Однако не это главное. Тут просматривается более широкий замысел: поставить знак равенства между частным лицом и народом и таким образом навязать недостатки и пороки данной конкретной личности всем русским. Улавливаете? Полторанин по достоинству оценил сей хитроумный замысел, когда, размахивая рукой, как лопатой, возопил: "Умри, Олег, лучше не напишешь!" Между тем автор умеет кое-что получше делать, чем это представляется многим и тому же, в общем, простодушному Полторанину. Вот ведь что он пишет: "Нельзя от демократии отгородиться национальными традициями, хотя бы уже потому, что состояние демократии внетерриториальное. Это всегда отношение целого к части, когда внепредельным является все-таки демократия".
Честно говоря, я очень сомневаюсь, что авторство этого пассажа принадлежит Олегу Максимовичу - слишком уж он "мудрен" для него, ну да бог с ним. Сей пассаж, дает понять истинное отношение сочинителя к нации, народу, России... Проще говоря, он обыкновенный "гражданин мира", не более того.
Скажите на милость, какой же русский , немец, итальянец, француз, вообще любой человек, сохранивший в себе хоть что-то человеческое, с таким цинизмом поведал бы об убийстве, как это сделал неуважаемый мною сочинитель:
"Зрелище было богатым: праздная толпа считала выстрелы, которые делались по Белому дому: спорили, в какое окно угодил снаряд. Хвалили за меткость. Один с пониманием сказал:
- Аккуратно стреляют. Внешне практически никаких повреждений.
Горело несколько этажей...
Долгожданный ОМОН... опатрулил все значимые улицы, перегородил их. Движение по пропускам, строго по пропускам... При неисполнении команды "стоять" стреляют без предупреждения, как в заправдашнем фильме. Ночью в Москве постреливали".
- Если, - продолжал Эрудит, - интеллигенты типа ростроповичей, попцовых, явлинских, полтораниных и иже с ними лично не убивали людей, то своими действиями они оправдывали ельцинских палачей, обрекали миллионы на медленную смерть, а у новых поколений отнимали право называться людьми...
Эрудит умолк, низко наклонив голову, украдкой приложил к глазам носовой платок. Помедлив, произнес:
- Все! Как говорили древние, сказал и облегчил тем душу.
О даме, возомнившей себя военным министром, и других не менее великих и уморительных событиях.
- Уж больно жалостливо вы говорите, - неожиданно прозвучал женский голос, и все повернули головы к выходу. В проеме открытой двери стояло подобие дамы в самодельных генеральских штанах, яркой желтой блузе и парике а-ля Старовойтова. - Все-то у вас высокие материи: родина, человеческое в человеке, - говорила она, приближаясь широким размашистым шагом к сцене. А что вы хотели, чтобы мы отдали власть совкам? - Удобно устроившись в кресле, ни к кому конкретно не обращаясь, строго спросила: - Что он обо мне... нагородил? Ваш Попцик...Ну!
Суровый-Попцов зашелестел страницами.
- О, вас он немного, совсем немного... Но сочно и не без колорита, сказал Суровый.
- Еще бы, знает кошка, чье сало съела.
- Ага, вот: "Старовойтова - фигура яркая..."
- У него все "яркие". Словари надо читать, коли не знаешь иностранных и вообще.
- Человек, то есть "Старовойтова, - пояснил Суровый, - страдает очевидным комплексом самоуверенности и надменной ироничности... У нее, конечно же, мужской ум". - О, снова о комплексе (мадам "Старовойтова" заерзала в кресле): "страдает комплексом поучительства... Самолюбива... Обладает властным характером... Слишком превозносит свое "я"..."
- Хватит!
- Про мытье оконных стекол вы уже слышали. А вот еще: "Сильный полемист".
- О, завилял хвостом летописец, завилял. Все ходил, кланялся, улыбался, вынюхивал, и таки накропал. Ладно, полистаем сей кирпич. Когда-нибудь на досуге...
Она внимательно осмотрела присутствующих.
- Со всем, что заявлял Господин Главнокомандующий, согласна. Правда, надо еще проверить его по методу "а ну, дыхни", но мыслит он в нужном направлении. В ораторстве, конечно, он не силен, но понять можно... Не его вина: секретари обкомов развивались, как правило, в направлении кулака, чтоб столешницы раскалывались от одного удара.
- Ну, ты, баба в лампасах, потише на поворотах, - сказал Господин Главнокомандующий и показал язык.
- Эх, жаль, что нет при нем Костикова. Вот мастер озвучивания. Бывало, этот не успеет просохнуть после вчерашнего... душа, а он уже дает интервью, мол, целую неделю без вылаза работал над документами и пришел к выводу, что... и пошел, и пошел. Талантище! А когда беднягу Костикова кинули, как щенка, в набежавшую волну, я страшно испугалась. Размок, думаю, дар озвучивания Президента, что делать будем... Однако ничего фатального не произошло: отряхнул с себя воды Волги-матушки, поскулил в тряпочку и снова начал еще пуще озвучивать... Один недостаток: как и Попцов, числится по ведомству Союза писателей разлива 60-х годов. А там, как известно...
- О, затараторила, затараторила! Никому рта не дает раскрыть. Пошла-поехала... Прав в отношении тебя Попцов насчет комплексов, не унимался Верховный Главнокомандующий.
Но мадам даже не посмотрела в сторону верстака-танка.
Любовно разглаживая складку на генеральских штанах, она мечтательно произнесла:
- Это все, что осталось от моей голубой мечты стать военным министром. "А счастье было так возможно", - пропела. - Испугалось мужичье, наложили генералы в... Я бы вправила мозги всем этим воякам. Армию сократила бы до минимума - раз, все пушки-игрушки и прочую амуницию распродала бы - два, ну и все остальное... Нам некого бояться, так незачем и оружием бряцать...
Правильно сочинил долговязый поэт всех времен и народов: "Возьмемся за руки, друзья". У нас сейчас всюду друзья... А то талдычат: Россия, патриотизм, будущее... Надоело! Была, Россия, да вся вышла. Что там у Попцова об этом предмете? Ну-ка!
- "История - наука жестокая, именно русские явились распространителями, - читал Суровый, - марксизма по всей территории безбрежной империи. Именно русские осуществляли жестокий контроль за соблюдением идеологических догм в республиках, являясь недремлющим оком центра, в должности вторых секретарей в структурах власти".
- "Царский" летописец кое-что смыслит, но, как всегда, то, что выдает за собственное открытие, заимствовано у других. Например, у меня. Я давно твержу: русский народ потерял свое национальное лицо, понимание, что он русский народ, чувство своего самосознания. Может быть, даже больше, чем другие народы. Потому что русские были проводниками коммунистической идеологии, Советской власти, в том числе в других республиках, и они забыли свою историю, свой фольклор... Между тем другие народы сохранили память о своей истории, языке, культуре... В сентябре 1989 года на конференции демократических движений и организаций я сказала (и никто из так называемых патриотов печатно не возразил - кишка тонка!), что Россия могла бы разделиться на несколько республик с равными правами: Сибирь, Урал, Европа, Север, Дальний Восток. Русские плохо знают историю. У нас сегодня нет России, говорила я. Вероятно, у русских в наибольшей степени, чем у других народов, прервана этнокультурная традиция, нарушена нормальная сохранность исторической памяти. Это народ, расселенный на огромных пространствах, чрезвычайно сильно стратифицированный, с утраченной культурной традицией... Это народ с искаженным, болезненно извращенным этническим самосознанием... Как видите, то, что Попцов выдает за новое, далеко не новое, но за то, что тиснул в своей жалкой книжонке, - хвалю.
- Пошла губерния писать, - неожиданно вспомнил Главнокомандующий Гоголя и захохотал.
- Вы заметили, - продолжала мадам, - как только заходит речь о Черномырдине, Чубайсе, Шумейке, Лужкове и им подобным, Попцов опускает очи долу и почтительно раскланивается. А почему? Не знает, как все повернется, а потому осторожничает, трусит.
- Тут у него написано, что вы - человек из смешанного мира, процитировал Суровый Попцова.
- Вот привязался!.. Спугнул мысль. А пошел он... Так о чем это я... Вспомнила: в августе 1995 года я как-то выступала по нью-йоркскому телевидению. Да. Мне приходилось говорить с сотрудниками госдепартамента США, с сенаторами. "Да, - говорят они, - многие из ваших лидеров коррумпированы глубоко, и это очень хорошо: это лучшая гарантия того, что они не начнут национализацию, они не остановят процесс капитализации страны; то, что на них есть компромат, будет заставлять их держаться аккуратно и скромно. И, по-видимому, на ближайшие пять лет вот это и будет судьбой России. Крепкие хозяйственники не будут восстанавливать империю, но будут и дальше развивать капитализм в России - пусть ценой больших лишений основной массы населения... Политика - дело тонк..."
Но ей не дали договорить. Широко раскрытыми от ужаса глазами "Старовойтова" смотрела на дебелого мужчину, угрожающе двигающегося по проходу. В правой руке он сжимал клизму ужасающих размеров, наполненную какой-то бурой жидкостью. Его взгляд не обещал ничего доброго. Мадам заметалась, завизжала, швырнула в его сторону свои генеральские штаны и, сверкнув голыми выпуклостями, исчезла за дверью.
- Догони ее, Миша, опорожни посудину! - кричал опохмелившийся Господин Главнокомандующий, почему-то принявший дебелого мужика за Полторанина. Представляю, как Лужкова, к ордену за бескорыстное служение Отечеству... Давай, жми...
Но мадам и след простыл...
Тихонько вошедший Артист скромно стоял у раскрытой двери и счастливыми глазами глядел на развеселившихся людей в зале.
А через час главврач позвал меня к телефону, и я услышал голос моего компаньона, ошалевшего от радости, что я жив и здоров, что дела не ждут и завтра мы вылетаем в Боливию, где контракт на поставку крупной партии селедки подписан, а сейчас он заедет за мной... Так мне и не удалось досмотреть спектакль-диспут, поставленный по книге "Хроника времен "царя Бориса""... Да и какое дело мне, преуспевающему негоцианту, до всех этих гайдаров, черномырдиных, шахраев, старовойтовых, равно как и до мудрецов-ораторов и полусумасшедшего главного врача. У меня свое дело, в котором они ничего не смыслят, как я не понял и сотой доли того, что слышал на их представлении. Мы живем в разных мирах.
VI
О вполне правдоподобной истории перевоплощения Попцова в героя современного романа.
Минуло несколько лет. На дворе стоял февраль 1999 года. Я только что возвратился из-за рубежа, где, в частности, был невольным свидетелем, как проталкивали показ фильма пращура постельничего царя Михаила Романова, Никиты Петухова-Замоскворецкого. Представляют дело так, будто у нас до этого постельничего была пустыня в кино. Стыдно! Да и я хорош, если посмотреть со стороны: нанюхался западного духа, подогреваемого солидной валютной выручкой, и пыжусь, как индюк.
Я медленно шел по Тверской, напевая мелодию из фильма "Я шагаю по Москве". Первопрестольная стала трудноузнаваемой: вывески, плакатики, объявления - и почти все на иностранных языках. Много сытых рож "новых русских", экзотических фигур омоновцев, расфуфыренных представительниц первой древнейшей профессии... Из кожи лезут вон, лишь бы походить на европейцев. Даже разбитная старушка из бывшей партноменклатуры бодро выкрикивает у подножия памятника Маяковского на ломаном немецком языке: "Покупейшин фрицевские сигаретен. Дойчланд зер гут, ядрена вошь!" Обилие попрошаек, изможденных лиц и потухших взглядов явно портят общую картину. Густой запах американизма сильно бьет по нервам.
В подземном переходе меня кто-то легонько тронул за плечо. Я оглянулся: передо мной, ежась от холода, стоял высокий человек в больших темных очках. Что-то знакомое сквозило в его фигуре.
- Никак не узнаете? - прозвучал хриплый голос.
- Доктор! Вы ли это! И зачем такой маскарад: небрит легкое пальтишко, без перчаток в такой мороз.
Он грустно улыбнулся, устремив взгляд в полуоткрытую дверь "Столичного".
- Зайдем? - спросил я.
Доктор робко двинулся с места, но, встретив грозный оскал швейцара, остановился. 10 долларов мгновенно превратили верзилу в блеющего ягненка, и через несколько минут к нашему столику спешил улыбающийся официант.
Печальную историю поведал мой спутник. Сейчас он не удел. "В этом безумном мире нет места не изменившему клятве Гиппократа", - сказал он.
- А как ваши пациенты?
Он опустил глаза и безнадежно махнул рукой:
- Я - банкрот. Здание кто-то приватизировал, а мои подопечные разбрелись кто куда - в ОМОН, в президентские структуры, а наиболее талантливые, которые вот-вот могли бы возвратиться к нормальной жизни, сами догадываетесь - спились... Помните, диспут по книге "Хроника времен "царя Бориса"", этого... - Он скрипнул зубами., и подразумеваемое слово не было произнесено. - Да и вы хороши, - продолжал он, ожесточаясь. - Приволокли это сочинение, я прочитал, в чем-то даже засомневался, а ведь все это развесистая клюква... Да, да - ложь. Мои дорогие пациенты сразу раскусили суть этого... "царского" холуя, простите, хроникера.
Он влил в себя фужер водки и трясущимися руками стал развертывать газету, в которой оказалась книга.
- Теперь ваш "обустроитель России" - сколько их наплодилось! - стал одним из героев романа Александра Кротова "Хроника параллельного мира". Вот полюбуйтесь. - Он отыскал нужную страницу и прочитал: - Некто Попцов затаривался привезенной из Закавказья бормотухой... Тут-то и тронуло его за рукав чудо-юдо в черном плаще...
- Ты так и не понял до сих пор, что я призрак?
- Датского короля, что ли? Врешь, рогатый, призраки не пьют портвейна, - прошептал Попцов помертвевшими губами и положил крест, уже не видя ничего, на голубое неоновое пятно.
Призрак, однако, не исчез, а только как было почернел.
- Знаешь, почему я не исчез?.. Веры в тебе нет - поэтому ты мой раб навеки...
"А что, - подумал я, - во всем этом есть своя сермяжная правда". И впервые за последние пять лет страх перехватил мое дыхание. Это не ускользнуло от внимательных глаз доктора, в которых полыхало презрение ко мне... Тайком сунув в карман доктора пачку долларов, я молча вышел.
3. Поборники антиисторизма и антихудожественности
Выше отмечалось, что последнее десятилетие нанесло мощный удар по духовной культуре. В художественной сфере продолжается процесс отхода от литературы как искусства слова и глубокого мышления. Это связано не только с проблемами мастерства, но и с утратой высоких идеалов, нечеткости и размытости мировоззренческих принципов. При определенных условиях, когда в обществе зреют гроздья всеобщего кризиса, сочинители подобного толка становятся объектом повышенного внимания читательской публики. Можно утверждать, что в переходные эпохи подобные увлечения нередки и вполне закономерны.
Чтобы понять их природу, остановимся на романе Анатолия Рыбакова "Дети Арбата" (1987 г.). Это, пожалуй, наиболее нашумевшее, можно сказать, модное сочинение конца восьмидесятых годов. Вслед за журнальной публикацией он вышел отдельным изданием здесь и за рубежом. Литературные либералы дружным хором провозгласили роман "общественным событием", "литературным явлением года" и прочее. Некто Ст. Лесневский опубликовал в "Литгазете" списочек критиков-защитников Рыбакова, которые, мол, выразили свою "народную душу и народное настроение", а остальных приструнил на свой лад: "То как люди реагируют на отношение к роману А. Рыбакова и то, что они считают всякое выступление против него каким-то покушением на правду (...) говорит о нравственном здоровье общества: люди защищают то, что кажется им правдой, что кажется им очищением".
К корифеям критического цеха мы еще вернемся, а сейчас продолжим разговор о романе Рыбакова. В интервью, беседах и ответах на письма он, поначалу растерявшийся от неожиданного успеха, теперь начал важничать и набивать себе цену. Ранее, говорил он, "я не мог еще взяться за такую сложную эпическую вещь, я не был готов, не одолел бы..." Но "постепенно сил прибавлялось и произошло редкостное совпадение: мои личные возможности пришлись, совпали по времени с общественными, открывшимися после ХХ съезда партии". Проще говоря, политическая конъюнктура вознесла его на вершину Парнаса, и закружилась голова, вследствие чего он решил, что по его роману можно изучать чуть ли не всю советскую историю. А что - один философ чистосердечно признался, будто из произведений Бальзака узнал больше, чем из трудов экономистов, историков, социологов, вместе взятых. Чем он хуже в этом плане, решил Рыбаков, поставив себя в один ряд с классиками.
Быть может поэтому, отвечая на вопросы о документальной основе произведения, роли и границах фантазии, кряхтел, острил и ехидничал: "Не сравнивая свою работу с гениальным пушкинским творением, хочу спросить: а какими стенограммами располагал Пушкин, когда писал "Бориса Годунова"? Где взял доказательства, что царь произносил именно эти слова: "... и мальчики кровавые в глазах"?" Слава Богу, что не стал сравнивать свой роман с пушкинскими вещами, а продолжал обрушивать на нас потрясающего невежества вопросы: "А "Капитанская дочка", написанная через несколько десятилетий после происшедших событий? Располагал ли Пушкин свидетельствами, что поручик Гринев подарил Пугачеву заячий тулупчик?" и т.д. Бедные любители изящной словесности, сбитые с ног заячьим тулупчиком, вряд ли решается впредь задавать вопросы писателям.
Ну, как не обойтись без правды? Ее родимую истово исповедовал Рыбаков. А как же иначе? Главное то, утверждал, что он писал правду и только правду, посему в процессе творческого экстаза над "ним не довлели личные эмоции". Более того, "ни одно действие Сталина в романе не вымышлено, все они обоснованны". Но и это еще не все: писатель настолько перевоплотился в образ мыслей своего героя, что все "думы" отвечают его личности, характеру, даже неточных "сталинских монологов в моем романе нет". Такого в художественной практике еще не было.
Весьма любопытно и то, что поначалу наш правдолюб "вообще не думал" о Сталине и только вследствие огромного труда и глубочайших размышлений над сюжетом он вдруг сообразил, "что без него - главной фигуры - картина эпохи не будет воссоздана во всем объеме". Словом, необычайно масштабно мыслил Анатолий Рыбаков, великие помыслы вынашивал. Да...
После ознакомления с эстетическими взглядами автора, не грех ознакомиться и с самим сочинением. Почему оно вызвало повышенный интерес у читателей? Тому есть несколько причин, но, пожалуй, главная из них - это проблема культа личности, искусно нагнетаемая в обществе. Вместе с подслащенной наживкой наивные советские читатели проглотили и смертельный яд. Сочинение Рыбакова (и он об этом чрезвычайно заботился) несло в себе отраву под видом борьбы против незаконных репрессий, социальной несправедливости, ущемления свободы слова и прочее. Этому верили, от этого хотели избавиться, не замечая, что вместо правды им подсовывают ложь, растлевают души, оболванивают... Именно на этой волне пришла известность Рыбакова, бурная, но кратковременная.
Произведение состоит как бы из двух пластов. С одной стороны представители молодежи Арбата, персонажи вымышленные, а с другой исторические лица: Орджоникидзе, Киров, Сталин. Связь этих пластов чисто условная, они нигде не пересекаются. Дети Арбата - это нечто вроде отражения реалий жизни тех лет, а исторические фигуры - носители философии власти.
Кто же они, эти дети? Главный герой Саша Панкратов - студент, "красовяк-здоровяк", - племянник руководителя величайшего в мире строительства, человека "почти легендарного", члена ЦК; затем следуют персонажи - дочь наркома, сын обанкротившегося портного, ненавидящего Советскую власть, что не мешает ему делать карьеру в правоохранительных органах; сын и дочь лучшего столичного адвоката. Тщетно искать среди рыбаковских "детей" либо среди тех, с кем они сталкиваются, живых, убедительных образов, воплотивших в себе нечто перспективное, социально активное или духовно содержательное. Все они - суть носителя одной какой-нибудь черты: равнодушной созерцательности, приспособленчества, мелкого честолюбия или ханжества. Уже первые страницы отмечены пронзительной отчужденностью и общего неблагополучия, о чем призваны свидетельствовать вывески на доме с надписью "Отучение от заикания", "Венерические и мочеполовые болезни", равно как и бедные арбатские и дорогомиловские девочки с выжидающими глазами, пьяные голоса в старых рабочих бараках, жалкая любовь Панкратова на чужой грязной постели. Под стать обстановке и облик действующих лиц: "Баулин - со зловещим добродушием", Криворучко - "сутулый человек с длинным унылым носом", Ян "мрачный малый", дядя Марк - с "властным, беспощадным лицом", Иванова - с "лошадиным лбом", "маленький кособокий Руночкин", "демагог и подлипала Карев", "тучный, рыхлый" Юра и "толстая, ленивая" Вика Марасевич... Все призрачно и уродливо в окружающей действительности. Взяв в руки кисть и окуная ее в одну лишь черную краску, сочинитель наносит ее на все: московские улицы и сибирские деревни, человечески судьбы и характеры, даже природа не избежит унылого темносерого цвета.
Два раза мелькнула в романе крестьянская Россия. Первый раз в образе мужичка в московском трамвае: "Напротив сидел нескладный мужичишко с редкой рыжей бороденкой, валенками он сжимал мешок, другой мешок лежал на скамейке, неуклюжие крестьянские мешки, набитые чем-то твердым и острым, всем мешали в тесном вагоне. Он беспокойно оглядывался по сторонам, спрашивал, где ему сходить, хотя кондукторша обещала предупредить. Но в глубине его искательного взгляда Саша чувствовал что-то суровое, даже жесткое. У себя дома этот мужичонка, наверно, совсем другой". Второй раз деревенская Русь предстала, так сказать, в обобщенном виде - и тоже ужасная в своей забитости и угнетенности: "На полу, на скамейках сидели и лежали люди, толпились в очереди у касс, у титанов с горячей водой, особенно много женщин и детей. И все это овчинное, лапотное, не привыкшее к передвижению, деревня с ее растерянностью, тоскливой нищетой и захудалостью, крестьянская Россия..." Сибиряки же отличаются жестокостью, дремучим невежеством и какой-то звериной тупостью. "Хороший, услужливый" паренек из местных улыбаясь рассказал, как год назад на поляне, мимо которой они шли, убили трех ссыльных уголовников. За десять рублей три жизни... Не лучше сибирских мужиков и представительницы прекрасного пола, с малолетства развращенные условиями семейного быта. Одна из них - это служащая на почте, "местная элита", а попросту дитя природы, т.е. некое полудикое создание, выпестованное местными жизненными условиями. "...Лукешка не садилась, стояла в дверях, жевала серу, босоногая... Она была в той короткой поре деревенской юности, когда девушка еще не изнурена работой, домом, детьми, ловкая, сильная, все знает, получила воспитание в общей избе, где спят вместе отец с матерью и братья с женами, на грубой деревенской улице, откровенная, наивно-бесстыжая" и т.д.
Так постепенно писатель подталкивает главного героя к выводу: "Народ! Великий, могучий, но еще темный, невежественный..." Если учесть, что он является рупором авторских идей, то нельзя не подивиться глухоте и слепоте так называемого общественного мнения, не заметившего русофобской направленности сочинения. Между тем в одном интервью Рыбаков откровенничал: "Давая события собственной жизни Саше Панкратову, я, естественно, имел право на перемонтирование, как того требует художественный вымысел. Словом, некоторые события в жизни Саши совпадают с моими вехами, но Саша Панкратов - это не я. Он был гораздо лучше меня!". С этим трудно не согласиться.
Наконец о главном. Выше приводилось признание автора, что в ходе работы над романом он все отчетливее сознавал, что картина эпохи не будет воссоздана "во всем объеме" без Сталина. Это лукавство, так сказать, маленькая хитрость повествователя, которая обнаруживается при внимательном ознакомлении с концепцией произведения, сочиненного на потребу политического момента, а именно: опошления личности великого государственного деятеля, а через него уничтожение социалистической цивилизации.
Не откладывая в долгий ящик, заметим, что, будучи посредственным беллетристом, Рыбаков так и не смог постичь, что персонаж, лишенный движения, непосредственно не вовлеченный в конфликт, превращается в некое подобие робота. В конце концов так и произошло, поскольку автор лишил его сферы активной деятельности, то есть практического приложения своих сил, саморазвития. Более того, в романе нет четко обозначенных протагонистов героя, то есть почвы для противоречия как пружины сюжета. Поэтому уже на первых страницах этого вымученного и насквозь лживого сочинения образ Сталина исчерпал свою энергию, а далее лишь повторяется в своем негативном однообразии.
Об образе Сталина, каким его изобразил Рыбаков, много было говорено и писано. Одни критики разряжались призывами "святого возмездия и святого мщения", другие находили в нем много передержек и вранья, некомпетентных разглагольствований и художественной немощности. В 1988 году современный литературовед писал, как жестко воспринималась любая попытка критического анализа "Детей Арбата": "Характеристика Сталина дана по Троцкому, иногда даже с текстуальными совпадениями. Концепция - Сталин как посредственность - принадлежит Троцкому. И вот едва только я это сказал, тут же из зала раздается реплика: "Вы обвиняете автора в троцкизме!.." Можно привести и другие примеры, когда не успеешь определить, охарактеризовать явление, как ту же услышишь упрек, что ты обвиняешь автора и чернишь произведение"7. И то правда: тирания накаленного политическими страстями общественного мнения бывает не менее жестока и беспощадна, чем тирания власть предержащих.
Чтобы избежать лишних кривотолков, сразу же скажем, что речь идет об образе Сталина в литературном произведении, а не о Сталине как исторической личности. Итак, имеем ли мы дело с художественным образом как синтезом индивидуального, единичного и общего, чувства и мысли? Сталину приписываются лишь отрицательные черты: подозрительность, жестокость, мстительность, мелочность и т.п. Его негативные качества, всячески варьируются, обрастают слухами, догадками, вымыслами, выдаваемыми в сочинении за правду - словом, делается недвусмысленная попытка нарисовать фигуру демона зла. Автор с упорством маньяка тщится принизить, оглупить, окарикатурить своего героя, которого он ненавидит и панически боится даже мертвого. Чего стоит хотя бы описание внешности и физических недостатков вождя, измышленных Рыбаковым!
Между тем изображение такой богатой и противоречивой натуры, как Сталин, немыслимо без вскрытия сложного переплетения исторических начал и серьезного их анализа. Расстановка внутренних сил не была столь однотипной, как это представлялось автору. Рушился полукрепостничекий уклад деревенской жизни, открывались перспективы развития промышленности, рождался новый человек, происходили громадные изменения в социальной и культурной сферах все это порождало острейшие внутренние конфликты.
Чтобы разобраться в столь сложных перипетиях времени требовался недюжинный художественный талант, а не беллетрист, поставивший, по его же словам, перед собой единственную цель: отразить лишь отрицательные стороны действительности. И в своем стремлении он во многом преуспел, но одновременно понес и невосполнимые потери. Они не только в невыразительности всей вещи и отсутствии внутренней логики характеров, но и в тенденциозности при отборе и толковании исторических реалий.
Истина - всегда конкретна. В искусстве она проявляется как живая страсть, пронизывающая мысль и чувство писателя. Художественная истина обладает реальным содержанием, воплощенным в образе. Он, писатель, поверяет ее всей полнотой социально-нравственного бытия. В этом плане невозможно вести речь о "Детях Арбата". И не потому, что ничего существенного не вносят они в данную тему, а потому что лишены движения мысли, правды и художественных достоинств. Это беллетристика в худшем исполнении.
Здесь нельзя обминуть литературную теорию и критику последних лет. Выше отмечалось, что они внесли свой вклад в развитие словесности. Осваивая новое содержание и жанровое разнообразие молодой литературы, критика была обращена к широкой перспективе мировой культуры. В то же время нельзя уклониться от ответа на вопрос, всегда ли критикам доставало профессионализма и смелости при объяснении сложных художественных явлений. Нельзя забывать и о том, что критический цех оказался под двойным давлением, а именно: государственной цензуры, с одной стороны, и литературных бонз - с другой. Со временем ее положение еще более усложнилось. В 90-е годы обнаружилось множество "тонких стилистов", "аналитиков литературы" и "эстетически одаренных" окололитературных гениев "демократического" толка. Окрепшие и поднаторевшие в пору перестроечной смуты, они теснее сплотили свои ряды, продолжая с большой уверенность раздавать - кому бесславие и позор, а рыночно мыслящим -титулы популярнейших и великих. Вообще литературная критика настолько измельчала, что впору говорить о ее вырождении в нынешних условиях. Печальный факт.
Подобную эволюцию претерпевает и теория, охваченная эпидемией разрушительного отрицания социалистической эстетики и демонстрирующая варварский примитивизм эстетических взглядов. Вместе с общими принципами реализма были выброшены и главные традиционные критерии: прекрасного и художественности, жанровости, правды и другие. На литературу обрушился шквал пошлой безвкусицы, голой тенденциозности, изобличая отсутствие эстетического вкуса, узость взглядов и невежество. Главный акцент перенесли не на истолкование специфики, сущности, задач и цели художества, а на умаление его роли в жизни и неограниченную свободу творчества, на отлучение литературы о политики. Деидеологизация стала прибежищем эстетически неталантливых людей, а попросту дремучих дилетантов.
Как из пены морской выпрыгнул из небытия тип литфункционеров, из рядов которых власть рекрутирует министров, членов президентского совета, обозревателей, редакторов журналов, моральный и интеллектуальный облик коих порою ужасает. Вспомним хотя бы "подвиги" истеричной мадам Чудаковой. "Прореха на совести столичной интеллигенции", - говорят те, кто имеет хотя бы элементарные понятия о психиатрии. "Независимая газета" мрачно констатировала, что на встрече президента с деятелями культуры Мариэтта Чудакова "п о с о в е т о в а л а Борису Ельцину привлекать голоса избирательниц путем выплаты российским старухам "гробовых денег". Менять гробы на голоса - до этого даже Павел Иванович Чичиков не додумался"8. Именно эта категория окололитературных деятелей толпами повалили в президентские структуры, гуманитарные институты и научные центры, стремительно понижая духовный уровень общества.
Вот, скажем, критик Евгений Сидоров. В конце 80-х он начал сдирать с себя красную выползину и стал впадать в какое-то необузданно-восторженное состояние при одном упоминании имени автора, чья книга в некотором роде носила скандальный характер. Поминая 1987 литературный год, он восклицал: "Да господи, год-то ведь вообще замечательный был, неповторимый! Только начни перечислять: "Собачье сердце", "Котлован", "По праву памяти", "Реквием", "Покушение на миражи", "Исчезновение", "Белые одежды", "Ночевала тучка золотая", "Пушкинский дом"". Однако же коронным номером будущего ельцинского министра культуры господина Сидорова было восхваление упоминаемого выше сочинения Анатолия Рыбакова. Не вдаваясь в его анализ, критик декларировал: "Особый интерес (и не только у нас в стране, но и в мире) вызвал роман Анатолия Рыбакова "Дети Арбата". Его появление носит, на мой взгляд, характер общественного события, ибо впервые в советской литературе была сделана попытка создать психологически объемный, исторически правдивый образ Сталина. Заслуга Рыбакова огромна: он решился и он это сделал, что бы ни говорили некоторые литераторы по поводу "художественных несовершенств" книги. Истерическая патетика Сидорова великолепна и все-таки не стоит сегодня говорить о том, чем и чей вызвал роман "особый интерес в мире". Все это мы уже проходили. И уже решительно нет надобности вступать с ним в спор о том, насколько у Рыбакова "исторически правдивый образ Сталина" - об этом речь шла вначале рассмотрения "Детей Арбата".
В данном контексте важно другое. Вдумайтесь в конец фразы: "...заслуга Рыбакова огромна: он решился и он это сделал, что бы ни говорили некоторые литераторы по поводу "художественных несовершенств" книги"". Подумать только - Сидоров - претендующий на роль законодателя эстетического вкуса, ставит романисту в заслугу замысел и порицает тех, кто требует от него результата, то есть художественности. Между тем, каковы бы ни были побуждения автора, если ему не удалось их выразить х у д о ж е с т в е н н о, то произведение как явление искусства не состоялось.
Чтобы оправдать скучное, эстетически бездарное сочинение Рыбакова, критик решил пожертвовать своей репутацией, объявив, что в словесности вообще "...не может быть сейчас больших, истинно художественных произведений о нашей современности. Время должно пройти и много, возможно, времени, прежде чем опыт отстоится и будет обретен лад в отношениях писателя и обществом". Разумеется, Сидоров выразился так о перспективе творческого процесса не для красоты слога - это его убеждение, неоднократно им заявленное. Что за этим кроется? Ни много, ни мало - он уже в 1987 году вознамерился справить тризну по советской литературе, отказывая ей в масштабности и художественности изображения современной действительности. А писателей стращает отсутствием лада в их отношениях с обществом.
Можно было подумать, что писатели грудью встанут на защиту художественности и отстоят от опошления коренной принцип настоящей литературы. Увы и ах! Непревзойденный острослов, мастер афоризма и автор бессмертного анекдота об английской королеве, озвученного на всесоюзной партконференции, несравненный Григорий Бакланов в середине 1988 года писал в унисон златоусту Е. Сидорову: "Романы В. Дудинцева "Белые одежды", А. Рыбакова "Дети Арбата", повести А. Приставкина "Ночевала тучка золотая" и Д. Гранина "Зубр" - эти книги - о слишком серьезных и больших проблемах, они о главном". А главное для Бакланова - это неприязнь к людям "этой страны", нетерпимость к инакомыслию. Посему он мечет молнии в сторону безымянных, но вполне узнаваемых врагов своих: "Но постепенно сложился хор голосов: это беллетристика, публицистика, они художественно несовершенны... Ах ты, Бог ты мой, какие ревнители художественности! Годами, десятилетиями терпели серые, бездарные романы и не морщились, похваливали, а тут вдруг тонкий художественный вкус прорезался, "совесть" не выдержала". Браво! Так их, сучьих сынов, то бишь обладателей, видите ли, тонкого художественного вкуса. По усам их, по усам! Хотя нет основания поднимать вселенский гвалт ведь перечисленные им же сочинители далеко не блещут дарованиями, скорее наоборот, как и сам Гриша Бакланов. Да и с эстетическим вкусом у них не лады - не могут отличить изящную словесность от плохой беллетристики, равно как талант от бездари, а художественность от графоманских поделок. Но уж такова воля Господня.
9 февраля 1989 года болгарская газета "Литературен фронт" опубликовала интервью с главным редактором "Октября" Анатолием Ананьевым. В вашем журнале, сказал представитель "Литературного фронта", "публикуются весьма острые произведения, но подлинной сенсацией не только литературной, но и общественной жизни стал роман Василия Гроссмана "Жизнь и судьба"". Ответ Ананьева последовал в обычном для него завиральном пафосе: "Я, - говорит, был потрясен, когда прочитал роман. Он охватывает целую эпоху, н а п и с а н н е в е р о я т н о х у д о ж е с т в е н н о, заставляет читателя прослезиться". Оказывается сей графоманище еще и сентиментален! "Позволю себе, - продолжает он, - сказать, что "Жизнь и судьба" приближается к романам Толстого не только мышлением автора, но и восприятием читателя. Гроссман б о л ь ш о й х у д о ж н и к. Хотя у нас издаются многие романы, писателей же с романным мышлением единицы, и Гроссман первый среди них. На мой взгляд, с полным правом можем поставить его в пятерку самых значительных имен советской литературы: Шолохов, Леонов, Горький, А. Толстой и Гроссман. Более того, я поставил бы его имя в начале". Ну что с него возьмешь: Гроссман выше Шолохова и Горького... Скажите, есть ли разница между филиппиками господина Фридмана-Бакланова в адрес русских писателей и "невероятной художественностью" повести Гроссмана, провозглашенной Ананьевым. Да никакой! Кроме элементарного фокусничанья.
Но мы несколько отвлеклись от грозного окрика Бакланова в адрес "ревнителей художественности". Итак, не успел он умолкнуть, как раздались гневные возгласы талантливого, но заблудившегося в трех соснах, а посему повышенно эмоционального и несколько несдержанного на слово Василя Быкова (июль 1988 года). "И пусть не лицемерят те поборники "высокой художественности", которые будто бы "недосчитываются" ее в "Детях Арбата", "Белых одеждах" и других потрясших общество произведениях". Оно, конечно, так, однако же насчет "потрясения" Василь Быков, кажется, попал впросак, поскольку потрясение произведением искусства и потрясение беззастенчивой ложью, положенной в основу сочинения - увы! - совершенно разные вещи. Но писателю, как говорится, виднее... А вот если бы сей "потрясатель" классической эстетики продемонстрировал следы означенной художественности в названных им вкупе с Баклановым книгах, то, возможно, не только бы посрамил этих, как он тонко заметил, "лицемеров", то бишь поборников литературного мастерства, но оказал бы услугу изящной словесности, которая на наших глазах заметно чахнет.
Увы, названные им сочинения, "потрясшие общество", немощны и бревенчаты, вскоре все они после публикаций бесследно канули в Лету, как будто их и не было вовсе. Впрочем, нельзя ставить это в вину их авторам талант незаемный дар и тут ничего не поделаешь. Однако будем внимать Быкову. "Не дефицитом "высокой художественности" обеспокоены они, а крушением кровавого престижа Сталина, - громил он вчерашних собратьев по перу русских авторов. - Теперь они воспылали последней, старческой (?!) любовью к "мертвому льву", потому что боятся разоблачения кое-каких малопочтенных поступков, совершенных некогда во имя "льва живого"". Кто это "они"? Какие "малопочтенные поступки"? Да и какое отношение имеет художественность, ко всем этим "львам", живым и мертвым, вкупе с "малопочтенными поступками" и прочей "старческой любовью", будь она неладна.
С тех пор минуло немало лет. Василь Быков, надо полагать, давненько утратил интерес и к "старческой любви" и к "мертвым львам" вкупе с художественностью. Некогда да и надобности нет. Жизнь прошла, угасли страсти, покинуло высокое дыхание искусства. Теперь он вкушает плоды американизированного рая и платит непосильную дань: выступает против прошлого и настоящего своего народа, против истины, наконец, против самого себя. Ибо как писатель состоялся благодаря Советской власти, которую же и предал. А может и не предал, а просто струсил в тяжелую для родины годину или затмила разум старческая блажь.
Увы, всему наступает конец... Но почему приходят тут на память заключительные слова печальной повести о ссоре двух Иванов великого Гоголя: "Скучно на этом свете, господа!"?
Глава шестая
Горячий цех литературы
Политическая публицистика требует от писателя мужества в заявлении правды и четкости мировоззренческих принципов.
В этом плане приобретают не только литературное, но и общественное значение статьи и книги Татьяны Глушковой и Владимира Бушина. Они вскрывают корни предательства, обличают двурушников и христопродавцев с их откровенным или прикроватным бешенством против России.
В начале XXI века, когда по сути завершилось перераспределение собственности в интересах коррумпированных и криминальных структур, власть предержащая обратила свои взоры на духовные ценности народа, существующие как бы ничейными, а, стало быть, неприватизированными - и среди них патриотизм.
Любовь к родине - чувство не только врожденное, но в значительной степени воспитуемо преданиями, традициями, историей, высокими идеалами, общественным укладом жизни наконец. Побуждаемые патриотизмом, "красные" и "белые" одинаково шли в полный рост на пулеметы, хотя понятия об отчизне у них были разные. То же зреет сегодня у "новых русских", с одной стороны, и обездоленных народных массах - с другой. Стало быть, чувство патриотизма носит классовый, групповой и социальный характер. Античеловеческое стремление использовать чувство любви к родине особенно ярко проявляется в смутные времена, когда реакционные силы рядятся в непорочно белые одежды с целью захвата власти.
Овладев средствами массовой информации, нынешняя "демократическая власть" использует их для оболванивания граждан страны, желая, между прочим, превратить искусство для народа в искусство для толстосумов. Не случайно ложь возведена в государственную политику. Лгут с упоением, с наглой усмешкой. Лгут все - от премьер-министра до мелкого служащего жилищно-коммунальной конторы. Изощренно лжет подавляющее большинство столичной интеллигенции, которая всегда была склонна придавать своим цеховым амбициям и ощущениям всеобщий характер.
Лжет и наш брат сочинитель, окончательно запутавшийся в своих хитроумных сюжетах и дебрях эготизма. Сие весьма опасная ложь, ибо преподносится она современнику в красивой патриотической упаковке.
Именно данной проблеме посвятила свой труд известная русская писательница Т. М. Глушкова ""Элита" и "чернь" русского патриотизма. Авторитеты измены" ("Молодая гвардия", No 11 за 1994 г. и No 1, 2, 6, 7 за 1995 г.). Заметим, что эта интереснейшая работа Татьяны Михайловны так и не вышла в свет отдельным изданием, хотя готовилась к печати. Об этом, разумеется, позаботились "литературные патриоты".
Начнем, пожалуй, с торжества, великого и беспримерного, посвященного 70-летию Солженицына, проведенного в Москве в декабре 1988 года в клубе фабрики им. Баумана. На страницах "Нашего современника" (с полумиллионным тогда тиражом) прозвучал апофеоз во славу "страдальца", возвышающегося "над всеми нами", "великого изгнанника", "пророка", "мудреца и прорицателя", "избранника российского неба и российской земли" и прочая и прочая. Голоса известных и знаменитых, первостатейных и непревзойденных литературных "патриотов" звучали в унисон, торжественно и клятвенно. Еще бы! Всех их "гнобила" советская власть, всех их, бедных, "коммунизм", по слову Распутина, делал на одну колодку, словом, унижали и оскорбляли. И вот, наконец, явился мессия, избавитель, вознесшийся над растерзанной Россией, в чем и он, Солженицын (об этом молчок), проявил свои недюжинные палаческие способности... Но что им до этого, зараженным бациллой лжепатриотизма!
Владимир Крупин с присущей ему елейностью: "Все-таки и мы дожили до того, что можем говорить спокойно о национальной гордости великороссов, не боясь ночного стука кованных сапог... Я, как писатель, обязан очень многим, е с л и н е в с е м (здесь и ниже разрядка наша - Н. Ф.) Александру Исаевичу... В Солженицыне мы видим истинно русское понимание креста, который несет писатель... Страдания, которые перенес Александр Исаевич, возвышают его над всеми нами. Жаль, что он не с нами, но будем надеяться, что мы еще будем лицезреть его воочию".
Владимир Солоухин, упершись в потолок свинцово-тяжелым взглядом и задрав к верху подбородок, хрипло отхватывал, как пономарь: "...явление культуры, истинное и громадное". "Александр Исаевич - не только писатель, не только бескомпромиссный патриот, не только боец и рыцарь без страха и упрека, но еще и просто достойнейший человек". "Его мечта - возвратиться на родную землю. ...Но он хочет возвратиться с присущим и с подобающим ему достоинством. Давайте пожелаем и Александру Исаевичу, и нам здесь всеми, сидящим в зале, дожить до этого поистине знаменательного и великого часа", и т. д.
Были и другие ораторы, не менее остроумные и замечательные, ровно как с воздетыми гору трепетными дланями, слезливыми причитаниями и просветленными сытыми физиономиями.
Но всех затмил, поверг в смятение и превзошел хитроумный Распутин, будущий лауреат премии Солженицына им же, Солженицыным, учрежденный и присуждаемой. Изо всех сил пытаясь состроить умное лицо, он натужно величал оного "великим изгнанником", "избранником российского неба (всуе намекая на некое божественное вмешательство - Н.Ф.) и российской земли". Ибо, возопил сей "живой классик", - "русская литература... в преддверии решительных моментов истории, когда чаша весов судьбы народной может склониться в ту или другую сторону, она выдвигает пророков..." "Нет, не мщение и не ненависть, как у иных других, не испытавших и сотой доли испытанного Солженицыным, водит его пером, а глубинная правда, очищенная от скверны не с одной лишь стороны, чтобы скрыть другую, а выявленная полностью..."
Лихо закручено, тем более, что речь идет о "путях страны": "Будем надеяться, что А.И. Солженицын возвращается к нам вовремя. Страсти о дальнейших путях страны, политических, экономических и духовных, бурлящие сейчас через край... эти страсти и метания, не умеющие оглянуться на прошлое, очень нуждаются сегодня в авторитетном мнении".
Попросту говоря, надул Распутин - и читателей-простолюдинов, и высоколобых идеологических умников, принявших его сумеречный, бедный на умное слово и истинно русское сострадание художественный мир за настоящую литературу, а его самого за искреннего и совестливого прозаика.
Вообще в своих сочинениях и эстетических взглядах В.Г. Распутин исходит из ясных посылок обыденного сознания. Поэтому ему требуется много усилий и хитроумия, чтобы казаться оригинальным и глубокомысленным - порою это удается. Так, 15 марта 2002 года (радио "Резонанс") Е.К. Лигачев "по поручению" провозгласил прозаика уже не просто "духовным лидером народа", но "гением" и "совестью народа"... Ну что с ними поделаешь?!
Что ж, смутные времена жестоки и неумолимы, но и способны избавлять отдельных лиц и целое общество от лживых идолов, иллюзий и обветшалых верований.
Но не тех литературных "патриотов", которые вешают "от имени". Накануне "явления" Солженицына народу еженедельник "Литературная Россия" (24 августа 1990 г., гл. редактор Э.И. Сафонов) ликовала:
"Дорогой Александр Исаевич!
Наконец-то опадают тяжкие оковы (!), препятствовавшие Вашей встрече с милой и несчастной Родиной. Это происходит благодаря Вашему мужеству, покоряющей силе Вашего выстраданного, прошедшего адский обжиг (!) писательского слова. И благодаря сокровенному (!) желанию миллионов Ваших читателей в многоязыковой России. Мы же счастливы, что на страницах "Литературной России" своими слабыми силами хоть в малой мере способствовали тому, что чудо теперь совершается. Надеемся, до скорой уже встречи на родной земле!"
Подобного холуяжа не сыскать во всей мировой литературе...
Только пещерным экстазом можно объяснить восторги еженедельника по поводу деятельности человека, призывающего Запад сбросить на его родину атомные бомбы, поскольку, мол, ее народ заражен идеологией коммунизма и надлежит уничтожению. Весь мир был потрясен гибелью державы как оплота надежды и народовластия, а литературные "патриоты", видите ли, "счастливы, что своими слабыми силами хоть в малой мере способствовали тому...". Гнусность многолика и не имеет пределов.
Что же сегодня предлагает народу сей многолетний разрушитель Советского Союза? Решительно выступать против угнетателей? О, нет! "...Чего нельзя, нет - решать дело оружием. Это значило бы - до последнего развалить нашу (?!) жизнь и погубить народ" (какая забота! - Н.Ф.). Посему он требует от народа смирения, терпения, т. е. привыкания к рабскому состоянию, в которое его вверг криминально-коррумпированный режим. "Ах, - лицедействует знаменосец всех реакционных сил в мире, - если бы мы (sic! - Н.Ф.) были способны к истинному всеобъединению: мирными средствами, но воистину всенародно выразить наш гнев - так, чтобы власти в своем мраморном корыте задрожали и очнулись. В других странах такими массовыми выходами и поворачивают ход своей истории. А пока не способны, то вот правило: действуй там, где живешь, где работаешь! Терпеливо, трудолюбиво, в пределах, где еще движутся твои руки" ("Россия в обвали").
Но тут "батя" не оригинален. Видимо, устал от долгого перенапряжения, постарел малость и стал, милостивец, повторять зады. Да еще в 1994 году, когда он безмятежно созерцал свои владения в американском Вермонте, любимец последнего генсека Распутин призывал к терпению, а вместо борьбы с эксплуататорским режимом советовал заняться культурным просветительством, пропагандой нравственного выживания и религиозным самопознанием. Предвосхищая речения своего кумира и благодетеля, он писал: "Мы сумасшедшие, которые остались в меньшинстве... Нынешняя обстановка едва ли изменится скоро... Тут другого выхода нет, лучше поворачивать свои знамена обратно... будем собирать подписи в защиту нравственности..." Какой шустрый сей "духовный лидер народа", первостатейный "патриот" и сподвижник Солженицына и Шафаревича, а?
Вторым после Солженицына геркулесом мысли и авторитетом в среде литературных "патриотов" является И.М. Шафаревич. В некотором роде, он даже потеснил в угол "брадатого пророка" - теперь с ним носятся ... как с писаной торбой, и он, уверовав в свой дар, начал выходить далеко за пределы "математической пустоты" (Л. Леонов) и вторгаться даже в творчество русских классиков, демонстрируя свои пошлые представления о них, как убедительно пишет Владимир Бушин. Однажды в недалекие дни Пушкинского юбилея на страницах "Правды" беседовал всем известный эрудит Виктор Кожемяко с глубокоуважаемым антисоветчиком И. Шафаревичем. Последний, желая внести свой вклад в изучение Пушкина, обратился к гордым строкам знаменитого стихотворения "Клеветникам России", которые поэт, вспомнив недавние наполеоновские войны, бросил в лицо Западу:
Мы не признали наглой воли
Того, под кем дрожали вы...
И, видимо, не желая отстать от времени, заявил, что здесь Пушкин прибег к сексуальному образу огромной выразительной силы. "Ну как же, мол, никто до сих пор не понял этого! Ведь поэт ясно сказал, что они были "под ним" и при этом "дрожали". И что же Кожемяко? Вместо того чтобы пощупать у академика пульс или сразу вызвать "скорую помощь", он возликовал: ах как ново! ах как смело! ах как тонко!.. Вот его уровень понимания художественной литературы и литературного образа в частности. Мне об этом факте сексуального пушкиноведения уже приходилось писать, но об участии в нем В. Кожемяко я из большевисской солидарности до сих пор молчал. Но сколько можно!" Кстати, в другом месте главный специалист по вопросам искусства "Правды" и "Советской России" Кожемяко встал грудью за Солженицына: "Разве не зачитывались мы "Одним днем Ивана Денисовича" и разве не он в "Красном колесе" показал нам роль Февраля - роль, которую мы (партия? народ? соседи Кожемяко? - Н.Ф.) тогда знали слабо?.. а Россия, свидетельствую (sic! - Н.Ф.), во многом жила в отношении своего прошлого в потемках". М-да...
Однако ж, продолжим тему. Что обеспечило нашему мудрецу, давнему другу Солженицына, непререкаемый успех в стане литературных "патриотов"? На этот вопрос отвечает Татьяна Глушкова в статье "Труден путь к "большому народу"". Главной предпосылкой, как это ни странно на первый взгляд, был его антисоветизм. "А в герои Смутного времени, по самой логике, по духовному существу явления Смуты, непременно попадают ОТСТУПНИКИ, ПЕРЕБЕЖЧИКИ, на что приходилось уже мне принципиально указывать (см. "Наш современник", 1991, No 11). Человека последовательных убеждений, человека традиционной чести и верности Смута, пока в разгаре она, не может вынести на гребень популярности, гребень власти - политической или духовной. Тут, на руинах традиции, на руинах уклада и осыпях идеологии, преимущество получает - сообразно эпохе - личность подвижная в духе, в фундаментальных основах, личность "руинная" и реконструирующая себя, как архитектурный "новодел". Личность, споро "перестраивающаяся"... И если даже перед нами Хамелеон или просто Перебежчик Кажущийся, он получит бесспорное преимущество в общественном мнении. Ибо общество Смутной поры ищет в герое воплощенье себя - своей зыбкости, своих метаний, преступных своих, вихревых крайностей".2 При сем автор находит, что эта психология восходит к христианскому сознанию, по которому, скажем, разбойник, оставивший свое греховное дело, привечается на пути добра с особым сочувствием и пониманием. А когда психология эта накладывается на специфическую общественную психологию Смутного времени, - авторитет "новообращенного" стремительно растет, заслоняя собой тех истинных патриотов России, которые не "прозревали" (к старости), ибо не были ни обольщены, ни слепы. (Выделения в текстах Глушковой автора.)
А тут весь свет клином сошелся на господине Шафаревиче. Все патриотические издания с невероятной помпой отметили 70-летие полуисторика, полусоциолога. Какими только эпитетами не награждали его, сколько огромных портретов (во всю полосу тож) не печатали. Пожалуй, при жизни ни один из смертных не удостоился оных восторгов и подобного печатного славословия: Казалось, все были pro memoria (лат. - без памяти) от происходящего! Судите сами: "Свет души", "Рыцарь истины", "Шафаревич - русское сопротивление", "Наша совесть", "Свет", "Мыслитель", "Век Шафаревича" и т. д. и т. п.
Чем же заслужил наш "герой" такой любви писателей патриотического толка? Пусть он сам расскажет о своих подвигах и доблестях, которые увы! - сводятся лишь к его долговременной борьбе против нашей страны и народа.
Итак: "Еще с начала 70-х годов я начал писать о социализме и коммунизме как о пути к смерти". Но ведь все без исключения редакторы газет, журналов и издательств были тогда членами КПСС. Выходит они тоже вели страну по пути к смерти. Неужто не понимали?.. И всего труднее мне было, - спокойно продолжает Шафаревич, - оспаривать возражения тех, кто любил эту (!) страну и страшился ее гибели. Они говорили: как ни плоха коммунистическая партия, но это единственная скрепа, держащая такую многонациональную громадину. Нельзя разрушать ее, пока не создано других объединяющих сил. Сейчас, к счастью (!), уже не нужно об этом спорить".3
Чего здесь больше, обыкновенного цинизма или тупого безразличия ко всему, кроме собственной персоны? Но сие пусть решают литературные "патриоты", а мы приведем выдержку из его статьи ("Правда", 4 июня 1993 г.). "Выйти из апатии", в которой он с ухмылкой диктует оппозиции, что ей надо делать в современных условиях. "Оппозиция должна более четко определить свою политическую концепцию. Невозможность "возврата в прошлое" (социалистическое. - Н.Ф.) должна не только формулироваться в программных документах, но постоянно присутствовать в повседневной агитации: статьях, плакатах, символических (?) действиях". "...Только повторение - и притом многократное - утверждения о признании оппозицией частной собственности и капитала (!) может снять подозрение (!) в том, что ее победа будет сопровождаться новым глобальным перераспределением собственности... у очень многих такая перспектива вызывает страх (!). Должны быть даны заверения, что основная цель оппозиции - приостановить разграбление страны, судебные преследования будут иметь место в исключительных случаях, когда был нанесен значительный ущерб государству главным образом - действиями государственных должностных лиц. Следует неустанно повторять, что оппозиция намерена всячески поддерживать производительный частный капитал".
Он последователен и настойчив в своей неприязни к "этой" стране и ее народу. Стоило "бухому Борьке" издать указ о запрете компартии, как Шафаревич тут как тут со своим предложением о создании антикоммунистического комитета для борьбы с "последствиями 74-летнего господства коммунистической идеологии", ибо эти последствия "не могут быть ликвидированы никакими административными мерами". "Есть у нас Антифашистский комитет. В Италии или Германии он был бы, наверное, нужен. Для нас - кажется затеей довольно академической. Вот Антикоммунистический комитет действительно необходим..." Что значит узаконенный комитет для борьбы "с последствиями 74-летнего господства коммунистической идеологии"? Это почти то же, к чему призывал Солженицын, т. е. уничтожить Россию атомными бомбами. Только на сей раз опираясь на систему концлагерей, запретов на профессию, полицейских и юридических преследований и прочее.
Таков настоящий облик сегодняшнего кумира литературных "патриотов", да и не только оных. И нельзя не согласиться с выводами Глушковой, что Шафаревич "был, есть и, похоже, пребудет не кем иным, как типичным БУРЖУАЗНЫМ ДЕМОКРАТОМ ПРАВОРАДИКАЛЬНОГО ТОЛКА, который (этот именно толк) позволяет ему принять, как в последние годы, национальную русско-национальную - окраску, допускает перейти на позиции "русского национализма", а в перспективе, возможно что, и фашизма гитлеровской закваски, - хотя, по существу, национальный характер, национальное преломление подобной идеологии весьма утопично: оно на деле останется в плане желаний в плане намерений, несбыточных "по определению"..."4
Пойдем дальше. На почве, обильно унавоженной шафаревичами, солженицынами и их нынешними воздыхателями, то бишь литературными "патриотами", произрастает гнусная русофобия, проводимая криминально-компрадорской властью. И от этого никак не отвертеться оным "патриотам", как говорится, черного кобеля до бела не отмоешь. Результаты их деятельности налицо. В 1998 году Кох, вице-премьер правительства, председатель Госимущества, призванного распродавать все имущество России, заявил, похохатывая, корреспонденту радио Израиля: "Народ не был ограблен приватизацией... Россия получила... э... э... э... порядка 20 миллиардов долларов, и этого достаточно... Будущее России - сырьевой придаток. Далее развал, превращение в десяток маленьких государств... Россия никому не нужна (смеется). В мировом хозяйстве нет для нее места... Россия только мешает. Участь её безусловно печальна... Россия никому не нужна (смеется), не нужна Россия никому (смеется), как вы не поймете!... Я не понимаю, чего такого особого в этой России?.. Никаких перспектив у нее нет (смеется). Ну, Примаков, если видит, пускай работает (смеется)... Как ни верти, это обанкротившаяся страна. Любые методы хозяйствования здесь бесполезны... Русские до сих пор восхищаются своим балетом и своей классической литературой XIX века, они уже не в состоянии ничего нового сделать... Да, безрадостная картина. А почему она должна быть радостной? (смеется)... Этот народ по заслугам пожинает то, что он плодил..."
И тут снова встает вопрос об отношении литературных "патриотов" и прежде всего самого заслуженного из них (по мнению правдолюбца Виктора Кожемяко) Вадима Кожинова к "еврейскому вопросу". В его поздней работе "Россия. Век XX. 1901-1989" (М., 2001. С. 257-258) можно прочитать: "Тот факт, что Троцкий (и, конечно, другие большевики еврейского происхождения) по-разному относились к своим одноплеменникам и, с другой стороны, к остальному населению России (Евреи и остальные! - Н.Ф.), вызывает сегодня у многих русских людей крайнее негодование. Но такая - чисто эмоциональная реакция едва ли сколько-нибудь основательна и справедлива. Ведь те, кто безоговорочно осуждают еврейскую солидарность в условиях жестокой революционной эпохи, вместе с тем готовы восхищаться проявлениями русской солидарности, которые - пусть и в гораздо более редких случаях (ибо русские никогда не обладали той сплоченностью, которая присуща рассеявшимся по миру евреям) - всё же имели место в то время... И негоже по-различному оценивать еврейскую и русскую солидарность, согласитесь".
И это написано в наше время, когда "еврейская солидарность" устроила геноцид русскому народу! Но обратимся к фактам первых лет Советской власти. В 1934 году, когда во главе внутренних дел был еврей Ягода, из 96 руководящих работников комиссариата 37 были евреями, 30 - русскими, а к моменту снятия Ягоды с поста наркома 26 сентября 1936 года из 110 руководителей 43 еврея, 33 - русские.5 Между тем Кожинов уверял: "Поскольку большевики-евреи были "чужаками" в русской жизни, их ответственность и их вина должны быть признаны безусловно менее тяжкими, нежели ответственность и вина тех русских людей, которые действовали рука об руку с ними" (цит. соч., С. 258).
Стремясь во что бы то ни стало оправдать презрительное отношение евреев к русским, Кожинов пишет: "В связи с этим следует со всей определенностью сказать, что среди евреев-большевиков было очень мало таких, которые к 1917 году более или менее приобщились к русской культуре и быту. Те евреи, которые становились большевиками, начинали свою жизнь в собственно еврейской среде, где все русское воспринималось как чужое или даже прямо враждебное, а также как заведомо второсортное либо вообще примитивное" (С. 258-259). И как авторитета цитирует некоего "видного филолога" М.С. Альтмана (1896-1986 гг.), родившегося и выросшего в уездном городке Витебской губернии: "Русские у евреев вообще не считались "людьми". Русских мальчиков и девушек называли "шейгец" и "шикса", т. е. нечистью... Для русских даже была особая номенклатура: он не ел, а жрал, не спал, а дрых, даже не умирал, а издыхал. У русского, конечно, не было души, душа была только у еврея..." (С.260).
Предоставим слово Владимиру Бушину. В обстоятельном исследовании о проделках литературных "патриотов", опубликованном в десяти номерах еженедельника "Патриот" за 2001 год, он пишет: "Продолжая размышление на тему вины и ответственности, В. Кожинов вспомнил четырех выдающихся военачальников Гражданской войны: И.Л. Сорокина, Б.М. Думенко, Ф.К. Миронова и Н.А. Щорса. Как можно понять из его рассказа, все они в той или иной мере выступали против того, что творил в армии Троцкий, в том числе против самоуправства комиссаров, многие из которых были евреями. Так, командарм Второй Конной армии Миронов писал 31 июля 1919 года Ленину: "Социальная жизнь русского народа должна быть построена в соответствии с его историческими, бытовыми и религиозными традициями и мировоззрением, а дальнейшее должно быть предоставлено времени" (Там же. С. 280). Ленин два часа беседовал с Мироновым. Но еще до этого, пишет Кожинов, 13 сентября 1919 года Троцкий издал приказ: "Как изменник и предатель Миронов объявлен вне закона. Каждый гражданин, которому Миронов попадется на пути, обязан пристрелить его как собаку" (Там же). А в 1920 году Миронов оказался в Бутырской тюрьме и там 2 апреля 1921 года его расстреляли. По обвинению в том, что они "проводили юдофобскую и антисоветскую политику, обзывая руководителей Красной Армии жидами" (Там же, с. 281), 24 февраля 1920 года были арестованы, а 11 мая расстреляны командующий Первым конным корпусом Думенко и его штаб. 30 августа 1919 года во время боя пулей в затылок был убит и комдив Щорс. Доказывается, что убил политинспектор Реввоенсовета еврей П.С. Танхиль-Танхилевич. И мы узнаем, что ранее Троцкому было доложено, что "в частях дивизии развит антисемитизм" (Там же). Сорокин, командующий войсками на Северном Кавказе сам 13 октября 1918 года арестовал председателя ЦИК Кавказской республики еврея Рубина и трех его заместителей, из которых двое тоже евреи, и 21 октября расстрелял их. За это 1 ноября и сам был расстрелян. И вот что пишет обо всем этом Кожинов: "Необходимо вдуматься в объективный смысл этой трагической ситуации". Вот он вдумался. И что же? "Во-первых, при беспристрастном размышлении становится ясно... (А как остаться беспристрастным при виде таких жутких дел?) ...ясно, что такие люди, как Сорокин, Думенко, Миронов и Щорс, если бы даже они свергли стоявших над ними <чужаков> (т. е. евреев), едва ли смогли в тогдашних условиях создать и удержать власть" (Там же).
И вот всё это, по убеждению Кожинова, должно смягчать, уменьшать в глазах русских вину и ответственность тех евреев, которые чем-то нам нашкодили... Но читаем дальше: "Во-вторых, <на стороне Троцкого> было преобладающее большинство русских военачальников" (Там же). Мы уже отмечали, что В. Кожинов любил брать иные слова и речения в кавычки, и этим порой затуманивал их смысл, становилось не ясно, как же их конкретно понимать. Здесь как раз такой случай: что значит военачальники были в кавычках "на стороне Троцкого" - в каком смысле, в чем именно? И конкретные имена, которые тут же следуют, ничего не проясняют: "Так, С.М. Буденный самым активным образом выступал и против Миронова, и против Думенко, <разоблачал> (Опять кавычки! - В.Б.) Думенко и командир Первого конного корпуса Д. П. Жлоба" (С. 281-282)...
Но главное вот: "Нельзя не признать, что <вина> (Кавычки! - В.Б.) этих <одноплеменников> (Кавычки! Имеются в виду названные военачальники. - В.Б.) уж по крайней мере более непростительна, чем тех или иных <чужаков> (Евреев. - В.Б.), с которыми застреленные военачальники к тому же вступили в противостояние сами, первыми..." (Там же). То есть патриот Кожинов опять на стороне "чужаков". Непостижимым образом главным для него оказывается не то, где правда и кто прав, а то, кто первым пошел на противостояние".6
Скучная и грустная история... Скучная потому, что в эпоху, когда общество "срывается с петель" и у людей притупляется восприятие истины и красоты - задают тон всякого рода верования, инстинкты и нестандартные увлечения. В спокойно мыслящее время не стали бы поднимать гвалт по случаю появления сочинения сомнительного свойства. В узком кругу поговорили бы и забыли... Грустная история потому, что Вадим Кожинов всю свою жизнь только тем и занимался, что вкривь и вкось судил об истории России, которую знал понаслышке. Печальное заблуждение!
Скажите на милость, кто, кроме каких-нибудь солженицыных, шафаревичей или, как увидим, куняевых, скажет о России, как сказал "патриот" В.В. Кожинов в своей последней прижизненной публикации: "Россия такая страна, которая всегда надеялась на кого-то: на батюшку-царя, на "отца народов", на кого угодно. Именно поэтому у нас чрезвычайно редок тип человека, который может быть настоящим предпринимателем. Либо это человек, который ждёт, что его накормят, оденут, дадут жильё и работу, либо это тип, стремящийся вот здесь и сейчас что-то урвать для себя - чтобы не работать".7
Здесь следует вот что осознать. Обычно крупные "агенты влияния", "подставные патриоты", "авторитеты измены" тщательно подбираются и назначаются американскими и зарубежными спецслужбами. Все эти дорогостоящие сахаровы, шафаревичи вкупе с солженицынами - это штучные изделия Запада. Они призваны быть ядром, самодостаточными генераторами, излучающими мощные заряды ненависти к России.
Вокруг них группируется обслуживающий персонал из тех, кто готов за доллары и прочие мелкие подачки на самое неблаговидное дело. Но это лишь составная общей цепочки. Важнейшая задача подобрать распространителей, трансляторов, "адвокатов", без которых никак не внедрить идеи "авторитетов", "агентов влияния" в сознание широких масс. Для сего требуются профессиональные патриоты, т. е. типы с сомнительными моральными качествами, интеллектуальной усредненностью и обязательно руководители газет, журналов, издательств, вроде тех же бородиных, бондаренок, куняевых и иже с ними. Они давно усвоили, что самая опасная ложь - это истины, слегка извращенные, - и с успехом пользуются сим правилом вплоть до сегодняшнего дня.
Слившись с бывшими диссидентами, они обрели "право на бесчестье" (Достоевский) и представляют серьезное препятствие на пути национального развития. Татьяна Глушкова пишет о них в своей фундаментальной работе, что после VII съезда Союза писателей РСФСР важный, а может быть, и главный духовный итог состоит в том, что русские литературные периодические издания (журналы "Москва", "Наш современник", "Кубань", еженедельник "Литературная Россия", бывшие прежде органами союза писателей России, а также и многие книгоиздательства) оказались прямо или закулисно, но "жестко контролируемыми представителями двух специфических меньшинств: во-первых, бывшими диссидентами; во-вторых, эмигрантами 2-й и 3-й волны. Русская национальность многих, пусть даже большинства, этих диссидентов и эмигрантов дела не меняет, ибо все равно это "именно те лица, которые годами (и десятилетиями) были связаны с НТС, ЦРУ, пресловутой радиостанцией "Свободы"; именно те лица, что годами, поощряемые американскими долларами или дойчмарками, "бескорыстно" боролись с "империей зла" - СССР, объективно помогая осуществлению заокеанских планов расчленения нашей страны с соответствующим геноцидом ее народов. И вот в 90-е годы получилось так, что именно эти лица (из двух названных выше меньшинств), дожившие до полного созревания плодов своей антигосударственной, антироссийской и антирусской деятельности, оказались у нас Главными Патриотами, Главными Мыслителями и Политологами, и именно они вознесены патриотической прессой как "России верные сыны", названы "нашей Совестью", "Светочами Истины" и т. п.
Наконец, именно эти лица вошли - поголовно - в так называемую, недавно провозглашенную РУССКУЮ ЭЛИТУ".8
Что же касается Кожинова, то он "полностью", на поверку, не отвергал "ничего: ни коммунизм, ни капитализм, ни интернационализм, ни, как мы знаем, сионизм и т. д., ибо его повадка обычно состоит в том, чтобы держаться некой межи, петлисто переступая ее то вправо, то влево - в зависимости от политической обстановки, тяготея в общем "как бы" (любимое его выражение!) к патриотизму, так сказать, произвольно-гуманитарного спектра... - Не без иронии сообщает Т. Глушкова. - Этого автора никак не отнесешь к максималистам, к непримиримым (вроде того же Солженицына). Система многословных оговорок, оглядчивых "уточнений", густота скользких кавычек вокруг смыслонесущих понятийных слов, не говоря уже о способности плавно, без самокритики, существенно изменить позицию под влиянием зябкого ветерка времени, не позволяет обвинить автора ни в последовательности, ни в откровенности, ни в отважной политической определенности..."9
Меткое наблюдение. Татьяна Николаевна срывает маску с современного российского литературного либерализма и показывает полную несостоятельность его субъективистских тенденций... Что же касается мастеров оговорочек и любителей туманного словоговорения, то о них чуть позже.
Тут надо отметить следующее обстоятельство. Мы уже отмечали, что ныне на первый план выдвинулась проблема патриотизма, а отсюда - роль писателей в общественной жизни потребность тесной связи литературы с бытием и отражение его в существенных чертах. Это старая и вечная истина, которая на каждом историческом этапе, проявляется по-новому, не меняя своей сути. Увлечение же современных писателей фантастикой, мифотворчеством, мистикой свидетельствует об их отрыве от окружающего мира, что является следствием по крайней мере двух причин. Во-первых, незнанием настоящей жизни, и неспособностью проникнуть в ее глубины и, во-вторых, - боязнью грозных событий и ужасающих реалий, а отсюда стремление уйти в вымышленный мир. И то, и другое не только нелепо, но и опасно. Ибо ведет за собой возрождение религии, богословия, метафизики и т. п., способствуя тем самым дальнейшему углублению кризиса художественного творчества, вплоть до его крайнего падения. Как это случилось с литературной критикой.
В самом деле, теперь можно услышать стенания о стагнации художественной литературы, о бедственном положении писателей, но не говорят о драматизме, а по сути исчезновении с литературной карты критики. Более того, иные "замшелые живые классики" (о чем уже приходилось писать), похоже, некоторым образом, даже довольны создавшейся ситуацией, мол, баба с воза - кобыле легче. Они, кажется, забыли ту простую истину, что полнокровный творческий процесс невозможен без критики. Вместе с тем, становление критики, ее созревание гораздо труднее, сложнее, чем возрождение изящной словесности. В искусстве все решает талант, который неистребимо живет в недрах народного сознания, как искра в кремне, и может заявить о себе в любое время при определенном стечении обстоятельств и исторических предпосылок. Именно крупное дарование, гений дает мощный стимул для развития художественного творчества.
Иное дело критика. Здесь, кроме наличия эстетического вкуса и способности аналитического суждения, нужна любовь к словесности, ясность эстетического и социального идеала, четкость общественных и философских ориентиров. Ибо для настоящей критики характерны философские и литературные функции, закрепленные в сознании данного общества. Вот почему вызывает беспокойство судьба научной критики как составной части творческого процесса. Впрочем, такое ее состояние значительно облегчает задачи литературного либерализма, который, по сути дела, выступает в качестве закомуфлированных трубадуров буржуазной идеологии и капитализма, враждебного по своей природе искусству.
Настоящий публицист сродни сатирику. Он равнодушен к житейским будням, нюансам личных переживаний и психологическим состояниям. Его занимают острые вопросы общественно-политической жизни и не личности, а типы, отражающие текущее время как бы в сгущенном виде.
Публицист - человек деятельный и целеустремленный, ему чужды постоянство и пассивная созерцательность. Он презирает двойственность и колебания в воззрениях на жизнь, когда решаются коренные проблемы бытия.
Яркий пример тому творчество Владимира Бушина. Писатель не просто выставляет на всеобщее обозрение уродства смутного времени, но подвергая их бичеванию, проникает в их связи с целым комплексом политических, моральных, идеологических и прочих явлений. Если к этому добавить гражданское мужество, непоколебимость убеждений и правдивость, то станет понятна причина его популярности, длящейся вот уже свыше десяти лет подряд завидное долголетие славы даже для талантливейших художников слова нашего времени, да и не только нашего.
Политическая публицистика Владимира Бушина - это смутное время в лицах. Редко-редко встречаются среди них лица прекрасные и человеческие. Как правило, это бессмертные гоголевские типы - кувшиные рыла, требующие, однако, "галантерейного отношения" к себе. Такое время.
Публичное обвинение в государственной измене М.С. Горбачева, показало, что в лице Бушина мы имеем талантливого писателя, но и глубоко мыслящего политика. 14 декабря 1990 года на VII съезде писателей России он не только произнес речь, которая была принята с большим энтузиазмом. Удар пришелся не просто по потускневшим "сиятельным вершинам", а по главе ползучей контрреволюции - по Генеральному секретарю ЦК КПСС и президенту страны. Причем это было первым на таком уровне изобличением предателя.
Бушин, не скрывая своего презрения к генсеку, клеймит его сарказмом, иронией и откровенной насмешкой. И тут же чувствуется его боль, горечь и беспокойство за судьбу великой державы. Странная закономерность, говорил он, чем хуже положение у нас в стране, тем более высокую премию дают Горбачеву, теперь у него международных наград больше, чем было золотых звезд у маршала Брежнева. Между тем, он, как Генеральный секретарь, президент, Главнокомандующий не защитил от клеветы и поношения ни партию, ни армию, ни сам русский народ. К концу речи оратор напоминает о долге, о вере и мужестве, и приводит сцену казни Остапа из "Тараса Бульбы" Гоголя. ""Остап выносил терзания и пытки как исполин. Ни крика, ни стона не было слышно даже тогда, когда стали перебивать ему руки и ноги, когда ужасный хряск их послышался среди мертвой толпы отдаленных зрителей... Тарас стоял в толпе, потупив голову и в то же время гордо приподняв очи, одобрительно говорил: <Добре, сынку, добре!> Но когда подвели Остапа к последним смертным мукам - казалось, будто стала подаваться его сила... <О Боже! повел он очами вокруг себя. - Все неведомые, все чужие лица!> Хоть бы кто-нибудь из близких присутствовал при его смерти!.. И упал он силою, и воскликнул в душевной немощи:
- Батько! Где ты? Слышишь ли ты?
- Слышу! - раздалось среди всеобщей тишины, и весь миллион народа в одно мгновение вздрогнул..." (Взрыв аплодисментов.) Не так ли и нашу Родину возводят ныне на эшафот, не так ли и ей ломают руки да ноги, не так ли и к вам, президент, несутся, заглушая ужасный хряск, отчаянные клики со всех концов державы на всех языках, что ни есть в ней: "Батько! Где ты! Слышишь ли ты?" Если раздавалось бы в ответ громовое полковничье "Слышу!", то весь трехсотмиллионный народ вздрогнул бы в одно мгновение и воспрял духом. Но нет никакого ответа, и только летят над страной, словно из уст Андрия, мертвые слова "консенсус"... "приватизация"... "чубайс"... "ваучер"..."10 (Бурные аплодисменты.)
Своим мужественным поступком Бушин спас честь русского писателя. (Единственный, кто осудил эту речь, был Виктор Астафьев, который назвал ее "диким вздором, недостойным этого собрания и всего человечества" ("Известия". 1990, 16 декабря). Из стенографического отчета о съезде ("Литературная Россия". 1990, No 50-52) выступление было изъято.
Быть может, бушинское выступление придало решимости чеченке Сажи Умалатовой, бригадиру с машиностроительного завода, когда она говорила с трибуны съезда депутатов СССР: "Руководить дальше страной М.С. Горбачев не имеет морального права. Нельзя требовать с человека больше, чем он может. Все, что мог, Михаил Сергеевич сделал. Развалил страну, столкнув народы, великую державу пустил по миру с протянутой рукой... Уважаемый Михаил Сергеевич! Народ поверил вам и пошел за вами, но он оказался жестоко обманутым. Вы несете разруху, развал, голод, холод, кровь, слезы, гибель невинных людей... Вы должны уйти ради мира и покоя нашей многострадальной страны".
Но утратившая способность по-настоящему мыслить, различать добро и зло, правду и ложь, партийно-советская бюрократия, равно как и ожиревшее и обнаглевшее мещанство, уже ничего не видели и не слышали, кроме зазывных сирен "капиталистического рая". Тем временем страну захлестывали мутные волны зла, на гребнях коих резвились двурушники, предатели и всякого рода подозрительные субъекты. Начался завершающий этап работы по развалу государства, который совпал с захватом власти Ельциным.
Именно о нем, Ельцине, написана одна из самых блестящих статей ("Бадья и оглобля". 1992 г.) Владимира Бушина, в которой "сатирическое воодушевление" достигает своего апогея. Но он не только высмеял эту зловещую фигуру, но и угадал (на много лет вперед) в ней злобного, беспощадного и к тому же тупого разрушителя. В биографии Ельцина, пишет автор, опираясь на его автобиографический опус "Исповедь на заданную тему", было много героического, сама жизнь его часто висела на волоске... При крещении в церкви села Бутка пьяный попик ( не здесь ли истоки пьяной жизни первого президента России?!) едва не утопил малышку в купели, роль которой по бедности выполняла обыкновенная бадья, в каких обычно дают коровам пойло. "Опустил, - а вынуть забыл, давай о чем-то с публикой рассуждать да спорить", - трагически повествует наш герой в упомянутой выше автобиографии. Благо мать Клавдия Васильевна во время спохватилась, выхватила захлебывающееся дитятко, спасла...
И надо же случиться такому совпадению - шолоховского деда Щукаря вот так же едва не лишил живота попик во хмелю... "Со мною постоянно случаются разные истории", - настаивает Ельцин. И действительно: то он лупит молотком по гранате и лишается двух пальцев, то его, проигравшего в карты, уголовники пытаются сбросить с крыши вагона, то его решают утопить в Москва-реке, то, наконец, ему угрожает "громила с топором в руке". Но пусть он сам поведает об этом ужасающем эпизоде: "Я чувствовал по глазам, что он совершенно спокойно грохнет меня по башке, даже не моргнет!.. Я мог, конечно, увернуться, но решил действовать неожиданно. Голос у меня очень громкий, сильный... И я во все горло как рыкну, глядя в глаза: "Пошел вон!" Он опустил топор, выронил его из рук, повернулся и, согнув спину, молча вышел!.." Тут вспоминается оперетта Штрауса "Цыганский барон", в которой Даринкай однажды встретил очковую змею, но не растерялся, а мгновенным ударом разбивает ее очки, и ослепшая змея "плача уползла обратно". Но у Штрауса врет безобидный чудак, а тут врет страшный тип - с целью устрашения своих соотечественников, что он вскоре осуществит на практике: развал державы, расстрел Верховного Совета, спровоцированная им же война в Чечне, геноцид русского народа... У Бушина он смешон и жалок. Более того, он не скрывает своего отвращения к нему. Юмор сильное оружие - недаром Наполеон ничего так не боялся, как быть смешным.
"Все так, - скажут, - но чем объяснить, что этот тип дважды избирался президентом?" Многими причинами, но главная - в нас самих, в проявлении остатков рабской психологии, которая присуща обществу "с низу до верху". Об этом, как историческим явлении, не надо бояться говорить, пробуждая народ к сознательной политической деятельности. Именно к этому призывали, в этом плане действовали великие русские писатели и мыслители. Вспомним Салтыкова-Щедрина: "Как пороки, так и добродетели всякого народа результат его исторического развития... следовательно он ни в тех, ни в других, не виноват... В этом случае система убаюкивания не только недобросовестна, но и положительно вредна. Она мешает народу правильно взглянуть на самого себя и отдалять на неопределенное время эпоху пробуждения в нем сознания".11 Отсюда вытекает главное призвание литературы - способствовать формулированию национального самосознания великороссов...
Но вернемся к президентским структурам, взлянем на прислуживающий персонал, каковым они предстают на страницах бушинских произведений. Это шустрая, галдящая и повернутая на запад головами ярмарка предателей, воров и ненавистников народа. Вот самые гнусные и ненасытные из них: Гайдар, Черномырдин, Чубайс, Бурбулис, Жириновский, Явлинский, Немцов, Шумейко, Волкогонов, Медведев, Степанков, Руцкой и многие другие. Злобные физиономии - и ни одного осмысленного человеческого лица. О них и говорить тут нечего, достаточно и того, что они, как живые встают со страниц книг Бушина.
Впрочем, две фигуры стоят того, чтобы полюбоваться ими. Анатолий Собчак не только важный специалист по хозяйственному делу, но и смелый борец против руководящей линии, читаем в книге нашего автора "Честь и бесчестье нации". А как он боролся пусть расскажет сам. "Однажды ночью, вспоминает, - привиделось во сне: с трибуны Кремлевского Дворца съездов, я, беспартийный, говорю все, что думаю и о нашей политической системе, и о ее вождях, а Брежнев и Суслов с каменными лицами все это внимательно выслушивают. Проснулся в холодном поту". Далее Бушин остроумно замечает: "Да, не просто отважиться на борьбу с тиранами даже во сне. Хорошо, что рядом жена Людмила, женщина решительная и находчивая. К тому же она историк. Наверняка из анналов мировой истории ей известны факты летаргической борьбы за свободу и демократию, и она знала, что делать: накапать храброму супругу валокордина и поставить на пылающий лоб уксусный компресс. Собчак однажды сказал: "Я из породы отличников". Так же он может сказать, что одновременно из породы летаргических тираноборцев.
Действительно, есть целая порода людей, которые, не щадя себя, борются против властителей и тиранов во сне под покровом ночи в мягких постелях. Например, человек той же самой благородной породы - профессор Федор Михайлович Бурлацкий, старший собрат Собчака. Он рассказывает: "Я с юности не любил Сталина. Мне нередко снилось, что я спорю со Сталиным, и все было очень четко, как в хорошем кино. Я обвинял его в преступлениях, я говорил ему о бедах народных... А он со своим характерным акцентом (киносновидение, значит, было звуковое. - В. Б.) все веско опровергал". Эти профессорские сны словно две серии одного и того же фильма ужасов. И заметьте, как нарастает разоблачительный пафос: если в первой серии Сталин веско опровергает все, что бормочет во сне Бурлацкий, то во второй Брежневу и Суслову уже нечего возразить на бормотание Собчака, им остается лишо молчать да каменеть...
Это было за десять лет до комиссии по событиям в Тбилиси. А комиссия оказалась Тулоном Собчака. Именно с нее, хотя результаты ее деятельности в самых существенных моментах были опровергнуты компетентными специалистами, началась его небывалая, грандиозная, анекдотическая известность. И вот такой-то человек издал книгу. Назвал ее "Хождение во власть"".12
Изображая разные типы "новых хозяев жизни", говоря о персональной вине каждого из них за содеянное, Бушин неизменно подчеркивает, что все они действуют только в одном направлении - разрушении России, искоренении народовластия, закабаление народа. С другой стороны, нынешний режим умело использует полумеры оппозиции с ее долгим детским упованием, что "власть повернется к народу лицом", призывами "к спокойствию" в дни расстрела Верховного Совета 3-4 октября 1993 года, а равно лозунгом "Россия исчерпала лимит на революции" и прочее. Бушин публично осудил подобную практику и в течении 10 лет пишет о выжидательной политике партии, борющейся за власть. Разумеется, разным людям и по-разному может нравиться или не нравиться такой подход, однако он не может не привлекать внимания широких масс, среди коих все более укореняется критиченское отношение к руководству КПРФ. В этом плане характерна статья публициста "Время требует перемен" ("Патриот", No 2-3, январь 2002 г.), по сути являющейся открытым письмом автора Г.А. Зюганову. Это слово мужественного человека, фронтовика и воистину любящего сына Отечества. Вы, Геннадий Андреевич, вступает он в тему, много поработали, добившись воссоздания компартии, и большое спасибо за это. Спасибо вам и за вашу боль за положение народа и страны. При этом Бушин отмечает крупные недостатки Председателя партии и НПСР, которые препятствуют наращиванию сил оппозиционного движения. Вот некоторые из них. "Вы плохо разбираетесь в людях, не любите или не умеете с ними работать. И потому, с одной стороны, опять-таки выдавая желаемое за действительное, нередко поддерживаете фигуры, мягко выражаясь, совершенно этого не заслуживающие. Беспартийный карьерист Ковалев, которого по списку КПРФ вы протащили в Думу, а он наплевал на коммунистов, схватил портфель министра юстиции, сунул туда мочалку и пошел с милашками в баню, - на вашей совести. Руцкой, на котором пробы ставить негде, но вы, отстранив коммуниста Михайлова, сделали его губернатором, - на вашей совести. Самовлюбленный говорун Подберезкин, очаровавший вас своей провинциальной ученостью, - на вашей совести. Этот список можно продолжить. А с другой стороны, вы постарались вытеснить на обочину много политиков - честных, смелых, деятельных..." Между тем активно пропагандировалась идея, что "Россия исчерпала лимит на революции!" Эта охранительная идея в устах лидера компартии, как ничто другое, была выгодна ельцинскому режиму. "Кто измерит вред, который эта идейка нанесла освободительному движению? Ведь твердили-то вы ее в пору самого активного и широкого народного движения против ельцинизма, когда на улицы Москвы выходило до 200 тысяч. Я уж не говорю о вашем телевизионном призыве к народу 3 октября 1993 года "сохранять спокойствие". Кто вас надоумил? Кто дал экран? До сих пор неизвестно... Вы много пишете статей, книг, выступаете, даёте пресс-конференции, делаете многочисленные заявления... Всё это необходимо, но должно дополняться, подкрепляться конкретными делами, живыми поступками, реальными акциями. А у вас нет к этому ни желания, ни вкуса, ни умения. Зато хоть отбавляй оторванного от жизни прожектерства. Чего стоит хотя бы провозглашенный вами почин: "Построим новый крейсер <Курск> на народные средства!" Какие у народа средства?"
Нынешний режим может спать спокойно - сотрясение воздуха не поколеблет его устоев.
При этом Бушин напоминает о поведении Зюганова при неудачах на выборах: "Вы первым делом спешили поздравить соперника с победой, а потом заводили бесконечные нудные разговоры о фальсификации выборов, причем не было случая, чтобы кто-нибудь был за это наказан. Уж что-нибудь одно: или не спешите поздравлять, или молчите о фальсификации".
И еще один вопрос затрагивает Бушин в рассматриваемой здесь статье об отношении КПРФ к религии. Тема эта чрезвычайно сложная и актуальная по нынешним дням, поэтому заслуживает серьезного осмысления, а по ряду пунктов и нового нестандартного подхода. Мы же отметим здесь лишь тот факт, что попирая все каноны идеологии и классовых отношений специалисты по вере из Президиума КПРФ типа В. Зоркальцева выпрыгивают из собственной плоти, чтобы понравиться церковникам. Высокомудрый член Президиума ЦК КПРФ не без ведома Председателя партии заявляет: "Человек без веры - как птица без крыльев! У него нет ни будущего, ни прошлого, да и настоящее его плачевно".
А что ответит сей теоретик на такой пассаж? Неверие никогда не было чем-нибудь особенно революционным и по духу и по научной своей направленности, если оно не касалось опасным с точки зрения церковников и не провозглашалось в кричащих лозунгах и призывах. Атеизм как научное мировоззрение вот уж сколько столетий обосновывает свои подходы к вере с анализа категорий: религия как общественное настроение, колеблющееся в зависимости от уровня развития общества; религиозная точка зрения, вторгающаяся в научное исследование; религия как сила, формирующая человеческую психологию; соприкосновение религии с моралью и их совместное осложняющее действие при научном анализе; церковь; духовенство. Между прочим, о двух последних категориях - церкви и духовенстве - великая русская литература в лице ее свято верующих гениев (Гоголь, Лермонтов, Достоевский и многих других) сказала свое нелицеприятное, но правдивое слово, не утратившее своей сути и в наше время.
Однако же, сегодня важно другое. Надо отчетливо осознать вульгарным атеистам, ставшим в одночасье верующими, что христианская религия, проповедующая заботу прежде всего о делах потусторонних, о смирении, как высшем благе, подавляет волю человека, сковывает дух и свободолюбивый порыв.
В статье "Религиозное раболепие" ("Молния", 2001, No 1,2) Бушин коснулся некоторых из этих вопросов, о чем не мог не знать Председатель КПРФ Зюганов, но он продолжает идти в форватере умонастроения Зоркальцева, демонстрирующего религиозное раболепие. "Даже мы, коммунисты, не подвергаемся таким бешеным атакам, каким сейчас подвергается Православие". Возмущенный слишком, скажем так, большой натяжкой главного марксиста современности, Бушин спрашивает: "Что вы конкретно имеете в виду? И мертвых и живых коммунистов, в частности, и вас лично бешено атакуют по любому поводу едва ли не в каждой телепередаче, едва ли не в каждой статье и книге демократов. А кто атаковал, допустим, патриарха?"
Да, верно, никто до недавнего времени его "не атаковал", однако же в еженедельнике "Экономическая газета" (51 (428), декабрь 2002 года) была предпринята смелая попытка прояснить личность патриарха, в миру А. Ридигера. Ранее в беседе с корреспондентом "Известий" (10 декабря 2002 г.) Алексий II сообщим некоторые сведения о себе. Мирянам не пристало давать оценку работе церковников, тем не менее вряд ли кто забыл, что этот первосвященник грозил запретить (проклясть) убийство русских патриотов в Доме Советов )"Белом Доме") в октябре 1993 года, однако многие сотни лучших русских людей были там Б. Н. Ельциным убиты, сожжены, изувечены. И тому все сошло с рук. Проклятье на него не обрушилось, живет-поживает припеваючи, себе, своим близким и пособникам на благо.
Что же помешало Владыке отступиться от своей клятвы? И вообще: кто же такой Алексий II, якобы дворянин и патриот, потомок отпрысков прибалтийского немца Фридриха Вильгельма фон Ридигера и дочери полковника белой армии Елены Иосифовны, а девичестве Писаревой? Забудем на время о том, что его деда расстреляли большевики в Териоках (Зеленогорске Ленинградской области). Ибо как писал в сборнике "Смена вех" А. В. Бобрищев-Пушкин, "Я бежал от красных именно потрясенный террором - а наткнулся на (белый. - Ред.) террор... Все отрицательные стороны советского строя... я видел на юге (у Деникина. - Ред.), часто еще в большей степени"... Далее узнаем, что "отец патриарха закончил богословско-пасторские курсы, был рукоположен во диакона. Служил в храме Святителя Николая, где настоятелем тогда был священник Александр Киселев. Тут и я уже прислуживал мальчишкой. Потом отца рукоположили во пресвитера, и с тех пор до своей кончины в 1962 году он служил настоятелем таллинской церкви Рождества Богородицы (Казанской)".
Упомянутый Ридигером священник Александр Киселев, после эмиграции вернувшийся не так давно в Москву, а в 2001 году скончался, - это духовник генерала Власова. "С отцом Киселевым - рассказывает Ридигер, - я был знаком с юных лет, когда мальчиком помогал ему на богослужениях. Потом судьба его сложилась непросто. В конце войны он уехал из Эстонии. Ни я, ни мои родители ничего о нем не слышали. И вот однажды, когда, будучи уже архиереем, я оказался в служебной поездке в Америке, мне в гостиницу вдруг позвонил отец Александр и пригласил к себе в церковь. Встреча была очень трогательной. Обнялись, расцеловались... На какое-то время онемели. А потом погрузились в щемящие для каждого общие воспоминания: я - о детстве, он - о родине. С тех пор общение не прерывали. Отец Александр долгое время издавал в Нью-Йорке журнал "Русское возрождение", мечтал о возрождении России, способствовал ему, страстно желал возвращения на родину. Несколько лет назад это случилось. Он продолжал свой пастырский душепопечительский труд в Донском монастыре, а недавно мы проводили его в последний в земной жизни путь".
И далее еженедельник публикует комментарий "Экономической газеты", изложенный главным редактором Александром Николаевичем Чекалиным. Приводим небольшой отрывок из него. "А. Ридигер умолчал о том, что его, патриарха, духовный и нравственный учитель одновременно укреплял волю генерала Власова. В чем укреплял? Да, наверно, в том, что надо активнее помогать гитлеровцам одержать победу над советским народом, над СССР, что надо бороться с рабоче-крестьянской Красной Армией, с восстающими против немцев славянскими народами следует как можно жестче, не жалея русских (прежде всего) жизней. Надо полагать, "вероучение" власовского духовника, священника А. Киселева проникало, так или иначе, и в душу мальчика А. Ридигера. Потом-то Киселев, возможно, понял, что Родину, как бы не относиться к ее правителям, предавать все-таки нехорошо. Нельзя. Как ее не предал, скажем, 14-летний партизан Саша Чекалин, за что фашисты (а, может, и власовцы) казнили его. Но разве прежние взгляды власовского наставника не могли дурно прорасти в тогда еще юной душе церковного служки Алеши и сохраниться у того в дальнейшем? Ну, ладно - ты против коммунистов. Но почему не стать обновителем и внедрителем идей справедливости, товарищества и братства людей? То есть идей социализма. Вон у другого первосвященника, папы Римского, поляка Войтылы (Павла Иоанна II), активного участника "холодной войны" против СССР, теперь то и дело в посланиях-буллах пробиваются социалистически-коммунистические нотки. Увы, Алексий II не осудил и не подверг церковному проклятию даже авторов и исполнителей самой безобразной, самой антихристианской акции ХХ века - изъятия у народа созданной им собственности и передачи ее в частные руки абрамовичей, фридманов, аликперовых и т. п. А ведь сребролюбие, стяжательство, ростовщичество у христиан, да и не только у них, - тягчайший грех. Советскую власть было за что критиковать. Как и любую другую - никогда еще никакая из человеческих идей не реализовывались иначе, как в несовершенной форме. Мы и критиковали, причем подчас жестко. Но вряд ли, оставаясь честным человеком, кто-либо сможет отрицать, что советская власть - в большей или меньшей мере - претворила в жизнь многие христианские ценности. И Кодекс строителя коммунизма практически мало чем отличается от заповедей Нагорной проповеди. Потому антисоветизм в приложении к российским условиям в народе воспринимается как антиправославизм. И более того - как русофобство, то есть антируссизм. Что и доказали на практике своими действиями многие из антисоветчиков. И когда у Алексия II иногда прорываются антисоветские нотки - это, по меньшей мере, неосторожно".
К этому глубокому комментарию-отповеди нечего добавить сегодня. Разве только напомнить лишний раз, что высокий атеизм - это тоже Вера, научное обоснование осмысления мироздания.
А может тут что-то не так и, как всегда, правы корифеи С. В . Михалков с Ю. В. Бондаревым, присудившие Алексию II Международную литературную премию им. М. А. Шолохова - гениального певца социалистической цивилизации? И Святейший Патриарх, правда, "с чувством смущения" принял ее, восславив конец эпохи богоборчества и обратившись к соотечественникам с призывом "сохранять мир и согласие". Согласие? Между обездоленными, униженными и бесправными с одной стороны и горсткой прохиндеев - с другой? Есть от чего испытать "чувство смущения"... Но мимо, мимо противоречий грубой действительности и ближе к иллюзорному благоденствию: Святейшему Патриарху Московскому и всея Руси Алексию II премия вручена за книгу "Россия. Духовное возрождение" и большой вклад в защиту интересов народа, его духовно-нравственных идеалов".
Впрочем о "большом вкладе в защиту интересов народа" убедительно говорилось выше. Добавим, что диалектическая закономерность не исключает тех принципов, которые характеризуют ту или иную эпоху и среди них - не бойся греха, если в грехе спасение... Разумеется, это весьма рискованное предприятие. Однако же там, где давит свирепая тирания, - разумная дерзость становится настоящим делом, а в великих делах по спасению Отечества мужественные люди всегда пренебрегают опасностью.
Конечно, умные книжки читать каждому идеологу полагается, но порою надо и соотносить прочитанное с практикой. Всяческие попытки КПРФ связать вопросы политики с вопросами морали и религии не принесут положительных результатов. Первый, кто понял, что в критическое для страны время политические задачи следует решать с беспощадной решительностью, был Никколо Макиавелли. Именно он дерзнул отбросить все, что мешало глубокому теоретическому анализу создавшейся ситуации, в том числе религиозные соображения. ("Князь"). Это была одна из великих идей, обессмертивших Макиавелли, за которую моралисты и буржуазные ученые кляли его при жизни и особенно после.
Сравнительно легкой добычей анализа Владимира Бушина стала проблема так называемой творческой интеллигенции, которая к концу XX столетия претерпела значительные изменения. Бушин стоит в гуще политических событий и прекрасно понимает, что всякая переходная эпоха чревата массой нестандартных ситуаций и неожиданных переходов, к которым особенно чувствительна и восприимчива интеллигенция. Надо сказать, что она по своей психологической сути, а равно и колеблющейся, вибрирующей природе предрасположена к иллюзиям и способности принимать кажущееся за подлинное, желаемое за действительное, а в определенные периоды - фантастическое за реальное... При ярком свете исторической действительности все это оборачивается противоположностью, рассыпается в прах - отсюда ее, интеллигенции, вечная неудовлетворенность, метания и постоянное впадание в крайности.
Это обстоятельство умело используют власть предержащие. Так было всегда, так происходит и в пору перестроечных страстей, начиная с 80-х годов прошлого века. Наряду с научной и управленческой интеллигенцией "инженеры человеческих душ" либерального толка составили ядро духовных "опричников" горбачевской контрреволюции. Старейший член Гуверовского института войны, мира и революции в Станфордском университете Джон Данлоп опытный антикоммунист и последовательный антисоветчик - уже в 1987 году обратил на это внимание. "До того, как начать "революцию" в культурной сфере, - писал он, - Горбачев и Яковлев должны были определить союзников среди культурной элиты". Их вычислили - А. Вознесенский, Е. Евтушенко, В. Лакшин и другие. Но либералы еще не составляют достаточно широкой социальной базы контрреволюции. Нужно было, продолжает Данлоп, вербовать "либеральных националистов" - и они вскоре были завербованы. "Академик Дмитрий Лихачев был задействован в 1985 году женой Генерального секретаря Раисой. Известный представитель "деревенской прозы" Сергей Залыгин... Элем Климов, кинорежиссер. Александр Яковлев назначил Климова первым секретарем Союза кинематографистов после "сокрушительный чистки руководства" этого Союза. В журналы "Искусство кино" и "Советский экран" были назначены новые главные редакторы. "Революция" в кинематографе была энергично экспортирована в союзные республики(...) Аналогичная революция произошла и в советском театре. В апреле-мае 1986 года в 437 советских театрах были проведены перевыборы".
Труднее шла "революция" в Союзе советских писателей. 19 июня 1986 года, накануне их восьмого съезда, Горбачев проводит совещание с наиболее маститыми писателями, где ставит, в сущности, перед ними "старый" вопрос: "С кем вы, мастера культуры?" Увы, во вновь избранном Бюро Секретариата Союза из 8 человек лишь трое, по мнению западных экспертов, были явными сторонниками Горби. "Заблокированные в своей первой попытке укомплектовать руководство Союза писателей своими людьми, - пишет Данлоп, прогорбачевские силы начали пробовать другую тактику. Летом 1986 года два сторонника Горбачева были назначены главными редакторами толстых журналов: Григорий Бакланов стал новым редактором журнала "Знамя", а Сергей Залыгин "Нового мира". Наряду с журналами "Дружба народов"... "Юность", "Знамя" и "Новый мир" быстро сделались культурными знаменосцами программы Горбачева". За ними последовали такие массовые издания, как "Литературная газета", "Советская культура", "Огонек" и новомодная газета "Московские новости".
Интеллигенция и "приватизированные" ею средства печати использовались как кувалда для разбивания советского монолита. "В условиях засилья почти во всех периодических изданиях сторонников Горбачева тем, у кого имелись оговорки... насчет новой "революции" стало довольно трудно вставить словечко. Не сумев захватить руководящие позиции в Союзе писателей", они, как отмечает Данлоп, пытаются осуществить... разного рода "перестройки", которые дадут им выигрыш на литературном фронте: Окуджава Б., Каверин В., Искандер Ф. и другие вбрасывают идею создания в Москве кооперативного издательства "Весть". В Новосибирске создается кооперативное издательство "Жарки". Образуется Советский фонд культуры, во главе которого становятся Д. Лихачев и Р. Горбачева... Остальное общеизвестно.13
В юмористической сценке, полной смеха и гнева, Бушин вполне реалистически изобразил поведение некоторых литераторов в предполагаемых экстремальных условиях. Речь идет о разрушении памятника Ленину под наблюдением немецких оккупантов. (Подчеркнем, что статья "Консенсунс" опубликована 26 октября 1991 года). Вот они. "Кто-то небольшого росточка, плотный, в очках, сильно напоминающий редактора журнала "Наш современник", особенно злобствующего в поношении Ленина, подбегает к водителю тягача...
- Не беспокойтесь, господин захватчик, мне верить можно. О Ленине писали и Евтушенко, и Вознесенский, и Рождественский. Вот им верить нельзя. Больше того, они заслуживают кары. Добро должно быть с кулаками. А я не писал ни строчки! Я об этом последнее время на всех писательских собраниях говорю. И без устали бью тех, кто писал. Добро должно быть с кулаками...
Хватает канистру и куда-то мчится... Весь в мыле, с бензином и с пачкой девятого номера своего журнала за 1991 год возвращается.
- ...Дарю вам, коллеги фашисты, журнальчик с прекрасными стихами одного бывшего металлурга. Такого антиленинского зоологизма (в 2001 году стихотворец на страницах "Правды" со вздохом облегчения назовет Горбачева "последним ленивцем" - Н. Ф.) вы еще не встречали. Пальчики оближешь!..
Наконец, а-а-х!.. Упал памятник! Все бросаются друг другу в объятья. Ура! Целуются, блаженно хрюкают. Памятник упал навзничь. Металлург вскакивает ему на грудь и, приплясывая, читаем свои стихи, напечатанные в журнале.
Здесь лежит в мавзолее суровый марксистский пророк,
Под охраной лежит - до сих пор не живой, не покойник...
Говорят, по ночам он по кладбищам рыскает сплошь,
И никто не дает ему рядом обычного места...
Ба! Да это Валентин Сорокин!
Один немецкий солдат спрашивает другого:
- Что такое "рыскает сплошь"? Можно так сказать?
- Конечно, нельзя. Да черт с ним! На нас же работает".
Преувеличение?.. Но разве поспоришь против верно схваченной здесь сути всех выведенных перевертышей от М. Шатрова, В. Солоухина, С. Куняева, Ю. Карякина до Е. Яковлева?..
А вот еще один любопытный пример.
"Он, - пишет Бушин, - без конца твердил: "Превратим Москву!.." И представлял дело так, будто все мы с ним заодно. Например, на городской отчетно-выбороной конференции писателей говорил: "Писатели Москвы были надежными помощниками партии в работе по строительству нового общества, помощниками городского комитета КПСС в борьбе за превращение столицы в образцовый коммунистический город". И позже проникновенно внушал нам: "Вслушайтесь, вдумайтесь, на какую высоту ставит Программа КПСС литературно-художественную критику: "КПСС бережно, уважительно относится к таланту, к художественному поиску. В то же время она всегда боролась и будет бороться, опираясь на марксистско-ленинскую критику, против проявлений безыдейности" и т. д. Или: "Наш идеал - постепенный переход от социализма к коммунизму, где материальные блага не самоцель, но лишь необходимое условие гармонического развития личности" и т. п. Кто же это говорил? Открою секрет, дорогой Феликс: это говорил, конечно же, ультрасоветский, суперкоммунистический, архимобильный критик Кузнецов Ф. Ф. На должностях, которые Феликс Феодосьевич долгие годы занимал, кроме квартир и дач, полагалось иметь кучу орденов, премий и множество изданий-переизданий. И все это наш вождь имел, включая орден Октябрьской революции, в связи с 50-летием Союза писателей, Красного знамени в связи со своим 50-летием и на седьмом десятке - премию Ленинского комсомола за достижения в коммунистическом воспитании юношества. А здоровенные тома его сочинений в 300-400-500-600 и даже 1200 (двухтомник) страниц до сих пор лежат в золотом фонде советской литературы. И вот, имея все это за спиной, он гвоздит теперь ультрасоветских, предпочитая почему-то покойных".14
Теперь, как известно, он близкий человек "трех богатырей" - А.Н. Яковлева, А.И. Солженицына, В.С. Черномырдина - и публично сие демонстрирует. Вот в чем секрет "непотопляемости" дорогого и всеми горячо любимого Феликса.
Даже хасиды, ныне господствующая "сила" в России, не могут свести с ним старые счеты. Когда по обыкновению они подняли вселенский гвалт, им сказали: "Заткнитесь!" - и они заткнулись. На определенное время, конечно. Но сегодня у него поубавилось прыти, одряхлел значит - и притупилось чувство опасности - этот драгоценный дар, которым природа наградила все живое.
Между тем, пишет наш автор, "нельзя же злоупотреблять долголетием". Сие замечание относится прежде всего к тем, кто страдает напыщенной вульгарностью и преувеличенным мнением о своей личности, о своих достоинствах...
Как это ни странно, в эпоху смуты, когда жизнь поражает ужасными контрастами, а духовность стремительно падает, пребывая в судорогах и метаниях - на поверхность всплывает всякого рода прорицатели и прозорливцы крепкой наружности - и пользуются определенным успехом в обществе. На всех перекрестках они горланят, будто происходящее они предугадали, предвидели и, стало быть, события развиваются как бы по их чувственно-пророческому сценарию. Обычно это циники, люди самодовольные и не шибко обремененные интеллектуальным багажом. Встречаются среди них и сочинители средней руки, обладающие пошлейшей легкостью в мыслях и пополняющие галерею забавных типов смутного времени, требующих галантерейного отношения к себе.
Послушаем одного из таких. "Я, - открывает книгу воспоминаний стихотворец Станислав Куняев, - чувствовал приближение грозных времен... Я предчувствовал великую катастрофу, которая произошла. И видит Бог, я боролся..." (Бога-то зачем всуе приплел?! - Н. Ф.) Легко представить себе, с какой завистью и скрежетом зубовным прочитали хлестаковско-куняевские речения "всемирно известные пророки", каковыми считают себя Солженицын, Распутин, Астафьев, Крупин тож. На что уж прожженные лицедеи, но никто из них не достигал вершин лицемерия Куняева. "Я, - радостно возопил он, - имею честь принадлежать к той породе русских людей, о которых Аллен Даллес, изложивший в конце Второй мировой войны программу уничтожения России, писал: "И лишь немногие будут догадываться или понимать, что происходит..."" (Однако ж, позвольте усомниться, что Даллес мог предположить, будто наш юркий рыболов и доблестный труженик пера - и есть один из немногих избранных мировых оракулов - Н. Ф.) Далее: "Мною все чаще овладевали предчувствия грядущей катастрофы... Я с ужасом чувствовал, что устои нашего советского государства шатаются(...) Я боролся всеми силами души" и прочее.
Крехтя и важничая, он стремится предстать перед современниками в ипостаси провидца... Но против кого же "боролся всеми силами души", позвольте спросить? Ответ на этот вопрос имеет принципиальное значение, поскольку в распоряжении Куняева журнал ("Наш современник") и издательство, кои под надежной крышей патриотизма сеют вечное, то бишь "добро с кулаками", как он изящно определил свое идейное кредо.
Посмотрим, что все это значит. В большой работе "Прозревший и упертый", опубликованной в 10 номерах еженедельника "Патриот" за 2001, Бушин раскрывает истинный облик этого добряка с кулаками. Итак, усилиями даллесов, горбачевых и ельциных катастрофа советского государства под видом перестройки началась. И что же делает наш провидец? У него есть даже раздел, озаглавленный "Мое сопротивление "перестройке"". Какое сопротивление? В чем оно? Когда?.. Подлинная суть Куняева раньше была незаметна, но когда он пришел в журнал, получил власть и стал принимать конкретные решения, сразу все обнаружилось. Какие были самые первые шаги в журнале? Прежде всего, запустил на целый год роман Солженицына, антисоветчика No 1. Это сопротивление? Тут же ввел в редколлегию академика Шафаревича, антисоветчика No 2. Это противостояние? Затем один из идеологов журнала проф. Гулыга, член редколлегии, умильно и радостно провозгласил бандитскую перестройку, длившуюся уже пять лет, долгожданным "промыслом Божьим". А вскоре со страниц передовой статьи журнала раздался зычный призыв помянутого академика ликвидировать "Антифашистский комитет" и вместо него создать в помощь предателю родины Ельцину комитет "Антикоммунистический"... А разве можно забыть собственный ликующий вопль Куняева: "Пусть теперь Евтушенко едет один защищать Кубу - последний бастион социализма!" Но дело в том, что основатель Советского государства, ближайшие его сподвижники постоянно поносились на страницах журнала и куняевских воспоминаний. Сифилитика ему мало. Он еще пишет о "ленинском черепе" одного ненавистного ему писателя. Или: "Мы (?), как бы мстя истории за то, что она не оправдала наших надежд, будем требовать вынесения из мавзолея Ленина, потерявшего ореол святости..." Кто это "мы" - семья Куняевых, редколлегия "НС"? Стихи о Ленине он ставит в тяжкий грех своим литературным противникам, лицемерно умалчивая при этом, что стихи о нем есть у множества наших поэтов - от Пастернака и Есенина до Твардовского и Смелякова... А имя Сталина сей защитник Советской власти превратил в грязное ругательство "сталиненыш" и т. д. ("Патриот", No 41, 2001 г.)
Что ж будем последовательны и откровенны до конца. Пока настоящие сыны отечества мучительно ищут пути освобождения народа от инородного угнетения, "авторитеты и адвокаты измены" (Татьяна Глушкова) - Куняевы, Распутины, Шафаревичи опошляют саму идею патриотизма, превращая ее в убежище для негодяев, где их ждет "иных восторгов глубина".
И еще о многих сторонах жизни и бурной деятельности мемуариста поведал Бушин, поведал с грустью и тоской: о беспардонном куняевеком вранье и ненависти ко многим собратьям по перу, хотя при жизни лебезил перед ними; о явно клеветнических наветах в отношении писателей еврейской национальности, кои способствовали его внедрению в аллеи изящной словесности, о тщеславии и бахвальстве, бесстыдстве и высокомении... Быть может, Куняев доказал обратное: разоблачил утверждения Бушина, как грубые перехлесты, предвзятость, ложь. Ничего подобного - все им сказанное правда.
Вот и заваливает мемуарист-стихотворец своего критика пахабными письмами, терроризирует телефонными звонками, орет, задыхаясь от злобы, из подворотни, когда Бушин проходит мимо: "Псих!.. Хунвейбин!.. Краснокоричневый!.. Клеветник!.." Здоровый мужик и голос зычный у 70-летнего Стасика... Но почему молчат, как в рот воды набрали, его закадычные други, такие же, как и он, литературные "патриоты"? Ведь недавно заливались соловьями, вознося ему хвалу до горних высей: "Духовный подвиг" (А. Бобров), "Книга событие... с безоглядной смелостью, с подкупающей искренностью... Его острое, как пика, перо... автор убеждает читателя: предательство и лицемерие, политиканство и двоедушие несовместимы с талантом, как гений и злодейство" (Г. Гусев); "Книга-событие"... "Книга-явление"... "Книга-объядение"... (В. Бондаренко)... Что и говорить, литературные нравы и уровень писательского мышления пребывают на недосягаемой высоте - даже становится как-то не по себе...
Пожалуй, теперь можно говорить о сочинителе распутинско-куняевского толка. На смену благородной творческой одержимости, прямоте и искренности пришли вульгарность, самодовольство и фанаберия.
И наступает оглупление, обнищание и омертвение литературы.
Документы, факты, свидетельства участников событий проливают новый свет на природу литературных "патриотов" известного толка, выявляют их истинное существо, которое пребывает в некоем родстве с литературным либерализмом, т. е. правой буржуазной идеологией. Отсюда - узко групповые интересы, спайка, слияние на основе взаимовыгоды и прочее. И, пожалуй, недалек тот час, когда под видом объединения групп и группок, т. е. централизации будет предпринята попытка создания единой российской писательской организации, где будут "эллин и еврей", жестко, однако, управляемые инородцами. Кажется, русских писателей ждут новые потрясения.
Но вернемся к творчеству Владимира Сергеевича. Без его мужественной интонации, презрительной насмешки, а равно правдивости и меткости характеристик - осознать всю глубину трагизма современной действительности невозможно. В ярком живом слове он воссоздает атмосферу тлена, морального и интеллектуального распада русского общества конца 80-х XX - начала XXI века. В одном из своих стихотворений он скажет:
Весь этот мир от блещущей звезды
До малой птахи, стонущей печально,
Весь этот мир труда, любви, вражды,
Весь это мир трагичен изначально.
И ничего иного тут не жди,
А наскреби терпенья по сусекам
И, зная все, сквозь этот ад иди
И до конца останься человеком.
Глава седьмая
СТРАСТИ ПО ПРОСКУРИНУ
Но чтобы получить более полное представление о типе национальной литературы, следует внимательно присмотреться хотя бы к одному из ее выдающихся представителей. В настоящее время таким является Петр Лукич Проскурин, близко стоящий к недрам народной жизни.
Творчество Проскурина - явление сложное, самобытное. В нем отразилась эпоха, в которой художник жил и творил - советская эпоха - со всеми ее светлыми и теневыми сторонами, взлетами и падениями, надеждами и разочарованиями.
Он не уклонялся от активного участия в решении судьбоносных задач времени, не искал обходных путей для заявления правды. Отсюда - бесстрашие, искренность, спокойное волевое начало. В его сочинениях жизнь предстала в диалектическом единстве и противоречии - во всем величии непобедимости, трагизма и жестокости.
Об этом речь.
Петр Проскурин родился 22 января 1928 года в селе Косицы Севского района на Брянщине. В детстве и в юношескую пору сполна хлебнул лиха. Война, разруха, полуголодное существование - и работа, работа, работа... А вокруг на десятки километров минные поля, ряды колючей проволоки, брошенные гранаты, мины, снаряды - и мощное, неудержимое движение советских войск на запад. Лишь много лет спустя он поймет скорбную торжественность и величие того времени.
В литературу Проскурин вошел стремительно. В 1958 году в газете "Тихоокеанская звезда" был опубликован первый рассказ "Цена хлеба", как бы определивший пафос творчества художника, тесно связанного с судьбой народа. А два года спустя (1960 г.) в хабаровском книжном издательстве вышел в свет первый роман "Глубокие раны". Затем один за другим печатаются романы "Горькие травы" (1964 г.), "Исход" (1967 г.), "Камень сердолик" (1968 г.), сборники рассказов, повестей, стихотворений. Этот могучий крестьянский сын, работал, как пахарь, от зари до зари - и так около полувека.
И сделал много - и хорошо. Ибо обогатил отечественную словесность образцами высокой художественности, в которых отражен исторический и нравственный опыт народа. Позже он скажет, что чем глубже этот опыт входит в опыт писателя, тем вернее и глубже он через своих героев выявляет сущность национального характера. И тем ярче и конкретнее проходит через его творчество время, и моральные сдвиги, катаклизмы и достижения, которые являются точными слепками социального движения времени.
Это продолжение и развитие традиции. Русская литература всегда была тесно связана с идеалами народа, его историей - это вехи борьбы народа за свою независимость и социальную справедливость. Эстетический идеал ее высок, в нем находят отзвуки всемирности, а потому, быть может, в некотором роде идеален, т.е. трудно осуществим. Отсюда вытекает желаемая взаимообусловленность прекрасного и идеала, мечты и реальности. Прекрасное есть идеал, а идеал - в России и Европе далеко не однозначен. Из прекрасных лиц в литературе христианской стоит всего законченнее Дон-Кихот, но он прекрасен единственно потому, что в то же время и смешон. В классике речь идет о герое как выразителе положительного начала русского человека. И это естественно. Литература, лишенная положительного идеала и внутреннего трагизма, весьма удобная, писал Достоевский, форма опорочивания и всего светлого в русском народе, которому "ни за что в мире не простят желания быть самим собою... Все черты народа осмеяны и преданы позору. Скажут, темное царство осмеяно. Но в том-то и дело, что вместе с темным царством осмеяно и все светлое..."
Разумеется, Достоевский (а вслед за ним и Проскурин) не подвергал сомнению сатирическое направление в литературе, его язвительные стрелы направлены против тех, кто с оглядкой на "цивилизованную" Европу стыдится быть патриотом, стесняется говорить о России и народе добрые слова, защищая их честь и достоинство. Подобные типы вредны и опасны, таковыми они изображены в романе "Бесы": "В смутное время колебаний и перехода всегда и везде появляются разные людишки, Я не про тех так называемых "передовых" говорю, которые всегда спешат прежде всех (главная забота) и хотя очень часто с глупейшею, но все же с определенною более или менее целью. Нет, я говорю про сволочь, которая есть в каждом обществе, и уже не только безо всякой цели, но даже не имея и признака мысли, а лишь выражая собою беспокойство и нетерпение, Между тем эта сволочь, сама не зная того, почти всегда подпадает под команду той кучки "передовых", которые действуют с определенной целью, и та направляет весь этот сор куда ей угодно".
Но об этих проблемах разговор впереди, а сейчас перейдем к рассмотрению наиболее значительных произведений Проскурина. Роман "Судьба" (1972 г.) стал художественным открытием в литературе 70-х годов. Он поразил читателей масштабностью замысла, серьезным социальным анализом и высокой художественностью. Уже начало романа - гибель нищенки в родах прочитывается как пролог к трилогии ("Судьба", "Имя твое", "Отречение"), в котором звучит апофеоз жизни, рожденной в страданиях и муках, жизнь невероятно трудной, трагичной, но прекрасной и неистребимой.
Здесь, пожалуй, впервые отчетливо проявилось своеобразие проскуринского реализма в соединении с символическим укрупнением действительности. И сделано это мастерски. "...Она освободила из-под ног тяжелый и беспокойный комок и, сделав все, что могла, что подсказывал ей инстинкт и разум, как бы почувствовала на это короткое время прилив сил и, развернув рваную, намокшую свитку, расстегнув кофту, приложила его к набухшей груди, чтобы хоть немного согреть: она э т о к себе, к своему теплу, и о н о затихло, и ее сразу отпустили и боль и страх: она лишь почувствовала усилившуюся слабость, перед глазами стоял туман, остатки сил уходили от нее, и она подумала, что это ей уже снится, и с благодарностью к теплому сену, к журавлям, к тому огромному Богу, что услышал ее и послал ей живой крик и сухое тепло, она шевельнула высохшими губами и с трудом выпростала из расшитого ворота рубахи закаменевшую, тяжелую грудь, постаралась дать сосок е м у, но это было уже не осознанное желание, а инстинкт, - она затихла, уходя от всего, и ее набухшую, болезненную грудь теперь грело о н о. И это, уже чужое, но все-таки с в о е тепло еще продолжало некоторое время держать ее, но даже и это ощущение слабело больше и больше, и, когда под утро хозяин избы, молодой, высокий мужик, вышел надергать корове и овцам сена и наткнулся на нее, она уже ничего не чувствовала, и лишь сладко пахло холодной кровью. Почти полузадушенного младенца мужского пола не сразу смогли вызволить из ее задубевших рук и вместе с ней внесли в избу, а когда положили на лавку и отвели с ее лица густые ссохшиеся волосы, увидели белое лицо в застывшей красоте..."
Так мощно зазвучала настоящая проскуринская проза. Жизнь, сметая препоны и все, что ни встает на ее пути, продолжается - таков лейтмотив трилогии, укрепляющий дух и решимость героев сражаться за нее, жизнь, до конца.
Что послужило основой замысла произведения? В своем общем выражении ответ может быть таков: стремление к реалистическому отражению судьбы народной, к постижению неповторимого разнообразия русского характера в контексте исторической перспективы. Задача огромного масштаба - и сразу же выдвинула Проскурина в число истинных заботнитков отечества. Забегая вперед скажем, что эта идея станет главной в его творчестве. Но придет она не в одночасье.
Изучая богатый опыт русской литературы, вдумываясь в ее социально-философскую сущность, художник глубоко осознал, что крупные писатели всю жизнь работали над воплощением большой идеи, насквозь пронизывающей все их произведения. И если же у иного отсутствовала сквозная глубинная мысль, о нем забывали, хотя при жизни и слыл популярным. Какая же эта идея? Пушкин, Гоголь и Достоевский, Л. Толстой, Лесков и Шолохов всю жизнь находились во власти одной идеи - исторической судьбы русского народа. При этом они неутомимо доискивались, в чем же смысл народного характера, смысл бытия...
В процессе работы над "Судьбой" Проскурин ее раз убеждался, как важно, сообразуясь с эпохой, ощутить изменение, движение национального типа, увидеть, что ему на пользу, что во вред. Но для этого необходим беспристрастный художественный анализ социальных связей, которыми как бы прошит человек.
И тогда произошел сдвиг и в первоначальном замысле "Судьбы". Он четко уяснил, что при раскрытии характера Дерюгина - главного носителя народных черт, - следует наглядно показать, как и почему менялось время и менялся человек, в чем существо происходящих перемен. Но во время работы материал оказывал сопротивление и лишь несколько лет спустя автор ощутил беспредельность обновляющейся жизни, остроту ежеминутного риска и своей молодости.
И сразу состоялось завершение "Судьбы". И пришло четкое осознание, что началом, истоком всему является народ - бесконечный и величественный в своей жизнестойкости; что он многолик и неисчерпаем равно как и, несущий в себе пряную тайну жизни, творящий вечные созидательные законы - и не понятный. Народ рождает и оплодотворяет истинный талант, лишь погружаясь душой в кипящую народную стихию и возможно ему обрести себя. И пришла, вспоминал художник, в его сознание главная мысль и смысл жизни, заключенные в том, чтобы ничего больше не искать, ни на что больше не тратить сил, лишь бы только во тьме бытия как можно ближе пробиться к душе народа, к его самому тайному, сокровенному, скрытому от посторонних и равнодушных глаз. Понимание помогло завершить "Судьбу", а затем еще несколько лет упорно и последовательно двигаться в том же направлении в работе над романами "Имя твое" и "Отречение". Захар Дерюгин ответил автору на многие мучившие его вопросы, казалось, неразрешимые и непримиримые.
Как всякое крупное явление искусства, уходящее своими корнями в народную жизнь, "Судьба" привлекает широтой охвата действительности и постановкой сложных вопросов времени. Диалектика человеческой души здесь тесно переплетена с духом конкретно-исторической эпохи, в нем тесно связана с духом конкретно-исторической эпохи, а судьбы многих людей вплетены в крупные события, неотделимы от напряженных жизненных процессов, происходивших в обществе в 30 - 40-е годы. Коренная ломка старых и развитие новых нравственных норм, большие социальные преобразования в городе и дереве, надвигавшаяся военная угроза и, наконец, тяжелые годы борьбы с фашизмом, а на первом плане, крупно и впечатляюще, жизнь простых советских людей - вот круг тем и проблем, которые ставятся, исследуются и анализируются в этом произведении. Картины общественной и индивидуальной жизни чередуются с показом строительства гиганта-завода. На смену изображения социальной действительности тех лет приходят батальные сцены, партизанские будни, углубленный анализ духовного и психологического состояния героев.
Напряженность повествования не ослабевает ни тогда, когда речь идет о жизни обитателей села Густищи, ни когда действие переносится в районный Зежск, областной Холмск, на поле битвы, в кабинет секретаря обкома партии Петрова или на квартиру Сталина. В произведении целая галерея действующих лиц: крестьяне и рабочие, семья первого председателя колхоза в Густищах Захара Дерюгина, первый секретарь обкома партии Константин Петров, начальник оборонного завода Олег Чубаров, секретарь обкома Тихон Брюханов и много-много других, стоящих на разных ступенях социальной лестницы, живущих своими радостями и горестями и обладающих неповторимыми характерами и человеческими судьбами. Автор любит своих героев, умеет взглянуть на мир их глазами. Дар перевоплощения - один из важнейших признаков художественного дарования, и он не может быть почерпнут извне. Проскурин родился с таким даром.
Образ Захара Дерюгина - один из наиболее ярких, своеобразных и художественно убедительных во всей нашей послевоенной литературе. Он активный борец за преобразования в деревне, которые, как он понимает, важны и необходимы не только для "мужицкой доли", но и для всей страны. Захар живет в полную меру своих нерастраченных сил, преисполнен жаждой справедливости - "за свою правду может голову под топор положить". За эту, свою, а по сути - трудовую правду он сражался в Красной Армии против ее врагов, за нее же подвергался смертельной опасности в родном селе Густищи, а позднее шел в атаку под вой фашистских мин и снарядов. В любви к Родине Дерюгин приобретает стойкую нравственную силу, которая олицетворяет в нем прочность создающихся устоев новой крестьянской действительности... Интересно, что прототипом Захара Дерюгина во многом послужил Николай Иванович Москвин. Бывший партизан, командир батальона Смоленского диверсионного полка "Тринадцать", Москвин еще до войны занимал пост и директора совхоза, и председателя колхоза, был на партийной работе. События послевоенной жизни, его деятельность не раз подсказывали коллизии, ситуации, положения в романе "Имя твое". А познакомился автор с Москвиным задолго до написания романа "Судьба". Николай Иванович оказался очень похожим на задуманный образ главного героя - Захара Дерюгина.
Стремление познать смысл и назначение человеческой жизни, равно как и, существо русского духа, служение правде - вот слагаемые эстетического идеала Проскурина. Он познавал сей мир в его настоящем виду - в действии, в резких перепадах и глубоких разломах. Мотался по городам и весям, изучал, волновался, радовался и стремился, в пору корреспондентской работы в "Правде", людям обустроить жизнь, а не разглагольствовать круглый год на подмосковной даче. В этом тоже его непохожесть на других. Вообще столичный производитель литературных вещей в большинстве своем не шибко любознателен и трудолюбив, зато хлопотлив и занят невероятно: летом он страшно озабочен отдыхом, осенью - не в духе, по случаю неблагоприятной для здоровья погоды, зимой - не совсем уютно и холодно, какая же тут работа, ну, а весной, сами понимаете, слякоть, болезни и на носу подготовка к летнему отдыху - так и проходит жизнь в литературе впрочем, как и в науке. Результаты - сами за себя говорят. В жизни Проскурина примечательно было то, что и в творческой работе, и в кочующей жизни журналиста ему встретилось очень много интересных людей, чьи характеры и судьбы послужили изначальным зерном для многих и многих его героев. Встречи с людьми всегда были праздником, потому что они учили работать, а потом, когда стал писать книги, помогали понимать жизнь такой, как она есть, во всей ее многоликости и запутанности, трагичности и неповторимой красоте.
Так проходило убеждение, что мудрость и духовность зависят не от званий, ученых регалий или руководящих постов. Тут действуют какие-то иные, неподвластные простому исчислению логики, законы. Старый камчатский рыбак, сплавщик или брянский крестьянин, понимающий и любящий душу земли, много раз давали ему в понимании жизни, в осознании ее величия неизмеримо больше, чем очень высоко стоящий на общественно-социальной лестнице человек. Такова она, настоящая жизнь, без знания коей нельзя стать писателем.
Фактор биографии тут играет большое значение. Например, то, что главным героем трилогии ("Судьба", "Имя твое", "Отречение") стал Захар Дерюгин - потомственный земледелец, во многом объясняются тем, что художник сам вышел из крестьян и, естественно, ему было легче проникать в душу героя, которого чувствовал, знал, любил. Но его - интерес к Дерюгину совпал с задачей большого исторического масштаба, а именно: стремление на судьбе простого мужика показать плоды революционных преобразований, нравственное раскрепощение народа, его путь от полного бесправия к хозяину страны. И он это сделал. "Я, - скажет автор, - пытался понять, что же произошло именно с с а м ы м п р о с т ы м человеком, каким новым социальным содержанием он наполнился..."
Но деревня связана с передовой частью трудового народа - рабочим классом. Эта связь вызвала к жизни буйные побеги социально-нравственных отношений между рабочим и землепашцем, она подводила черту под их прежними отношениями, несвободными от взаимного недоверия и отчужденности. Рабочий класс рос и мужал в ходе притока различных социальных групп и, в частности, самой многочисленной и жизнеспособной - трудового крестьянства, хотя эта был трудный, трагический, а в историческом плане - болезненный процесс. Художник не уходит от сложности и драматизма действительности. Картины строительства завода оборонного значения поражают суровым реализмом. В невероятно тяжелых условиях трудятся здесь рабочие разных поколений, перенося голод и холод. Но не теряют они надежды и человеческой доброты: когда вспыхнула и начала разрастаться борьба испанского народа против фашизма, рабочие отдают свой заработок в фонд помощи испанским борцам за свободу. Все они сродни Захару Дерюгину, который во время тяжелых боев под Смоленском убеждается, что "против разгоревшегося в ненависти сердца народа не может устоять никакая сила". В романе показано, в частности, члены женской строительной бригады, у которых были дети и на всех имелась всего лишь одна праздничная юбка
Народ и вышедшие из него коммунисты, отстаивающие социальную справедливость и высокие гуманистические идеи, предстоят в романе в сплоченном единстве. В этом плане интересен образ Константина Петрова. На его долю выпал нелегкий жребий: подпольная работа, первые годы восстановления разрушенного хозяйства молодой республики, затем крупный государственный деятель. И всегда был честен и прям: никогда гражданское и личное мужество не вступали в противоречие с его действиями, даже если это раздражало и вызывало неприязнь того, кто занимал особое положение в партии и государстве - И.В. Сталину. Тут вспоминается разговор со Сталиным, полный внутренней полемики и чреватый для него самым неожиданным поворотом. "Мне кажется, мы ориентируем массы не всегда точно, нельзя не учитывать иные, непрерывно действующие категории, - сказал Петров. - Я часто думаю об этом. И кроме того, нам в удел достался народ с великой духовной культурой, и здесь, в конце концов, проявятся смысл и цель революции, и здесь революция обязана будет выдержать истинную проверку". - "Она ее выдержит, - воспринял как скрытый вызов Сталин. - Была великая духовная культура для избранных с этим я согласен. А народ? Именно революция обязана дать и даст многомиллионным массам культуру, осознание человеческого достоинства. Именно коммунист не имеет права отрываться от реального положения вещей, это смертельно. Что, вы со мной в чем-то не согласны?" Революция, ответил Петров, явилась величайшим актом освобождения человека от эксплуатации и классового насилия, она открыла невиданные доселе возможности для его всестороннего развития. Стало быть, при решении важных государственных вопросов необходимо всегда помнить о людях, их правах и потребностях, не следует забывать о человеческой стороне любого дела.
Эти принципы противоречат мнению Сталина, который уже выработал себе привычку смотреть на многие проблемы с точки зрения абстрактной, общетеоретической, далеко не всегда учитывающей человеческий фактор. Здесь мы становимся свидетелями столкновения разных подходов к важным явлениям государственной жизни. Имеется в виду их спор, о путях строительства нового уклада крестьянства и отношения к зажиточной прослойке в селе - кулаках. Разумеется, было бы наивно и ошибочно видеть здесь столкновение двух идеологических взглядов на кулачество как класс. И для Петрова, и для Сталина не был проблематичным вопрос ликвидации кулачества как последнего оплота эксплуататорского режима в стране. Он был исторической закономерностью и не нуждался в пересмотре.
Гораздо важнее другое. Суть о переустройстве деревни шире, принципиальнее - в его подтексте чувствуется острая социально-нравственная коллизия, поскольку, он касается как психологических разностей двух типов руководителей, все больше разделяемых пропастью нравственной несовместимости, так и важнейших принципов строительства социализма, в целом, а не только преобразований крестьянской жизни. (К этому вопросу мы вернемся при рассмотрении двух последующих романов трилогии. "Имя твое" и "Отречение".
Здесь же отметим, что мир образов, встающих со страниц "Судьбы", далек от одномерности, он глубок, трагичен, нравственно и психологически подвижен. При этом художник постоянно возвращается к главной, скажем так, доминирующей идее, а именно: раскрытию "корневой системы" бытия - вечно обновляющейся судьбе народа с ее пафосом созидания, мудрой добротой и неиссякаемой жаждой жизни.
Именно народ изображен в произведении как могучая движущая сила истории...
В письме одному из своих корреспондентов автор так объясняет идею "Судьбы": "Народ, творящий историю, - вот мысль романа, его центральный нерв, вся система образов подчинена именно этому: посильно, методом напластования старался показать героическое начало в характере русского человека. Судьба народа - неразнимаемая историческая цепь с самых древнейших времен и до наших дней, и если в этой цепи пропадает звено, расплачивается будущее и расплачивается довольно сурово... Вульгаризаторская социология часто довольно часто начисто перечеркивает целые эпохи, тем самым выбивает из фундамента, на котором зиждется и настоящее и будущее: только литература с ее объективным (имеется в виду литература настоящая) видением и исследованием исторического процесса через личность способна защитить исторические и подлинно нравственные достижения народа. В "Судьбе" я пытался проникнуть к историческим истокам героического начала русского человека и тем самым как бы вторгнуться в природу человека в о о б щ е именно с этого, почти забытого литературой направления..."
И по мере того, как раздвигаются временные и пространственные рамки повествования, по мере развертывания исторических событий - все более искусным и строгим в показе типических характеров становится мастерство писателя и все отчетливее и резче звучит выстраданное им ощущение новых общественных катаклизмов.
Ставя в центр повествования народный характер, художник как бы, увеличивает масштаб происходящих событий, глубину времени, спроецированных на философию истории. Отсюда роль и значение памяти, как одной из духовных первооснов сознания народа, объединяющей людей, создающей особую атмосферу сплоченности, деятельного единого порыва.
Память как бы протягивает нити даже к ушедшим в мир иной, обостряя в живущих чувство долга. Вообще, смерть никогда не притупляет в проскуринских героях любви к жизни и ее побеждающему началу. Перед светом жизни она, смерть, отступает в тень, сливается с мраком. Вот мудрая и многострадальная Ефросинья Дерюгина - по силе художественного исполнения сравнима, пожалуй, с Ильиничной из "Тихого Дона" - приходит к могиле бабки Авдотьи просевшему бугорку земли с деревянным покосившимся крестом в изголовье. Припав грудью к земле, обхватив ее руками и как бы "чувствуя изнутри этой землей, привычное, родное тепло, молча, без всяких причитаний заплакала: эта могила, по-осеннему сыро пахнувшая и поникшей на зиму травой, была она сама, Ефросинья, и это просторное летящее осеннее небо - тоже была она, как и это нерасторжимое родное тепло, окружавшее ее со всех сторон и шедшее от пологого просевшего холмика земли. Где-то далеко-далеко был Захар, ее Захар, несмотря ни на что, и вообще была жизнь, и нужно было жить дальше". Здесь снова появляется драгоценная черта человеческой сродственности, характерная историческому народному сознанию.
А вот еще одно качество, присущее, пожалуй, только Проскурину, если иметь в виду русскую литературу второй половины ХХ века, а именно: память входит в жизнь героев как родовое начало почти утраченное человечеством на современном этапе.
Вместе с тем она же и выявляет глубину философии его, равно как и способность к раскрытию тончайших движений и внутреннего свечения души человека. При сем художник пристально вглядывается в диалектику "вечных вопросов" (жизнь и смерть, скоротечное и вечное, человеческое и божеское и т.д.).
Отсюда пронзительность в изображении войны, поставившей человека перед лицом неимоверных страданий, - в крови и муках, без надежды. Такова потрясающая сцена последних минут жизни Пекарева. Он лежал навзничь, под затылком и под спиной было сыро, и он попытался приподняться. Резкая, судорожная боль в спине ударила мутной волной, и хотя он на этот раз сознания не потерял, во рту появился металлический соленый привкус и затошнило, и еще он сразу понял, что нижняя половина туловища у него неподвижна, было такое ощущение, что у него ниже поясницы вообще ничего нет. Его охватил страх, и даже не страх, а ужас, его руки, ощупывающие вокруг, натолкнулись на что-то твердое. Это был автомат. Пекарев подтащил его к себе на грудь и сразу успокоился, холодное железо рожка коснулось его подбородка, и он расслабленно и часто заморгал от неожиданной тишины, обрушившейся в него.
"Он вспомнил лицо матери с большой родинкой у правого уха и словно услышал над собой ее шепот. "Ну что такое жизнь, - сказал он, - вот и пришел ей конец, а давно ли, кажется, был мальчишкой, болел непрестанно ангинами, и мать, измучившись, ночами сидела - как откроешь глаза, так и видишь ее. А впрочем, о чем это я стал думать, - сказал он, затаскивая в рот языком жесткую травинку и откусывая ее. - О жизни я думал, - вспомнил он, - так вот, она кончилась и теперь уже можно сказать, что она кончилась, это я хорошо знаю (...)" И он судорожно и тяжело всхлипнул и дернулся: тягучая волна боли заставила его крепко стиснуть зубы. Небо над ним начало темнеть, и он сразу понял, что это чудовищное, непостижимое о н о придвинулось теперь вплотную и уже начинает смыкаться в нем в одну нестерпимо тяжкую точку. И уже в следующую минуту началось удушье. "Ухожу, ухожу", - мелькнуло в нем отрешение, он почувствовал странную, даже какую-то приятную горечь во рту, и потом показалось, что набухшая камнем грудь сейчас лопнет - до того, стало тяжко, нечем дышать. Удушье прошло по всему телу, и в груди действительно вспыхнуло и взорвалось, через минуту все было кончено. К рассвету луна закатилась и усилилась росная тяжесть трав, и скоро стали бить перепела".
Вот она, проклятая война без романтического флера и красивых батальных сцен. Таковой она предстает во всех произведениях художника.
В судьбах главных героев переплетается личное и общее, героическое и трагическое, проливая яркий свет на их душевное и нравственное состояние и определяя существо выбора в сложнейших обстоятельствах. Таково, к примеру, изображение сожжения Ефросиньей Дерюгиной своей избы с перепившимися немецкими вояками. По силе художественного мастерства и высоте гражданского пафоса - это лучшие страницы прозы, посвященной Отечественной войне, в ее общем, народном выражении.
Ефросинью романист показывает в тот момент, когда на нее обрушилась лавина обид, боли, ненависти к врагам за порушенную жизнь, за море бед, и она инстинктивно поняла свое право на отмщение. При этом он тонко, психологически впечатляюще передает ее душевные терзания и преодоление страха в себе. "Несколько минут она стояла на крыльце, не в силах сдвинуться с места, точно вся жизнь, с тех пор как она себя помнила босоногой девчушкой на поденках у барина Авдреева и до сих пор, до последней минуты, прошла перед ней, и еще горше стало от того, что показалось, будто никакой жизни не было. Как-то чужими стали не только Захар, но и рожденные в муках дети, словно она уже оторвалась от этого мира и стала одна в стороне от всего, и только нужно было сделать что-то последнее и ж у т к о е, чтобы он, этот тяжкий мир, исчез окончательно. Много было в ее жизни унижения и боли - и от мужа, и от других, с немым, словно у скотины, изумлением она увидела, что за всю жизнь, за все свои тридцать шесть лет, она ни разу не подумала о себе: сначала хворая, умиравшая несколько лет на ее руках мать, потом Захар, которого она любила по-бабьи без памяти, беспрекословно, затем детей... Один, другой, третий. А там уже и прошло все, пролетело, даже эта изба, которой она так радовалась, тоже обернулась бедой, пришли эти безъязыкие..."
Душевная боль и ненависть женщины, у которой немцы "все до срамоты изгадили. Баню, сыночка, загубили", неожиданно перемежается с бабьей жалостью к "ундеру" Менцклеру, который все-таки не обижал и заступался, если накидывались другие, и который через несколько минут должен умереть от ее рук. Но это прошло как-то стороной, как размытая тень и не поколебало ее решимости, минутная бабья жалость не имела никакого отношения к предстоящему делу.
В последний раз Ефросинья остановилась посреди своей новой избы, вся семья радовалась, да и с Захаром постройка примирила. "Что было, то прошло, - сказала она себе сурово, вернее, это сказал кто-то другой, вселившийся в нее с час назад, мохнатый, беспощадный, твердо предсказывавший ей, что надо делать и как. - По весне бросают в землю зерно, а по осени жнут. Мое тоже погибнет здесь, что ж мне о чужом голосить"... Пройдут долгие и тяжелые для Ефросиньи годы и среди ночи, повинуясь какой-то силе впервые пойдет, она на пепелище своей избы и теперь уже окончательно убедится в своей правоте: она "т о г д а н е л ю д е й, в р а г о в с п а л и л а о г н е м". Так надо было...
"Судьба" принесла Петру Проскурину всеобщее признание. Современники восторженно встретили роман. "Правда", "Известия", "Литературная газета" и другие издания посвятили роману большие положительные статьи, опубликовали многочисленные читательские отклики. Сегодня, просматривая письма, широким потоком хлынувшим в те годы в редакции газет, журналов и издательств, видишь с каким внимание и уважением относилось к литературе общество и как высоки были его эстетические и духовные запросы.
Приведем некоторые отрывки из писем любителей российской словесности, присланных со всех концов Советского Союза и частично опубликованных в "Книжном обозрении" (29 апреля 1977 г.). "Сердечно благодарю Вас за хорошую книгу. Она вызвала у меня глубокие раздумья о жизни, о человеческих судьбах. И если сказать правду, помогла мне переносить те горести, которые выпали на мою долю..." (Н. Трынина. Симферополь); "С глубоким сожалением перевернула последнюю страницу. Я и сейчас отчетливо представляю героев книги... Она о людях сильной воли, о человеколюбии, о любви большой и светлой!" (Л. Сташко. Владивосток); "С большим удовольствием прочел Вашу "Судьбу". Будто живых своих односельчан увидел. Вспоминал перестройку деревни - коллективизацию. Передо мной всплыли образы моих родных и близких, испытавших нашествие фашизма, немецкий плен и возвратившихся в разоренную деревню" (А. Фролов. Ленинград); "Пишу под впечатлением только что прочитанной книги "Судьба". Вы так точно, метко показали жизнь героев книги, что я как будто побывала в тех местах и узнала сама их всех..." ( А. Самойлова. Целиноград); "Вам удалось яркими красками показать русскую деревню 20-30-х годов, наделить громадной внутренней силой, страстностью души многих героев. На страницах книги воссоздана сама жизнь, даны ее яркие приметы, поставлены острые сложные проблемы" (А. Сиденко. Краснодарский край); "Прочитал с большим интересом Ваш роман "Судьба". Читал, переживал, волновался. Одним словом, пережил вместе с Вами еще раз и свою жизнь. Все близко, знакомо, видено, как говорят было" (И. Коненкин. Усть-Каменогорск); "Ваше столь многоплановое, правдивое произведение, полное разнообразных судеб его героев, написано с большим писательским мастерством и темпераментом и заставляет о многом задуматься" (Е. Головина. Москва)...
Появление на литературном небосводе нового имени было знаменательным событием. Проскурин, скажем прямо, уже к этому времени обладал тем, чего не было у избалованных властью и утехами популярности, допущенных к "сиятельным вершинам" литераторов разных мастей и оттенков. А именно: большим талантом, подпитываемым острым умом, а равно знанием жизни народа, его радостей и бед, - и удивительной способностью проникать в существо сложнейших сфер общественной и индивидуальной жизни.
Более того, приводило в раздражение и смущало дипломированных сочинителей и критиков еще одно обстоятельство. Имея за плечами шесть классов сельской школы (дабы не портить нервы самодовольным и ограниченным образованцам, не будем называть имена величайших художников всех времен и народов, не имеющих дипломов, свидетельств, удостоверений и прочих справок об овладении ими институтской премудрости), Петр Лукич свободно ориентировался в вопросах истории, философии, культуры и политики. Его любознательность и начитанность приводили в изумление всех, кто соприкасался с ним.
Разумеется, все это причиняло и причиняет известное неудобство и бесит не только обнаученных корифеев критического цеха, но и собратьев по перу, проявляющих поразительную робость при демонстрации своих интеллектуальных способностей и смелости в отстаивании правды.
Он с холодным безразличием отодвинул в сторону эти и многие другие препоны и уверенно пошел своей дорогой, сохраняя веру в силу русского духа и преклонение перед жизнестойкостью народной стихии и красотою в природе и человеческих творениях.
Как бы там ни было, в современной русской словесности Петр Проскурин является одним из немногих, творчество которого отличает истинная народность. Отсюда - стремление выдвинуть на первый план мышление, речь и веру человека из народа, сделав его видение призмой художественного отражения мира. Именно во всем этом проявилось своеобразие эстетических взглядов и особенности жанровой палитры, языка и стиля художника.
Кто из пишущих не мечтал об этом? Но для него сие означало осуществление главного: вступление в пору зрелости. Впереди предстояла борьба за самоутверждение и тяжелый труд. Он понимал, что перед ним лежит путь, усеянный отнюдь не розами, но горькими разочарованиями, поражениями, а равно и непрерывными творческими поисками и победами, признанными и непризнанными.
Что ж, искусство - это тяжелое поприще и, быть может, не единожды он вспоминал крылатую фразу Флобера: "Племя гладиаторов не исчезло: каждый художник - гладиатор".
В интереснейшей и совершенно неожиданной для нашей литературы автобиографической повести "Порог любви" (1985 г.) на примере публикации романа "Горькие травы" художник поведал о московских литературных нравах, вписывающихся в кодекс конвенционального лицемерия 60-х и последующих годов.
В этот период в печатных органах, особенно в редакциях газет и журналов, уже была изобретена и безотказно действовала система отбора авторов по принципу "Наши - ненаши". "Новый мир" становился средоточием сочинителей по тем временам по преимуществу полулиберального, полудисидентского толка, негласно поддерживаемых кремлевской верхушкой. За звонкие, правда, лицемерные, похвалы в свой адрес всем этим евтушенкам, рождественским и прочим крупиным, верховоды "руководящей и направляющей силы" прощали все их грешки, а сверх того одаривали знаками внимания и престижными командировками в капстраны - в то время как настоящих писателей, отстаивающих истину, поднимающих свой голос в защиту народа, переносили с трудом и всячески притесняли.
Однако ж вернемся к творчеству Проскурина. За время пребывания на Высших литературных курсах в Москве он сочинил роман "Горькие травы" (1964) о событиях в брянской деревне (1945 - 1953 гг.), совпавших со смертью Сталина, и конечно же о судьбе мужика-соли земли русской. Как отмечал он впоследствии, в общем-то честный, но достаточно еще не умелый, правда, для своего времени смелый по постановке ряда проблем и по критическому взгляду на недалекое прошлое. Последнее и прояснило непростую ситуацию на ниве изящной словесности, где вовсю полыхала идейная борьба, от коей, конечно, в первую очередь страдали, прежде всего русские мужики, то бишь писатели.
Из редакции журнала "Знамя" романисту незамедлительно пришел ответ всего лишь в несколько строк, где сообщалось, что сочинение сгущает черные краски жизни, а посему подлежит коренной переработке и напечатан в "Знамени" в таком виде быть не может. Для молодого писателя подобное отношение явилось в некотором роде потрясением. Его сознание еще трудно переваривало утонченные столичные нравы. Но человек он настойчивый, в смелости поднаторел на свежих сибирских просторах и постиг, что такое настоящая литература. Все-таки, размышлял он, в произведении около тридцати печатных листов, много персонажей, сюжетных линии, пожалуй, впервые в нашей литературе после пятьдесят третьего года выведен образ Сталина, - а тут всего две или три строчки с отказом. Поразительно!
Молодой, горячий, он, как говорится, закусил удила, и решил во что бы то ни стало прорваться аж в "Новый мир" и непременно к самому Твардовскому, о вольнолюбивом нраве и смелости которого ходили легенды. Несколько раз приходил в редакцию, но не мог прорваться дальше приемной: секретарша уже его приметила, и, когда он явился в очередной раз, бодро сообщила:
- Простите, его нет, и сегодня уже не будет.
Что-то не искреннее прозвучало в ее голосе, и, разозлившись, он решительно шагнул к двери (секретарша испуганно привстала, но не успела помешать), толкнул ее, вошел и увидел перед собой рассерженно повернувшегося к нему Твардовского. Выдержав довольно недружелюбный взгляд Александра Трифоновича и, честно глядя в его небольшие, от гнева ставшие еще меньше глаза, он вежливо поздоровался и представился.
"- Что там еще у вас? - резко спросил хозяин кабинета.
- Роман.
- Большой?
- Шестьсот страниц, - несколько округлил, размер романа был побольше.
- Шестьсот? - Александр Трифонович сделал какой-то протестующий знак руками, поднял их к лицу и опустил, затем пробежался по кабинету...
- А рассказ вы можете написать? Хороший рассказ, - обрушился на меня Александр Трифонович. - Роман в шестьсот страниц - ладно, а просто рассказ?
- Очевидно, могу, - предположил я стесненно, потому что никак не ожидал такого необыкновенного натиска.
- Можете! - как-то в нос подозрительно хмыкнул Александр Трифонович.
Признаюсь, меня начало разбирать зло, уж очень по-школьному меня взялись воспитывать, оставалось одно - молча повернуться и выйти. Но получилось все по-другому.
- А у вас, простите, за "Далью - даль" - триста пятьдесят страниц, бухнул я наобум. - Никакой не роман, а всего лишь поэма, а триста пятьдесят!
Я никогда не видел, чтобы у человека так быстро менялось лицо, что-то вроде изумления мелькнуло в глазах, и вот уже Твардовский, шагнув ко мне, легонького прикоснулся к моему плечу.
- Обиделись?
- Нет, нет...
- Обиделись... Ну, где ваш роман, показывайте...
- Со мной сейчас нет, я много раз не мог к вам попасть, а сейчас зашел случайно, и вот...
- Ну ничего, приносите, обязательно прочитаем, - прощаясь, сказал мне Александр Трифонович".
Вскоре он принес в редакцию журнала свои "Горькие травы". Прочитала роман и дала довольно развернутую рецензию какая-то литературная дама... Если в "Знамени" отказали по причине сгущения красок, якобы очернения жизни, то рецензент "Нового мира", хоть и подтекстом, но достаточно понятно заявила, что в произведении слишком много оптимизма, что необходимо переделать его именно в этом направлении - углубить критический элемент и так далее. (Кстати, повесть "Тихий, тихий звон", предложенная журналу через несколько лет, опять была встречена крайне неблагожелательно.)
Кто-то посоветовал автору обратиться в "Дружбу народов", и оттуда скоро пришел ответ, что сочинение слишком остро, хорошо бы положить его в ящик стола на годик-два, а там станет ясно, что с ним делать... В "Октябре" прочитали рукопись тоже очень быстро, за неделю примерно, и ответили, что роман им не подходит по своей крестьянской направленности... Да, отныне принцип "Наши - ненаши" действовал как хорошо отлаженный механизм.
Так уж, видно, судилось этому замечательному художнику слова, мастеру романного (читай эпического!) мышления никак не укладываться в прокрустово ложе литературно-общественных канонов.
Приверженность правде, пропущенной через судьбу простого человека, через народное бытие - слава Богу! - стала его призванием, сутью жизни, настораживая власть предержащую и приводя в бешенство тьму завистников, посредственностей и злопыхателей... Пройдет четверть века после истории с публикацией "Горьких трав" (здесь приведен лишь один эпизод из его творческой биографии), и из Ленинграда придет взволнованное письмо эстетически одаренного читателя Георгия Сомова (1988 г.). Давая высокую оценку художественному мастерству и глубокому реализму "Отречения" (1987 г.), он напишет: "Я возмущен тем, что Ваше имя окружено в последнее время плотнейшей завесой молчания (...) Кстати, известно ли Вам, что в нынешнем Ленинграде Ваше имя под запретом. Ни один из ленинградских журналов мою статью не взял даже для простого ознакомления".
Видимо, так оно и должно быть, судя по главному пафосу творчества настоящего русского писателя Петра Лукича Проскурина. В ходе анализа состояния литературы второй половины прошлого века мы будем неоднократно возвращаться к этой проблеме.
Второй роман трилогии "Имя твое" (1978 г.), опубликованный пять лет спустя после "Судьбы", продолжает и углубляет тему послевоенной жизни. Художник всегда относился к народу с трепетной любовью и в этой любви было что-то более глубокое и первородное, чем обыкновенное чувство сыновней привязанности. Он стремился быть в гуще жизни и прекрасно понимал смысл происходящего. После войны общественное настроение начало меняться, а в конце семидесятых оно приобретает явный оттенок недовольства - коренные изменения к лучшему откладывались, "светлое будущее" утрачивало свою привлекательность. Способные к аналитическому мышлению начинают понимать, что в стране набирает обороты какая-то третья разрушительная сила, готовящая почву для прихода новой власти. Это давало обильную пищу для сопоставлений, размышлений, трезвых выводов и предположений.
Мысль зрелая и прочувстванная, пронизывает всю структуру романа, выводя творчество получившего широкое признание художника слова, на более высокий уровень. Он, как всегда, не пытается примирить непримиримое, не судит героев - для него важно постичь существо характеров, выявленное на изломе, в ситуациях, чреватых острым драматизмом. В своих раздумьях о пережитом он далек от умозрительных построений, ничего общего не имеющих с реальными процессами действительности. Тому пример осмысление гонки атомного вооружения державы. Сила первого атомного взрыва, произведенного над территорией "русской Азии", равнялась силе тех испытаний, которые вновь пришлись на страну. Народ отдал для этого столько, что он не мог не осуществиться, этот всплеск.
В "Имени твоем" реалистически показана жизнь страны, что проявилось и в разговоре Брюханова с академиком Лапиным на полигоне в ночь перед взрывом, когда ученый просит денег на экспериментальные работы, а Брюханов знает, что бомба "все сожрала"; и в "белом от ярости" лице Митьки-партизана (который "не боится на этой земле ни Бога, ни черта") доведенного до полного отчаяния еще одним непосильным налогом и вырубающего в слепом своем ожесточении садовые деревья; и в "длинном ряде баб с коровами, волокущими за собой бороны"; в потрясающем своей безысходностью крестном ходе густищинских баб в надежде вымолить у неба дождя; в одичалом от тоски одноногом Иване Емельянове, сутками не слезавшего со своего допотопного трактора; и неясных маленьких фигурках детей, торопливо, с оглядкой подбирающих по оврагам колхозные колоски; и в голодном, побитом матерью мальчишке за то, что взял украдкой лишний кусок хлеба, и в самой этой женщине, бросившей в лицо Брюханову-депутату страшные слова упрека, и т.д. Проскурин идет на ожесточение правды и добивается большой жизненности и художественной выразительности.
К этому примыкают и картины похорон Сталина, потрясающие обостренностью восприятия, масштабностью философского мышления, когда ирреальное и реальное как бы вливаются в единый поток, выходя за пределы возможного в искусстве. Отсюда же - "сумасшедшая мысль" художника Ростовцева "остановить мгновенье, противопоставить его хаосу, смерти, написать в е л и к у ю картину".
Но то, что он видит далеко не оправдывает все его представления о сущем. Остаются одни вопросы, на которые он как художник не может дать вразумительные ответы. Все его стройные и строгие представления о жизни и смысле ее неудержимо рушились; в чем же, в чем тогда нетленная красота, служению которой он положил всего себя, но что происходит, что происходит? Или разум и гордость человека простираются до определенных границ? Толчок, и опять главенствует инстинкт, темные, необузданные страсти? - спрашивал он себя... Ирреальность восприятия Ростовцева заводит его в дебри абстракции, где нет выбора. "Если а одном человеке заключалось все добро и гармония мира, то чего же тогда стоит тысячелетия цивилизации? Или все они, эти прославленные эпохи высочайших и художественных достижений, накручены вокруг пустоты, вокруг вечного зияющего провала, бесследно поглощающего поколения за поколением?" (Заметим в скобках, что высочайшее напряжение проскуринской мысли в узловых сюжетных перепетиях никогда не прерывается, а находит свой выход, воплощение в действиях характеров)
По-иному воспринимает происходящее умудренный жизнью Тихон Брюханов, в ином свете представляются ему "вечные вопросы" и подлинные ценности жизни и человеческих деяний. Стоя у гроба Сталина в почетном карауле, он размышляет о том, что история не раз и не два знала вот такие трагические разрывы во времени, но это всегда происходило по вполне определенным, конкретным законам, когда "одна эпоха полностью изживала себя и в жизни появлялись новые, более прогрессивные силы. Там все понятно. А здесь? Здесь все главное остается... Может быть, этот неистовый жестокий человек, любивший у себя дома, на даче ходить в подшитых, стоптанных валенках, этот властный политик, с а в о н а р о л а д е й с т в и я, просто боялся соперника рядом? А может быть, никакого прямого преемника и не нужно и быть не может, потому что вся программа на будущее уже неискоренимо заложена в самой партии?"
Тяжелые, неподъемные думы одолевают его, - и он в растерянности и тоске останавливается перед не разрешимыми законами бытия. Как и Ростовцев, Брюханов, не дает однозначных ответов на тревожащие его вопросы. Но в отличие от художника, ждущего спасения от измышленного сомнамбулического Гонца, обладающего даром ясновидца, Брюханов видит настоящую силу истории и главную движущую силу истории в ином: "в ту ночь он впервые с такой знобящей ясностью, плотски достоверно узнал, понял, ощутил, что народ действительно есть и что поэтому есть и бессмертие".
Это идея-фикс не только героя романа, но и убеждение Проскурина-художника и мыслителя, подтвержденное всей жизнью и творчеством мастера. Об общественно-политических условиях, в которых протекала его деятельность, у нас еще будет возможность поговорить.
"Имя твое" по сравнению с "Судьбой" охватывает не менее широкий круг явлений общественной и индивидуальной жизни - от прогресса науки и искусства до политики, от права до религии, от идеи личности до идеи народа и государства - все это протекает как бы в двух пересекающихся временных и пространственных пластах, связанных историей и современностью. Прием не нов, но он помогает художнику по-настоящему разобраться в важности социальных и нравственных истин, добытых умом, наблюдением, опытом и выверяемых жизнью героев. Скажем, главная правда, которую до конца своей жизни исповедует талантливый организатор производства Тихон Брюханов, пропитана верой, болью и надеждой времени и способна споспешествовать общественному прогрессу и развитию личности, но она требует и самоотверженности каждого. Правда таких как Брюхановы (и это понимает Захар Дерюгин) объединяет причину и следствие, порыв и жертвенность, дух и веру, будучи великой и трагичной одновременной - она и есть настоящая жизнь, трудная, нередко горькая, но прекрасная. И эта "главная правда", требует от героев не просто порядочности, нравственного здоровья, честности, но и личной ответственности за время, в которое они живут.
Одно из центральных мест в структуре романа занимает разговор Дерюгина с другом юности, а теперь первым секретарем обкома партии Тихоном Брюхановым. Разговор беспощадно-откровенный, предельно острый, затрагивающий не только личные судьбы, но и вопросы государственного значения. По внутренней напряженности и ярости скрытого подтекста - это сильно и ярко написанная картина трилогии.
"- Не интересно мне", - так отвечает Захар на предложение Брюханова взяться опять за колхоз. - "Я из игры начисто вышел... Разве просто жить по совести, честно - мало?" - спрашивает он Брюханова.
"-Мало, черт тебя побери, мало!" - взрывается Тихон. - "Еще надо бороться, драться! Ну, устал ты, устал я, что же, из-за нашей усталости предавать самих себя? А может быть, это и есть самое естественное состояние жизни - быть недовольным? В противном случае как двигаться дальше?.."
"- Оно, может быть и так", - нехотя роняет Захар, не отдавая пока Брюханову того сокровенного, что стало второй его натурой. - "А вот поставь себя на мое место, доведись тебе пройти, что я прошел, ты небось по-другому бы заговорил... Да и что мы с тобой сцепились? Зубы обкрошишь, а толку? Жизнь - она всегда так, к кому задом (...) А хочешь, Тихон, правду? Самую последнюю, что дальше шагнуть некуда?"
"Разгораясь, Захар словно бы тяжелел, Брюханов хотел было остановить его, не успел, и все-таки, угадывая, что услышит сейчас то, чего нельзя слышать, тихо попросил:
- Не надо Захар...
- Надо, Тихон, не пугайся, твое мягкое сиденье от этого не закачается, - Захар упрямо мотнул головой. - Продирался, продирался через чащобу, все в синяках да ссадинах, а больше всего тут! - Захар гулко шлепнул себя по груди ладонью. - Ты скажешь, у каждого так... Согласен... Не в том смак. Из бурелома выдрался, гляжу, а передо мной другой, да какой! Не обойти, не перелезть. Задрал башку, поглядел, не видно верху... Вот тут-то и екнула у меня селезенка, может быть, и стал бы карабкаться, а то и биться... Боюсь, Тихон, вот тебе моя правда. Как хочешь, так и понимай. Что как не подохну, думаю, пробьюсь а? А что же я там увижу? Боюсь, коли что не так увижу, помереть смогу. Пусть уж там, за этой чертовой стеной, сынам простор останется. Пусть они там и резвятся, разгон у них есть, а мне хватит. Что, Тихон? Ты хоть меня понимаешь?
- Понимать понимаю, а согласиться по-прежнему не могу, - сказал Брюханов. - Ни у кого нет такого права - весь мусор после себя - другим, хотя бы и сыновьям... и у тебя его нет, Захар. Что бы ты мне ни говорил и как бы нам тяжко ни было, а страна-то все равно вперед идет. Великая держава! За ней историческая справедливость, и перед миром нам краснеть не за что. Все, о чем ты говорил - это временное, наши с тобой катаклизмы отойдут, а то вечное, та главная правда, из-за которой сейчас так тяжко, самим отдаленным потомкам нашим будет светить.
Захар долго смотрел Брюханову в глаза, чувствуя, что сердце отпускает какая-то холодная, ожесточенная судорога".
Что ж, скажем мы, оба они по-своему правы. Оба! В жизни ничего нельзя объяснить с налету, а тем более предугадать. Трудна и дьявольски запутана, жизнь-то...
Так, уже в первых крупных сочинениях художник смело обращается к сложным сферам бытия, обогащая литературу сильными характерами и острыми социально-нравственными конфликтами. Раскрывая коренные свойства человеческой натуры, прослеживая внутреннее состояние личности, он изображает окружающий мир, как нечто живое, постоянно изменяющееся, сотканное из противоречий. Художественный мир Проскурина нельзя определить несколькими понятиями, он вбирает в себя сложнейшие процессы действительности.
Время стремительно уходит вперед, ставя перед обществом новые задачи, неожиданные и непредвиденные. Многое из ранее значительного и привлекательного, отодвигалось на второй план. А то, что было ново и живо в романах "Судьба" и "Имя твое" тоже начинало блекнуть, не теряя однако, своей остроты и значимости, как увидим далее.
Начиная с 70-х годов отношение писателей к человеку как объекту художественного отражения претерпевает заметное изменение. Теперь интерес к нему все чаще начинает подменяться интересом к личности с ярко выраженным индивидуалистическими устремлениями. Это неизбежно вело к измельчанию героя, придавленного грузом эгоистического начала, а стало быть, к обеднению образной системы повествования, равно как и снижению интеллектуального уровня, сужению взгляда на мир, измельчанию конфликтов. Густая тень творческого застоя начинала заволакивать литературный небосвод.
Лишь немногие осознали зловещую суть происходящего. Среди них был и Проскурин. Он продолжал создавать портрет человека в контексте естественной связи с реальной действительностью. Для него подлинное существо личности может проявиться лишь в тесном взаимодействии с народом и традицией, с эпохой и обществом. Поэтому его интересует индивидуум как составная часть русского национального характера, включенного в сложный социально-исторический процесс, а не как эстетическая категория.
Это вступало в явное противоречие с либеральной концепцией, наиболее четко проявившейся в литературных и философских сочинениях. Основной целью свободы литературного либерализма являются стремление к освобождению личности от социально-нравственной ответственности перед обществом, независимость от любой упорядоченной системы идеалов. С одной стороны, активное навязывание "прав человека", а с другой - игнорирование "прав человека и общества", "прав человека и гражданина" - весьма показательны с точки зрения литературного либерализма, который, не переставая восхвалять "права личности" демонстрирует полное пренебрежение к правам людей народа, нации и государства.
В 1980 - 1983 годах выходят в свет три проскуринские повести: "В старых ракитах", "Полуденные сны" и "Черные птицы", в которых продолжается дальнейшее углубление нравственно-психологического анализа. Здесь художник сознательно и открыто пошел на разрушение прокрустова ложа дозволенного он назвал вещи своими именами, указав на зреющий кризис в общественном сознании. Слишком горьким оказалось лекарство, предложенное им для всеобщего исцеления. Это резко нарушало привычное полусонное течение литературного потока, вызвав гоголевскую немую сцену в стане литвождей и критиков. Многие поняли, что на литературном небосводе утвердился не только талантливый, но и безоглядно смелый, истинно русский писатель, который один из первых заявил, что плодоносным выходом из создавшейся критической ситуации в обществе является осознание угрозы надвигающейся беды, а стало быть, ужесточение правды. Народной правды, которая и со дна моря выносит, и из воды и огня спасает. "Повести высветили грозные черты нарастающего к рубежу 70 - 80-х годов общественного неустройства, - осторожно писал критик, - разрыва между словом и делом, засилья потребительской психологии (в том числе, увы, в литературе и искусстве), краснобайства, казнокрадства - всего того, что (...) названо застоем и спячкой, грозящей закостенелостью, социальной коррозией. Т а к о г о от Петра Проскурина бдительная наша критика явно не ждала. Все помнят: на прежние его романы незамедлительно рождались десятки статей. А вот ответом на вступление прозаика в "романтический" период стало молчание".1
Это отмечалось в середине 1987 года, когда могильщики советского строя, прикрываясь маской "человеческого лица" А.Н. Яковлева, уже брали власть в свои руки, хотя принародно об этом еще помалкивали, т.е. выжидали.
Петру Проскурину, как ни кому другому в ту пору, удалось высветить внутренний разлад личности, в которой нашло отражение противоречия действительности, сложные взаимоотношения человека и его окружения. Условия жизни порождают раздвоенность личности, упадничество, усугубляемые и дискомфортностью внутреннего мира. Такова жизнь - и, как настоящий мастер своего дела он первый показал ее симптоматические проявления, что предполагает не уход от реальности, а расширение и углубление взгляда на нее, выражение подспудных явлений и процессов, тогда происходящих в недрах общества. Как бы то ни было, он шел дорогой народной правды. Не потому ли по философской глубине, богатству содержания и силе художественного выражения его проза и публицистика во многом превосходит то, что создано в русской литературе в 70 - 90-е годы.
Тут следует вот еще о чем сказать: за всеобщим упадком, за жизнью разлагающейся в его творениях еще не угадывается созидательный процесс, хотя и чувствуется дыхание надежды. Между тем запутанность бытия, надвигающаяся острейшая классовая борьбы, им изображены не в обособлении или пессимистической тональности, а в диалектике. Вместе с тем, внутренняя значительность измученного жизнью, но не сломленного современника составляют главную особенность произведений 80 - 90-х годов. Он изображает человеческую личность в атмосфере изменчивости бытия. Отсюда впечатляющая жизненная сила и правдивость образов, исторический взгляд на общество и судьбу человека.
Размышляя о богатстве народного характера, о том, что в русской литературе он живет, что появляется в нем и новое, Проскурин видел одно из ярчайших проявлений самобытности и глубины народности в творчестве Михаила Шолохова.
Весной 1982 года он посетил гениального художника в Вешенской. Его, вспоминал он, заворожили шолоховские глаза, какие-то неистовые, неукротимые, светоносные, словно вобравшие в себя весь мятежный дух теперь почти немощного тела; поразила и расстроила такая жестокость жизни, и, побоявшись, что это как-то отразится и у него на лице, стал смотреть в стол перед собою.
Михаил Александрович, взглянув в его сторону, тотчас спросил:
"- А что это Проскурин не в духе?
Наши глаза встретились, я взял рюмку, встал и сказал:
- Нет, Михаил Александрович, мне хорошо... Просто я рад, что я у вас, счастлив видеть вас..."
Они сидели на первом этаже в большой комнате, в столовой, все здесь было добротно, просто, удобно: и мебель, и традиционные фотографии под стеклом на стенах, и усадистый, широкий деревянный шкаф с посудой, и жена Шолохова, Мария Петровна, сидящая от мужа по правую руку. Она весело и охотно разговаривала, рассказала, как печатала под его диктовку на машинке и как он сердился, если она допускала ошибку.
"- Пришлось, ох, пришлось, - совсем по-бабьи пожаловалась она и покачала головой, хотя глаза у нее по-прежнему оставались веселыми и потому, очевидно, молодыми.
- Мария Петровна, а вы ведь этим и счастливы были, - сказал я, и она быстро как-то гордо взглянула на меня и опять, теперь важно, кивнула..."
Уже потом, в купе поезда, ему опять вспоминались неповторимые глаза Шолохова, вписавшего в эпоху трагические образы людей, вставшие в ряд наивысших художественных достижений.
Тут предпринята попытка рассмотреть Шолохова не только как народного писателя, но как явление, рожденное в недрах народного сознания, народной жизни, народных идеалов - и, как знамя, высоко поднятое и прославленное им же, народом. Вот что пишет он: "Без короткого хотя бы возврата в ту атмосферу, в которой зарождался и создавался "Тихий Дон", нельзя осознать достаточно полно причины столь могучего и неожиданного на поверхностный взгляд явления. "Тихий Дон", надо полагать, появился и как протест народной души, как выражение истинной сути социальных и нравственных исканий.
Многие и многие поколения современных наших русских (да и не только русских!) писателей обязаны Шолохову, и прежде всего "Тихому Дону", выразившему стремление к широте, к нестандартности, к смелости. Это еще один ярко горящий факел, освещающий не только исторические глубины, но и проникающий в отдаленное будущее, это опорный столб, соединяющий две разные эпохи в истории человечества в его духовной, нравственной устремленности к новым рубежам. В зыбком тумане всепоглощающего времени такие вершины редки, и все же они есть, а значит, есть и ориентиры, выстраданные человечеством тысячелетиями борьбы, значит, есть и возможность дальнейшего движения. Жизнь русского народа выдвинула из своих глубин явление такого масштаба, как Шолохов, само по себе знаменательно... Приход вслед за Толстым, Достоевским в скором времени в непредсказуемую русскую действительность нового эпического художника несет на себе печать благословения, печать неисчерпаемой и неукротимой народной души, в которой революция пробудила не могла не пробудить - новые силы. Есть несколько основных признаков всенародного значения художника, не зависящих от скоропреходящих, временных факторов. Это, во-первых, возведение в имя, всенародное награждение именем, и такое право принадлежит одному только народу, и никому больше.(...) Эпос появляется только там, где народ нравственно здоров, молод и где присутствуют прогрессивные социальные движения, и "Тихий Дон", исторически продолжая развитие великого русского реализма, еще раз принес в мир размах, удаль и непередаваемый полынный запах былин. Народ тотчас высоко поднял "Тихий Дон" как охранительное знамя неумирающих традиций своей духовности, традиций, воплощенных в вечных творениях".2 Истина глаголет устами Проскурина и тогда, когда он пишет, что шолоховские герои еще одно свидетельство молодости русского характера, его еще нераскрывшихся возможностей.
Следует сказать, что вслед за Шолоховым у Проскурина присутствует не только национальное, но и родовое начало, по сути утраченное литературой ХХ столетия. В период родовых отношений, присущих разным стадиям развития общественного сознания, сформировалось представление о коллективной личности как органической части целого, рода. Русская культура надолго сохранила принцип отображения родового самосознания. Разумеется, время постоянно вносит коррективы в законы творчества. Речь идет в частности о том, что внимание художников ХIХ - ХХ веков к человеческой личности, акцентирование на ее неповторимости привело к созданию великих творений, но вряд ли стоит абсолютизировать такой подход
Реальное историческое развитие свидетельствует о том, что субъективистская иллюзия действительности, ставшая господствующей в ближайшие после Ренесанса годы, утратила свою истинность для переживших революции и войны ХIХ и ХХ веков. И от этих иллюзий - как верно замечено нас прежде всего "освобождает... теория, отнюдь не отрицающая значение отдельной человеческой личности, но в то же время видящая подлинную основу исторического развития вовсе не в отдельной изолированной личности, а прежде всего в коллективе"3. Ибо общественные, родовые сущностные силы человека суть "силы общения". По мнению Герцена, личность человека "противопоставляя себя природе, борясь с естественной непосредственностью, развертывает в себе родовое..." Индивидуальное и родовое Герцен рассматривал как подвижное единство отдельного и всеобщего. По мере развития в личность человек все ближе подходит к их взаимообогащению равновесию, ибо "хорошо все то, что развивает слитно родовое и индивидуальное значение человека..."4
Как и Шолохов, Проскурин видит главное предназначение человека в его коллективном деянии, в восстановлении и укреплении родовых, семейных отношений (вспомним хотя бы связь поколений Дерюгиных), в гармонии человека и природы. Народный идеал социальной справедливости предстает у него в качестве родового человека. Отсюда высота общечеловеческого начала, выражающего подлинную сущность человеческой личности. Отсюда же изначальное стремление проскуринских героев к коллективу, к родовой жизни.
Так обнаруживается глубинное народное родство "двух сыновей гармонии" - Шолохова и Проскурина. Но, как увидим далее, оно проявилось не только в этом.
"- О многом сказали мне глаза гения нашего", - позже говорил Проскурин. И о том, с какой болью они следили за судьбой России, о том, как страдали, глядя на трагическую участь ее лучших сынов и дочерей и, быть может, о том с какой тоской они пережили четыре покушения на его жизнь... И о том, как едва не оборвалась его, Проскурина мальчишеская жизнь.
Из воспоминаний писателя. "После революции пришло время других людей и других ценностей. Лука Захарович Проскурин, отец мой, был человеком весьма и весьма непростым, очевидно именно революция и пробудила в нем чрезмерное чувство честолюбия и он начал все свои невзгоды и неудачи приписывать козням врагов и своих завистников. В душе он всегда был игроком, и уж обязательно и непременно анархистом, и все перемены в жизни, начиная с революции, интересовали его прежде всего тем, как их можно было приспособить к своим интересам. И вот здесь, в Севске, года за два до начала войны и случилось несчастье, перекосившее всю жизнь не только его самого, но и его семьи, связанных с ним людей. У него случилось заражение правой руки, чуть ли не гангрена, был отнят указательный палец и рука стала сохнуть - таких в народе зовут сухорукими. Ему выдали белый билет, призыву в армию он не подлежал, и когда в Севск заняли немцы, он тотчас очутился в концлагере - он был черноволос и черноглаз и его приняли за цыгана. Его же начальник, заведующий Севским гортопом Ковалев, как партийный, тоже оказался в концлагере под Глуховым на Украине (километров семьдесят от Севска) - он был вдов, жил со старушкой-матерью и двумя сыновьями. Отец вышел из концлагеря уже сломленный, согласился сотрудничать с немцами.
Где-то в двадцатых числах марта 1943 года, рано утром он подъехал к дому на санях-розвальнях, запряженных крупной серой лошадью. Он был даже не пьян. Коротко он приказал матери все бросить, собирать детей, взять только самое необходимое и уезжать. Разговоры о том, что немцы отступают и что в город вот-вот войдут партизаны, ходили уже несколько дней - мать ничего не стала спрашивать.
- Я никуда не поеду, Лукьян, - не опуская, как обычно, и не отводя глаз, сказала она. - Детей не пущу... Умирать надо у себя дома, на своей земле. Тебе все равно, не послушался, когда говорила, а теперь...
И здесь, пожалуй, впервые в жизни какая-то слепая ненависть перехватила мне горло, застлала мутью глаза; мне было нестерпимо жалко матери, именно в этот страшный момент между мной и отцом и распались окончательно еще сохранившиеся темные связи крови.
-Уходи, - попросил я тихо, хотя хотел крикнуть изо всей силы, и он, взглянув мне в лицо, как-то сразу и сильно побледнел, стал ловко совать свой револьвер в карман шинели, не сразу попал, выругался и выбежал... (Он умер в Сиднее во второй половине 70-х годов).
Потом, когда мы остались одни, было самое страшное.
...В ту зловещую мартовскую ночь, когда за нами пришел партизан с немецким автоматом, у матери даже мысли не возникло не открыть ему двери или не подчиниться. Для нее все происходящее являлось закономерным и оправданным - просто завершилось ее долгое нестерпимое ожидание, и она, даже облегченно, возможно, перекрестилась. Кстати, едва открыв дверь и взглянув на партизана, она сразу почуяла, как она потом говорила, что это пришла смертушка, и уже больше ни одного мгновения не ждала иного исхода, она не складывала вины ни с себя, ни с детей, вина была и на них, так должно было быть в мире, и она даже и на минуту не усомнилась в законности происходящего.
Не в этом ли таится ответ и на нынешнюю русскую беду, когда ограбленный, униженный народ продолжает верить своим палачам и избирать их на высшие посты в государстве? Да, темна и непостижима русская душа... Усталость и напряжение в марте сорок третьего были предельными и мать лишь (она рассказывала мне об этом много лет спустя) молила кого-то неведомого, быть может самого Бога, скорее все закончить, и чтобы мы, дети, так и не узнали ничего до самого конца.
Не берусь судить есть ли провидение, но конвоир привел нас прямо в домик Ковалева, под начальством которого работал отец до войны и детей-сирот которого уже давно опекала мать.
Нас ввели в комнату, и сидевший за столом бородатый человек (стол был завален и заставлен едой, бутылками, усыпан окурками, какими-то бумагами и оружием) спросил у матери, где прячется муж; она, естественно, ответила, что не знает.
- Все ты знаешь, сука, - повысил голос бородатый начальник и далее последовало не очень литературное выражение, частенько гремевшее у нас дома во время запоев отца. Говори, стерва, мать твою!
- Не знаю, вот тебе крест...
- А-а, крест! Не знаешь! Туда ее, слышь, Степка, туда, вместе со щенками! - окончательно разбушевался бородатый начальник, указывая на меня с братом. - Чтоб и следа не осталось! Туда, слышишь! Под горку, слышишь! Ну, чего ждешь, веди!
И не успели мы сделать от дома десяток шагов, как нас опять остановили, нам навстречу попался сам Ковалев, уже успевший вернуться домой после освобождения из концлагеря и сразу же назначенный начальником временной тюрьмы.
Ковалев вначале не узнал матери, он просто остановил партизана и поинтересовался:
- Опять ко мне? Черт те что, поспать не дают!
- Не-е, товарищ Ковалев, - впервые разомкнул уста наш конвойный Степка, и голос его оказался не по-мужски нежным, девичьим, почти стыдливым. - Энтих не к вам в тюрягу, отдыхайте себе на здоровье.
- А куда?
- Энтих под горку приказано...
Мать, да и я, сразу узнали Ковалева, но мать отошла молча и ждала, и Ковалев, в общем-то, смертельно уставший человек, с притупленными нервами и чувствами, уже готовился шагнуть мимо; скорее всего он случайно скользнул взглядом по лицу матери, случайно и нехотя, - в таких обстоятельствах редко кто способен проявить излишнюю, ко многому обязывающую любознательность. Но здесь и этого было достаточно.
- Паша? - спросил он не сразу. - Да не может быть!
Не выдержав, мать заплакала и сквозь слезы стала несвязно просить, чтобы стреляли всех сразу, и чтобы дети не мучились долго.
- Глупости ты говоришь! - заорал Ковалев бешенным, высоким криком и лицо у него задергалось... - А-ну, поворачивай все за мной... Марш! крикнул он еще громче, видя, что наш конвойный меланхолически переступает с ноги на ногу и что-то силится изречь. - Я приказываю, я отвечаю! За мной!
Все мы опять повернули к дому Ковалева, и пока ждали в одной из комнат под присмотром все того же Степки, в другой о чем-то долго спорили и кричали, затем дверь оттуда стремительно распахнулась, из нее вышагнул Ковалев, за ним бородатый начальник. Он был красен и сверх меры возбужден.
- Иди, - коротко сказал Ковалев матери. - Иди домой и ничего не бойся".
Господи, что делает с нами жизнь.
Писатель-реалист исходит из принципа необходимости художественного исследования новых сторон жизни, предполагает поиски новых форм, средств и способов отражения. Коренная задача литературы - глубоко правдивое изображение действительности во всем ее многообразии. В свое время Гоголь писал В.А. Жуковскому: "Искусство должно изобразить нам таким образом людей земли нашей, чтобы каждый из нас почувствовал, что это ж и в ы е л ю д и, созданные и взятые из того же тела, из которого и мы. Искусство должно выставить нам на вид все доблестные н а р о д н ы е наши качества и свойства, не выключая даже и тех, которые, не имея простора свободно развиться, не всеми замечены и оценены так верно, чтобы каждый почувствовал их в себе самом и загорелся бы желанием развить и взлелеять в себе самом то, что им заброшено и полузабыто. Искусство должно выставить нам все дурные наши народные качества и свойства таким образом, чтобы следы их каждый из нас отыскал прежде всего в себе самом и подумал бы о том, как прежде с самого себя сбросить все, омрачающее благородство природы нашей".
Петр Проскурин является достойным наследником традиций русской классики. Он отстаивает, необходимость отражения главных качеств и интересов человека, способных подвигнуть его на самоочищение и самоусовершенствование, а равно превращение из объекта истории и субъект ее. В этом плане значительный интерес представляют его размышления о Достоевском. Начать с того, что творческие достижения писателей ХХ века не отменяют бессмертных творений великих предшественников, ибо абсолютная художественная истина так же недостижима на данном витке исторического развития, как неисчерпаема жизнь и сама природа человека. Традиция плодотворна тогда, когда она побуждает к поиску правды, новых средств выражения, заражает энергией социальной активности, а не толкает на путь слепого подражания. С давних времен замечено, что гения нельзя задвинуть за ширму истории, но можно попытаться истолковать его в свою пользу.
Так, например, было и есть с творчеством Ф.М. Достоевского, к которому Проскурин относился с особым вниманием и уважением. Тут есть свои причины и глубокие корни. Его позднее творчество тесно соприкасается с Достоевским, сближает их творческие методы - это и "фантастический реализм", и взаимопроникновение реального и фантастического, и, наконец, мистические мотивы. Внутренние токи эпох как бы пересекаются в художественных мирах писателей. Не случайно Проскурин подчеркивал, что в художническом гении Достоевского с самого начала и на всем протяжении его жизни шло бурное крушение морали христианства, из чистой религии Бога и духа давно превратившегося в беззастенчивое средство служения правящей верхушке, еще в допетровские времена вызвавшее тяжелейший русский раскол, прошедший затем через русское православие и так или иначе отразившийся на русской литературе и на русской философии.
Духовное состояние людей, их поиски, глубины психологических процессов, а не только показ социальных противоречий действительности - вот основные слагаемые реализма великого писателя, близкие Проскурину. "Меня зовут психологом - неправда, - писал Достоевский, - я лишь реалист в высшем смысле, то есть изображаю все глубины души человеческой". Разумеется, художник выступал против узкого взгляда на реализм, противопоставляя ему свой реализм в "высшем смысле". "Реалисты неверны, - утверждал Федор Михайлович, - ибо человек есть целое только в будущем, а вовсе не исчерпывается весь сегодняшним". Почему? Да потому, что "нас знакомо лишь одно насущное, видимо текущее и то только наглядно, а концы и начала - это все пока еще для человека фантастическое", Такой подход давал возможность прессировать временные пласты - прошлое, настоящее, будущее - устанавливать связи между современностью и всемирной историей, отдельной человеческой судьбой и многовековой цивилизацией, сближать преходящее и вечное.
Отсюда длящаяся не стихающая душевная боль и нравственная мука личности и столетняя история как всего лишь "мгновение" в развитии человечества. Для Достоевского "вечное" есть некое изначальное свойство человеческой души, находящее свое выражение и в трагической раздвоенности, в извечной борьбе между добром и злом, и он находит выход лишь в духовном совершенствовании и прощении. Это, кроме всего прочего, сближало русских гениев. "Я никогда не видел этого человека и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что это был самый, самый близкий, дорогой, нужный мне человек", - напишет Толстой в письме к Страхову, узнав о смерти Достоевского. Навсегда уходя из Ясной Поляны, гениальный художник оставил на столике раскрытый том романа Достоевского "Братья Карамазовы".
Проскурин исповедует реализм и правду, пронизывающих все творчество Достоевского, равно как и его человеколюбие и поразительная нравственная чистота. Сам Достоевский не видел иного Ноева ковчега в накатывающемся на человечество и на человека потопе религиозных, социальных и биологических катастроф. Он непреходящ именно смятенным, стихийным предчувствием, говорил Проскурин, ибо в своем творчестве именно он, как никто больше в русском девятнадцатом веке, отразил конфликтное состояние самой эпохи, поднялся на ее критическую точку и через свое больное сердце пропустил космические силы будущего вулкана. "Преддверие колоссального по своим социальным последствиям извержения, предзнаменование перехода человечества (для Достоевского человечеством и была прежде всего русская душа) на иную качественную ступень нашло отражение в его творчестве с невиданной силой и освещении оборотной, темной и потаенной стороны бытия и личности, в исследовании и подробном бытописании которой Достоевский пошел до последнего предела... Он запечатлел пороки и проклял страдания, и в этом революционность и вечность п р и з в а н н о с т и гения Достоевского, его тень будет благословлять униженных и оскорбленных вечно".
Классика не только многому учила Проскурина, но и давала обильную пищу для размышлений и обобщений. Робкие попытки писателей 70 - 90-х годов затронуть в своих сочинениях серьезные проблемы политического, общественного или нравственного характера ни к чему не приводили и кончались легкой игрою ума и лирическим пафосом. Они уже не умели ни негодовать, ни печалиться, ни смеяться и жизнь не ставила им трагических вопросов.
Проскурин знал, что хотел сказать, ибо близко стоял к недрам народного бытия. Природа одарила его большим даром, замечательной памятью и редкой способностью постигать существо явлений и событий - и он с благодарностью пользовался ими. Добавим к этому колоссальную начитанность, глубокое знание жизни и трудоспособность, и мы поймем на каком природном фундаменте покоился его талант. Отсюда бесконечный творческий поиск, сомнения, неудовлетворенность и огромный труд в отыскивании истины и ее отстаивании. Все это толкало его к глубоким и мучительным размышлениям о сути творчества, о непостижимости природы художественного дарования.
Вслушаемся в внутренний монолог, передающий момент воображаемой встречи художника со своими героями. "Выхожу уже ночью, почти в двенадцать, на пустынную Комсомольскую площадь. Холодно, чувствуется Амур. И навеяло какое-то почти физически тягостное ощущение своей ненужности, все исчезло в пространство города, вдруг из ничего завязалась и все яснее стала проступать и уже полузабытая жизнь, все жили молча и безлико, их было много, и только пристально присмотревшись, можно было хотя бы приблизительно узнать их. Они родились в моем воображении на этих улицах и площадях, вошли в рассказы, повести и романы, и вот теперь, пользуясь случаем и моей слабостью, минутой душевного смятения, появились из ничего, из воздуха, чтобы напомнить о себе и несколько позлорадствовать над своим творцом, - они все те же, они не изменились или, вернее, они менялись больше в сознании других, вместе с другими, а вот тот, кто вывел их из небытия, уже не тот, ах, как он изменился и постарел! И о н и спешат, спешат на запоздалое свидание с любопытством, некоторые - с жалостью, а ныне со злорадством - беззвучные, неистово кружащиеся стаи теней с мягкими, неслышными крыльями: вот-вот готов сорваться непоправимый, ненужный вопрос. Ну, глядите, хочется крикнуть им, спрашивайте! Спрашивайте! Что же молчите? Да, вот он я, вернулся в те места, где все вы родились, и чем же это я вам не угодил? Что же вы кружите безостановочно и безгласно? И что есть вы? Жизнь? Химера? Или всего лишь опять всколыхнувшаяся тишина в душе? Что, холодно, неуютно в мире?.. Ну вот ты, молодой лесоруб, едва-едва познавший первые радости жизни, первую женщину, чего тебе не хватает? Ты уже разочаровался, постарел?.. А ты, угрюмый таежник, помнишь золотой блеск самородка и затем руду, дымящуюся человечью кровь?.. Или вот ты, уставшая женщина, мать, потерявшая все, что было дорого и свято, вначале любовь, а затем и сыновей? Что же вы ждете и что я скажу вам? Не придумал ли меня самого неведомый творец и не бросил ли кружить и метаться в этом дремучем мире?"
Тут уместно напомнить о том, что он один из тех, кто упорно размышлял о секретах художества с его глубинным потаенным и ревниво скрываемым самой природой смыслом. Да, это тайна, порог которой не дано переступать даже гению. В подтверждение своей мысли он ссылается на смерть Андрея из "Войны и мира" Толстого. Княжна Марья и Наташа, поняли в последние минуты нечто такое в князе Андрее, перед чем померкло и отступило все свое, все, что их мучило до сих пор. Толстой не сообщает и не может сообщать, что они поняли конкретно. И он стремится выразить это понимание через тень чувства, которое нельзя передать словами. "Они чувствовали, что не могли выразить словами того, что они понимали... но вместе с тем чувствовалось, что он не понимал живого не потому, чтобы он (князь Андрей. - Н.Ф.) был лишен силы понимания, но потому, что он понимал что-то другое, такое, чего не понимали и не могли понять живые и что поглощало его всего".
Здесь Толстой оставляет тайну конкретного понимания предмета где-то за границами письма, он как бы останавливается на пороге тайны, которую не дано постичь - и тем ярче, напряженнее встает вопрос, обращенный к вечному и великому в самом человеке. "Вероятно, это и есть безошибочный признак гения, - продолжает размышлять Петр Лукич. Пробудить в человеке зверя не трудно, а вот высветить в нем Бога, да еще так, чтобы стало близко миллионам, под силу только немногим художникам". Прекрасно сказано, не правда ли? Эстетические взгляды Проскурина - одна из поучительных и интереснейших страниц литературы прошлого столетия.
Вообще, когда заходил разговор об искусстве, он светлел, преображался, увлекал собеседника искренностью, неординарностью суждений, глубокими знаниями театра, живописи, музыки и, конечно же, литературы и с большим уважением относился к собратьям по перу, внимательно следя за их творчеством, радуясь их успехам. Но и требования были высоки.
Как-то у нас зашел разговор о литературной критике. Он долго отмалчивался, а затем резко произнес: "Вот ей теперь (на дворе стоял сентябрь 1988 года) развязали руки и что же получается? Сразу все окончательно распались на группы, тотчас выявилось, что национальная русская критика стоит перед теми же, наглухо запертыми воротами, перед которыми ее поставил еще достославный семнадцатый год и еврейская экспансия в русскую литературу и культуру. Разгромив русскую национальную интеллигенцию, революция, естественно, стала выращивать на опустевшем месте нечто свое. Русский театр пал, русская литература упорно и цепко пока держится, но оценку ее почти полностью перехватила либеральноинтернациональная критика, пользующаяся любым случаем принизить национальную русскую культуру, умалить ее значение, и выпятить в ней роль посредственных русскоязычных авторов. Что интересно, так это неимоверное оживление подобного сочинительства в моменты неурядиц, перемен, переломов в обществе. Как во время мора или войны появляется масса трупных мух, так и теперь, когда в стране шаткость и неустроенность, расплодилось множество критиков на всех направлениях жизни: все умны, все всё знают.
- Но вот примечательная черта - в литературе появилось почему-то сонмище критикесс, злобных и тупых. И несколько критикесс Ивановых, знаю Татьяну и Наталью, но еще блистает некая Латынина, некая Лосото, и бог знает, сколько еще. Они летают по страницам газет и журналов дружной и согласной стаей, и все больше и больше заражают жизнь трупным ядом; они не могут этого не делать, это их естество, и яд в них присутствует и вырабатывается постоянно, как молоко у кормящей матери. Вот только в каких железах? Сейчас это заражение народного сознания называется "свободой, гласностью и перестройкой", или, несколько вернее, умело маскируется под перестройку, то есть, под обычную каждодневную жизнь любого человеческого общества, которое просто в силу законов природы не может ежедневно, даже ежечасно не меняться и не перестраиваться, расти, развиваться, стареть, обновляться".
Чтобы отвлечь художника от невеселых дум и несколько смягчить его суровое, но справедливое суждение, я попытался перевести разговор в юмористическое русло, мол, ступили на забытую почву и можете угодить в самое гибельное место.
- Как так? - усмехнулся он.
- Можно считать, что одним из величайших завоеваний "развитого социализма" в области музыки стало явление "музыковедьм", а в сфере литературы - "дам-критикесс". Оно, это явление, можно сказать, эпохального значения. До сих пор бурное шествие по планете homo sapiens не было отмечено активным присутствием критикесс в словесности. Всякие там "сердитые" Писаревы, "неистовые" Виссарионы, "ядовитые" Добролюбовы и прочие Зоилы мужского пола свирепствовали в литературе, а женщин среди них не наблюдалось. Конечно, во всяких там салонах они давали о себе знать в словесной форме, но чтобы в журналах или в газетах - подобного не замечалось.
- Вообще в анналах истории до сих пор ничего вразумительного не обнаружено об этом предмете. Даже в Древней Греции не выявили отчетливых следов литературных критикесс. А ведь там было все: рабство и свобода, трагедия и философия, демократия и комедия, даже поэтессы, представьте себе, фигурировали, например, Калипсо из острова Лесбос. А, критикесс, как таковых, не было. Ужас какой-то!
Они появились тысячелетие спустя, когда эмансипация прекрасного пола достигла своего апогея и род людской начал бурно развиваться, а затем невыразимо процветать под женским знаком.
Критикессы - явление весьма характерное для второй половины ХХ века. А каждое явление имеет свой облик, свою суть, свой пафос, как сказал бы Гегель. Обладают ими и критикессы: "Умные, острые, злые, как осенние мухи... - Татьяна Иванова, Наталья Иванова, Алла Латынина, Инна Ростовцева, Алла Марченко, Лариса Баранова - Гонченко... Они точно знают, как и подобает женщинам, что хорошо, что плохо, как надо и как не надо, чаще всего бескомпромиссно раздают восторги и оплеухи, исходя из неких, впрочем, не совсем ясных позиций, отдаленно напоминающих салонные взгляды дам начала века или пародию на них" (Лариса Васильева).
Богато одаренные диковинным воображением и железной хваткой, эти "мимолетние виденья" с пренебрежением относятся ко всему, что не согласуется с игрой их ощущений. Сие придает их опусам особый шарм. Но главный секрет их состоит в том, что у них мужской закваски больше, чем бабьей... И не приведи Господи попасть писателю под горячую руку разгневанной критикессы. А уж если она начнет философствовать... Не стоит, однако, углубляться в проблему - литературные дамы не любят шутить на сей предмет.
- Иронизируете. Между тем, судя по состоянию современной русской литературы, дела наши не блестящи. А откуда ждать помощи? Все опоры разрушены. Вот вы упомянули "развитой социализм". Неумные побасенки партийных бонз, не более того. К построению социализма общество только приблизилось, а они уже затараторили "развитой социализм", "развитой социализм". Вот и допрыгались.
- Есть разные пути цивилизации. Есть цивилизация западного плана, а есть евразийского. Наша страна одно время стремилась к социализму. Это, как я понимаю, было ближе к цивилизации евразийского плана. Но у нас все это выродилось в "цивилизацию" одной партии, что, естественно, привело к деградации во всех отраслях экономики.
Но значит ли, что социализм в целом оказался никуда не годной цивилизацией? Ведь смотрите, какой был наработан интересный статус социального общежития. Давайте вспомним про здравоохранение, образование, про доступные широким массам связь и пути сообщения.
А что теперь, в 90-е годы? Большинство северян лишены возможности не то что съездить к родственникам в гости, потому что билет до Москвы стоит от 6 до 10 тысяч рублей. Они не могут даже позвонить друг другу. Услуги связи стоят нынче бешеных денег.
На мой взгляд лучшие социальные наработки двадцатого столетия должны были войти в двадцать первый век. Мы же от этого отказались. А вот другие страны этот опыт, накопленный социализмом в плане доступности народу здравоохранения и образования, наоборот, взяли на вооружение. Я имею в виду Англию, Швецию и многие другие государства...
- Какова же формула выхода? Пока не будет национально мыслящего правительства, ничего не произойдет. Мы по-прежнему каждый день будет стоять перед вопросом: "Как выжить?"
- Мало утешительного...
- Меня часто спрашивают: откуда в моих последних книгах так много мистики?
Мир сейчас стоит на пороге катастрофы. Рушатся целые цивилизации. Под ударом - христианство.
Человечество находится в броуновском движении. Может поэтому художник вынужден использовать сегодня самые разные приемы. В том числе и обращение к мистике. Кстати, один из своих рассказов я назвал "Число зверя". Это не случайно. Это число - 666, символизирующее приход Сатаны, приближение Апокалипсиса. Я, обратившись к конкретным именам, самым высоким в истории двадцатого века, начиная с Ленина, попытался понять как же так получилось, что мы вдруг оказались перед крахом".5
Подобные признания дали повод благоденствующим "живым классикам" обвинить художника в пессимизме. Подобные утверждения происходят от того, что они смешивают художественные приемы с художественным мировоззрением.
Так ли это? Посмотрим.
В конце ХХ - начале ХХI веков мало кто из литераторов и ученых (да простится наша откровенность) по-настоящему задумывается над существом процессов глобального масштаба, угрожающих человечеству. Мир сорвался со своих петель и летит в пропасть, судьба его непредсказуема и темна, а пути, неисповедимы, вещают со всех щелей и углов силы зла. Посему, мол, и грядет глобализация, несущая в себе неведомую цивилизацию, основанную на иных законах бытия, на иных энергетических ипостасях и теперь остановить или что-либо изменить в этом плане нельзя - человек слишком слабосилен и ничтожен перед законами всесильной неизбежности. Ему, человеку, только кажется, что он могуществен или, по крайней мере, обладает волей и способностью влиять на сложные жизненные процессы - это заблуждение, мираж воображения, галлюцинация души.
Смотрите же, кончается одно столетие и наступает очередное - и что же наступил социальный прогресс, изменился человек в лучшую сторону? Отнюдь. Мир стал немилосерднее и циничнее: выросла преступность и неизлечимые болезни, быстро увеличивается число нищих, обездоленных и голодных, а кучка, захватившая власть и присвоившая себе мировые богатства, стала еще алчнее и развратнее, в то время как бедные - еще беднее, униженнее и низведены до скотского состояния.
Кроме того, посланцы князя тьмы вселили дух обреченности и страха в души целых народов... Выход один - борьба против сил зла до конца.
Как настоящий художник и глубокий философ Проскурин мыслит категориями эпохи, на которой лежит отблеск трагизма и мистики. В рассказе "Огненный ангел" (1997 г.), подвигая Скурляева на подвиг во имя спасения отечества, Возинов напоминает ему о предельном упадки души человеческой о силе зла, о том, что Россия, как один из духовных и нравственных столпов человечества повержена, а ее народ на глазах хиреет...
Еще несколько десятилетий - и память о нем сохранится лишь в преданиях и легендах. С Севера и с юга наползают пустыни, города во власти банд, народ вымирает, отравлена вода и земля, генофонд русских почти уничтожен и все началось с разрушения его души. На очереди - Азия, силы зла уже пробуют на прочность культуру Японии, Китая, Индии... Дальше - мрак, хаос, безмолвие. И сейчас любой, в ком тлеет искра Божия, должен бояться опоздать сказать свое слово, уверяет герой "Огненного ангела". И он недалек от ужасающей истины.
Художник умеет точно и сильно передать атмосферу ускользающей реальности, текучести, зыбкости бытия, наполненного призрачными, фантастическими картинами и причудливыми фигурами. Это из области мистических видений, способствующих проскуринскому умению связывать в тугой узел реальное и ирреальное, общее и единичное, вечное и скоропроходящее, смешное и трагическое. Так подлинная человеческая жизнь предстает в рассказе как бы подсвечена лучами фантасмагории.
В этом свете по-новому предстает и образ Батюшина из рассказа "В час искушения" (1997 г.), жизнь которого "проскочила в непризнании". Вот он подводит итог пройденного пути, усеянного острыми каменьями и ухабами: "...все было расплывчато и далеко, - жизнь прошла. Кому же он служил себе, Богу, сатане, людям? А что такое люди, что такое человек? Разве кто-нибудь знает? Или он служил русскому народу? А что такое - русский народ, да и вообще, что такое - народ? Еще один век кончается приходит очередное тысячелетие, а кто считал, кто положил этому глупому счету начало? От русского народа осталась лишь размытая тень, он окончательно лишен воле к борьбе и победе. Его вызывающее равнодушие к собственной участи изумляет, и его нельзя больше пробудить, он пребывает в каком-то летаргическом сне и, вероятно, так и растворится в мареве времен, не пробудившись, - так уже исчезали десятки и сотни малых и больших племен и народов. Но кто он такой сам, чтобы судить? Некий Батюнин, написавший несколько сотен никому ненужных картин? Жалкий неудачник, возомнивший себя на смех людям пророком? Человек не должен быть смешным, особенно в старости. Зачем рассуждать о запретном? Народы рождаются, расцветают и вызревают, затем уходят по своим, никому неведомым законам, и путь их темен и жесток..." Кажется, нет никакого просвета, все погибло, а вместе с ним сгинуло и все что ни было достойно в этом талантливом человеке.
Ан, нет. Когда приходит дьявольский посланец Всемирного Аналитического Центра и сулит издание картин истосковавшегося по известности этого настоящего мастера миллионными тиражами, деньги и прочий материальный дрязг за один росчерк пера о сотрудничестве с Центром, Батюнин отказывается подписывать соглашение. "Я - гол, как сокол, у меня не осталось ни одной самой завалящей работы... Ни эскиза, ни наброска - все продано и пропито!.. Вот только каминная решетка выполненная по моей прихоти в пору расцвета соцреализма. Что вы так трагически смотрите, я ведь весь свой долгий век был изгоем, все свое вбухал в русскую идею, и вот... завершение - пришлось отдавать свое самое дорогое за кусок хлеба, за бутылку водки... И я, поверьте, рад своей нищете, по крайней мере, даже сейчас ничего подписывать не придется". И к изумлению дьявола из преисподней, именуемой теперь Всемирным Аналитическим Центром, Батюнин поджигает свой дом, погибая вместе с посланцем темной силы.
Проскурин-художник любит испытывать своих героев на прочность, ставя их перед роковым выбором. Вместе с тем, он стремится проникнуть в глубины исторических событий, поднимая на поверхность то, что спрятано в потаенных уголках души и разума соотечественников.
Из записной книжки писателя. 03.04.93 года. "Сегодня ночью перечитал "Окаянные дни" Бунина. Сколько тоски, любви, желчи, ненависти, бессилия... И сколько затаенной надежды на возвращение привычного, уходящего в небытие русского дворянского бытия... Недоумевающий Иван Алексеевич Бунин, обнищавший русский дворянин и поэт, ужасающийся варварскому перерождению русского языка... не мог понять и принять, может быть, одного действительности и зыбкости русской души, ее падкости на всяческие лжепосулы и лжеобещания, но этого никто и никогда понять и объяснить не мог и вряд ли когда сможет. Такой она уж выродилась из европейско-азиатского мрака, русская душа, и такова, очевидно ее приспособляемость выживания в борьбе с врагами, непрерывными волнами накатывающимся на просторы русской души, то и дело выплескивающие парализующий трупный яд неверия в самое себя и отрицание самое себя.
Бунин все искал причины самой русской сути, в самом русском национальном характере и отсюда его тоска и ужас - ощутить себя частью "неполноценного" народа, предназначенного самой природой к порабощению; но если и знал о них, то не рисковал касаться темных мировых сил, издревле ведущих скрытую и подлую борьбу по захвату власти над миром, над всеми народами, и не мог еще понять, что вся власть на земле, сколько бы ее не было, взаимосвязана и строго дозируется и распределяется по средствам особо тайных организаций и центров и давно сросшегося с ними еврейского бездонного золотого мешка - вот паутина, в которой одинаково бессильно бьются и дергаются и Наполеон, и Линкольн, и король английский, и монарх русский, и Ленин и Гитлер, и Сталин; не обходит это правило ни восток, ни Запад, лишь действует иначе и приспособленнее к обстоятельствам времени и характеру народа.
""Окаянные дни" - свидетельство бессильного в своем прозрении пророка, - катастрофа уже надвинулась, и материковые пласты уже заскрежетали, стали смешиваться, но это не только катастрофа России, это подступающий апокалипсис всего человечества. Столетием раньше или позже какая разница?"
Достоинством литературы любой эпохи является отражение жизни в социально-исторической конкретности, показ реальных причин, вызывающих общественные сдвиги, тенденции, добродетели и пороки. Для этого писателю важно находиться в гуще интересов своего времени.
Тогда в его сочинении мир истинного и справедливого пребывает в тесной связи с объективным ходом исторического развития, то есть должное и действительное взаимодействуют тесно между собой. Речь идет об эстетическом освоении действительности, которое принципиально отличается от любого реального опыта человека.
Настоящий писатель - это мысль, на нем лежит обязанность приобщить современников к тому, что происходит сегодня, равно как и подготовить их к восприятию событий, которые могут произойти, к счастью или несчастью, на скрещивании исторических координат. Каждая из наук рассматривает человека с какой-либо одной стороны, и лишь искусство дает о нем представление в целом. Но жизнь прекраснее, трагичнее, разнообразнее и т.д. наших представлений о ней. Поэтому истинный писатель, близко стоящий к недрам народного бытия, обречен на творческие муки, равно как в некотором роде уподобляется страннику, бредущему по опаленной солнцем пустыне.
Важнейший принцип поэтики Проскурина состоит в создании сильных характеров, нередко поставленных в экстремальные ситуации. Речь идет не только о типе творчества, но и об основных принципах реализма второй половины ХХ века, в котором переплелись правда и вымысел, реальные и фантастические начала. Осмыслить сущность и назначение жизни нельзя без глубокого постижения существа человека, социальной среды и природы. Вместе с тем выработать философские убеждения - значит создать настоящие явления искусства, ибо философы не только мыслители, но и художники. Проскурина всегда занимали "сложные вопросы", он из тех русских писателей, который обладает большим талантом и духовной силой, позволившим ему вырваться из-под гнета косной общественно-литературной среды и поставить свое творчество на службу национальных интересов. Отсюда - его тревога и боль за судьбу России, за бедственное состояние русского человека. С большой силой это проявилось в его крупномасштабном произведении "Отречение".
Заключительный роман трилогии "Отречение", вышедший отдельной книгой в 1993 году, как большинство сочинений взыскательного мастера, давался нелегко. Здесь с особой обнаженной жесткостью почувствовалось сопротивление материала. Автору нужно было идти или на упрощение, либо вновь и вновь искать единственно верное в данной ситуации и для главного персонажа душевное движение, поступок, реакцию на то или иное событие, заранее зная, что это вызовет новую лавину неожиданностей и усложнений. Героя нельзя принуждать, ему нужно помогать развиваться, сохраняя в нем полноту и противоречивость жизни, т.е. изображать таким, какой он есть - и тогда он жизненен, правдив. Он несет на себе сложнейший отпечаток индивидуальности самого творца и, конечно, многочисленных, часто весьма противоречивых веяний времени. Требование гармонии не исключает, а, наоборот, заключает в себе стереоскопическое видение и воплощение жизни, ее симфоническое звучание, и отражение ее полноты. Тут по опыту знал художник, он обязан быть особенно чутким, ибо, пропуская через себя огромную реку жизни, нередко мутную, а то и отвратительно грязную, важно не потерять ориентиров и не потерпеть крушения.
Видимо следует еще раз вспомнить о роли и значении образа положительно прекрасного человека (положительного героя), преданного анафеме позднесоветскими и постсоветскими деятелями. Имеется в виду главный персонаж трилогии Захар Дерюгин, который жил в творческом сознании художника тридцать лет и порою действовал по своей собственной воле. Характерный для Проскурина принцип символического укрупления событий и характеров, равно как неуемное стремление быть в гуще народной жизни мощно проявились в образе Дерюгина с его цельной неукротимой натурой, взрывчатой и противоречивой в психологическом и социальном плане. "Вы сильный человек, Захар Тарасович, - скажет учительница Елизавета Александровна, - только пропастей в вас, пожалуй, многовато".
На фоне бурного времени эти "пропасти", усиленные общественно-политическими обстоятельствами, когда "у мужика новая-то жизнь не сразу выходит, наизнанку его ненароком выворачивает", оборачиваются нередко зияющими провалами в судьбе Захара. Ибо, понимает он, ломка освященных веками традиций, устоев, обычаев идет по живому телу народа: "Это ж надо, все на дыбы вздернуть, живого места не оставить от вековой жизни! Она-то была, вон как из нее кровища хлещет, а ведь из дохлого она не потекет". Это истинно народный взгляд на происходящее, народная оценка жизни, как она есть.
Здесь как бы сливаются линии Михаила Шолохова и Петра Проскурина, бросая беспощадно-ослепительный свет святой правды на состояние мира. Если внимательно присмотреться, можно заметить, что в философском и духовно-нравственном плане судьбы Захара Дерюгина и Григория Мелехова во многом схожи, более того, Захар, как неутомимый правдоискатель, является продолжением Григория. Их многое объединяет - поиск истины, ошибки, заблуждения, трагизм судьбы.
Разница же в том, что Григорию Мелехову выпал жребий угодить под губительные жернова истории на заре переходной эпохи, а Захару Дерюгину трижды испить сию чашу - коллективизация, Отечественная война, начавшийся развал государства, - пройдя путь на душевную Голгофу от веры до отречения... И все-таки он сдюжил, не пал духом, не стал жертвой глубокого безверии и пессимизма, а равно и религиозно-мистического экстаза, коим ныне пытаются щеголять не только литературные персонажи, но и сочинители.
Знаменательно, что художник искусно, без нажима переводит своего героя из реальности в сферу легенды, предания - и мы согласны с его новой ипостасью. Он как бы наделяет Дерюгина (по крайней мере в сознании народа) бессмертием. Таково волшебство настоящего искусства! "Высокого, прямого старика со стершимся лицом и пронзительным взглядом из-под тяжелых, обесцвеченных временем косматых бровей не раз видели то в одном, то в другом городе, то где-нибудь на дороге к Новгороду или Владимиру... Видели его с заплечным мешком и в Киеве, в Печерской лавре... А еще говорят, что видели его в одном из московских храмов... Этот удивительный старик, отказавшийся назвать себя, сказал всего несколько слов о том, что Бога, может быть, и нет, но что Бог необходим... Вероятно, это был и не зжеский лесник, старики, так же, как и дети до определенной поры, часто бывают похожи один на другого".
Интересно, как виделся самому создателю его герой? Вот что пишет он в своем дневнике 20 января 1990 года. В начале января 1990 года, а точнее 3 января, "отнес последнюю завершающую книгу трилогии в журнал "Москва". Роман "Отречение" сложился весьма парадоксальный, Захар Дерюгин словно повторил свой путь, но теперь уже от устья жизни к ее истокам. На его мужицкую судьбу наложился еще один пласт откровения ранее не подвластный ни вскрытию, ни осмыслению для такого, как сам Захар Дерюгин, и часто опасался, не случилось ли от подобного поворота, единовременно возможного в поисках истины, распада образа, его деградации? Стоять рядом со своим героем чуть ли не тридцать лет (с 1961 года, когда были написаны первые страницы трилогии), и не притерпеться к нему, не впасть в отношении его в ересь, было почти невозможно: что за образ получился, что он в себе таит? Именно в нем под конец сосредоточилась вся зыбкость и неуверенность человеческой судьбы в завершение двадцатого века, но в нем сохранилась и неистребимая вера в чудо, народный оптимизм, русская народная жизнестойкость, во многом уже извращенная и подорванная предшествующими десятилетиями партийной тирании именно русского народа, его истории. Что же произошло - вставал вопрос перед романистом и его героем - вдохновенные пророки? Гоголь? Тютчев? Достоевский? Лесков? Своим гением, своим космическим пониманием духовности, они невольно привлекали излишнее любопытство всегда ревниво следившего за русской жизнью Запада и ненависть Европы, в основном уже успокоившейся и умиротворенной, давно оставившей поиск души и Бога, и лениво и сытно колышушейся в прилизанных и всегда одинаковых берегах размерянной животной жизни. Россия подсознательно раздражала Европу не только своей неуспокоенностью. Была и остается теперь главная причина - ее природные богатства, огромность, территориальная протяженность из материка в материк".
Все это так или иначе отразилось в трилогии и с особой силой звучит в ее трагической части, т.е. в романе "Отречение". В образе Захара Дерюгина Россия прошла почти весь XX век, изнемогая и падая под тяжестью своего креста, влача его на свою космическую русскую Голгофу. И теперь на глазах всех обитателей планеты снимают с креста безжизненное, но еще не мертвое тело России под улюлюканье и свист отечественных и закордонных нетопырей и хоронят, заваливают бранью и грязью... Но в какой же могиле, страшно "цивилизованному миру" - подряхлевшему, изолгавшемуся и поглупевшему - а вдруг воскреснет и опрокинутся горы от океана до океана, а сами океаны выплеснутся из своих берегов? Но воскреснет ли? Этот вопрос не дает покоя Захару Дерюгину.
Полвека мучил он и Петра Проскурина.
Выше отмечалось, что тема народа России, русского характера пронизывает все творчество художника. Но в "Отречении" она звучит более тревожно и обострено, чем в предыдущих сочинениях. Послушаем Шелентьева, занимающего в правительстве высокий пост, человека все понимающего, но вынужденного исполнять "дурацкую роль солдафона и тупицы". "Что, если русский народ объективно изжил себя и действительно обречен? Взгляните на него строго и беспощадно: но разве от вас ускользнут признаки тления на этом огромном, некогда могучем теле? - спрашивает он у собеседника и отвечает. - У него деформировано чувство самосохранения, полностью разрушен необходимый для здоровой жизни инстинкт. Именно русский народ подвергся на протяжении последнего века смертельной дозе чужеродных инъекций. Он не смог защитить самое святое - свой генофонд, свою историю, свою культуру, свои могилы... Я - реалист, Иван Христофорович... да. Не знаю, о каком народе вы говорите. Он ведь живет и действует, видит и ощущает себя в состоянии глубочайшего гипноза. Народ же вас еще оскорбит и прогонит прочь: он видит себя в кривом зеркале, национальное поношение воспринимает за достоинство, униженное положение - за подъем... На свою обезображенную землю он смотрит равнодушными глазами наемника: посулили на ночь стакан водки и женщину, и рад".
Академик Обухов возразит Шелентьеву: "Простите, я не хотел обидеть, но оскорбить самое святое для любого нормального человека - свой народ... Да, математика не знает нравственных категорий, но это не только глубоко безнравственно, это, простите, античеловечно!.. О русском народе написаны горы лжи, особенно постарались романисты, они его превратили в какое-то хамское отродье, способное глотать любое говно. И любители заколотить его поглубже в могилу никогда не переводились, и в последнее время они вообще чудовищно плодятся. Они пытаются всучить народу сизифов камень как единственную цель и смысл жизни, эту ложь от самоослепления". Обухов верит, что к русскому народу еще придут за обретением души со всех концов зачумленного мира.
Высказано и еще одно мнение, противоречащее общему замыслу произведения: "Ненавижу этот народ! - вырвалось у Сталина помимо воли, он должен был сейчас кому-то пожаловаться. - Слишком терпелив и плодовит. Закованная в берега православная русская стихия больше, чем угроза... Да, слишком талантлив и необуздан, главное, непредсказуем. Трудно держать в узде. Никогда не верил и не верю в его смирение... Вынужденная личина... А во всем ведь должно соблюдаться равновесие..."
Тут романист явно погрешил против истины, в чем он впоследствии вынужден был признаться.
Стало быть, проблема народа вовлекает в свою орбиту политику и науку, мораль и государство, общество и личность, высекая острейшие, непримиримые конфликты. В романе противоборствуют две принципиальные позиции - благо народа и сохранение окружающей среды, с одной стороны и благо и могущество государства - с другой. На одном полюсе находится академик Обухов, Петр Брюханов, на другом - высокопоставленный чиновник Малоярцев и все те, кто олицетворяет собой власть предержащую.
Закон равновесия в районе под которым располагаются ракетные установки, нарушен, утверждает Обухов, и чтобы избежать катастрофы следует прекратить строительные работы. Малоярцев стоит на своем: "Конечный результат может быть только один: благо и могущество государства". Спор выходит далеко за пределы обсуждаемого вопроса, вскрывая непримиримость взглядов на судьбу народа, науку, политику, мораль. Обосновывая свою беспартийность академик, скажет: "Науке свойствен космический , самая передовая партия, мне думается, ограничена в своих целях, на определенной стадии развития неминуемо превращается из прогрессивной в регрессивную силу, такова объективная неизбежность, по-другому быть просто не может. Наука же развивается по закону космоса - беспредельность времени, пространства, материи..."
Конечно, любому спору свойственны преувеличения и резкие противопоставления, но академик прав в одном: мы не имеем права ни одного шага делать о сиюминутных, утилитарных позиций, ибо на земле и до нас пребывало немало правительств, князей, императоров, царей и всяческих вождей, но всегда оставалась лишь одна первозданная и вечная сущность народ. Однако, изолируя народ от государства, противопоставляя их, он вольно или невольно встает на позиции либерализма, который рассматривает все с точки зрения отчужденности от сильного государства, будь то искусство, общество, история, или природа, Науку же он рассматривает в роли своеобразного вердикта при решении важных проблем. Эта идея, вовлекает в свою орбиту и Петра Брюханова, ученика академика и других героев, снижая общий замысел концепции и демонстрируя уязвимость концепции "Отречения".
Отсюда внутренняя противоречивость некоторых образов, утрата чувства реальности. Создается впечатление, что взгляды Обухова - учителя Петра Брюханова - слишком политизированы в противовес его утверждениям, что науке "свойственен космический характер". Как бы не так! "И не пытайтесь меня уверить в закономерности ваших злодеяний и беззакония, и необходимости усеянной могилами невинных Колымы, да, да, не пытайтесь! И в том, что Сталин всего лишь одна из множественности вариантов революции, от этого не легче... А безжалостное, варварское разграбление среды обитания русского народа в течение многих тысячелетий? Именно из российского региона вывозится ежегодно в десять раз больше, чем туда возвращается. Сталина давно нет, гениального вождя революции, уважаемого Ульянова-Ленина, обосновавшего якобы злодейскую историческую вину русских перед окраинными племенами и народами и законность ограбления и порабощения российского народа, - тоже, - тут в безжизненных глазах Малоярцева высветилось неподдельное изумление, даже скоротечный испуг, - но гениальная гнусность планомерное уничтожение величайшей светоносной культуры продолжается!" Обухов считает, что никакая самая справедливая революция не имеет права на пролитие невинной крови, а все остальное уже - "оттуда, оттуда, все остальное - уже производное: и разорение земли, и тридцать седьмой, и отец народов, и остальные незваные крестные отцы. Этому нет прощения!.. Зачем вы живете?
- А вы? - поинтересовался Малоярцев. - Вы, конечно, единственный патриот, русский, мессия, пророк! Вам нужен терновый венец? Страдальцам хотите умереть? Хотите пострадать за веру, за отечество? Вы верите? А я не верю?
- Вы, оказывается, негодяй больше, чем я предполагал, - резкий голос Обухова прорезал сгустившийся туман.
Обухов приподнялся, открыл папку вздрагивающими руками и стал неторопливо выкладывать из нее какие-то коробочки, книжечки, подушечки, вкладыши с золотым тиснением.
- Просто я вынужден поставить в известность... В знак протеста возвращаю награды, ордена, лауреатские знаки и прочее... Прошу передать правительству. Оставляю за собой право обнародовать форму своего протеста любыми доступными мне способами!
Обухов обеими руками придвинул все выложенное из папки хозяину кабинета".
Вскоре, как и следовало ожидать, он обратился за поддержкой к "общественному мнению" Запада... Не проглядывают ли в Обухове черты Андрея Сахарова, тоже академика? Теперь хорошо известна неблаговидная роль Академии наук в развале СССР.
Этого, к сожалению, не понял и Брюханов-младший, проклинающий всю социалистическую эпоху. Потрясенная радикальнейшими суждениями и поступками сына, Аленка спрашивает: "Странное из вас поколение вышло - я так и не могу понять, чего вы недополучили?
- Знаешь, мать, возраст здесь ни при чем. Биологический возраст всего лишь запас энергии, вот ее расход - функция социальная, суть именно в этом. А недополучили мы многое! - сумрачно усмехнулся он. - Мы недополучили от вас чувство страха, умение думать одно, а говорить другое, называть черное белым и наоборот! Вы ведь боитесь до конца, до точных определений додумать, что же в самом деле произошло во времена Сталина, остановились на полпути и национальную трагедию подменили на шоу с преодолением... А ведь и нужно-то решить один коренной вопрос: признать, что эксперимент не удался... и поискать иного решения".
(Эксперимент... Дай Бог, чтобы эксперименты почаще повторялись, т.е. утвердилось народовластие, а страны из полунищих, неграмотных и стоящих на краю гибели превратились бы в могучие процветающие государства... Наш же герой считает все это неудавшимся экспериментом, национальной трагедией, предлагая взамен зияющее Ничто. Это радикальнейшее диссидентство, способное только разрушать.)
- Петя! Не смей! Как же можно обо всем так, с размаха, без души, без сердца, не безродный же ты..."
Бедная мать так никогда и не сможет понять, что под ее теплым крылышком выросло нечто чуждое ей, ставшее во главу всего сущего собственное "Я", жестокое и жалкое на поверку.
В самом деле, стоило Петру слегка коснуться реальности, как все подспудное вышло наружу, стало убеждением, образом жизни. "Я ничему не верю, - продолжает он откровенничать. - И, понимаешь, не один я. Я тону, мать, мне кажется, что я никому не нужен и все, все понимаешь, все на свете фальшь, ложь, фарисейство! Никому ничего не нужно. И мне кажется, что идет это от каких-то старых-старых грехов отца, твоих, вашего поколения. Там, на востоке, я встретил человека... инженера. Он отсидел двадцать лет. Понимаешь, ни за что! В это трудно поверить. В Москву он уже не вернулся... Умер там. А отец мог его освободить из-под ареста.
- Отец был честным человеком. И если он не спас этого инженера, значит, не мог. Он многим помог в жизни и сделал много добра. Один единичный случай, даже если он был, не может перечеркнуть всю жизнь".
Дело, однако, не в конкретном человеке. Отнюдь. Суть вопроса в отречении от всех ценностей социалистической цивилизации во имя некоей абстрактной идеи, а точнее, во имя индивидуализма, т.е. либерализма, ибо либерал и есть индивидуалист. Как известно, либералы полагают, что индивида необходимо рассматривать как л и ч н о с т ь, которая раскрывается не на основе природы, истории, общества, а, напротив, природа, история и общество должны быть объяснены самой личностью. Нынешние либералы мнят себя свободными от истории, политики и общества. Поэтому они так любят говорить о свободе воли, что на практике означает не что иное как свобода личности от всего сущего. Отсюда утверждение героя "Отречения" (вслед за его кумиром академиком (Обуховым), что "мы пытаемся отыскать ответ на многие вопросы... Может быть, у нас и самый лучший в мире строй, опять-таки дело в другом: все живое должно развиваться и совершенствоваться в борьбе, даже самое лучшее". Но разве из этого вытекает тотальное отрицание прошлого и желание все начать снова с нуля, как заявит в конце романа?
Каждый серьезный писатель, даже если концепция его сочинения далека, скажем так, от реальности, строит свое повествование на реалистической основе. В высшей степени сие присуще и рассматривающему произведению, в частности одному из главных персонажей Петру Брюханову, так или иначе воплотившему в себе характерные черты либерального толка 70-80-х годов время, породившее племя путаников, имитаторов и утонченников. Имя их диссиденты.
В этом контексте в некотором роде вызывает интерес фигура В.В. Кожинова. В работе "Россия: век ХХ" (2001 г.) есть любопытные признания о его политических пристрастиях, в частности диссидентстве. Подчеркнем, что Кожинов нас занимает как своего рода прототип Брюханова, не более того. Итак, слово Вадиму Кожинову. "Многое из того, что произошло в 1929 - 1933 годы, мне стало известно (прежде всего, из бесед с М.М. Бахтиным) еще в начале 1960-х годов, и, должен признаться, я пришел тогда к полнейшему "отрицанию" послереволюционного пути страны. В свое время я безоговорочно "отрицал" все то, что свершилось в России с 1917 года. Это было как раз в "разгар" хрущевского правления, а к середине 1960-х годов сравнительно краткий период радикальнейшего "диссидентства" уже закончился".6 (Злоупотребление кавычками, как замечено, придает иным кожиновским изречениям двусмысленность, неясность.) В последующие десятилетия "радикальнейшее диссидентство" было уже ни к чему, многие ужаснулись результатам того, "чему поклонялись", но Кожинов так и не избавился от него. "В первой половине 1960-х годов я проникся "диссидентсткими" воззрениями и, в сущности, вообще "отрицал" всю советско-социалистическую систему. Полагая, что и у меня, и у других людей моего поколения и круга это был своего рода неизбежный и, по-своему, нужный этап развития (...) Я пережил период (правда, не очень долгий) полнейшего "отрицания" Революции то есть всего происходящего в стране после 1917 года. Теперь я понимаю, что эта "стадия" отрицания была по-своему оправданной или даже необходимой"7. За этим фиглярством торчат уши современного либерализма с присущей ему эгоистической иллюзией, злобной и жестокой.
В одной из своих работ конца 2001 года Владимир Бушин пишет: "У Кожинова было любимое выражение: "Ведь если вдуматься..." Так вот, ведь если вдуматься, его диссидентство поразительная и загадочная вещь. Да, безоговорочно, радикальнейшим образом он полностью отрицал все! Что же именно? Напомним только главное: спасение большевиками Родины от развала и гибели в 1918 - 1922 годах, возрождение и расцвет экономики и культуры страны в 20 - 30 годы. "Клима Самгина,", "Тихий Дон" и "Хождение по мукам", Прокофьева и Шостаковича, всемирно-историческую Победу над германским фашизмом в 1941 - 1945 годы, "Василия Теркина", послевоенное восстановление народного хозяйства, овладение атомной энергией, превращение отсталой России во вторую супердержаву мира, пуск в 1954 году первой в мире АЭС, вывод в космос в 1957 году первого спутника Земли и постройку первого в мире лунохода, первый в мире полет советского человека в космос в 1961 году, полет первого в мире трехместного космического корабля в 1964 году... И обо все этом и многом сверх того начитанный и любознательный Кожинов прекрасно знал, а то, что было с конца тридцатых годов, и видел собственными глазами..."
Разумеется, все приведенные (и не приведенные) изречения Кожинова предназначены для анналов истории, какие мы сложные и могучие вольнодумцы, кузькина мать, читайте и завидуйте... Нас же умиляют юмористы, нареченные Станиславом Золотцевым "совестливыми и патриотически настроенными мыслителями", кои провозгласили Кожинова великим русским патриотом. Прекрасно! Но позвольте спросить господа и товарищей из "Правды", "Советской России", "Завтра" и других, что же такое патриотизм в их понимании? Заигралась в политику наша литературная публика... У патриотов такого рода, справедливо замечает Бушин, "чувство к Родине столь же решительно оттеняется и литературной симпатией, как у того же Кожинова почтением к Солженицыну, попыткой оправдать даже его грязную возню против Шолохова, как это было в беседе с В. Кожемяко в "Советской России" 3 декабря 1998 года".8 Никакая фантазия не может выдержать сравнения с действительностью.
По крайней мере литературный герой "Отречения" во многом честнее, благороднее и умнее многих реально существующих людей - Петр Брюханов не прибегает ко всякого рода оговоркам и уловкам по поводу своих убеждений он их не менял до конца. Передав медсестре на хранение секретные бумаги академика Обухова, он умирает с чувством исполненного долга. Он - человек, несущий на себе тусклые отблески догорающего мятежного века.
"Каждому своя судьба, - скажет Захар Дерюгин , выслушав рассказ медсестры о последних часах внука Петра, - по другому ему нельзя было земля у нас такая проклятая, по-божески не выходит. Совесть его доконала, хорошо жил, хорошо помер..." - "Самое главное-то вылетело, бумаги передала, а последние его слова запамятовала, спохватилась сестра. - Ты, говорит, деду обязательно скажи одно: "Я за всех за них, за деда, за отца, за всех полной мерой... Нет больше никакой крови... никакой грязи, обязательно, мол, скажи... Наново пойдет круг". - "Так и сказал - наново?" - "Так и сказал...""
А некоторое время спустя, мать Петра в страхе и надежде попросит внука: "Вскрывай (пакет с бумагами - Н.Ф.), здесь твоя судьба, Денис, я чувствую. До сих пор настойчиво ищут какие-то важные бумаги академика Обухова... обыски, допросы, провокации. Вскрывай, свет всегда приходит в самый невыносимый час. Твои сыновья должны вырасти русскими людьми, они должны заново начать и выстроить Россию".
И здесь мы подошли к вопросу глубокого трагизма, с особой силой прозвучавшего в заключительном романе трилогии. Вообще трагизм пронизывает весь художественный мир Проскурина. Трагизм ощущается даже в его сатире, полной смеха и сарказма. Речь идет не о мировоззренческом драматизме выдающегося художника и не о трагедии как жанре, а о состоянии народного сознания, каким оно предстает в творчестве художника.
Но сначала вкратце о трагическом жанре. Мир трагедии - огромен и бескомпромиссен. Тут нет места "золотой середине" либо ленивой выжидательной мысли: здесь главенствует невероятное напряжение в отношениях между людьми. Если, скажем, прямая, плавно текущая линия в живописи создает впечатление спокойствия и безмятежности, то линия изломанная, угловатая выражает, напротив, тревогу, борьбу, страдание. Разное состояние линий означает и различное звучание, а стало быть, разное жанровое видение художника. В комедийных сюжетах господствует, условно говоря, безмятежная линия: в искусстве трагедии - идея спокойной прямой линии по сути отсутствует: трагедия близка к взрывоопасному динамизму линии изломанной и деформированной. Отсюда предельная напряженность чувства и мысли. "Трагедия - это слишком высоко для мира, где почти все "страдания" возникают в борьбе за право собственности на человека, на вещи и под лозунгом "борьбы за свободу" часто борются за расширение "права" эксплуатации чужого труда, - отмечал Максим Горький. Мещанин, даже когда он "скупой рыцарь", все-таки не трагичен, ибо страсть к монете, к золоту уродлива и смешна, Вообще в старом, мещанском мире смешного столько же, сколько мрачного. Плюшкин и отец Гранде Бальзака - нимало не трагичны, они отвратительны. Чем, кроме количества творимого зла, отличается Плюшкин от мещан-миллионеров, неизлечимо больных страстью к наживе? Трагедия совершенно исключает пошлость, неизбежно присущую мещанским драмам. Когда в зоологическом парке дерутся обезьяны - разве это трагедия?
"Тихий Дон" Шолохова показал, что новая эпоха несет в себе конфликты высочайшего трагического накала и крупные человеческие характеры. Мир рождался в муках, в титанической борьбе за свое утверждение. Это видел и понимал Горький, о чем свидетельствуют его слова, сказанные на Первом съезде советских писателей: "Мы вступаем в эпоху , полную величайшего трагизма, и мы должны готовиться, учиться изображать этот трагизм в тех совершенных формах, как умели изображать его древние греки". В этих словах проявились настоящая историческая точка зрения на развитие жанра трагедии.
Между тем, на пути трагического искусства возникли большие трудности. Если сатира, несмотря на всяческие оговорки, уже вначале 30-х годов получила прописку по ведомству драматургии и театра, то к трагедии продолжало сохраняться осторожное, а нередко резко отрицательное отношение, заключенное в вопросе: возможна ли вообще советская трагедия? "В социалистическом обществе трагедия немыслима принципиально!" провозглашали "неистовые ревнители", поскольку там, где нет враждебных друг другу классов, там, трагедий быть не может. Более осторожные твердили: "В нашей жизни есть борьба, но нет трагизма, поэтому не может быть и трагедии". А те лишали жанр социально нравственной сути: "До тех пор, пока существует смерть, будет существовать и трагедия". Автор знаменитой "Оптимистической трагедии" Вс. Вишневский недоумевал: "Мне странно, что приходится ставить вопрос о том, нужна ли трагедия или не нужна... Правду жизни, правду истории, написанную с полной отдачей, никогда не вырубишь - она существует и будет существовать... Я думаю, что даже и в бесклассовом обществе жизнь будет построена отнюдь не на одних улыбках - жизнь остается жизнью, страсти не будут сняты! Верю в тему продолжения борьбы, в дерзания людей!" Вс. Вишневский ратовал за о п т и м и с т и ч е с к у ю т р а г е д и ю, которая призвана отныне процветать в литературе и на театральной сцене.
И тут случилось нечто парадоксальное. "Оптимистическая трагедия" (это жанровое определение пьесы Вишневского, вынесенное автором в ее название в силу своей смысловой двойственности) превратилась в универсальный и для всех обязательный ключ к прочтению любой трагедии. То же, что сим ключом не отпиралось, отвергалось как ненужное и даже вредное, например шекспировский "Гамлет". Отбрасывалась и "Оптимистическая трагедия", которую на словах, хвалили, но в течение двадцати лет не ставили; ею заклинали настоящих и мнимых противников трагического в искусстве, но не включали в репертуар.
А ларчик просто открывался: трагедию сводили к торжественно-патетическому. Александр Довженко так объяснял сложившуюся ситуацию: "Руководимые ложными побуждениями, мы все, за исключением одного, может быть, Шолохова, изъяли из своей творческой палитры страдание, забыв, что оно является такой же величайшей достоверностью бытия, как счастье и радость. Мы заменили его чем-то вроде преодоления трудностей... Нам так хочется прекрасной, светлой жизни, что страстно желаемое и ожидаемое мы мыслим порой как бы осуществленным, забывая при этом, что страдание пребудет с нами всегда, пока будет жив человек на земле, пока будет он любить, радоваться, творить". По тем временам (в пору II съезда писателей СССР) это было смело, хотя и грешило, скажем так, неким академизмом.
А пока из трагедии изгоняли высокое философское начало, лишая ее могучей очистительной силы и правды.
Но вот есть еще одна характерная особенность трагического, а именно: катарсис, очищение, как следствие сопереживания зрителя (читателя). Трагический герой наделен разнообразными чертами человеческого характера, естественен и одновременно трагичен и героичен, вместе с тем его удел человеческое страдание. В связи с этим представляется весьма любопытным суждение Наполеона о трагедии. В своих мемуарах он писал: "Трагедия воспламеняет дух, поднимает сердце, она может и должна создавать героев. Если бы Корнель был жив, я сделал бы его принцем..."
Однако, спустимся с холодных теоретических высот на землю. Итак, в основе трагедии лежит острый социально-нравственный конфликт, сила коего определяется как исторической обусловленностью причин, вызвавших его к жизни. Главный герой проскуринской трилогии обладает качествами, которые вызвали в обществе глубокую симпатию, поскольку он отражает общее стремление раздвинуть границы человеческих возможностей. Жизненность, бушующая стихия страстей, неукротимость его определяют непоколебимость и гражданскую активность. Дерюгин несет на своих плечах груз сложнейших вопросов времени, в известном смысле заключает в себе сущность народного бытия. Поэтому и отношение к нему нравственно-социальное. Стало быть, трагедией не являются всякого рода драматические происшествия или печальные события (убийство соперника, кровавые распри, несчастные случаи и т.д.).
Истинный трагизм определяется глубиной потрясения духа и масштабом человеческой судьбы. Меж тем внутренние столкновения, напряженнейшая борьба, выявляющие сущность конфликта, возможны только при наличии у героя в ы б о р а, то есть когда он волен и не делать то, что предстоит ему совершить, однако же он не может и не хочет поступить иначе.
Таков и Захар Дерюгин, чей неутомимый поиск правды, разочарование и отречение от прежних убеждений отражают искренное состояние общества 80 90-х годов, носителей народного сознания.
Нет, не ужасы, не пессимизм или кровавые события, а потрясенный дух народа стал главным предметом исследования художника.
Вскоре жизнь резко изменила свое направление. Проскурин один из первых по-настоящему осознал весь драматизм создавшейся ситуации. И снова начались мучительные раздумья - и удушливая тоска
Лишь 10 лет спустя он вынесет на суд читателя новый цикл рассказов и повестей вместе крупномасштабным романом, в которых уточнит, а в ряде случаев пересмотрит свои оценки ряда важнейших событий, происшедших в России после октябрьской революции 1917 года, равно как и исторических фигур недавнего прошлого.
Но прежде, чем закончить разговор о трилогии, приведем любопытный эпизод, из коего следует, что у великого художника и поступки внушают преклонение.
Из воспоминаний писателя 6.10.92 года. "Был на президентском приеме. Грановитая палата. Прием по поводу 600-летия памяти преподобного Сергия Радонежского. Из писателей, мне знакомых, были Сергей Залыгин и Можаев. Еще Лакшин со своим постоянным костылем, русофобией и завидным аппетитом, опять же, за счет несимпатичных ему русских мужиков. С ним неотлучный Сидоров, министр российского культуризма. Столы ломились от снеди - икра, индейки, поросята, осетры, - этим русским ценностям никто не отказывался отдать честь, даже Лакшин с Сидоровым.
Ельцин произнес под чавканье министров очень патриотическую речь. Впервые, пожалуй, в своей жизни, он упомянул "русских" и "Русь", - очень любопытно. Но еще до самого банкета, на котором и прозвучали эти великие слова из лживых и похабных уст, приглашенных на прием по дороге к банкетным столам, по регламенту нужно было пройти мимо президента и его супруги Наины Иосифовны и представиться им.
Выстроилась длиннющая очередь и я, чем дольше тянулось время, все сильнее чувствовал душевную растерянность, почти озноб, Нужно было пожать руку человеку, которого я не только не уважал, но каким-то глубинным, лесным брянским инстинктом уже ненавидел: от него веяло смертельной опасностью: в нем, за его псевдонародностью проступало нечто палаческое, неандертальское, пещерное. Нужно было не только пожать ему руку, но и сказать несколько слов и улыбнуться, а это было совсем невозможно.
В очереди никто ни на кого не обращал внимания, все готовились к торжественному звездному моменту своей жизни: дамы напускали на лица скромные улыбки, мужчины незаметно поправляли галстуки. Однако не торопились - все соблюдали непринужденную английскую вежливость и сдержанность. Очередь двигалась довольно быстро.
И тогда какая-то сила, с которой я уже не мог справиться, заставила меня, не торопясь, шагнуть в сторону от очереди, - ладони у меня покрылись нервной изморозью, словно я только что прикоснулся к чему-то невыносимо отвратительному.
Я понимал, что скрытые камеры наблюдения записывают все происходящее, но ничего поделать с собою не мог, это уже был психоз, я не должен был оскверниться прикосновением к человеку, несущему на себе печать сатаны, потом уже нельзя было очиститься от этого всей своей жизнью. А я ведь уже написал в последней книге "Отречения" сны возвращения Сталина в жизнь и его диалог с Брежневым на правительственном приеме в подмосковной даче, где на стенах проступали странные люди в масках, под которыми для меня и скрывались Горбачев, Яковлев, Ельцин и другие, рвущиеся к власти демфашисты, поставившие своей целью разрушение России.
И я, подчиняясь неодолимому внутреннему чувству и пользуясь пространственными возможностями знаменитого кремлевского покоя, обошел президентскую чету с глубокого тыла, делая вид, что рассматриваю настенные росписи, и прошел в банкетный зал, минуя царственное рукопожатие".
IV
Эстетические взгляды Петра Проскурина (народность искусства, художественное освоение мира, отношение эстетического сознания и искусства к общественному бытию и человеческой жизни, соотношение реального и фантастического и прочее) формировались в процессе познания жизни, творческой практики, а ровно и освоения опыта русского и мирового искусства. Книга "Порог любви" (1985 г.), эссе о Леонове "Живая вода" (1973 г.), статьи, выступления по радио и телевидению отмечены высокой культурой мышления, философской глубиной и присущей художнику искренность. Он стремится постичь внутреннюю логику художества. Процесс творчества таинственен и необъясним. Иногда некий внутренний толчок, умственное волнение, неожиданно зазвучавшая нота озаряют ярким светом все повествование, которое по неизъяснимым причинам застопорилось и дальше никак. По его мнению, творческий процесс можно уподобить двум как бы дополняющим друг друга, иногда сливающимся, а порой и резко расходящимся движениям. Одно из них представляется ему поверхностным, не встречающим подлинного сопротивления материальных глубин и оттого стремительным и резвым, тотчас ухватывающим и отражающим сиюминутную действительность. Второе же - скорее медленный, не всегда заметный подспудный ток, упорно и неторопливо выносящий из глубин жизни золотые россыпи страстей, выстраданных народом и вобравших в себя подлинный трагизм и свет народного бытия, равно как и подлинно народные, без прикрас, характеры - иногда довольно причудливые, вместившие в себя необозримый и противоречивый мир, их не сразу и принимали - от них несет жаром неведомых глубин, они могут и опалить.
Литература и мир, литература и жизнь, литература и человек и т.д. они существуют не обособленно, а как бы слитно, взаимодействуя. И из-под пера художника вытекает мысль о взаимодействии сущего. Жизнь, как бездонное болото, засасывает бесследно века, эпохи, гения и бездарность, народы и могущественные империи - всему назначен свой срок и круг, завершив который, все исчает, чтобы уступить место чему-то и в своем времени, в с в о е й жизни, которая всего лишь захватывающая игра в бессмертие, и сей фантом вызывается обыкновенным страхом перед строгой логикой бытия и перед непреложным фактом смерти. Литература, по Проскурину, может быть и удобной формой насилия и привнесения в жизнь зла, развращающего действия - этим литература оправдывает свое существование, и в этом, если серьезно задуматься, есть своя логика и заключается она прежде всего в двойственности природы самого человека. Отсюда интерес художника к сложным взаимосвязям строгой детерминированности в стихии непредсказуемого, а равно и взаимодействие исторических процессов и конкретных человеческих судеб.
Добавим к этому, что культура вообще (и художественная в частности) конкретно взятого общества древнее его самого. Смена типов обществ совершается в специфических ритмах и длительностях. У культуры свои ритмы и своя длительность, скажем, традиции, сложившиеся в одном обществе, продолжают свое движение и после его смены и по-прежнему могут касаться всех проявлений человеческой деятельности, общения и поведения. Стало быть в отличие от ""времени общества" "время культуры" - это время больших длительностей". В художественной сфере время больших длительностей или большое время характеризует выдающиеся явления, в которых, образно говоря, сама природа в ее многообразных проявлениях садится рядом с художником, воплощая в себе божеское и человеческое, духовное и материальное, реальное и фантастическое.
Раз мы заговорили об эстетических взглядах художника, его раздумьях о природе литературы, отметим и его постоянный интерес к специфическому разнообразию искусств, каждому из которых свойственен свой круг тем, объектов действительности и явлений духовной жизни человека. Вместе с тем подходы и возможности эстетического освоения мира разные.
Чем объяснить утрату интереса литераторов к этим проблемам? Понижением эстетического идеала? Ослаблением художественного инстинкта или интеллектуальной энергии? Петр Проскурин восполняет этот пробел. В свое время выдающийся русский живописец Илья Репин, сравнивая творческие методы писателя и живописца, отмечал: "...то, что художник слова может выполнить двумя словами, в две секунды, живописец не сделает иногда и в два месяца, а скульптору понадобится на это два года, - так сложна бывает форм предмета. Зато форму эту во всей осязательной полноте никогда не представит слово. Точно так же, как фабулы рассказа, диалога, вывода и поучений, никакие искусства, кроме словесного, не выразят никогда".9 По мнению французского скульптора и живописца Э. Делакруа, живописец не только способен передать поразительное богатство деталей, недоступное писателю, но и их живую многоцветность. "Заметьте, что я беру только мгновение: птица погружается в воду, я вижу ее окраску, серебристые крылышки внизу, ее легкость, капли воды, которые она разбрызгивает на солнце, и т.д. Здесь искусство поэта бессильно". И далее он перечисляет многие детали, которые характеризуют зримый облик мгновения, вобравшего в себя разные элементы: "Чарующее впечатление от выглянувшего солнца", "от облаков, вырисовывающихся в этом озерке" и "от зелени в окрестностях"... Между тем поэта, продолжает Делакруа, выручает чередование изображений, а художника - их одновременность. "Пример: у меня перед глазами птица, купающаяся в маленькой лужице, образовавшейся после дождя на желобе, который прикрывает от брызганья с крыши: я вижу одновременно множество вещей, о которых поэт не может даже упомянуть, не только описать их, под угрозой быть утомительным, нагромоздить томы и к тому же дать только несовершенное изображение".10
Итак, каждое из искусств обладает своими способами воспроизведения внешнего и внутреннего миров, своими секретами мастерства. Скульптура и живопись говорят языком пластики, красок, перспективы, колоритом теней и полутеней. Глаз живописца, скульптура мгновенно схватывает ничтожнейшие разницы величин, а рука искусно воспроизводит малые различия в красках, в мраморе. Музыкант наделен совершенным слухом, гармонией, оркестровкой и т.д. Писатель "впитывает" живой народный язык, чувствует строй разговорной речи, нюансы словосочетаний. А ведь сколько примеров, когда, по Эврипиду: "Язык поклялся. Но не присягала мысль". Или, по Аристофану: "...клясться не пожелала мысль. И стал язык без мысли лжесвидетелем". Язык имеет свою этику, слова - свою шкалу ценностей.
Но чтобы стать настоящим мастером своего дела, каждому из служителей муз следует обладать еще и проникновенным взглядом на состояние мира, убежденность в правоте своих эстетических идеалов. Только тогда явление искусства отвечает своему высокому предназначению.
Но пройдемся по аллеям российской словесности с ее бурными катаклизмами. В каждом обществе существует негласный, но строго соблюдаемый моральный кодекс, опирающийся на аккуратные предписания этикета. Тому, кто сохраняет его условности, заранее прощаются всяческие прегрешения, строго наказуемые и обсуждаемые законом и официальной нравственностью казнокрадство, чиновничий произвол, ужасающая распущенность, невообразимая этическая гниль. В 90-е годы конвенциональное лицемерие вместе с ложью, неслыханной коррупцией и дикими феодальными нравами начали возводиться в государственный статус, угрожая существованию нормального социального устройства общества. В эти годы вся русскоязычная пишущая братия быстро перестроилась, приспособившись к требованиям новой власти. В такой обстановке лишь немногие остались верны своим убеждениям, не изменили высоким традициям и подлинному назначению искусства.
Проскурин продолжает поиск глубинных корней русского типа и с негодованием взирает на кочующих из сочинения в сочинение слезливых старух и хитроватых мужичков, выдаваемых иными сочинителями и критиками за исконных носителей русского народного характера. Но общественное мнение принимало все за чистую монету и воздавало хвалу их создателям - Распутину, Белову, Можаеву и Залыгину тож. В автобиографической книге "Порог любви" (1985 г.) он писал, что негоже принимать подделку за оригинал, что теперь главный для нас по-прежнему остается вопрос русского характера. Что он есть на самом деле? Уж не в нем ли самом заложена разгадка всех тех особенностей, которые и привели к нынешнему положению, когда и сам этот характер и русский народ стали на одну из острейших граней в своем развитии, и народу на чашу весов пришлось бросить без остатка свои духовные накопления, свою историю, свое будущее?
Вопросы, вопросы, вопросы... Они встают перед художником нескончаемой вереницей. Что же такое - русский характер, и нельзя ли проследить основные его приметы хоть по каким-нибудь отдельным примерам, размышляет он. Разобраться в этом помогает отечественная литература, отразившая неисчерпаемое богатство национальных типов из народа, из самых разных его сословий и слоев. Вместе с тем в тяжкие для народа моменты, в моменты революционные, в периоды вызревания коренных общественных перемен она обращается к героическому, созидательному началу народного типа. Но, продолжает Проскурин, все чаще сталкиваешься с неким дальтонизмом в обрисовке характера, с выпячиванием его негативных, пассивных сторон, с откровенным любованием весьма воинственной "чудачинкой" в нем, отодвигающей и затушевывающей главное, осевое, державное, то, на чем действительно держится мощь и будущее народа. Появилось невероятное количество пьяненьких мужичков с кособочинкой, старичков с мудроватой косноязычинкой, а сверх того разбитных бабенок, безграмотных знахарей, ясновидящих дурачков и т.д. и т.п. Он разоблачал подмену сути природы русского человека, навязывание ему "недоделанности", "недоразвитости", "умственной отсталости", что вело к выводу о "рабской сущности", "рабской психологии" русского народа.
Из личной беседы с писателем.
Жизнь человека нельзя разъять во времени, - это один сплав, пусть обогащенный самыми различными примесями и добавками, и никто, даже самый целеустремленный человек не может прожить, не вобрав в себя противоречий времени. Отметить столетие со дня рождения Леонида Максимовича Леонова в Октябрьском зале Дома Союзов (31 мая 1999 г.), собрались, как обычно, самые рьяные говоруны из писательской братии, не пропускающие ни единой возможности для внедрения себя в общественное сознание. Но в этот же день утром умер Анатолий Степанович Иванов и уже через день предстояли его похороны. О кончине старого друга и товарища я узнал только перед самым леоновским вечером, и у меня было нехорошо на душе - ход жизни тек своим путем, сталкивая рождения и смерти и с этим извечным порядком нельзя было поспорить, - для слепого бега времени безразличны рушившиеся тысячелетние империи, глухое, подспудное соперничество рас и племен, мимолетные человеческие помыслы и страсти. Никто еще не постиг и никогда не постигнет тайну творящего космоса, смысл его леденящей бесконечности, и человеку лишь приходится утешаться верой и фантазией, данными ему провидением взамен неведения смерти у других животных скотов, но и этому, своего рода милосердию, человек обязан прежде всего самому себе, своей природной изворотливости.
- Петр Лукич, у вас есть статья "Живая вода" о творчестве Леонова. По-моему, вы слишком щедро рассыпаете похвалы этому крупному писателю. Его последний роман "Пирамида", между замыслом и публикацией протекло без малого 50 лет, производит противоречивое впечатление.
- Когда-то я писал о творчестве Леонида Леонова статьи в газетах и журналах, ставя его дарование чуть ли не рядом с Шолоховым, но время шло и вносило свои коррективы, и в леоновских романах и его образах и характерах начинали все сильнее проступать авторские конструкции, его некая удаленность от подлинно живой жизни. Все было правдиво и красиво, но безукоризненно и даже изящно выполненная картина со временем начинала отдавать синтетикой, слабые и в самом начале запахи жизни, выветрились и стали неощутимыми, бесцветными и дело уже не мог спасти ни до предела отточенный стиль, ни замысловатые психологические конструкции, ни броские декларативные построения о добре и зле, о любви и смерти.
- Занятно и грустно и в самом себе было наблюдать такую эволюцию, как бы внутреннюю схватку двух начал, двух противоборствующих миров, уравновешивающих друг друга и составляющих одно целое. Да, да, писатель большой, нужный, русский, говоришь ты себе, но тут же какой-то внутренний бес шевельнется в тебе и вкрадчиво спросит: что же здесь от русского и от русскости под ровной, стеклянной поверхностью, почему же ни одно, даже самое горячее сердце не защимит и не вздрогнет на протяжении десятков и сотен монотонных страниц и диалогов, и разве завершение всей жизни этого странного творца "Пирамиды" не его же "Русский лес", всего лишь опрокинутый в зазеркалье вместе с Грацианским, только под иным именем, опрокинутый от беспомощности и страха перед подлинной жизнью с ее кровью, грязью и с ее божественным прозрениями и взлетами, с ее сжигающими страстями и свершениями? Ведь под такую лесную зазеркальную сень, затянутую нейлоновым сумрачным небом не вступит ни одна человеческая душа, там никогда не прозвучит ни детского голоса, ни девичьей песни или оклика, - под нейлоновыми небесами никогда не вырастет съедобного гриба или сладкой ягоды, - там нормальному человеку просто нечего искать.
- Вы правы: "Занятно и грустно"... А возможно и драматично. Кажется, Леониду Максимовичу, всю жизнь что-то мешало быть самим собой, раскованным и искренним. Что было причиной?
- Тут есть над чем подумать. Но вернемся к началу беседы. На юбилейном вечере Леонида Максимовича Леонова выступали профессиональные патриоты, а некоторые по совместительству и глубоко законспирированные либералы. Говорили Феликс Кузнецов, Валерий Ганичев, Валентин Распутин, собравшиеся привычно слушали гладкие, уже много раз обкатанные фразы о России, о подвиге, о служении истине; ораторы старались перещеголять друг друга и особенно в отношении последнего труда Леонида Максимовича "Пирамида" творения, как уже говорилось выше, совершенно непостижимого, в котором была предпринята попытка с начала и до конца осмыслить и объяснить бесконечность и ее природу, что уже само по себе есть чудовищная ересь, вызывающая хаос и распад сознания, - кто может выдержать этот распад на протяжении почти двух тысяч страниц? Но записные ораторы ходили хитрыми кругами, и все было ясно, что они хотят прослыть очень мудрыми и проницательными. Правда, один из выступающих, Юрий Бондарев ограничился простой, хоть и романтической характеристикой самого юбиляра и природы его дарования и оказался в явном выигрыше.
- А хочется воскликнуть, о Господи, и в самом деле чуток и правдив, страшен русский язык! Он мгновенно, едва кто-либо успевает произнести несколько слов, тотчас выявляет своего и чужого, друга и врага, стоит только прислушаться сердцем и вы сами тоже по двум, трем фразам тотчас определите, кто же перед вами в действительности.
И здесь в Октябрьском зале, сразу после первых же казенных слов ведущего, повеяло холодноватой прохладцей, никому здесь по-настоящему не было никакого дела до Леонова, и все говорили только для самих себя. Ни живого слова, ни проблеска оригинальности, все нахватано со стороны, и инородческая скороговорочка Распутина под сибирско-бурятскую народность, лишь еще больше подчеркивало холодную казенную лощеность Ганичева или Кузнецова, их отшлифованный в долгих закулисных интригах ораторский артистизм. Конечно, этого мастерства нельзя было ставить кому бы то ни было в вину, всякий добывает хлеб насущный согласно своей природе и дарованиям, но наблюдать подобное столоверчение тоже тяжело, хотя и приходилось терпеть. И когда Ганичев, ведущий вечера, предложил мне выступить, я отказался. На юбилейном вечере нельзя было высказывать свои мысли о творчестве Леонова, прихлынувшие в последнее время, да и неожиданная как всегда смерть Анатолия Иванова, о чем перед началом вечера сообщил в начале вечера Ганичев, придавила душу.
- Мы с Ивановым уже несколько лет не виделись, изредка лишь звонили друг другу, и вот теперь предстояли лишь похороны и, вероятно, бессмысленные, никому ненужные речи. Зачем? Что можно добавить к тому, что уже сказано усопшим в жизни? Леонид Максимович Леонов был художником совершенно иного плана, чем Иванов, навечно осчастливленный характеристикой Горького. Как талантливый, даровитый юноша, Леонов через всю жизнь пронес эту словесную медаль, пожалованную пролетарским гением, пронес, пожалуй, даже с затаенной гордостью. Оба, и Горький, и Леонов никогда не любили народ, они оба всегда писали народ как бы сверху, как сторонние наблюдатели или даже препараторы, у Анатолия же Иванова, несмотря на ряд натуралистических излишеств, привнесенных в его талант, пожалуй, сибирскими инородческими примесями, то есть неимоверно живучими присадками азиатчинки, из страницы в страницу в его романах переливалась живая горячая кровь художник чувствовал из самого народного чрева, он сам являлся народом, обретшим внутренний творческий голос.
Вот об этом я и думал, слушая высокомудрые речи выступающих - смерть вновь не только ставит точку, но и подводит итог.
- Анатолий Степанович Иванов был связан в жизни со мной многими невидимыми нитями, мы с ним оказались ровесниками, были вынуждены шагать плечом к плечу во времени, в катастрофическом, роковом для России двадцатом веке, оба попали в самый эпицентр событий, перебравшись почти одновременно на жительство в Москву и оба оказались в самом раскаленном слое идеологических противоборствований времени. Он был крайне осторожен и недоверчив даже в отношении ближайших друзей - шло это, как уже отмечалось, от его угрюмого сибирского характера, порождения географических особенностей сибирских условий - здесь тысячелетиями кипела борьба за выживание, нужно было или победить, или погибнуть, здесь нужно было, сжав зубы до хруста, вечно идти только вперед, и все эти обстоятельства глубинно отразились в творчестве Анатолия Иванова, так никем еще и не осмысленного, неизученного хотя бы приблизительно. Его природные сибирские типы относятся к высоким достижениям в русской литературе ХХ века - это не те спирахетические, бескровные, почти бесполые тени, что бродят из рассказа в рассказ, из повести в повесть у Валентина Распутина, отчасти и у Василия Белова, совершенно не сознающие зачем они, и не понимающие и, главное, не стремящиеся понять, куда себя приткнуть, зато оглашающие пространства вокруг ахами и стенаниями, вызывающими, в свою очередь, стоны и слезы восторга и умиления у русскоязычной критики и прочих, зело либеральствующих элементов в основном существующих за счет русского народа, у так называемых высших интеллектуалов и политиканов... У Анатолия же Иванова в романах и повестях народ крепкий, здоровый, забрось его на необитаемый остров совершенно голого, он тут же довольно прилично оденется, дом себе выстроит, железа и золота накопает, жену и на безлюдье отыщет и умыкнет, детей народит. И вновь закипит в пустынном досель месте деятельная народная жизнь, в самых стратегических местах вырастут шумные города, возвысятся храмы, корабли с товарами поплывут во все концы мира.
Такая литература нашим правящим демфашистам, тем паче еще более фашиствующим либералам ни к чему. Она для них смерть, она мешает им подавить волю и сознание народа окончательно, а без этого ни в каком ярлыке на вечное господство над миром нельзя быть уверенным.
- Простите Петр Лукич, что прерываю ваш монолог об Иванове, но я впервые, а потому с волнением, слышу по-мужски требовательное, с большой любовью произнесенное слово писателя о писателе... А то все как-то... да и вспоминать не хочется...
- Иванов закончил свой жизненный и писательский путь эпопеей "Вечный зов", несмотря на явные просчеты и недостатки, особенно в военной части, но получившей второе мощное дыхание в телевизионном, многосерийном прочтении. Леонид Леонов закончил долгое, почти вековое странствие многотрудной "Пирамидой", книгой странной, обращенной больше в потустороннюю ипостась жизни, если она есть, по своей мрачности и безысходности напоминающую знаменитую "Книгу мертвых" из шумерских времен. Не всякий, рискнувший войти в леоновскую "Пирамиду", может благополучно из нее выбраться, здесь от реальной живой жизни уже ничего не осталось, здесь возникают и рушатся миры уже за гранью постижимого мыслью человека...
- Часто думаю о молодых дарованиях, - продолжал он после небольшой паузы. - У нас были свои проблемы, а у них свои, пожалуй, покруче наших... Когда же с радостной надеждой прозвучат пушкинские слова: "Здравствуй, племя, молодое, незнакомое!"?.. Возвращаю вам книги поэтов Ивана Голубничего (2000 г.), и Максима Замшева (2001 г.). Вглядитесь в их спокойные одухотворенные лица. Не буду распространяться об их бесспорном достоинстве - гармоничной легкости стиха, чувстве красоты и правды, которые просвечивают сквозь поэтический вымысел.
Знаете что взволновало меня? Острота восприятия жизни, беспокойство в соединении со здоровым художественным инстинктом. Они знают - и это чрезвычайно важно - чего можно ждать от жизни, более того, знают что хотят от жизни. Я бы сказал, они (и не только эти двое), предъявляют свой счет времени. И это хорошо... Молодость всегда требовательна, особенно когда осознает свои созидательные возможности и решимость к действию. Кажется, они готовы к этому.
- Можно сказать, им повезло по сравнению с теми, кто входил в литературу в 70-е годы, т.е. в пору крушения эстетических идеалов и какого-то сумеречного сознания, разлитого в обществе. И как следствие огромное количество опубликованного, а где действительно крупные дарования, сумевшие реализовать свои творческие потенции? Современная литературная молодежь многое прочувствовала и осознала. Давайте послушаем Ивана Юрьевича Голубничего:
Пахнет дымом, и сера скрипит на зубах,
Но светло и покойно в закрытых гробах.
Воскресенья не будет. Пустыня окрест.
Уходя, я оставил нательный свой крест.
Мы избрали свой путь, обрубили концы.
Нас в упор расстреляли лихие бойцы.
Ты меня не разбудишь уже на заре,
Я остался в далеком своем октябре...
Проплывают видения в смрадном дыму,
Только кто одолеет холодную тьму!
Просветленные лица в убогих гробах,
Незамаранный цвет наших черных рубах.
- Насколько я понимаю, это и есть, кроме всего прочего, поэтическое воспроизведение жутких реалий действительности. В такие времена всего важнее дело, а затем уже слово - и автор хорошо сказал об этом. Вы согласны?
- Чего уж тут не соглашаться. Во всяком случае, ваши выводы отвечают требованиям нынешнего времени. Этим же протестным духом, сильным и осмысленным, и твердым исполнены стихи Максима Адольфовича Замшева, которые тоже понравились вам. В данной книге он предстает больше как лирик, я бы сказал, романтик с характерным для него очарованием слога, правдивостью образов и тонким вкусом.
Мне хочется забыть простые страхи,
Знакомым жизнерадостно кивать.
По городу бежать в одной рубахе
И в феврале чернил не доставать.
Мне холодно в старинном зазеркалье.
Молчат бульвары. Меркнут купола.
А помнишь, как нас рьяно подстрекали
Без сожаленья сжечь себя дотла.
И как же долго нас учили плакать
О родине, исполненной скорбей.
А небеса блестели синим лаком
И трескались от взглядов голубей.
Лишь смерть не слышит будничного гула,
Она проникла в мирное жилье.
Мне хочется, чтоб, наконец, подуло,
И выдуло и выгнало ее.
И чтоб февраль мои простые страхи
Купал в снегу, прохожих веселя.
И я бежал бы в новенькой рубахе,
Такой же белой, как сама земля.
Он слушал, прикрыв глаза ладонью.
- Как много тоски и печали, однако, насквозь пронизанных лучами света, ожидания надежды. Мы должны думать о себе и отстаивать свое достоинство. Человеку необходима крупица радости, уверенности в завтрашнем дне, в том, что у него будут дети, что он будет радоваться миру, солнцу, яблоку на дереве, бабочке на лугу. Без такой радости жить невозможно... Я верю в творческие силы русского народа и его бессмертие... Прочитайте еще что-нибудь.
Истертая луна висит значком нагрудным,
Вонзаются в меня десятки лживых стрел.
А помнишь, как тогда, в апреле, в Долгопрудном,
Я все хотел сказать, но так и не посмел.
Потом плясала жуть с багровыми глазами,
Я утопал в чаду под выкрики друзей.
А ты была тогда, наверное, в Лозанне,
А может быть, в стране зеленоглазых змей.
Я целовал следы подруг небоязливых,
Я двери вышибал с просроченных петель,
А ты тогда в тоске, наверно, ела сливы,
А может быть, пила какой-нибудь коктейль.
Хотя бы пол-любви на радостях отрежь мне,
Пусть смотрит жизнь в упор как на слепых котят.
Хотели строить дом, построили скворечни,
А птицы не летят, а птицы не летят...
Дай Бог им всем удачи и счастья, - тихо произнес Пётр Лукич и ещё тише добавил: - "Здравствуй, племя, молодое, незнакомое!".
И в заботе о судьбе молодого поколения писателей проявилась светлая душа, щедрость дара и широта русской натуры. Как бы он обрадовался, прочтя блистательную книгу публициста Ивана Голубничего "Русская "свинья" атакует..." (2002 год).
Если произведение талантливого автора способно обогащать наше представление о людях, воздействовать на чувства и дарить радость встречи с прекрасным, то книга выдающегося художника обладает даром революционизировать сознание, то есть понимать жизнь как сложный диалектический процесс, где человеку уготована не созерцательная роль, а активная деятельность по совершенствованию реальности, равно как и самого себя. Лишь немногим выпадает счастливый жребий создать образы, которые волнуют сердца и умы многих поколений, однако для этого сам художник призван носить в своей душе весь спектр радостей и страданий, душевных, нравственных, интеллектуальных и прочих качеств, которыми он наделяет свои создания... Искусство - высокий дар, требующий полной самоотдачи. Быть может поэтому настоящий художник не в праве рассчитывать на безоблачную жизнь и всегда должен быть готовым к капризам судьбы: взлётам и падениям упорной борьбе и преодолению возникающих препятствий и в конце концов разочарованию и духовному одиночеству.
Чтобы там не говорили, литература и политика тесно переплетаются друг с другом; даже когда поэт воспевает "шепот, робкое дыханье, трели соловья" в годину социальных бурь, он выражает идеологию определённого класса, то есть стоит на платформе конкретных политических сил. Поэтому суждения о литературе неизбежно выливаются в серьёзный разговор о важнейших явлениях и тенденциях времени, отражающих национальные, классовые, эстетические и прочие проблемы, так или иначе связанные с человеком, активное начало которого превращает его из объекта истории в её субъект. А была ли таким субъектом советская литература? Судя по значению, которое ей придавалось в жизни страны, была. Сложнее ответить на вопрос, была ли она таковой в последнюю четверть века, если принять во внимание её пассивность, утрату веры в высокие народные идеалы и ту постыдную роль, которую в кризисной ситуации она сыграла в развале СССР, подготовив страну к духовной капитуляции перед буржуазным Западом. Сегодня мы пожинаем плоды содеянного. Размышляя о времени, искусстве и литературе, С.В. Михалков говорил в 1998 году: "Вот кончается XX век... И как ни крути, как ни верти, все лучшее, что появилось в русской культуре после Серебряного века в двадцатом веке и в живописи, и в литературе, и в музыке, и в кино, и в театре, - было создано в советскую эпоху (...). Да, всё - и сталинская эпоха, и тоталитарный режим, и цензура, но лучшие произведения русской литературы ХХ века тем не менее были созданы в советские времена (...). Но вот кончилось советское время (...). И пока ничего достойного не создано. Прошло 10 лет, но никто ничего не написал, что захватило бы интересы читателя (...) Ничего! Вот вам и свобода творчества..."11
Есть и иное мнение на сей счет. Поистине титанические усилия по популяризации идеи якобы бурного развития отечественной литературы в 90-е годы, прилагает союз писателей России во главе В.Н. Ганичевым, коего будущие исследователи нарекут великим страстотерпцем и ученым, главным деидеологизатором творчества, профессиональным патриотом и прочая и прочая. И это так... Под его мудрым руководством учреждено десятки литературных премий, проведено множество пленумов, совещаний и прочих подобных мероприятий. Из пленумов последних лет, кочующих по Руси и оглашающих ее просторы россказням о творческих успехах писателей, быть может, следует выделить петербургский (1998 г.).
Здесь в выступлении Петра Проскурина прозвучала настоящая правда о нынешней литературе и состоянии России, против коей тут же окрысились один или два окололитературных корифея. Он сказал: "Судьба России. Я очень много думаю по этому поводу. И у меня никакого оптимистического взгляда на судьбу России пока не возникало. Выйдет ли Россия победительницей из этого состояния? Меня потрясло, например, выступление Крупина. Потрясло не только своей циничностью, но и потрясло какой-то своей беспомощностью. Разве в этом Бог? Разве в этом правда? Христос сказал: "Не мир я вам принес, но меч"... А Крупин нам предлагает теперь Ельцина... Как ранее он егозил перед Горбачевым... Ельцин, видите ли, самый лучший правитель. Другого сейчас нет. Это чушь! И это не Бог. И Богом быть для нас не может... Потому что это - Бог подлости, Бог растления, Бог распада, а не Бог жизни, не Бог созидания..."
Легко понять возмущение Проскурина - его устами говорит историческая истина. Но следует иметь в виду и то, что Крупин, крестник почтеннейшего М.Н. Алексеева, представляет многочисленный отряд посредственностей полуграфоманского толка, кои, будучи не в ладах с чистой совестью и обойденные природой в плане художественного дара, из кожи лезут вон, чтобы удержаться в пределах российской словесности. Поэтому норовят прислониться к кому-нибудь или чему-нибудь, наделенному властью или хотя бы тенью ее. Словом, для них важен любой внешний раздражитель, способный возбудить эмоцию. Отсюда их непостоянство, лживость и, как говорится, нет ничего святого. Тот же Крупин с воодушевлением восхвалял партийное начальство застойного периода, позже трубил о своей религиозности и одновременно раболепно припадал к стопам Мишки Меченого. Последняя его страсть пещерный антикоммунизм и антисоветизм, о чем пойдет разговор чуть позже. "Святоша!" - как в десятку влепил молодой прозаик. Видно это свидетельство умонастроения и состояние души подобных людей. Так уж, видно, Богу угодно.
Но дело не в личностях. Гораздо важнее другое. В выступлении Проскурина дана оценка кризисного состояния словесности, оценка, высказанная с болью и тоской, и вместе с тем глубоко осмысленная, взвешенная. "Мне кажется, - говорил он, - что современное состояние словесности русской можно определить коротко: раскол и словоблудие. Словоблудие, чтобы прикрыть распад народной души, которому современная русская литература способствовала и способствует в полной мере. В жизни все связано. И распад народной души, которого добились наконец-то как закордонные радетели русского народа, так и свои внутренние особо злокачественные, начиная с любезного всем ставропольского комбайнера, и кончая нынешними палачами народа... Как утонченными либералами, обретающими свое истинное лицо могильщиков великой Империи, созданной тысячелетними подвигами сотен поколений... Так и внутренними патриотами в кавычках, которые вместе со своими негласными союзниками - либералами очень дружно, плечом к плечу идут до конца... Вновь сплетаясь на новом этапе окончательного разрушения русского этноса в либерально-патриотический клубок... И, выкрикивая свои псевдо-патриотические лозунги, внушают народу мысль, что чуть ли не все, приложившие руку к разрушению Державы, ныне якобы опомнились. И стали даже... национальными героями... Наши липовые патриоты романтизируют и героизируют их, создавая вокруг них ореол страдальцев и мучеников. Они, видите ли, как тот разбойник Бахтияр из известной народной песни... Наскучило убивать крестьян, решил уйти в монастырь. И отмаливать свои старые грехи смертоубийства и мучительства... Так может быть и иуда Горбачев, и Шеварнадзе, и Александр Яковлев, и ныне всенародно избранный президент идут тем же путем? По благословению Патриарха Всея Руси того и гляди станут святыми... И будут канонизированы..."
Так может говорить только верный сын своего народа - только зрелый муж, мудрец и бесстрашный художник.
Литература - порождение эпохи, а нынешняя эпоха дьявольски запутана и многолика, что сказывается на творческом процессе, несущем на себе печать миросозерцания и интересов классов. Отсюда - заблудшие, обездоленные, колеблющиеся, а нередко равнодушные ко всему, кроме личного благополучия, труженики пера. Проскурин дает решительный отпор всякого рода недоброжелателями и прилипалам литературы, рядящимся в тогу патриотов: "...Тот же Солженицын. В свое время выступавший в американском Конгрессе и со слюной бешенства требовавший от американских сенаторов и конгрессменов скорейшего уничтожения Советского Союза, грозивший, если они не поторопятся это сделать, навсегда заклеймить их преступниками, - продолжал Петр Лукич. - Кажется, ныне стараниями патриотов или лжепатриотов, он будет возведен в ранг русского святого мученика. И борца за свободу России. Простите, но есть границы, которые никому не дозволено переходить... Ни в жизни, ни в смерти (...). Не добро быть человеку рядом с тобой, уходи. Одна ложь вызывает всегда цепную реакцию. Лавину лжи. Уже многие так называемые патриотические издания просто визжат от сладострастия упасть на колени, облобызать новорусские святые мощи... Чего допустим, стоит позиция недавно учрежденной газеты "День литературы"? Вы только посмотрите, какой экстаз, какое ласковое дрожание вызывает у ее главного редактора Бондаренко лишь одно поминание имени этого святого? Так называемого мученика... Разродившегося, очевидно, перед уходом в скит, подобно вышеупомянутому разбойнику, литературной премией своего имени... "25 тысяч долларов восклицает потрясенный критик. - Это же будет иметь огромное судьбоносное значение для будущего нашей литературы..." Увы... Приходится восклицать и нам... Видели и слышали многое. Как-нибудь переживем и этот грех... Но хозяин новой литературной газеты и на этом не успокаивается... печатает еще одну статью, в которой содержится призыв к нашему сирому народу учиться русскому языку у того же новорусского святого Солженицына... Как говорится... дальше в лес, больше дров. Но все же хочется спросить: как можно учиться русскому языку у того, у кого русского языка близко и в помине нет. Повнимательней прислушайтесь или лучше вчитайтесь - и вы почувствуете, что это всего лишь русскоязычный сленг, а не язык русский..."
Таково действительное положение в литературном деле. Тут и комментировать нечего - все правда. В своих эстетических взглядах Проскурин идет не от общепринятых, весьма расплывчатых суждений, а от своего художественного опыта и мудрости, которым полезно многим поучиться.
Из беседы с писателем. 30.05.98 года. "Новый фильм по сценарию В. Крупина, по одной из его повестей, кажется, по "Живой воде". Глухая вятская деревушка, приткнувшаяся к какому-то индустриальному объекту с высокими трубами. Скотоподобные мужики и еще более скотоподобные бабы, полупридурки, полуидиоты, черви, копошащиеся в дурно пахнущей навозной куче, обильно и непрерывно поливаемой авторами фильма водкой. Все принародно мочатся, испражняются, похотливо лезут друг на друга - от экрана разит неистребимым запахом свинарника и стыдно взглянуть на сидящих рядом женщин с детьми.
Главный герой в исполнении Ульянова выпивает все ему положенное, и решает завязать, - он разбивает бутылки с зельем, начинает копать вглубь земли то ли тоннель, то ли колодец в поисках живой воды, однако не только не спасает близких своих, но и усугубляет общее скотство. Иванушка-дурачок из Ульянова не получается и не может получиться - слишком уж он рассудочен в напяленной на него авторами фильма маске, слишком люто ненавидит тот народ, в среде которого ему выпало родиться и жить. Здесь никакая блестящая игра не может помочь - в подобных случаях надо жить, чувствовать, глядеть на мир из самой души народа, из его боли и надежды, а не со стороны, напрочь отринув от себя пьяный, распутный, оскотинившийся народ, но все-таки народ. Решив осчастливить односельчан открытием "живой воды", главный герой превратился в дидактическую и мертвую схему - мудрствующий автор сыграл с ним плохую шутку, тем более, что рядом с ним через весь фильм проходит другой воитель - бывший стукач КГБ, опустившийся и циничный, в самой поре мужского климакса, только об этом и думающий и только от этого страдающий. Не правда ли какая глубина мысли и какая смелость в наше время?! Бедный КГБ, даже и подобный ракурс не ускользнул от внимания его рьяных исследователей! А дело-то все в том, что бывший агент и стукач в мужском деле не силен, бабы стаскивают с него штаны и в сарае, и дома, валят его на постель, а он ну, не может... Вот какая философия высветилась, вот до каких вершин поднялась могучая крупинская мысль!
Добравшись, наконец, в своем подпольи до "живой воды" (уж не до горбачевско-ельцинской ли перестройки?), автор вместе с его главным героем оздоравливает этой чудодейственной влагой весь окружающий народ, но тут опять вмешивается старая советская бюрократия - фонтан "живой воды" опечатан и законсервирован, а затем следует логический финал. Народ из-под полы начинает торговать "живой водой", он не принял чуда, и фонтан, естественно, взрывается, а из него начинает бить гейзер чистого спирта и, обезумевшее от счастья народонаселение, растаскивает огненную жидкость, лакает прямо из луж... И тут грянул апокалипсис: фонтан загорается и все тонет в адском огне, главный герой закапывает в землю свои боевые ордена и растворяется в неизвестности, надо думать, до следующего пришествия, когда народ будет готов по-настоящему к принятию крупиновской истины...
Иван-дурак всегда завершал свои похождения победно, превращался в писаного красавца, приводил домой жену-красавицу или становился богатым и мудрым. Крупин "обогатил" народную традицию типом дурака-неудачника, этаким святошей-ханжой, не принятым русским народом и решительно отторгнувшим от себя чужеродное ему (народу) ханжество и заумь.
Выходя из зала после окончания фильма, многие делали вид, что торопятся, старались не глядеть друг другу в глаза - очень уж наглой и откровенно проституционной была эта картина: она оскорбляет саму нравственную основу русского миросозерцания, но авторы бесстыдно выдавали ее за истинно народную и даже забавную".
Недалеко то время, когда святые слова "родина", "народ", "патриотизм", силами таких как Крупин могут утратить свой высокий смысл. Между тем из его намеков явствует, что в некотором роде им управляют высшие силы, а, стало быть, судить о его помыслах и делах простым смертным не дано. Пусть так! Но мы абсолютно согласны с Проскуриным, с гневом пишущем не о Крупине-святоше, а о Крупине-сочинителе. ...Лжет бедное дитя перестройки!
По большому счету Проскурин непреклонен в своих мировоззренческих убеждениях и эстетических взглядах: он напрочь отвергает тезис о смирении, как о высшем благе, а равно заботу о потустороннем мире в противовес миру реальному. Отсюда прославленние энергии и мужества, волевой и умственной активности в человеке и народе. Отсюда же - действенность и суровая непреклонность его героев в осуществлении высоких идеалов. Тут впору сказать о существе концепции мастера, - чем сложнее жизнь, тем непримеримее становится социальная борьба.
Художник не гнул свою выю перед "сиятельными вершинами", что вызывало недовольство бездарных, но льстивых утончеников и дутых классиков. Он стоял в самой гуще жизни и прекрасно понимал губительность для страны горбачевской политики. И открыто об этом сказал 23 сентября 1988 года на встрече кремлевской верхушки с руководителями средств массовой информации, идеологических учреждений и творческих союзов в ЦК КПСС: "Говорить о культуре, о ее состоянии сегодня и особенно в России значит, говорить о самом наболевшем в обществе, значит, ставить вопрос о будущем, о том, сколько еще суждено продержаться самому нашему государству, о том, до каких же пор наш многострадальный народ будет прозябать? Струпья духовной гангрены уже налицо, этого не замечает только тот, кто не хочет видеть".
Это было дерзко и это была истина. "Пожалуй, - продолжал он, вглядываясь в притихший зал, - впервые в истории человечества правительство страны, объявило непримиримую борьбу на уничтожение культуры собственного народа". Но и на сей раз остался в одиночестве. "Доморощенный Демосфен", "Антиперестройщик!", "Шовинист!" - шипела либеральная часть публики, поспешно набивая желудки дармовой цековской снедью. - "Смело, но зачем об этом на столь высоком уровне. Подумали бы, организовали бы коллективное письмо, попросились на прием, а так..." - шептались профессиональные патриоты, да на этом и кончилось их вольнодумство.
О выступлении Проскурина чавкающая публика тут же и забыла. Только не Горбачев. Он как-то кособоко, с кривой ухмылкой придвинулся к оратору и пожал ему руку - без слов, подмигнув случившемуся тут писателю В.Г Распутину, члену Президентского совета, любимцу либеральной критики и окололитературной публики.
Приведем еще один фрагмент из его выступлений, пронизанного болью за состояние литературы. Шел VIII съезд Союза писателей СССР (27 июня 1988 г.). Тон задавали столичные русскоязычные ораторы, которым надоела "советская пещерая жизнь" и которые брали курс на разрушение русской культуры. Проскурин не мог промолчать, и он сказал свое слово. "Откуда, спрашивал он, - у некоторых ораторов столько раздражения, злобы даже в самой интонации? Зачем эта жажда слепого разрушения, какое-то патологическое желание все вокруг, кроме себя, унизить и оплевать? Здесь некоторые договорились даже до того, что у нас вообще нет литературы, что Союз писателей - некая свинцовая плита, что он удручающе реакционен... Не хватит ли разрушения, не слишком ли много у нас и без того разрушено?.. Последствия массовых явлений в разрушении отечественной культуры конечно же незаметно перерастает в духовный кризис общества, и на них уже и сейчас все чаще глядят холодные и равнодушные глаза идущих нам на смену поколений. Что здесь может литература? Только одно - быть честной... Она многие годы была лишена возможности создавать полную, объективную и беспощадную картину о состоянии общества, серая бюрократическая верхушка которого как огня боится подлинной правды. Но вопреки всему, вопреки государственному поощрению именно серости, литература все же сумела сохранить свой авторитет в народе, но ей еще предстоят нелегкие, кровопролитные бои за высшие идеалы совести и справедливости". Он был прав: ожесточенные бои идут теперь не только за высшие идеалы совести и справедливости, но за судьбу России, за свободу народа.
Проскурину-художнику всегда было присуще активное отношение к социальной сфере жизни, стремление к правдивому отражению многообразных жизненных противоречий и человеческих судеб. При этом понимание им общественной среды идет через усложнение образа, внутри которого протекает глубокое и страстное разрешение конфликта. Такой метод восходит к традициям русской классики, в нем отражается творческая индивидуальность писателя, которого интересует ландшафт эпохи во всем богатстве и разнообразии его сложнейших проявлений. Для Проскурина существенно не только проявление антиноменклатурного критического духа, открытие новых граней жизни и мастерское изображение бытовых подробностей, но и широкий охват явлений действительности, восприятие народной массы как единого социального организма, с присущим ему общими идеалами и общей судьбой. Это важно подчеркнуть сегодня, в период всеобщего социально-политического кризиса.
Однако следует сказать и о диалектической сложности взглядов художника, обусловленной жестким давлением жизни в переходную эпоху, а равно шаткостью воззрений на жизнь литературной среды. В этом сыграло свою роль и несоответствие между утверждением высоких духовных и моральных качеств с одной стороны и растущим равнодушием широких масс - с другой. Подобная форма социального бытия проистекает из самой действительности, когда разграбление национальных богатств, всеобщее обнищание, попрание элементарных свобод и т.д. вызывает не протест, а пассивность и унылое равнодушие народа. Есть от чего прийти в отчаяние.
Обратим внимание на весьма примечательную, но сколь редкую столь же и важную для настоящей литературы особенность, а именно: он не только неповторим как художник слова, но обладает аналитическим складом ума, идущей от крестьянской мудрости и сметливости. Как философ, Проскурин по-своему читает книгу бытия. Да, все было, есть и будет, повторяясь на новом витке развития и обретая новые формы и смыслы. И все вернется на круги своя в вечном круговороте жизни. Его мысли глубоки и увлекательны. Вот хотя бы эти: "Пока мы живем, мы уверены, что мы - г л а в н о е в жизни, что на нас все начинается и заканчивается... Очевидно, это и есть непременное условие жизни, стимул ее развития, и в этом приятном неведении прошли по лицу земли неисчислимые поколения - пришли, были и исчезли. Величественные деяния многих народов, эпох, сонмы безымянных рабов, подневольных, безликих поколений и блестящих полководцев, могучих, не знающих пощады и милости тиранов время втиснуло в одну, порой невыразительную строчку в истории, да и ее продолжали и продолжают сжимать нарастающие и затем отмирающие новые эпохи и поколения: настанет момент, и наша эпоха, наши безымянные жизни, блистающая морозными звездами ночь, веселый, жаркий костер превратятся в с т р о ч к у и с т о р и и". Мудро, глубоко чувствуется пульс живой ищущей мысли, без которой тщетно говорить о настоящем художественном даре.
Человек издревле стремился слиться с природой, воспевал неисчерпаемое многообразие прекрасного, заложенного в ней. Картины природы поэтичны, если они захватывают наше воображение. Таковы пейзажи Пушкина и Гоголя, Л. Толстого и Тютчева, Бунина, Шолохова... Они насыщены внутренним динамизмом и глубоким психологизмом. У каждого художника свой пейзаж. Ф.И. Тютчеву присущи эмоциональная напряженность, философичность и меланхолия, И.А. Бунину - стремление через природу познать сущее, и, проникнув в ее тайны, постичь смысл человеческой жизни и т.д.
Особенность проскуринских пейзажей состоит в том, что в них остро ощущается присутствие личности писателя, его осознание слитности с природой, как ее неотъемлемой частицы. Вот одно из его признаний: "Что-то величественное, первобытное присутствовало в медленно текущей ночи, и никто не знал, какие же тайны она в себе заключила: я бы сейчас один под темным, взлохмаченным куполом неба, и только шорох и постукиванье непрерывно ползущего по реке леса напоминали о деятельности человека. Вскоре и это отступило и тогда я что-то такое понял и в себе, и в жизни, отчего мне стало хорошо и покойно, пришло чувство полнейшего растворения в неповторимой гармонии камчатской ночи, меняя словно кто взял, поднял и понес, и чем выше и дальше я оказывался, тем меньше меня оставалось, я все больше и полнее сливался с ночью, ветром, дождем, и это продолжалось до тех пор, пока меня не пронизал ни с чем не сравнимый трепет окончательного исчезновения, сердце рванулось, подскочило, и я, с трудом проталкивая в занемевшую грудь воздух, опять прижался к шероховатому стволу лиственницы, услышал дождь, и шум ветра, и гул реки..."
Внутренняя экспрессия и выразительность в сочетании с богатством поэтических ассоциаций, сравнений и уподоблений - вот слагаемые проскуринских образов природы, выдержанных в мягких, пастельных тонах. Они - подобно голубому мартовскому снегу, вспыхивающему в солнечных лучах разнообразными огоньками и причудливыми красками, - навевают воспоминания, будят мысль, тревожат душу. Художник пользуется сочными, но не яркими красками, скупыми, но выразительными характеристиками. Его ландшафту присущ эпический, углубленно философский характер: он как бы подчеркивает, что гармония между человеком и природой стирает противоречия между ними, равно как между скоротечностью индивидуальной жизни и вечностью мироздания. Образы природы Петра Проскурина завораживают своим неисчерпаемым многообразием тонов и полутонов, беспрерывным движением и изменением, а мыслящий человек в ней всего лишь песчинка, гонимая ветром времени и терзаемая сомнениями.
Философия природы - это и есть философия жизни, осознанная как частица сущего... Смысл и назначение человеческой жизни, жизни вообще, ее неукротимость и место в вечном круговороте природы. Что движет, какая сила управляет ею? Инстинкт? Целесообразность? А зачем и к чему?.. Эти вопросы не дают покоя после того, как Проскурин - художник и мыслитель, а не просто наблюдатель, - увидел обреченных на гибель рыб. Вот и сегодня он следит за этими большими и медлительными рыбами, держащимися над самым дном. По каким-то непонятным причинам выбились они из осеннего, теперь почти зимнего хода кеты. Они пришли в свои вечные места на нерест, но пришли очень поздно. Потом, они, влекомые каким-то властным зовом, несколько раз приходили на безымянную протоку, и через прозрачный лед он опять видел больших медлительных рыб, все так же ходящих над самым дном и не мог объяснить, почему они опоздали, не пришли вместе с основной массой. В природе ничего не бывает зря, очевидно, так было нужно, здесь присутствовала выработанная миллионами лет целесообразность. А теперь произошел сбой или что-нибудь другое?
"То чувство, что постепенно охватывало меня, - пишет Проскурин, передать невозможно, да я и сам не знаю до сих пор, что это было, пожалуй, можно сказать одно: какой-то глубинный, неизвестный ход жизни затягивал и затягивал меня в свой процесс. Происходило нечто такое, о чем я до сих пор и не подозревал и что глубоко и как-то болезненно-ярко отражалось во мне, не в душе, не в сердце, а как бы во всем моем существе, и я опять начинал чувствовать себя всего лишь ничтожно малой и все более растворяющейся частью в каком-то мощном непрерывном потоке жизни, и мне было хорошо и покойно. С первого взгляда казалось, что в протоке вода совершенно недвижима, стоило же присмотреться к рыбинам, выбивающим в песке и мелкой гальке небольшие ямки, сразу становилось видно, что поднимаемые ими буроватые облачка мути донное течение почти неуловимо медленно относит в сторону, вниз. Рыбы, с загнувшимися челюстями, горбатые, с обтрепанными хвостами, рыли ямки с упорством и терпением. Они шевелили песок и гальку носами, бились плавниками, извивались из последних сил, колотили о дно хвостом, ложились на бок и бились о дно всем телом, и опять начинали раздвигать песок и гальку все в одном и том же месте носом. И тогда в готовое углубление на дне откладывалась розоватым бисером икра, тут же вспыхивало и облачко молока и рыбы начинали теперь уже нагребать на оплодотворенную икру песок и гальку и трудились до тех пор, пока на дне протоки не возникали небольшие бугорки, тогда, обессиленные, еле-еле шевеля изодранными плавниками и хвостом, они становились на караул, каждая у своего бугорка, они неумолимо засыпали, уходили из жизни, но до самого последнего конца продолжали держаться у гнезда своего будущего потомства, они угрожающе поворачивались на всякую тень, на малейшее чужое движение рядом, выставляя вперед горбатые челюсти... И даже слабое течение валило их иногда набок, отволакивало в сторону, но они упорно и до последнего момента возвращались к гнезду.
Я не мог оторвать глаз от одной такой рыбины. Большая, с обломанным, словно кем-то безобразно обкусанным хвостом, она вот уже третий раз заваливалась набок, и ее неотвратимо волокло по дну, словно она начинала дремать, и всякий раз она каким-то последним усилием просыпалась от своей дремы и в смертельной дрожи, судорожными толчками, как бы ползком возвращалась назад... И когда поразившую меня рыбину окончательно завалило набок и уже бесповоротно повлекло вниз, я еле-еле удержался, чтобы не закричать от какого-то непереносимого, звериного могущества и ужаса жизни..."
Кажется, будто присутствуешь при совершении таинства природы, отчего испытываешь неизъяснимое волнение и какую-то извечную древнейшую тоску.
Это настоящая литература.
В творческой биографии Проскурина второй половины 80-х и 90-е годов характеризуются возросшим художественным мастерством, новаторским духом и философичностью. В этот период он заявил о себе и как мастер политической сатиры, один из первых приступил к переосмыслению ХХ века в таких сложных сферах, как народ и власть, судьба нации и русский характер, взятый им в широкой исторической перспективе. Истинность цивилизации не сводится только к росту материальных благ, но проявляется во все более полной реализации духовных потенций, заложенных в человеческой натуре. Но все это мечты, иллюзии в современном мире, где извращается сущее.
Трагическое состояние мира, надвигающаяся угроза существования России отзывается в художнике невыразимо глубокой печалью.
Ибо он никогда не приспосабливался к политической конъюнктуре, ничего в самом себе, в других не приукрашивал и по существу не поступался своими убеждениями даже в самые тяжелые времена. Проще говоря, не подходил ни под какие шаблоны и мерки, нарушая тем самым кодекс конвенционального лицемерия смутного времени. Он неутомимо стремился к истине, писал горькую правду о нашем мятежном столетии. Именно в эти годы создал вещи, равных которым нет в современной словесности - романы "Седьмая стража" и "Число зверя", а также повесть "Тройка, семерка, туз". Время воздает каждому по делам его, но существует известная предопределенность, зафиксированная в генах, унаследованных человеком из глубокой древности - никто не в силах что-либо из них вычеркнуть или изменить.
Бесстрашие его художественных открытий не только смущает, но приводит в бешенство трусливую и продажную интеллигенцию. И есть отчего. Он знавший и любивший свой народ превыше всего, видел две противостоящие друг другу силы в России - созидательную и разрушительную. Он преклонялся перед народной стихией, которая после войны потихоньку поднималась и расправляла свои могучие крылья.
Упрямая, получившая невиданную закалку нуждой и немыслимыми трудностями послевоенная молодежь, - все эти лопоухие русские Ваньки, Митьки, Маньки и Пашки - пахала и сеяла, копала руду и плавила металл, добывала нефть, осваивала космос, строила города и вместе с тем образовывала семьи, рожала и тетешкала детей, готовя к жизни новые поколения, пишет Проскурин в новом романе "Седьмая стража" (1995 г.).
А в это время разрушительные силы, как кроты, рыли подземные норы, разрушая корневую систему народного самосознания. И в самой серединной России становилось все запущеннее и тише, разъезжались люди, пустели деревни, становились непроходимыми последние дороги, взрывались на щебенку и разбирались на кирпич редкие после антиправославной бури в двадцатых тридцатых годах храмы. Давно уже забылся провозглашенный Сталиным тост во здравие русского народа, и вообще, само слово "русский", стихийно разросшееся в военное лихолетье и вызвавшее тем самым недовольство и опасения просвещенной Европы, все упорнее задвигалось за кулисы как нечто весьма неприличное и объявлялось в коридорах власти политически ошибочным и вредным.
Дошло до того, что само слово "русский" не вмещалось в сознание почти всех без исключения кремлевских хозяев, начиная с Ленина, который, мило картавя, с пафосом произносил новосочетание "русский великодержавный шовинизм" и кончая самыми последними генсеками - это шокирующее и опасное слово "русский" никак не выговаривалось и они его окончательно возненавидели и заклеймили...
В "Седьмой страже" тесно переплелись, смешались мощные потоки реалистического и фантастического, образуя фантасмагорию. Именно здесь автор пытается выявить глубинные причины неприязни стоящих над русским народом правителей всех мастей к слову "русский" и особую, почти зоологическую ненависть к нему разноплеменной литературной братии, выбравшей для обеспечения своей затратной и прожорливой жизнедеятельности именно русский язык, но и на дух не принимающей слово "русский". Подобные радетели русского народа особенно опасны. Издавна проникшие в самый его состав, размноживавшиеся там и жирно живущие за счет его каторжного труда, они тотчас в вопросе ненависти к русскому человеку объединились с ненавидящими его внешними силами, также жадно и самозабвенно сосущими богатства русской земли и всеми способами истощающими русскую силу, - и это зловещее двуединство оформлялось в липкую паутину десятков, сотен и тысяч всяческих лож, партий, фондов, клубов, миссий, течений, учений, университетов, центров, сект, профсоюзов, и стало видно, что цивилизация космического льда на время лишь притихла и затаилась и, не успев дождаться, пока остынут в петлях трупы ее верховных рыцарей, силы тьмы, слегка перегруппировавшись, слегка переделавшись на немцев в американцев, вновь устремились в наступление.
Тут снова встают вопросы взаимоотношения народа и власти, истории и личности, народа и интеллигенции, которые в позднем творчестве Проскурина стали главными. Если бы была возможность, проследить историю человечества с незапамятных времен, вывод, пожалуй, может быть таков: народ (род, община, этнос) всегда оказывался в конце концов лишь послушным орудием в руках отдельных личностей, часто выдающихся, а нередко и просто наглых проходимцев. Бунты, восстания, революции, при ближайшем рассмотрении, опять дело отдельных личностей или групповых интересов, чьих-то непомерных честолюбий. Вокруг бродильного начала в миг начинается бурный процесс, агрессия - эта одна из самых пьянящих форм жизни. Не умеющий защитить себя и ответить ударом на удар всегда проигрывает, а посему вынужден жить по чужой воле. Разумеется, под все это, так сказать, подведена философская, религиозная, идеологическая база, в сути коей, по причине противоречий, грубой фальсификации и полярных интересов разобраться невозможно. Да и нет надобности - все они направлены на обман, оболванивание и закабаление народа, в чем сильно преуспела так называемая демократия, захватывающая ныне бразды правления в России.
Во всем этом горечи так много, что она могла превратиться в мрачный пессимизм, но не для Проскурина, обладающего необыкновенной мощью духа.
В романе "Седьмая стража" он предстает как художник, философ, историк, стремящийся понять закономерность или, напротив, случайность появления и исчезновения верований, государственных и этнических образований, политических систем - и роль широких масс в этом процессе. В произведении чувствуется дыхание мистики и предопределенности. Он встревожен, ироничен и печаль.
Приведем весьма любопытный спор о судьбе России между теперешним историком и вызванным им же духом императора Петра Первого. Спор давний, но не утративший своей остроты и в наше время.
"Уж не тебе ли, вор, заказано решать участь России? - спросил Петр с мертвым оскалом, должным изображать усмешку. - Кому это дано знать? Не молчи, говори! Кому? Если у тебя сила провидеть тьму времен, говори смело!"
"- Ты, государь, Россию к европейским меркам тянул, - медленно заговорил Одинцов, стараясь обдумывать каждое слово. - А Россию-то за равную так до сих пор в Европе и не признали, - невыгодно такое расфуфыренной за чужой счет Европе, погрязшей навеки в торгашеском расчете! Нет, государь, невыгодно! Да и не в том грех, сила свое возьмет. Самое главное, Россия по твоей милости, государь, потеряла лицо свое истинное, все корни свои в истории обрубила, вот теперь ни то ни се, ни два ни полтора... А все потому, что в свой час ты не решился исполнить святую заповедь русского племени - не пришел на поклон к душе России, не испил глотка из родникового начала самой Волги. До тебя-то каждый, кто державу под свою руку получал, тайно исполнял сие по вечному завету... да, ты, государь, про это, поди, и не знаешь, хоть и удостоен был в свой час высшего промысла, да забыл, из души выветрилось! Вот от России скоро и совсем ничего не останется, один язык русский, да и тот в качестве северной латыни, эскимосам рецепты в аптеку выписывать... А мне все это дело приходится узаконивать в истории и доказывать, что по-другому и быть не могло. Я тебе честно скажу, не знаю, чего больше во мне - восхищения твоим гением или ненависти к тебе...
Он замолчал, хотя ему еще много чего оставалось сказать, - замолчал он, заметив перемену в глазах императора, какую-то усмешку, сразу поразившую и озадачившую.
- Что умолк? - спросил Петр почти миролюбиво. - Уж куда как заврался дальше некуда! Какой глоток, какая такая заповедь? Вот какова корысть! А? глянул он на дремавшего князя-кесаря. - Ох, куда хватил, а? А про то и не подумал, что гибель России - всему миру гибель, потому что Россия серединный столп, на своих плечах и Европу, и Азию держит. Так испокон веков было, и не тебе Божье уложение менять. Хотел бы я видеть, рухни сия опора, какая бы кровища хлынула в мир - потоп бы кровавый поднялся выше горы Арарат! - Указывая на своего супротивника, император Петр громко и радостно захохотал. - Ты всю жизнь, дьяк шелудивый, блудил с завязанными глазами, мнил себя зело ученым мужем и принимал свой блуд за историю. Зря меня из такой дали призвал - уж я-то тебя не пожалею. Это тебя, вор, не было и никогда не будет, а Россия - она до скончания земли! И я вместе с нею, - был и буду, слышишь ты, червь чернильный? Тебе голову отсечь надо! Голос Петра неожиданно притих, только глаза как бы ожили окончательно, и он на мгновение застыл, озаренный какой-то силой, и тотчас на лице у него появилась величавость и даже торжественность, хотя где-то в усах вновь затеплилась хитроватая усмешка. И тут от императора в душу Одинцова потекла леденящая вечность, и профессор заметался, затосковал, он почувствовал, что дыхание у него вот-вот пресечется.
- Нет же, нет, отрубить тебе голову слишком просто. Другая казнь ждет тебя. Повелеваем...
Кровь еще больше замедлилась в жилах у профессора, он хотел протолкнуть воздух в грудь - и не смог, он лишь видел, как откуда-то возник писец, осторожно шмыгнул красным носом и приготовился увековечить на гербовой бумаге грозные слова императора.
- Повелеваем, - повторил Петр непререкаемо, - явиться сему ученому вору в свет Божий еще раз через два столетия в граде Москве, дабы мог он убедиться в своей гнусности к Русской державе, дабы мог узреть, как все его дела и замыслы бесплодно рушатся, и дабы все его родичи и потомки проклинали час, когда явились в мир от его подлого семени...
Указ сей выполнить с великим тщанием... а теперь вон его! - приказал император".
Спустя четыре года выйдет в свет роман "Число зверя", в котором эта тема будет рассмотрена на примере новейшей истории.
Ранее уже говорилось о том, что проблема России, национального характера, а отсюда народности литературы постоянно находится в центре пристального внимания художника, вместе с тем является тем оселком, на котором оттачивается и выверяется его отношение к искусству вообще. И, быть может, он наиболее последователен в стремлении осознать существо отечественной словесности в ее слиянии с корневой системой народного духа и вечно бурлящей его стихией. Здесь он идет в фарватере классики, соотнося ее опыт с новыми условиями общественного и литературного развития. В 1859 году И.С. Тургенев, отмечая огромные заслуги Пушкина перед русской литературой, говорил: "А между тем как наш великий художник (Пушкин), отвернувшись от толпы и приблизившись, насколько мог, к народу, обдумывал свои заветные творения, пока по душе его проходили те образы, изучение которых невольно зарождает в нас мысль, что он один мог бы одарить нас и народной драмой, и народной эпопеей, - в нашем обществе, в нашей литературе совершались если не великие, то знаменательные события".
Соглашаясь с мыслью Тургенева о значении для писателя истинного постижения народной души, Проскурин подчеркивал, что такое возможно лишь при полном слиянии души художника с душою народа. Именно состояние народной души и кипящие в горниле истории противоречия, не только определяют появление титанов духа, но как бы наделяют их способностью создавать особый мир, окрыленный национальной идеей. В ответственности за свое слово наши классики исходили из народных идеалов, на которых лежат отблески будущего. В силу своего недюжинного интеллектуального и культурного багажа они отлично понимали, что дело не в верчении вокруг того или иного предмета, а в самой истине, и подтвердить или отринуть ее может только время: они знали, что высшая формула творчества заключена в необходимости будущего и что только будущее прочно ставит все на свои места.
Жизнь и судьба русского народа - главный предмет художественных исканий и философских раздумий и, как уже отмечалось нами, стержневая тема творчества художника. Это общепризнанно, хотя в полной мере еще не осознан феномен Петра Проскурина и не оценено по достоинству значение его художественных открытий для развития отечественной культуры. Между тем, в последние десятилетия проблема народности в ее настоящей сути стала заметно выветриваться из литературы, пока в конце концов не была вытеснена изображением жизни плаксивых, обиженных судьбой простолюдинов. Писатели, а вслед за ними критики по причине сужения их общего кругозора и незнания, а, стало быть, не понимания советского крестьянства, судили о нем вкривь и вкось, не принимая во внимание, что оно, крестьянство, было и остается сутью народа. А такие его важнейшие и сложнейшие вопросы, как самосознание деревенского жителя - оказались неподъемными для огромного большинства так называемых писателей-деревенщиков. Тому причиной были как субъективные, так и объективные обстоятельства.
Если внимательно присмотреться к нынешнему художественному процессу, можно заметить, что, отрекшись от основополагающего народного начала, писатели поколебали и идею культурной национальной общности, тем самым способствуя дроблению литературы по р е г и о н а л ь н о м у признаку (Сибирская литература, литература Русского Севера и другие), угрожающему ее измельчанию и вырождению в конце концов. Правду сказать, теперь произошло нечто подобное тому, что в некотором роде характеризовало начало прошлого века, а именно: некий всплеск региональной областнической литературы. Разница, в том, что тогда это была болезнь роста, а теперь - признак оскудения и распада.
Странно, но факт: народность, к чему стремилась и чем справедливо гордилась классическая русская литература ХIХ века, несущая на себе печать дворянской идеологии, предается забвению писателями ХХ столетия, вышедшими из трудовой среды и на первых порах поразившими мир именно народными характерами и воспеванием животворных идеалов народа. Поистине было бы не диалектично представлять себе исторический процесс, как развивающийся гладко и прямолинейно, без ухабов и без больших порою скачков назад.
Как бы то ни было, Петр Проскурин возвращает русской словесности утраченную ею коренную особенность художества - народность. Он широко смотрит на данную проблему, памятуя о ее коренных специфических особенностях. Отсюда постоянные размышления о многообразии мира и народа, как движущей силе истории, о национальном характере и судьбе Отечества, отсюда же его инвективы против разрушителей основ народного бытия. Нет, не перевелись еще заботники русской земли и всего что ни есть достойного в этом мире! Не иссякла мудрость, не померкли краски талантов, близко стоящих к недрам народа. В основе каждой формации, каждого явления, размышляет художник, лежит свое особое движение, свой особый опыт, связанный в то же время со всем многообразием мира и жизни развитием этой жизни. И литература не возникла из ничего, а для ее движения и развития требуется определенная среда, исторически обозримая протяженность, наработанное тысячелетиями особое, свойственное лишь человеческой природе.
Несомненно, история народа - это и история накопления и закрепления его опыта, который является кровью искусства, а здесь уже и начинается сложнейшая зависимость частного от целого, если народ брать как целое, а художника - как частное. Чем полнее нравственный опыт народа входит в опыт творческой личности, и вернее, глубже отражает она через художественные образы существо народа, тем ярче отражается эпоха... Без "Слова о полку Игореве", без Петра Первого, без Ломоносова и Карамзина был немыслим приход Пушкина, немыслимо новое качество литературы, т.е. переход в совершенно иную ее философскую ипостась, в иное ее нравственное состояние народность. В свою очередь, пишет Проскурин, истинный писатель неповторимое явление: если бы в свое время не родился именно граф Лев Николаевич Толстой с его особым устройством психики, видением жизни и склонностью к критическому анализу, равно как способностью вбирать в себя нравственный опыт народа и, усиливая его, обогащая в своей душе, возвращать его - мир был бы беднее на целую эпоху и многозвучную гамму полновесности бытия, свойственную только Толстому - и никому другому.
Правду сказать, ныне все труднее встретить писателя с таким широким кругозором и поразительным знанием предмета, способствующими если не рождению, то хотя бы приличному усвоению передовой идеи. Быть может, этим объясняется резкое понижение интеллектуального уровня искусства, удручающий примат эмоций над аналитическим началом, а попросту оскудения художественного мышления. Между тем настоящий художник - это мысль, оплодотворенная творческим воображением, эстетическое постижение многообразия мира, что подтверждает вся история развития искусства. Творчество художника складывается из множества компонентов, но у любого крупного мастера есть своя особая поэтика, своя, так сказать, материковая основа, свой нерв настроя на волну жизни, который придает своеобразную окраску всему его творчеству. В его отсветах вызревают образы и столкновения, в них философское видение мира находит свое завершение. Это та отправная точка, питательная среда, тот магический зародыш, без которого любое творчество аморфно и бессильно поднять большие вопросы времени.
Здесь берут начало истоки эстетического идеала Проскурина, оплодотворенного народным духом. Именно народ, сложнейшие процессы его духовной жизни, определяющие его национальное самосознание, и есть то горнило, в котором и зарождается художник, чтобы через себя, через свое "я", выражающее определенную формулу бытия народа, попытаться одолеть еще одну ступень на путях постижения и человека, и времени. И вот что характерно: чем дальше отдаляется от нас та или иная эпоха, тем ярче проступают ее подлинные культурные ценности. Именно подобное обстоятельство призывает каждого вновь вступающего на тернистый творческий путь почаще поглядывать на себя как бы со стороны с определенной долей здорового скепсиса. Народ многолик и непобедим, в то же время его полностью нельзя понять и осмыслить. Поэтому в самых глубоких художественных проникновениях в суть народной стихии отражается лишь бледная, невзрачная копия среза поверхностей части таинственного, могущественного и вечного процесса, иногда именуемого жизнью народной души. Но, по Проскурину, даже такое легкое прикосновение, вызывает у нас живительный трепет и жар жизни. Его мысль бесстрашно проникает в глубь сложнейшей проблемы соотношения искусства и жизни, вовлекая в свою орбиту русскую и мировую классику. Нигде и никогда, размышляет он, самому н а р о д у не отводилась основополагающая роль в процессах истории. И у Толстого, и у Достоевского это находит вершинное воплощение в трагических противоречиях между низом и верхом, между душой народа и устремлениями государства. Но в природе нет и не может быть конечности, и тогда вводится апелляция к некоей высшей силе, пусть у Толстого и Достоевского здесь действуют разные моменты и определения в качественных и пространственных поисках этой высшей силы, способной придать человеческой душе необходимую гармонию, но смысл здесь один - надежда на то, чего нет в природе, а следовательно, не может присутствовать и у человека...
Здесь Проскурин-художник вторгается в сферу философии, не покидая, однако, своей родной почвы - литературы. "Утверждение Чехова о якобы должных в свое время загореться звездах в небе было тем остывающим теплом, которое прикрывало собой раскаленные навечно угли пожарищ человеческой души, явленных в творениях и борениях духа гением русской и мировой литературы девятнадцатого века..." Признаться, эти и подобные мысли несколько необычны для наших писателей, воспитанных в духе христоматийного восприятия истин и поверхностного суждения о них. Впрочем, это не должно смущать любителей русской словесности, напротив, они должны, гордиться тем, что у нас есть художники, о которых подавляющее большинство современников (то ли из-за лености мысли, отсутствии широты взгляда на мир или, может быть, вследствие чрезвычайной погруженности в дрязги текущей действительности) имеет довольно туманное представление. Однако ж не трудно себе представить душевный дискомфорт художника по причине такого отношения к нему соотечественников. С грустной улыбкой Петр Лукич не раз вспоминал слова великого Пушкина: "К доброжелательству досель я не привык..." Пора бы Руси-матушке обратить свои взоры на достойных сынов своих.
VI
Последняя четверть века была насыщена грозными событиями, порождающими духовный дискомфорт и нравственные страдания современников. Вместе с тем они предоставили пытливому уму большие возможности для наблюдения и анализа. К тому же вызывала раздражение поглупевшая партийная власть, влекущая страну к пропасти. В силу своих воззрений Проскурин острее многих и многих других переживал происходящее, метался в поисках выхода из создавшейся ситуации. Ведь с каждым днем становилось все очевиднее, что речь шла не только о том, быть или не быть Советской власти, но о судьбе России, как фундаменте СССР. Выдержит ли ее тысячелетняя государственность давление мирового капитала и происки давних внутренних врагов или не выдержит? Всегда пребывавший в гуще народной стихии, художник давал себе отчет в том, что может произойти с Отечеством в случае торжества темных сил. Это удесятеряло силы: он думал, анализировал пристально вглядывался в лица, вслушивался в разговоры современников и вспоминал, сравнивал.
Он понимал и чувствовал, что тектонические судороги похорон Сталина постепенно затухали, мировое сообщество облегчено вздохнуло, радостно потирая руки, а на огромных российских пространствах стала копиться и прорываться в коротких глухих схватках разрушительная энергия. Москва еще казалась деловитой и активной, но в нравственной атмосфере народного самосознания нарастала нервная дрожь, вызванная невиданным напряжением сил. Он отчетливо сознавал логику текущей действительности и давал ей свое объяснение. Потеряв десятки миллионов человек, в основном молодых и зрелых мужчин, от присутствия укоторых зависело равновесие в жизни экономическое, духовное, эмоциональное, страна находила выход в новых непомерных тяготах: восстановить разрушенное (а разрушено было полстраны) и не отстать от подстегнутого войной развития в науках, в вооружениях, в экономике, в политическом влиянии на мировой арене... Но силы были подорваны, уже вовсю работали фальсификаторы, поднимали головы изощренные внутренние враги, притихшие на время перед зловещей тенью Гитлера.
Забурлили притоны мировой цивилизации. Вокруг русского солдата и русского народа стали образовываться всякие воронки и водовороты. Невозможно перечислить действия и противодействия, поднявшиеся в мире только потому, что русский солдат, спасая свою землю и свой народ, в порыве национального вдохновения спас и остальных. Кто спрашивал? Зачем? Почему? Бундючный, исторически импотентный поляк возмутился, что ему снова придется жить рядом с ненавистными ему русскими, а онемеченный чех вознегодовал по причине своего онемечивания, чем он гордится. И окатоличенные словаки со словенцами, и утонченные до вырождения французы, и сионизированный ростовщик-американец, и теряющие свое национальное достоинство англичане, и вырванные из топок крематориев в концлагерях, и оттого еще более озлобившиеся евреи - все спасенные и освобожденные воздали русскому народу клеветой и ненавистью... И чем больше он думал, тем заметнее мрачнел - и тоска все сильнее сжимала сердце его. А в недрах художественного сознания зрел замысел нового сочинения. Это был роман "Число зверя" (1999 г.).
Сразу же оговоримся: Проскурин поднимает огромные пласты жизни, касается актуальнейших проблем государственной, общественной и индивидуальной жизни соотечественников. Мы же ограничимся рассмотрением лишь некоторых затронутых им вопросов, в основном тех, кои недостаточно глубоко исследованы, а то и вовсе обойденные современной литературой.
Что определяет сложную структуру рассматриваемого романа? Прежде всего своеобразный синтез прошлого и настоящего, включающий в себе вопросы, постоянно тревожащие мыслящего современника - эта тайна народной души, народ и власть, тип правителя государства, правда и кривда. Отсюда стремление художника как можно глубже проникнуть в механизм власти, которую все-таки народ выбирает себе, и понять, что произошло с русским народом и властью в ХХ веке... В связи с этим встает потребность осознать существо идейно-событийного пафоса произведения, вокруг которого возникает контрапункт острых конфликтов и глубоких раздумий, выявляющих смысл событий и тенденций. И еще: как проявилось своеобразие творческого метода и художественного мировоззрения автора произведения "Число зверя"?
Прежде всего укажем на тот факт, что творчество Петра Проскурина отличается неутомимым поиском новых форм отражения действительности, эмоциональной насыщенностью образного строя, четкостью художественного мировоззрения. Его лучшим сочинениям присуща самобытность, обилие глубоких мыслей, равно как и живость и афористичность слога. Он взволнованно пишет о наболевшем и насущном: о Родине, о судьбах обыкновенных людей, о природе и сущем. Выведена целая вереница партийных и государственных деятелей периода брежневского правления - сам Брежнев, Косыгин, Суслов, Хрущев, Андропов, где-то на заднем плане этого группового портрета мелькнули еще две фигуры в масках, приросших к коже лица - это Горбачев и Ельцин. Писатель не шаржирует своих персонажей - они такие, как в жизни: каждый наделен только ему присущим характером, индивидуальными чертами, речью, привычками. Однако всем присуща холодная напыщенность, цинизм и равнодушие, изобличающие полную опустошенность их моральной и духовной сути.
Меж тем образы представителей народа и России, как и прежде, находятся в центре внимания романиста. В то же время в его позднем творчестве все то же высокое напряжение слога и, внутреннее стилистическое родство с народнопоэтической традицией. Вместе с тем в "Числе зверя" художник более философичен и мастеровит, что никак не мешает ему быть по-настоящему искренним и верным истине. И то правда, в годину народных бед и разгула общественного эгоизма настоящие русские писатели всегда находились на острие борьбы за высокие идеалы, они сознательно переходили в стан угнетенных и страждущих, защищая их интересы. Впрочем, в последнее время и таких мало - особенно в столице и больших городах - буквально единицы: все больше духовно измельчавших, слабовольных, а то, гляди, и холуйствующих перед властью. Настоящие - там, на периферии, принявших вместе с народом на себя страшные удары дикого капитализма. И все-таки они не утратили мужества и воли к сопротивлению. Им и суждено возрождать отечественную словесность -больше некому.
Эпоха позора и преступления, т.е. идейная и нравственная капитуляция советской интеллигенции перед буржуазным Западом не поколебала социальных и эстетических взглядов, не заставила Проскурина искать кривых тропинок для приспособления, встраивания в систему нового режима подобно иным утонченникам и буржуазным прихвостням. При этом и в самые мрачные годы реакции не дрогнул он и не делал из своих убеждений секрета. Пока председатель КПРФ танцевал на фразе, будто Россия исчерпала лимит на революции, художник твердо заявил, что народ доведенный нищетой и бесправием до отчаяния, вправе для достижения свободы использовать любые средства вплоть до вооруженного восстания. А как иначе? Власть берут, но не отдают добровольно. Это лишь ничтожества и трусы из руководства ЦК КПСС под улюлюканье и шквал поносной лексики вражески настроенной публики "уронили" власть в придорожную грязь и таким образом предали интересы народов Советского Союза.
Между тем социалистическая система создала великую цивилизацию; если бы в национальной политике возобладала точка зрения Сталина, мы бы были сейчас в совершенно иной ипостаси, с совершенно иными результатами. Что же касается изящной словесности, то, по слову художника, чем больше проходит времени, тем все яснее становится, что "двадцатый век, жестокий, трагический и великий для России век, породил чудо из чудес - великую советскую литературу, которую, настанет срок, признают вершиной духовной устремленности человечества, несмотря на все ее пропасти и обвалы, несмотря на яростный вой русофобов, ибо она возвышала и укрепляла душу человека, звала его к подвигу, которым только и можно спастись во тьме бытия. Да и все остальные социальные достижения советского периода в истории России невероятны! Со временем, когда спадет пелена лжи и все будет поставлено на свои истинные места, они войдут в историю как золотой век человечества. И в этом я твердо уверен".13
Масштаб замысла романа "Число зверя" с особенной яркостью проявляется при освещении соотношения власти и народа. До сих пор зачастую мы имели дело с описанием исторической роли отдельных личностей, волей или иронией судьбы вставших во главе государства, а с другой - с народом, как могучей силой истории, но не предсказуемой, необъяснимой и непостижимой, каким-то неизъясным образом, порою действующей в ущерб своим же интересам. Проскурин ставит вопрос по-иному: у него народ не только творец истории, но и та сила, которую использует властитель для воплощения в жизнь своих честолюбивых замыслов и личных интересов, противоречащих стремлениям и чаяниям того же народа. Это обстоятельство порождает разные типы политиков и цели, которые они преследуют. Создается парадоксальная ситуация: у дальновидного и умного политика, есть свой принцип отношения с народом и государством, но главное со своим собственным "я". И не многие, показывает романист, даже самые проницательные и гениальные могли отделить свое собственное "я" от угрожающе огромной, бесконтрольной, как правило, власти, которой они достигли не только благодаря их собственным усилиям и талантам, но в большей мере в силу стечения обстоятельств и движения разнонаправленности самой жизни.
Каждый из таких деятелей в некотором роде - мистик, тайно или явно убежденный в собственной призванности и значимости, в своей харизме. Без такой веры, пожалуй, было бы невозможно осуществлять и само право власти, ее движение к каким-то придуманным кабинетным мудрецами целями, обычно, не совпадающими с интересами народа. Вместе с тем, видим, что без всего этого невозможно быть олицетворением власти, ощущать свою почти божественную значимость, купаться в роскоши, наслаждаться, развратничать, держать за счет народа огромные, истощающие страну армии и силы личной безопасности, подчинять своим личным интересам лучшие достижения науки, техники, культуры и литературы
И опять-таки, все, якобы, для блага того же народа, добывающего руду, алмазы, золото в мрачных многокилометровых подземельях, поливающего потом поля и нивы, возделывая, по уверениям придворных мудрецов, хлеб свой насущный, заваливающего трупами поля сражений, затем искалеченного, с оторванными руками или ногами, сидящего на перекрестках улиц, на базарах и вокзалах и просящего милостыню. Того самого народа, который всеведущ, хотя и слеп, беспомощен, и страшен в роковые минуты бешенства, способен смести горы и совершить невозможное.
Мысль художника глубоко проникает в идею власти и беспощадно обнажает ее антинародное, античеловеческое, эгоистическое существо. Она вскрывает истинную природу человека, достигшего командных высот. Хитрый и проницательный, он пытается убедить тот же народ в его историческом значении, великой миссии, а затем повернуть события в нужную, запланированную им сторону - и опять-таки во благо себе и той зауми, которая кем-то подпольно вложена в головы людей. Художник пишет об этом: "Допустим, зачем было тевтонскому ордену, Наполеону или Гитлеру завоевывать Россию? Разве это нужно было немецкому или французскому народам, нужно было какому-нибудь Гансу или Жаку? Но их смогли убедить, что это жизненно необходимо для них самих и их детей, отвлекли внимание и энергию от действительно насущных для них дел, от заботы о сытном куске хлеба с маслом, заставили идти за тридевять земель и умирать, их убедили в необходимости подтянуть пояса потуже, наделать ружей и пушек и указали на источник их бед - на далекую Россию, неведомую им и ненужную, - с тем же успехом можно было указать им и на Африку, на Китай или Индию, как это уже и было прежде.
Просто политикам, взорлившим к вершинам власти, нужно было найти и оправдать, прежде всего в собственных глазах, смысл своей жизни и деятельности, - ценность тысяч и миллионов других человеческих жизней была им чужда и непонятна, для людей вершинной власти народ, как всегда, являлся лишь самым дешевым и удобным строительным материалом, и его незачем было жалеть или экономить. А философы и поэты всех мастей тем временем, захлебываясь от восторга, строчили трактаты, поэмы, романы о героизме, о преданности отечеству и флагу, и никакие неподкупные весы не смогли точно определить, чья тяжесть вины больше - первых или вторых".
Умудренный жизненным опытом, равно как и изощренный в крючкотворстве следователь по особым делам Снегирев, все это давно постиг и знает, что на свете не было и не могло быть ничего тайного, что со временем не стало бы явным, но он также знал и то, что эта всем известная истина никогда не могла остановить ни одно преступление, ни одно беззаконие. Наоборот, любая власть держалась только благодаря возведенному в неопровержимый атрибут цинизм, - да, да, варварский примитив, на котором зиждется древо так называемой цивилизации и прогресса, и вокруг этого примитива наворочены горы законов и конституций, и все они призваны ограждать и защищать горстку счастливцев, баловней судьбы, сумевших вскарабкаться на самый верх - и он приходил к выводу, что сама порода человека двойственна и порочна, и никакие эволюции и революции изменить сие не в силах... Народ же многослоен и никто, будь он хоть семи пядей во лбу, не может по-настоящему осознать, что происходит в самом чреве народа, хотя там, в этом таинственном и вечно неспокойном чреве, что-то происходит - без этого не может состояться само движение всей природной, в том числе и космической жизни, пронизывающей своими токами бесконечность времени и пространства.
Вот и Брежнев, подобно подавленному большинству его предшественников, никогда не думал о народе в истинном его значении, народ и для него являлся прежде всего некоей абстрактной и безликой общностью, призванной для воплощения в жизнь многочисленных и самых различных, порой взаимоисключающих решений и планов, поступающих откуда-то сверху, из некоего высшего центра - иные именовали его довольно расплывчато, неким определением типа "политбюро", другие же были уверены в существовании вообще некоей высшей силы, чуть ли не божественной, а третьи - таких было большинство - открыто и тайно были убеждены в присутствии такой силы в них самих и считали, что это именно они вершат судьбами страны и истории.
Раньше говорили, что власть от Бога, а само высокое должностное лицо (фараон, царь, император, король) наместник Божий, но все это, слова, а реальное положение совершенно другое. На таком высоком посту человек, кто бы он ни был и до какой бы степени физической и духовной деградации ни дошел, представляет собой некий мистический центр, - он не только глава государства, он еще и катализатор духовного и нравственного состояния общества, как бы ни потешались и ни издевались над этим инакомыслящие, и все эти высокие категории связаны в имени этого человека воедино, и от этого тоже зависит спокойствие и благополучие народа, судьбы сотен миллионов людей, еще даже и не родившихся.
Народ и власть... Слишком отстранилась партноменклатура от жизни, противопоставив себя народу. Наиболее дальновидные и трезво мыслящие уже в начале 80-х годов начали ощущать нарастающие импульсы недовольства в стране. Надо исправлять положение, а как? Нельзя опоздать, скажет академик Игнатов второму человеку в партии Суслову, который, может быть, лучше всех понимал происходящее... Благо, если бы кара пала на головы истинно виновных... Но как их вычислить? Именно, как? Вот и получается парадокс! Страдальцем и ответчиком вновь предстанет русский народ и на этом опять все замкнется и остановится. Рухнет он - рухнет все им созданное, никакая идея не поможет. Ну, завтра кончится нефть и газ, их мы ныне разливанным морем гоним на Запад, и что же дальше?
Сие было ведомо Леониду Ильичу, и он, в меру своих умственных способностей, пытался объяснить суть дела. Не надо обладателям верховной власти лицемерить и убаюкивать себя, что русская земля не клином сошлась и в ней любому найдется еще более достойная замена, говорил он себе. Просто, препятствуя такому естественному ходу вещей, каждый из тех, кто на высших уровнях власти, боится прежде всего за себя. В пересменках на таком высочайшем уровне всегда закономерно и безжалостно перемалываются многие судьбы. Сколько раз он наблюдал, что крушение власти всегда неожиданно, всегда не вовремя и сразу же меняет баланс сил. Нередко самое главное и незыблемое меняется полосами со своими антиподами. Хочешь не хочешь, а начинается смена поколений элиты, и вперед вырываются силы, ранее неведомые, никакими службами безопасности не обнаруженные и зафиксированные, и тогда весь старый, хорошо отлаженный порядок рушится. Вот и летят головы, трещат судьбы, но что это значит для правящей касты? Они ведь ничего, кроме самих себя и себе подобных не замечают и не могут замечать - такова их суть. Перешагнув за последнюю черту на пути восхождения и оказавшись на самой вершине, они необратимо меняются: к ним приходит - безграничная власть. И дурак тотчас становится умным, какой-нибудь простофиля - гением, а склонный по природе своей к жестокости - сильной и добродетельной личностью... Власть завистлива и беспощадна, особенно в пору осознания своей слабости - тогда она прибегает к хитрой уловке, обвиняя во всех грехах природу человека.
Бодрствующий во время бессонницы брежневский мозг рождает двойственные мысли на сей счет. Нет, нет, к врагам необходимо прислушиваться прежде всего. И намного внимательнее, чем к друзьям. Тем более, что на такой высоте никаких друзей не бывает и быть не может. Все это иудейская чушь друзья и соратники, - просто ловкая маскировка. Нет, он всего лишь продолжил начатое, и не мог иначе, должно было дать исход возникшему движению, погасить ненужную инерцию старого, и дело здесь не в нем, а в самой природе человека, в самой природе революции, - сам он долгое время вынужден был оставаться только слепым исполнителем... Но беспощадным! А он, он, с волею и памятью которого приходилось и приходится бороться вот уже несколько десятилетий, который лежит сейчас здесь, внизу, закованный в гранит, тоже ведь ничего не мог... И не смог никогда! И никто никогда не сможет... Ход жизни сильнее любого отдельно взятого человека, даже если он гений, и тот же давний странник, с которым ему пришлось столкнуться в Сибири много лет назад и имя которого он забыл, был прав в своих сумасшедших откровениях - природа человека оказалась сильнее природы революции.
И смерть есть смерть, сколько бы поколений живых ни приходило к стеклянному гробу взглянуть на иссохшую мумию, никакого символа из этого не получается. Живой никогда не сможет поверить мертвому, и он именно для этого и положен здесь, внизу, в самом людном в Москве месте... Мертвых богов не бывает, недаром тысячелетиями держится вера в живых богов, и в этом убедить народ было необходимо. Следовало бы высечь на этой глыбе гранита еще одну надпись: "Поклоняйтесь живым!" И это открытие, сделанное именно им, Сталиным, больше и неопровержимое, он ведь и сам логикой борьбы был поставлен перед необходимостью попытаться переделать саму природу человека... А это уже высокая политика в соединении с личностью государственного мужа и масштабом поставленных задач, продолжал размышлять Брежнев.
В этом плане любопытен его сон, в котором сталкиваются разные типы верховных политиков.
"- Подавлять зло тем же злом - вот истина. Так устроена природа человеческая... - сказал Сталин.
- Истина, истина, - проворчал Брежнев. - Ваша любимая дочь тоже переметнулась за кордон, ее даже этот цепной пес Андропов не смог раскусить - хе-хе, проморгал. Да и что было можно с ней сделать?
И тут он попятился, или, вернее, его словно кто оттолкнул.
- И ты, столько лет стоявший у кормила государства, еще и спрашиваешь? - не стал сдерживать своего бешенства Сталин. - Чего же ты стоишь? Ломаной копейки не стоишь! Тебя самого нужно было к стенке, такую слизь! Да ты знаешь, что в схватке за власть не бывает ни близких, ни родных... Женщине нечего делать в политике, пусть занимается своим истинным делом - рожает детей! Вот ее задача! Да и как это при такой службе безопасности не удержать бабу, будь она хоть и царского роду? Кто у вас возглавлял ЧК? Да его на месте расстрелять надо!
- Ну, вот так получилось, не смогли пресечь...
- Не смогли или не захотели? - вновь загремел голос Сталина. Опозорить меня захотели, а заодно и советскую власть? А что ты вообще смог, остолоп и бабник? - сказал Сталин, и на лице у него появилось выражение ни с чем не сравнимой брезгливости. - Пропала держава... все разворовали, к такой матери!"
Проскурин никогда не подстраивался "под авторитетные указания" и не кивал головой в унисон общественному мнению - он оценивал факты, события и лица, опираясь на исторические реалии, на свой личный жизненный и художественный опыт. В процессе познания сути вещей, он, естественно, не всегда был убедителен, но не пытался выдавать свои взгляды, как истину в последней инстанции. Он был в постоянном поиске истины, в беспокойстве, что обеспечивает широту кругозора и глубину ищущей мысли.
Это видно и из приведенного ниже отрывка, приоткрывающего сбои в сталинской политике по кадровым вопросам. Тут с поразительной ясностью показана жестокая внутрипартийная, внутриклановая, назовите как хотите, борьба за власть.
"- Вот, Сосо, здесь твои ученики, - с готовностью пояснил загадочный спутник Сталина, и Леонид Ильич с непривычной, несколько пугающей ясностью, как бывает иногда только во сне или в бреду, слышал и понимал его слова. Все они вышли из тебя, все циники и лицемеры. Ты хотел их видеть, что ж они перед тобой. Убедись, измельчение налицо. Есть цинизм высшей политики и есть цинизм собственного брюха.
- Конечно, легко стоять в стороне и судить, - совсем по-домашнему проворчал он, и, присматриваясь к возглавлявшему стол, с явной заинтересованностью спросил: Этот, что ли, сменил меня, надо полагать? Что-то не припомню таких способных... даже не Жуков, а? Откуда бы? Была еще одна война и он ее выиграл?
- Нет, Сосо, ты ошибаешься, - опять раздался пугающе ясный голос спутника Сталина. - Тебя сменил твой талантливый выученик, вот он. - Он повернулся в сторону Никиты Сергеевича.
- Как? Этот шут? - спросил Сталин, даже не пытаясь скрыть своего изумления. - Невозможно... этого не могло быть никогда! Он же ни одного раза в жизни не взглянул на небо, он его даже не видел...
Его поразили проступившие из стены фигуры со стертыми лицами-масками, - оглянулся на своего спутника за объяснением.
- А-а-а, в масках, - протянул тот с готовностью, - Они, как сам видишь, уже на пороге и ждут...
- Да ведь все они одинаковы, на одну колодку! Что можно различить?
- Внешне одинаковы, тот, второй слева... И следующий рядом с ним вглядись, вглядись, - особый знак, непредвиденная судьба... Смотри, Сосо, у него на голове проступает пятно...
- Значит, этот, второй слева, на очереди? Не перевелись жаждущие и страждущие? Троцкист? Хазарин?
-Не признается, хотя несомненно из них... Теперь назовут иначе воитель духа или даже архитектор мира, - с улыбкой отозвался длиннополый спутник".
Историческая истина гласит, что великий человек способен создавать вокруг себя атмосферу духовной раскованности и творческой деятельности. Но это случается чрезвычайно редко. Это исключение из правил. Ибо обычно за ним тянется шлейф неправых дел, унижения и страха, порождающего человеческие типы с сумеречным сознанием. Истории было угодно, чтобы таковыми оказались именно наследники Сталина - величайшего государственного деятеля ХХ столетия.
Трагедия? Или ирония судьбы?
Что же главный герой романа? В последние годы для Брежнева сны стали второй реальностью, тем спасительным средством, которое явилось главным стимулом его существования. Он жаждал забыться во сне, погрузиться в ирреальный мир, но и боялся его. Он начинал чувствовать, что явь как бы отделялась от него, растворялась в призрачной жути - и это страшило его. Вот и сегодня с надеждой, но и с каким-то беспокойством, проглотил несколько успокаивающих снотворных таблеток и закрыл глаза. Он постарался вспомнить, какой сегодня день, месяц и год, и не смог, но нисколько не огорчился. Тогда он вяло попытался вспомнить название заветного спасительного лекарства, но блаженное и желанное состояние полузабытья уже подступало, действительность, надоевшая и всегда тайно пугавшая его, с ее грубостью, необходимостью все время быть подтянутым, добрым. деловым и всезнающим, окончательно отступала и его накрыла плотная пелена сна. Но все чаще приходили странные, порой пугающие до жути расплывчатые сны, и теперь он только слегка тревожился, что же или кто же навестит его в эту ночь и будет ли она к нему доброй и милосердной.
Ему снились двухэтажная подмосковная дача, а за пиршеским столом он сам, Леонид Ильич, видящий себя как бы со стороны. Но сегодня это очень ему не нравилось: у него было изношенное, дряблое и больное лицо с густо кустившимися бровями, в котором проступали все пороки, весь разврат его долгой лицемерной, а по сути никчемной жизни, и он, опять-таки каким-то странным и непонятным образом, видел все это со стороны и страдал и, несмотря на всю свою власть, никак не мог этого прервать и остановить. Правда, скоро он приободрился: сам он никогда не считал свою жизнь пустой и безнравственной, наоборот. Да и все его окружение вкупе с лицемерными писаками, заманившими его в свой вертеп, уверяли, что вся его личная и общественная жизнь являет моральный и патриотический пример и подвиг, и если бы кто-то осмелился указать на его якобы безнравственность и лицемерие, он был бы сильно удивлен, обижен и рассержен. И он снова успокоил себя убеждением, что право высшей власти есть особое право и только враги советской власти и партии могут говорить о какой-то там безнравственности верхов и их порочности и вредности для жизни.
Трудно не воздать хвалы изяществу и образности слога, верности выражения чувств и смелости мысли в соединении с творческой фантазией описываемого сна. Он окончательно успокоился и "его позвал знакомый властный голос, и он даже вздрогнул от мучительного наслаждения подчиниться силе, стократно превосходящей его собственную: пришел давно втайне ожидаемый час полного освобождения, и нужно было очиститься чем-то высоким и неподкупным от скверны жизни. И он вышел в какую-то странную, призрачную ночь, в пустынный город - его вел внутренний голос, и он, пробираясь из улицы в улицу, переходя площади и мыкаясь в путанице переулков, ни разу не ошибся. Правда, у него не исчезло тревожное ощущение, что за ним кто-то н е п р е р ы в н о с л е д и л, н е о т с т у п н о шел шаг за шагом - кто-то, не знающий ни жалости, ни сострадания, и у него во всем теле на мгновение отозвалась знакомая азартная дрожь, словно это он сам шел по следу подранка и вот-вот должен был его нагнать. Зверь уже терял последние силы, метался из стороны в сторону и скоро должен был рухнуть окончательно. Сейчас этим смертельно раненым зверем был он сам, и, странно, совершенно не ощущал своей обреченности, он даже ни разу не о г л я н у л с я, х о т я б ы д л я т о г о, ч т о б ы насмешливо рассмеяться в глаза своему преследователю. Они оба шли к финишу, и если самому подранку уже ничего, кроме завершения, не нужно было - он уже имел в своей жизни все возможное и невозможное, то охотник из-за трудной многолетней погони и сам уже давно выбился из сил, и к финишу могло добресть только его тело, да и оно в этом случае тут же должно было размыться и исчезнуть, и у коварного и упорного охотника для дальнейшей жизни тоже ничего не останется - никакой радости победы он не испытает. И если раньше Брежнев не мог спокойно смотреть в глаза многоопытному палачу, не мог видеть без содрогания его холодное, застывшее лицо, то теперь это было ему безразлично - все-таки переиграл подранок, а не выбивающийся в азарте погони охотник. И все должно было завершиться по высшей справедливости: и старому, смертельно подраненному зверю - свое, и охотнику - свое, расчеты между ними завершены, и все счета оплачены".
Судьба так распорядилась, что Брежнев даже любил пугающие сны, переносящие его в иной мир, дарившие ему новые ощущения и сильные переживания и ему не хотелось просыпаться, т.е. возвращаться в потерявший для него всякий смысл реальный мир. Именно состояние полного отторжения от действительности - не думать, ничего не делать, забыться - и означало для него продолжение настоящей жизни. Но в снах было не только это. В них жила память, напоминающая о прошлом, за которое он вяло цеплялся.
VII
В "Числе зверя" представлены д в а т и п а руководителей государства Брежнев, недалекий, капризный и отягощенный чувственными комплексами, с одной стороны, - и Сталин, жесткий властелин, суровый аскет и мудрый государственник, одержимый идеей всеобщего равенства, достигаемого любой ценой - с другой. Соответственно и два типа власти - разрушительная и созидательная. Это главная, стержневая сюжетная линия, ибо она подводит нас к пониманию развала великого государства и народной трагедии. В художественном плане это выписано мастерски, что будет осознаваться нами по мере развития темы.
Итак, Брежнев. Он, "по-прежнему живущий внутренним ощущением и ожиданием конца работы и приближения вечера, тотчас, по многолетней привычке, разделился как бы на два разных и непохожих один на другого человека. Один оставался ушедшим в самую сокровенную, заповедную и запретную для других глубину и безмолвно и неощутимо для других затаившимся там, но именно он, этот тайный, человек в нем, и был главным смыслом и сутью всего его существа, именно он таил в себе радости и таинство чувственной, физической силы жизни, ради чего и стоило бороться и побеждать. Второй же с приветливой готовностью отвечал на расспросы о самочувствии, привычно, делая вид, что все понимает и во всем разбирается, старался вникнуть в самые сложные проблемы и внимательно, с явной заинтересованностью выслушивая объяснения, тут же забывая их смысл и суть".
Понимал ли он, к чему в конце концов приведет такое отношение к своим обязанностям главы огромной могущественной державы. Вряд ли понимал. Не только из-за скудности интеллекта, но и по причине неведения того, что происходило в стране, как жил народ, чем было озабочено деградирующее, перерождающееся общество. Хотя в последнее время, когда страдал бессонницей, его посещали будоражащие, вредные для здоровья вопросы, требующие ответа. Но что он мог? В эти минуты он с особой остротой чувствовал свое бессилие. И от этого ему становилось тоскливо и нехорошо... Когда он, глава государства и партии, пытался конкретно определить свое место в общем процессе жизни, наметить четкие границы своей деятельности, с тем чтобы никогда их не переступать, то всегда заходил в тупик. Опыт подсказывал ему, что один человек, даже самый работоспособный, не в силах охватить и контролировать несметность событий, людей, движений самых разнородных сил, переплетающихся в хаотическом множестве не только в мире, но и в любом отдельном государстве, и вызывающих тем самым новые непредвиденные сложности и проблемы. А разве ему под силу всем этим руководить? Что умнее всех остальных. Конечно, нет. И от этого понимания он неизбежно приходил к выводу и успокаивал себя: можно лишь делать вид, что ты волей-неволей являешься неким центром, вызывающим своей волей действия и движения, точнее, нужно просто не отставать от самого процесса жизни, не мешать этому, не пытаться влиять на таинственное варево жизни - в сей простой истине и заключался, по его убеждению, весь смысл верховного руководства и его успех. Он так и поступал.
При этом он крепко усвоил старую истину, что все происходит, исчезает - вечной остается лишь одна власть, и потому так трудно расставаться с жизнь, когда она в твоих руках. И опять-таки, пытался он победить бессонницу с ее беспощадным пугающими призраками, кто может сказать, что такое власть и у кого она в самом деле в руках? Нелепый вопрос: власть есть власть, и она везде и во всем - обыкновенный порядок жизни, установленный ею самой для собственного продолжения и безопасности. Конечно, слишком общо, неопределенно, наивно, однако что же делать? У кого, например, подлинная верховная власть в нашей гигантской, пугающей весь мир своей непредсказуемостью загадочной стране? У него, бывшего землемера Лени Брежнева? Тогда набегал один вопрос на другой: что вынесло его к вершинам власти и кто тому способствовал? Не нашлось более талантливых, более способных? Как бы не так! А, стало быть, настоящая власть у того или у тех, кто ее распределяет. И последний российский император, и сам Владимир Ильич, и товарищ Сталин, да и тот же Наполеон, всегда думали, что власть они сами, и всегда ошибались. Жизнь тут же доказывала обратное. У каждого из них была своя беспредельная власть над жизнью и смертью тысяч и миллионов других людей, но как только он исполнял ему предначертанное, его тут же убирали, и власть передавалась другому - в этом соблюдался неукоснительный, безукоризненный порядок...
Подобные рассуждения не приносили ему ни радости, ни облегчения, не звали к действию, ибо были всего лишь порождением бессонницы, а не осмыслением прошлого и настоящего. Они возникали в его мозгу спонтанно и тут же исчезали, как выветривалось из памяти все то, чем он занимался в своем рабочем кабинете, что говорил и какие бумаги подписывал...
Иной Сталин. В образе Сталина художник начертал неизвестный ранее тип государственного деятеля эпохи социалистических революций, и переустройства мира на новых началах - тип деятельный, целеустремленный, одержимый одной великой идеей. Это цельная натура, отлитая из жизнестойкого материала.
Для Сталина главным была не личность как таковая, а огромные трудовые массы, объединенные одной идеей, устремленные к одной цели. Массы как общее движение, глубинное и неотвратимое, в котором все и вся становится энергией самого движения. Нет, личность не растворялась, не исчезала, но становилась тем значительнее, чем нарастал созидательный порыв коллектива. Сила Сталина определялась искусством соединить стратегию и тактику - видеть цель и знать каким способом ее достичь. Это невероятно трудный путь, с огромными препятствиями и здесь не может быть ни жалости, ни раскаяния, ни временной передышки - только движение к заветному рубежу. К тому же у него у руках оказалось глобальное оружие - усилие миллионов людей, сплоченных в целостный, невиданный доселе организм, не знающий границ, национальных различий, молящийся одному Богу, единому для всей земли, - будущему...
Глубоким зрением аналитика и инстинктом художника Петр Проскурин пришел к пониманию того, что именно он, Сталин, и никто другой, спас Россию от расчления, а ее народ от рабства и унижения. Именно этот, так и не разгаданный никем человек, не знал иных страстей и устремления, кроме движения к вечному идеалу равенства, братства и свободы, - другого пути к поистине более глобальной цели не существует, - да, да не существует, - и ему действительно незачем оправдываться. Художник прав утверждая, что все, что о нем говорили, говорят, и будут говорить - "ложь и чушь, именно Сталин был нужен народу и делал объективно полезное дело. Зло многомерно так же, как и добро, и не его вина, что по жизни приходится идти по колено в крови и грязи. Особенно таким, как Сталин, давший народу веру, цель, равенство в ее достижении".
Сталинская тема, скажет позже Проскурин, прошла "через трилогию и другие произведения и вылилась как эпилог в "Числе зверя". Я попытался выяснить, как в двадцатом веке власть взаимодействовала с народом (...) Я попытался понять на знакомом мне материале, что произошло в двадцатом веке с русским народом и с властью, которую русский народ себе избрал. Я глубоко уверен в том, что все-таки народ выбирает себе власть... И меня, заинтересовала деградация власти в ее верховных руководителях..."14
Вообще о позднем творчестве Петра Проскурина с полным правом можно говорить как об углублении реализма, возрастании масштаба образов и тонком, безошибочном понимании важнейших событий истории и современности. Одновременно становится более проницательным и строгим его взгляд на мир, который показан и в "Числе зверя" шатким, изменчивым и иллюзорным.
Отсюда - огромная роль в структуре романа фантастического, мистического (галлюцинации, сны, видения главного героя). По сути более менее осмысленное восприятие окружающей действительности протекает у Брежнева в снах - реальная жизнь как бы отторгает его. Любопытно, что именно в содержании снов, которые занимают большое место в сочинении, в полную силу звучит тревожный отклик писателя на царящий вокруг бедлам.
Но роль снов этим не ограничивается - они позволяют ощутить вертикаль времени: прошлое, настоящее, будущее. В этом плане примечателен сон, в котором происходит встреча Сталина с сыном Яковом. Здесь с особой силой проявилось могучее творческое воображение и философское мышление Проскурина-художника.
Мир изображенный им, - это мир глубоких сущностей, а человек в нем страдающее существо, осознавшее свое бессилие перед неизбежностью. Вчитываемся в эти скорбные строки, написанные рукой мастера.
"Он выхватил из проползавшего мимо человеческого месива своего старшего сына Якова, с иссохшим до черноты лицом, в тот же момент и Яков повернул голову в сторону мавзолея, и оба они, отец и сын, не знали, что можно было друг другу сказать, хотя и понимали, что встретились не случайно (...) Яков теперь шел прямо к нему сквозь расступавшуюся перед ним людскую массу, кто-то невидимый бесшумно, без всякого усилия раздвигал или, скорее, разрезал перед ним узкий, тотчас заплывавший после него проход. Поднявшись на трибуну Яков остановился перед отцом, и тот скользнул взглядом по лицу сына и рыжим выцветшим от времени пятнам крови, проступившим на его одежде, напомнившей широкий балахон, - теперь отец мог представить, как все было у сына в последнюю минуту, - потеки давно высохшей крови бесформенными слезами распространялись по груди, наползали на живот. Стреляли наверняка, долго мучиться Якову не пришлось. Но незачем было и встречаться - ничего нового они сказать друг другу не могли, и потом, отцу была неприятна откровенная, радостная, почти ликующая любовь сына, светившаяся в его глазах, ставших мягко обволакивающими, озаренными. Не выдержав, Сталин резко спросил:
"Зачем ты пришел? Зачем? - повысил он голос и, закипая давним чувством гнева, стукнул по гранитному парапету. - Лучше бы тебе не приходить!"
"Я знаю, - отозвался сын молодым, чистым голосом, по-прежнему с трудом скрывая радость от встречи. - Просто я не мог удержаться, ведь мы не встречались так давно... Что же в этом плохого? Прости, отец, я ничего не мог изменить, мою жизнь всегда вела чужая воля. Я знаю, ты меня все-таки по-своему любил... потому и расплатился мною за все содеянное. И я тебе не судья - ты так смотришь... Все уже прошло - не надо. Так было невыносимо, неожиданно пожаловался он, вспоминая серое чужое небо, чувство обреченности в ожидании самой последней минуты, когда немцам наконец надоест уговаривать и убеждать, и невыносимо тихая улыбка осветила его лицо. - Мне так хотелось жить... это тоже прошло".
И тогда раздражение у Сталина сменилось тоской - безысходной и глубокой.
"Жить, - глухо, как эхо, повторил он слово, ставшее всеобъемлющим и страшным. - А что она такое - жизнь? Никто этого никогда не узнает, ведь каждому приходится умирать..."
"Жизнь больше смерти, - возразил сын, неожиданно смело и независимо, подчеркивал равенство между ними, и отец почувствовал это. - В жизни у каждого своя судьба, свой путь, в смерти же все равны. Жизнь, отец, больше смерти".
Сдерживаясь, обдумывая услышанное, Сталин долго молчал, не открывая глаз, ставших пронзительными, какими-то ищущими, от худого лица сына, слова которого о равенстве и смерти всех и каждого ему не понравились, собственно, встречаться им было незачем. Сын уже собирался повернуться и уходить.
"Погоди, - глухо попросил Сталин. - Подойди ближе..."
Сын послушно сдвинулся с места, шагнул вперед, и отец здоровой рукой неуверенно пощупал еле заметные неровности в одежде, залипшие от старой крови, - следы от пуль...
"Тебе было очень больно?" - спросил он осевшим голосом, ищуще заглядывая в лицо сыну и находя в нем только самому ему что-то знакомое и необходимое.
"Я не помню, кажется, нет, - беспечно ответил сын. - Так быстро все... А затем тишина, покой, почти счастье... Ты не бери в душу, ты ни в чем не виноват".
"Иди, - с видимым усилием уронил Сталин (...). - Все, все прошло! негромко, почти неслышно произнес он..."
Глубокой скорбью, которую не смогло приглушить даже всесильное время, пронизана эта сцена. Она предельно уплотнена, возвышенна и многомысленна. Стилистические и образные средства максимально использованы художником для того, чтобы заострить экспрессивность и напряженность ситуации, придав ей историческую достоверность и внутреннюю завершенность. При этом он не погрешил ни при создании образа Сталина с характерным для него мироощущением, по-своему любящего и жалеющего Якова, ни при взгляде на судьбу его бедного сына, мягкого и трепетно относящегося к суровому отцу и оба они, каждый по-своему, несчастны...
Вместе со Сталиным уходила героико-величественная, подсвеченная трагическими отблесками истории, советская эпоха.
После вместо лиц мудрых государственных мужей на кремлевском подворье замельтешили маски одна другой диковенней и гнуснее: Хрущёв, Черненко, Горбачев, Ельцин... Лишь дальние зарницы освещали скорбный путь обездоленного народа. Путь куда: в будущее или в небытие?
Вот как об этом пишет великий русский писатель и мыслитель П.Л. Проскурин: "Свершилось. Старчески немощная, переродившаяся трусливая клика произвела на свет циничный и беспощадный выкидыш, для которого нет ничего святого или запретного. Начиналась крупномасштабная игра. Пришел новый хозяин.
- Ну, что здесь? - глухо и ровно спросил Андропов, быстрым и каким-то неуловимым движением поправляя очки, - в голосе ни одной живой ноты, словно спрашивала сама судьба.
- Вот... думаю, умер.
Андропов, давно и нетерпеливо ждавший именно этого момента и исхода, ненадолго как бы разрешил себе ощутить наслаждение свободой и свершением самой заветной своей мечты.
Долгожданный час пробил, но он слишком долго готовился, и сейчас не было даже чувства завершения, словно открылся зияющий, черный обрыв и в него было трудно заглянуть. Да, да, одна усталость и ощущение черной бездны под ногами. И нерассуждающая вспышка ненависти к этому слепому, безглазому чудовищу, с необъятным, беспорядочно колышущимся телом, по имени - русский народ, который, по всему чувствовалась, после очередной многолетней спячки опять начинал стихийно пробуждаться и даже прозревать. Прозревать? А зачем? Для нового всплеска зависти и ненависти во всем мире? И в цепкой, ничего не упускающей памяти высветилась уходящая глубоко в прошлое, до мельчайших деталей рельефная картина, скорее похожая на схему или карту, - это был заранее определенный и разработанный во всех подробностях путь длиной в целую жизнь, путь к нынешнему горнему пику... У него осталось не так много времени для воплощения задуманного, зато под ногами теперь твердая, надежная почва. Блеснув стеклами очков, скрывающими холодные глаза, Андропов повернулся и вышел к коридор, Казьмин последовал за ним и здесь коротко и четко, по-военному сухо, доложил о случившемся.
- Не нам. Не нам, а имени твоему, - негромко сказал он, выражая какой-то особый смысл, ведомый только ему.
Повернувшись, Андропов пошел по коридору к лестнице вниз, как всегда невозмутимый и непонятный. Новый вестник грядущих катастроф и перемен, он удалялся словно в прозрачной, неосязаемой капсуле".
Позже Проскурин скажет, что именно Андропов заметил и все время двигал с должности на должность Горбачева, пока руководил полтора десятилетия КГБ. "Мне надо было понять, какие силы подготавливают верховную фигуру, каков механизм приведения к власти. А главное, какие тенденции в нашем государстве дали подняться наверх именно этому функционеру, Михаилу Меченому, страшному человеку, который нанес последний удар огромной державе и самому передовому социальному строю".15
Вопросы взаимоотношения человека и государства, человека и природы были и остались для Проскурина главными. И это естественно. Человек и его окружение, человек и власть находятся в довольно сложных отношениях, зависящих от напряженности социальной действительности. Испытывая жесткое давление власти, личность начинает воспринимать историю как враждебную силу, что особенно наглядно проявляется в последние десятилетия. И в эти годы художник продолжает неутомимо искать ответы на тревожные вопросы современности, связанные с уничтожением российской государственности и тяжелейшими условиями жизни. Человек из народа как и прежде, остается главным предметом его творчества. Ибо настоящий художник и в сложные периоды истории остается верен гуманистическим идеалам. Здесь истоки проскуринского новаторства, формы проявления которого неожиданны и разнообразны.
Вот эта способность к обновлению, к использованию разнообразных комбинаций субъективно-объективного повествования и усиление роли интеллектуально-философского начала позволили ему стать бесспорным главой русской литературы конца ХХ - начала ХХI столетия. Проскурин стоял в самой гуще жизни, чреватой, как во всякое смутное время, грозными и непредсказуемыми событиями. Он видел, как новая власть спешно возводила перегородки между различными слоями общества, был свидетелем стремительного морального и интеллектуального падения интеллигенции. Все это вызывало недоумение и горечь, навевало грустные размышления.
Не случайно тема интеллигенции заняла значительное место в творчестве художника и в частности в романе "Число зверя". В общем виде ее можно представить так. Перетекая из корпоративного состояния в элитарное, интеллигенция утрачивает свои родовые черты, обретая космополитическую сущность, которую защищает самыми жестокими и изощренными способами, не уставая поднимать гвалт на весь мир, что страдания и бедствия русского народа являются его естественным состоянием и неизменны. Естественно, либеральная интеллигенция утрачивает ранее присущее ей (впрочем, слабо выраженные) национальные корни и опоры, признавая первенство лишь одной этнической группы, якобы богоизбранного народа, вечно страдающего и вечно пребывающего в изгнании. Это ложь, как многие подобные штучки, придуманные и широко распространяемые для сокрытия истинных целей богоизбранных, а именно: порабощения других народов и, в частности, русского. Все эти "плакальщики" в лице Солженицыных, Арбатовых, Шафаревичей, вкупе с Сахаровыми и Лихачевыми, растлевают народную душу, бесстыдно и нагло сколачивают целые направления русофобии и теперь уже открыто утверждают о якобы рабской сущности и неполноценности русских, на шее которых они весьма удобно устроились и за счет которых живут припеваючи.
Но есть среди них и русские по паспорту - писатели, ученые, актеры. Такова певица Зыбкина, написанная в романе сочными красками. Спекулируя своим рабоче-крестьянским происхождением, она выбилась в народные артистки и зажила по-купечески: отгрохола дворец с концертным залом, лифтом, и гаражом, похожим на крытое футбольное поле, обзавелась золотом и бриллиантами, возомнив считая себя достоянием, гордостью народа. Есть в произведении весьма колоритная юмористическая сценка, раскрывающая подлинную суть таких как она советских интеллигентов. Речь идет об ограблении певицы на территории ее обширных загородных владений.
"Она, скосив глаза, увидела почти у самой своей шеи тонкое длинное лезвие стилета.
- Как ты смеешь... я же всенародно признанная, тебе же голову оторвут (...) тебя по кусочкам за меня раскидают, на подошвах по всему миру разнесут... Креста на тебе нет... Меня весь народ на руках носит, ты его светлое чувство в грязь топчешь... Он тебе не простит!
- Ну, народ, он ничего, он всегда немножко дурак. А ты торопись, понизив голос, сказал Сергей Романович, начиная нервничать, - все мы живем, пока мышь голову не отъела, так? А насчет креста давай лучше не будем, оглянись вон на свой замок, а потом кругом взгляни - вот где крест так крест... Знаешь, небось, сама, где с маслом каша, там и место наше. Посовестилась бы немного, видишь, народ-то как тебя откормляет, вон какая унавоженная, ни спереди, ни сзади не обхватишь. Вот и поделись, чем не жалко с Россией-матушкой, не одной-то лопать".
Но дело гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Из философии власти вытекает философия элитарной части общества. Эту мало исследованную идею художник с блеском развивает в рассматриваемом сочинении. Согласно теории академика Игнатова, в отношениях между властью и народом никогда не было и не могло быть гармонии.
Любая национальная элита являлась результатом долгой и трудной работы чуть ли не в целях исторических периодов, а то и эпох. От момента зарождения расцвета и упадка элиты иногда сменяются целые социальные формации, и даже не раз. Между тем, правящая и, как правило, тесно связанная с властью духовная элита продолжает формироваться, мягко и незаметно переливается из одного огненного котла народной стихии в другой, в третий, четвертый, и всякий раз как бы меняется и растворяется в новом составе народного бытия, - но все якобы происходящие изменения элитарных слоев являются только кажущимися.
Убедительным доказательством своей правоты академик считает неизбежную утерю духовными элитами своих родовых национальных корней и их слияние в одну космополитическую общность под демагогическим лозунгом всемирного братства и процветания, а также всеобщего благоденствия. Так в мире и складывается особо изощренные олигархии, для коих основополагающим законом становятся корпоративные элитарные интересы, которые защищаются самыми жестокими и изощренными способами в любой точке мирового пространства. И неважно, какими национальными процессами эти противоречия вызваны, - даже самые незначительные ущемления интересов любой национальной элиты воспринимаются как нечто кощунственное, как варварское посягательство на божественные права всей мировой элиты. Во всех концах мира тотчас начинают кричать о черни, Апполоне и печном горшке - здесь уж народные бедствия и страдания вовсе не принимаются в расчет. И тотчас выводится формула, что страдания и бедствия есть естественное состояние народа, а по-другому не бывает и быть не может.
Что же касается возникновения и формирования и перерождения советских элитарных слоев в последние десятилетия ХХ века, то здесь дело усугублялось еще и взрывом противоречий в самом элитарном всепланетном поле, предвещающим скорый распад исторически сложившегося целого и появление новых, еще неведомых субстанций разума и духа, но в то же время и предрекающим непоправимые смещения основ самого народного бытия... (Подобных страниц, наводящих на размышления, в "Числе зверя" много и все они несут большой смысловой заряд.)
Идея равенства и братства, небывалый энтузиазм народных масс в деле преобразования мира, начиная с 70-х годов, всячески обесценивается и опошляется, а интеллектуальный и моральный уровень духовной элиты неудержимо снижается. Высокие идеалы вырождаются в биологический процесс, в проблему обеспечения работы пищеварительного тракта. Обыкновенные же проявления весьма посредственной мыслительной деятельности руководящего звена страны пропагандировалось многими популярными учеными, философами и писателями как нечто чуть ли не гениальное, во всяком случае достойное нового времени. Так интеллигенция способствовала приходу к власти невежд, дилетантов и идеологов буржуазного толка. В свою очередь народ бросал на обслуживание и поддерживание бешеной активности все разраставшейся властной пирамиды все свои силы, давно уже подорванные немыслимыми перегрузками. В то же время его пытались уверить в неполноценности, духовном рабстве и прочем. Порочность большевистской идеи в России, говорит Игнатов секретарю ЦК Суслову, в идеологической надстройке, внедрившей в тело русского гиганта мировой клан торговцев и ростовщиков. Каторжным трудом русского народа крепнет мировой сионизм. Между тем проблема сионизма - одна из самых деморализующих человечество в ХХ веке. Тут, естественно, встает еврейский вопрос, категорически запретный под страхом лишения живота еще со времен незабвенного Владимира Ильича...
Что же вышло из этого видно из разговора Игнатова с Зыбкиной накануне похорон Брежнева. На вопрос, проводит ли она в последний путь своего благодетеля, певица уклончиво отвечает:
- Я постараюсь обязательно, я так многим покойному обязана... Хотя у меня завтра весь день расписан, прямо минута в минуту, - обязательно постараюсь вырваться... "Врет ведь драгоценнейшая Евдокия Савельевна, не придет, зачем он ей теперь", - подумал про себя проницательный ученый.
- Я вас понимаю, Евдокия Савельевна, - сказал он суховато, с несколько отстраненным видом. - Вы человек известный и значительный, я бы на вашем месте не стал подвергать себя ненужному риску. Еще простудитесь. Вы будете нужны любому вождю, у вас за спиной любовь народа, а это не фунт бубликов. Но я, Евдокия Савельевна, - взглянул он исподлобья, - обязательно пойду. Я всего лишь рядовой ученый, уж я-то должен присутствовать на похоронах целой великой эпохи в истории человечества. Завтра ведь будут хоронить не маразматического старичка, давно уже пережившего самого себя и выжившего из ума, - нет, нет... Завтра завершается неповторимое, светлое время, неудавшийся поиск человеческого гения. Именно потому, что они, эти верховные партийные жрецы, отринули приоритет и главенство русского начала в этом глобальном поиске, все и должно завершиться разгромом и хаосом.
Так оно и случилось. Величайшая идея народовластия, начавшаяся воплощаться в действительность, была загублена кремлевскими недоумками и изменниками, а страна погружена во мглу. Об этом автор поведает в произведениях конца девяностых - начале двухтысячного года, открывших новую страницу в развитии русской словесности.
Но здесь снова встает вопрос: а что же великая русская культура и литература, что же ее виднейшие представители, претендующие на роль пророков и исповедников народной души? Да ничего по большому счету. Они в прежней своей роли на подмостках гигантской сцены, называемой Россией, в подавляющем своем большинстве, трубят о народе, которого никогда не знали и не хотели знать. Они, будем говорить на чистоту, не любили и боялись его, что особенно проявилось в годы пресловутой перестройки, когда лишь горстка представителей исконной корневой русской культуры выдержала и продолжает выдерживать суровый экзамен на верность народу, его глубинной национальной сути.
Но и в их среде пошли раздоры и разноголосица, естественно, все хотели и ждали перемен, вот только каких и для кого? Виктор Астафьев, один из ярких почитателей и молитвенных коленопреклонителей перед черной, русофобской солженицевщиной, отказал русскому народу в праве на будущее, на борьбу за свое естество, в праве на свою историю и откровенно заявлял, что русского народа, вообще-то больше нет, а, следовательно, нечего всякому быдлу и пьяни мутить чистую воду и выходить на площади - мало, мол, его, этот народ, угощали дубинками и коваными сапогами власти предержащие...
Какой блистающий ряд зачинал он собой: Мордюкова, Смоктуновский, Зыкина, Басилашвили, Ульянов - все ранее зело "обиженные" и "обездоленные" советской властью и особенно русским народом, - возалкали буржуазной свободы и прокляли свою родину.
Протекло десять лет капитализации России, наступил новый век, а русская (именно русская, а не российская) интеллигенция все также стоит на росстани дорог. Куда идти? Да, она проявила свою неподготовленность к войне мировоззрений, более того, стала участником разрушения национальной самобытности, проводником западного образа жизни. Она никак не может осознать, что Россия предоставляет особую истинную цивилизацию, и относиться к ней следует не только с гордостью, но и с большой бережливостью. На поверку интеллигенция оказалась неспособной защитить справедливую, разумную и человеческую основу социализма, вырвавшего из нищеты и духовного закабаления огромные пласты народа. Разумеется, это относится не ко всем ее представителям, но что изменилось к окончанию ХХ-го столетия? Опять вереницы "народных", "заслуженных" и "лауреатов", восхваляющих и льстиво смотревших на разрушителей отечества Горбачева и Ельцина, а потом с таким же подобострастием воспевающих нового президента.
В то же время, иные столичные литературные светила и сегодня, когда во всем мире спадает истерия антикоммунизма, продолжают активизировать свои антисоциалистические амбиции, не брезгуя самыми недостойными домыслами. "В одной из... бесед с председателем Союза писателей Валерием Ганичевым меня поразило одно место, - пишет Владимир Бушин. - Он рассказывает, что было создано общество дружбы с болгарами, как крыша для русских патриотов, и их притесняли, их обвиняли в национализме, и чтобы смыть с себя обвинения в чрезмерной русскости, они устраивали заседания своего общества то в Тбилиси, то еще где-нибудь в национальной республике... И вот в 1972 году они летели из Тбилиси в москву. И вдруг, когда пролетали над краснодаром, над Кубанью, Семанов и Кожинов встали и сказали: "Почтим память Лавра Корнилова, погибшего в этих местах..." И это 1972 год. Валерий Ганичев главный редактор крупнейшего и влиятельнейшего издательства "Молодая гвардия", другие тоже немалые должности занимали... Вадим Кожинов позже вспоминал, мол, у него был в шестидесятых годах краткий период диссидентства. Это неправда. 1972 год. И они чтят память лютого врага советской власти (...) Разложение проникло чрезвычайно высоко, и антисоветизм становился моден именно в кругах наших чиновных верхов и интеллигенции, а не в народе... Мне, однажды, Валентин Сорокин, наш поэт, и сопредседатель Союза писателей (с августа с.г. зампред СПСП - Н.Ф.) тот же вопрос задал (...) "Почему так сразу все рухнуло?" Я ему ответил: "Так ты почитай свои даже нынешние стихи, и тем более статьи... Они же антисоветские. Ты изображаешь Ленина черт знает как, Мавзолей изображаешь, как какой-то кровавый волдырь на теле земли. Ты Михаила Горбачева называешь последним ленинцем... Вот поэтому все и рухнуло враз"". ("Завтра", No 28 /451/, 2002). Увы, сегодня немало тех, которые по слову ученого Сергея Кара-Мурзы, "целят в коммунизм - стреляют в русских". Конечно, политические убеждения - дело личной совести, но зачем же прикрывать их патриотическими лозунгами? Размышляя о типе деятеля культуры 90-х годов, Проскурин писал: "Нынешние "подлые времена" жестко поделили всю творческую интеллигенцию, в том числе и писателей, на три категории - это абсолютно скурвившиеся "борцы", которые нынче со смаком плюют в колодец, из коего пили всю свою жизнь с младых ногтей и до седых волос. Можно было бы развернуть эту тему шире и глубже, но не о них сегодня речь. Вторая - это те признанные и всемерно отмеченные "летописцы народной жизни", которые теперь, подобно пресловутой купеческой дочери, и патриотическую невинность пытаются соблюсти, и вполне конкретный материал приобрести. И тут стоит сделать первый шаг. Третья категория - это стоики, не променявшие идеалы на чечевичную похлебку, не продавшие, не предавшие, не пошедшие в услужение е жестокой, циничной и вороватой власти. Их, к сожалению, единицы. Старшие умирают, не сдавшись, молодые еще не подросли".
"Число зверя" московский роман. Естественно, автор не мог избежать показа хотя общего вида столицы и ее обитателей - и он сделал это. Портрет, созданный им, далек от лубочной картинки и тех поэтических преувеличений, которыми иные сочинители потчуют сентиментальную часть московской публики. Художник с присущей ему правдивостью и проницательностью показывает таинственное чрево огромного города, а сверх того рисует коллективный образ тех его обитателей, в котором, как в капле воды, отразились негативные, опасные тенденции. Всякий большой город, так же, как и человек, имеет и свою изнанку, и свое парадное лицо: Москва подчиняется все тем же извечным правилам, хотя у нее есть и своя особенность.
В чем состоит эта особенность? От многих других мировых столиц, пишет автор, Москва отличается большей многослойностью и почти фантастической причудливостью в переплетении самых различных видов и слоев уже в самом своем чреве. XX век внес в русскую жизнь невероятные образования и ответвления и в самой человеческой сути и породе, равно как и чудовищные катаклизмы и смещения, поразившие Российскую империю в последнем веке второго тысячелетия. Всяческие ускорения и преобразования породили не только самые новые отношения между людьми, но и поразительные разновидности самих обывателей, никогда ранее не встречавшиеся. Появились целые элитарные сословия партийных, комсомольских, профсоюзных и прочих руководящих чиновников, все всегда знающих, как они полагают, и оттого указывающих, наставляющих и поучающих, как нужно жить и развиваться целому государству. Сие, так сказать, лишь видимый миру слой московского обывателя.
В то же время в этом огромном городе существуют, казалось бы, совсем уж невозможные типы, уже самим своим существованием придающим, по мнению несколько нагловатого обывателя, столичной жизни некий шарм. Подобные типы не несут никакого труда, необходимого для существования. Они нигде и никогда не работали, но всегда могут прикрыться видимостью работы. По всем законам природы они не могли жить, однако же живут, и часто даже неплохо живут. Они не принадлежат к уголовному подполью, но именно на них и выпадает важнейшая роль быть своего рода смазкой всего нейтрального поля, в котором сглаживались враждебные действия и эмоции двух всегда непримиримых категорий - рожденных властью, защищающей саму власть законов и противодействующих им сил. На этой, как бы ничьей полосе сталкивались и гасились самые непримиримые мировоззрения и идеи, что тоже способствовало снятию напряжения в обществе в целом, снизу доверху - и поэтому такой нейтральный слой оберегали инстинктивно как с той, так и с другой стороны... В этом нет ничего необычного - в каждом обществе существуют свои необходимые условности, покоящиеся на извечном приспособлении и традиционном лицемерии.
Движим желанием отыскать мажорные тона и ритмы, художник жадно всматривается в жизнь и нравы города - и не находит их. И от того все настойчивее звучит ирония (проскуринская ирония, тонкая и язвительная), перерастающая порою в сарказм, ранее не свойственный ему... В Москве, городе, особом, где жизнь и работа не останавливается ни днем, ни ночью вот уже в течение многих веков, сама историческая ипостась города лепит духовную суть и образ человека, - было много непостижимого для людей иной, не столичной породы. Несмотря на то, что серединная Россия, колыбель русского народа, становилась все запущеннее и безлюдней, сама Москва неудержимо росла и крепла, она давно уже стремилась не только ввысь, но все глубже и пространнее уходила в землю. Теперь уже и под самой Москвой, как ее опрокинутое отражение, вырастал еще один город со своими дорогами, дворцами, убежищами и своей тайной и явной жизнью, со своими обычаями и обрядами, и никто бы из властей придержащих не решился утверждать, что он контролирует жизнь этого города полностью - в таинственном чреве его из века в век шла своя непрерывная, кропотливая, не зависящая ни от какой смены властей и режимов, глубинная деятельность по наращиванию и укреплению самой души города.
В Москве сложился и все более укореняется тип умственного и сугубо городского человека, который никого вокруг себя, даже в соседней квартире, не знает, да и не желает знать, хотя он обязательно знает или мнит, что знает все происходящее в Москве, в стране и даже в масштабе всего человечества, и это все в большей степени составляет смысл его жизни, с иронией сообщает романист. Самое же главное, что такое опрокинутое сознание начинает все больше считаться самой сутью русского человека и самого русского инстинкта. Немалую лепту в такое положение дел вносили и всяческие революционные учения, как правило, чужеродные для истинно русской души, и всякие философствующие мудрецы, упорно возвещающие о всеотзывчивости русской души вплоть до ее полного растворения, на благо человечества, в иных племенах и народах. И зримей всего это ощущалось именно в Москве. Здесь же сложился новый тип человека всемирно отзывчивого, ничего не знающего и не желающего знать даже о себе самом, не только о соседе за стенкой, но неукоснительно знающего обо всем происходящем и вообще в Москве и в самых ревниво оберегаемых ее покоях, допустим, в том же Кремле, и, конечно же, во всем угнетаемом мире...
Тут, как видим, на лице художника заиграла саркастическая усмешка, которая так и останется до конца описания Москвы.
Итак, поскольку до этого речь шла о весьма колоритном облике города и его обитателей накануне сладкой перестроечной поры, будет грешно не упомянуть и о том, какие метаморфозы произошли со столицей за последние десять лет. Впечатляюще показано сие в повести "Свадьба с приданым"(2001г.). За короткий срок москвичи напрочь забыли о своей былой советской жизни и своей спеси, но не успели опомниться и сообразить, что к чему, как все вокруг было захвачено лицами кавказских и азиатских национальностей: все магазины, ларьки, казино, бани, гаражи, заправочные и даже школы и поликлиники, старые жилые дома оказались в руках бесчисленного шумного и вездесущего племени.
Между тем Москву захлестнула неутолимая жажда денег, власти, разврата и крови, в моду вошло стремление убивать неугодных у двери их собственных жилищ, а десятилетних девочек и мальчиков покупать на сеанс, как любят выражаться знатоки и ценители особенно изощренных удовольствий, непременно у Большого театра, где постоянно витали бессмертные тени великих жриц и жрецов прекрасного и бессмертного - и в этом был свой особый шик после советской эпохи затхлого воздержания, и уже с самого начала предрасполагало к распаленным мечтам и ожиданиям. Происходили и совершенно сверхъестественные метаморфозы: вчерашние начальственные коммунисты в один перекрут становились яростными и беспощадными хозяевами финансовых империй, огромных монополий с миллиардными доходами и непримиримыми врагами вчерашнего равенства и братства.
Высшие церковные иерархи прилюдно благословляли и лобызали убийц и растлителей, на которых еще не высохла кровь их невинных жертв, на помойках умирали тысячи нищих, пенсионеров и бездомных детей, рядом мчались потоки роскошных лимузинов с тонированными стеклами в сопровождении свирепой и беспощадной охраны, в любой момент готовой вступить в бой с любым противником, а не знаменитую Останкинскую телевизионную башню до первых петухов после полуночи теперь слетались, как по волшебству воскресшие, все московские маги, колдуны и ведьмы, иногда в весьма презентабельном обличии ведущих дикторов и дикторш знаменитого на весь мир махровой ложью нового российского телевидения, - там они, раздевшись донага, порхая вокруг острого шпиля знаменитой башни, как и положено этому суматошному и бестолковому племени, прежде всего устраивали свальный грех, причем особы женского пола лихо галопировали на особах мужского пола, оседлав их особым телевизионным способом, а именно задом наперед.
Содом и Гоморра! И это правда. Реализм художника беспощаден, но такова современная разлагающаяся жизнь. Посему не кажется книжными слова столичного бомжа, обитающего на помойке: "Человек - он скотина самая дремучая и бесполезная... Человек вообще дрянь, а русский - в особенности! А москвич - трижды дрянь! У этого вообще остался один желудок - жрать, жрать, жрать! Вот и пусть себе обитает в железной клетке, заслужил..." ("Свадьба с приданым").
Нет, это не фантастический реализм, не натурализм, не фантасмагория. Романист пишет жизнь такой, как она есть. Никакой фантазии не угнаться за метаморфозами реальной действительности. В этом суть.
Не менее унылые картины вымороченного времени характеризуют и столичную литературную элиту. Чуя надвигающуюся катастрофу, она в метаниях и судорогах изыскивает все новые - иногда самые причудливые - возможности удержаться на плаву, не брезгуя при сем никакими способами - каждый интригует против каждого и все противостоят всем, что зело выгодно правящему режиму, стремящемуся превратить русский народ в панургово стадо. Между тем ее, элиту, раздирают склоки, мстительная зависть и мелкие страсти. Она становится жалкой и смешной. И падкой на лауреатство, дворянские титулы и липовые ученые звания (иногда встречаешь на улице знакомого стихотворца Ивана родом из деревни Вареники, а он уже и не Иван, а его сиятельство граф или барон - и справка имеется. А некогда популярный прозаик - лауреат мыслимых и немыслимых премий - давно потерял счет скольких и каких самопровозглашенных академий он состоит членом).
Тем временем настоящая литература оттеснена на задворки - не до нее... Проще говоря, именно на писателях заметно общее падение культуры.
Что же происходит с р у с с к о й литературной "элитой" и вообще с творческой интеллигенцией, призванной не только отражать, но и укреплять духовную и нравственную силу общества, национальное самосознание народа? Это из коренных вопросов, требующих незамедлительного ответа.
В этом контексте самое удивительное то, что сплошь атеистическая литературная "элита" в мгновение ока стала сплошь церковно религиозной, превратив высокие заповеди Христа в моду, опощляя и извращая их. Этим не преминули вопользоваться деструктивные силы, понимая, что верующими легче управлять. Тем более, что христианская религия выдвигает на первый план смирение, заботу о потустороннем мире и таким образом отрывает от насущных проблем земного бытия, сковывает дух и ослабляет интеллектуальную силу и нравственную непреклонность народа... Между тем настоящая Вера - это великое созидательное начало... Нельзя сделаться верующим в одночасье, приспосабливаясь к политической конъюнктуре. Это лицемерие, порождающее святош, применительно к нашему случаю.
Разрушение главных экономических, социальных и нравственных опор Отечества, паралич народного сознания и чувства национального достоинства по-разному сказались "не могли не сказаться" и на воззрениях писателей. Не избежал этого и Проскурин. С одной стороны, он всячески приветствует огромные достижения - в государственном, правовом, социальном и культурном строительстве и т.д. советской России, а с другой - в его сочинениях девяностых годов, хотя невнятно и приглушенно звучат отголоски монархических упований как утраченной перспективы поступательного развития России. Но как показало время, это был момент выхода сознания из тупика, в котором сказались мыслящие люди, а отнюдь не убеждение его. Далее. Им же всячески приветствуются достижения народовластия во всех сферах жизни и в то же время тезисно декларируется неприятие личности и деятельности В.И. Ленина как основоположника этого народовластия, хотя Сталину отдается должное, как величайшему государственному деятелю, мыслителю и собирателю российских земель.
Особо подчеркнем, что это не убеждение Проскурина, о чем свидетельствует вся его жизнь и творчество, но известная погрешность, которая проявляется и в публицистических пассажах романа "Число зверя", не влияющих на его концепцию.
Между тем в этих воззренческих противоречиях зарождается и крепнет идея абсолютного неприятия антинародного "демократического" режима, разоблачению которого посвящено ряд рассказов, а также большой цикл повестей "Мужчины белых ночей" (2001 г.).
Не забудем, что литературное произведение есть то, чем оно является в данный момент, то есть каким его задумал и исполнил творец, а вовсе не таким, каким хотелось бы нам видеть его. К тому же непреходящий пафос явления искусства нельзя свести ни к идейно-тематическому содержанию, ни к верной передаче исторических фактов и событий, ни, наконец, к технологии художественных приемов как таковых. Искусство дышит полной и интенсивной жизнью, воссоздавая человека в его целостности и диалектическом единстве желаний, страстей и прочее. Бесспорно, подлинная ценность крупного художественного произведения не всегда четко проявляется, особенно в период его появления в свет, ибо представляет собой весьма сложное, многогранное творение. Так от "Числа зверя", как крупного явления литературы, протягиваются нити к жизни и к человеку, а содержание и смысл его обобщений связаны с неодинаковой степенью их постижения.
Прозу Проскурина отличает искренность и правдолюбие, что далеко не всем нравится. Для большинства писателей и критиков, освободивших свой интеллект от тяжелой умственной работы и обременительных нравственных принципов, он сложен и философичен, а потому неинтересен. Тем более, что, начиная с 70-х годов, довольно критически оценивал не только деловые и моральные качества главных действующих лиц кремлевской камарильи, но и иные социалистические идеи, подпитывающие русофобские тенденции - и не делал из этого секрета. Не потому ли пафос позднего проскуринского творчества с его стремлением приблизиться к недрам народной жизни, понять исторические причины трудной судьбы России - как-то не вписывается в литературный процесс последней четверти века.
С углублением общественно-политического кризиса, равно как резкого падения общего уровня постсоветского общества все чаще художником овладевает разочарование и горечь. А когда их гнет ослабевает, - он с любопытством наблюдает за извивами замысловатых жизненных перепетий и пестрой мозаикой литературных нравов, невольно вызывающих у него мефистофельскую усмешку.
Нет, он никого не осуждает, он терпим к недостаткам и слабостям окружающих и соратников по перу, знает цену порокам и заблуждениям. Он просто размышляет, пристально вглядывается в лица и судьбы, и, может быть, спонтанно, неосознанно коллекционирует характеры как поразительные жизненные документы смутного времени. А в глубинах сознания рождаются новые сюжеты и толпятся еще не ясные, но какие-то странные полуфантастические фигуры... Так вслед за романом "Число зверя" зреют новые замыслы, которые воплотятся в цикле повестей "Мужчины белых ночей" (2001 г.).
Жизнь не баловала его. Но ничто не могло ослабить силу духа, сковать его волю и темперамент. Он тратил свой путь, порою усеянный острыми каменьями, и создавал творения, приобщившие его к сонму выдающихся художников слова. Он сознавал, что ему выпал нелегкий жребий, но это не ослабляло его творческую энергию. "Правду моих книг, - говорил Петр Лукич, - поймут и примут не скоро, она наглухо закрыта, казалось бы, под тупой объективностью. Я ни в левых, ни в правых, я стараюсь быть там, где чувствуют истину". Такое далеко не всем нравится. Дружба между писателями это особый тип человеческих отношений, напоминающих собой фальшивую монету, которой обмениваются лицемеры. Проскурин сполна испытал прелесть как раз такой дружбы в лице профессиональной патриотической элиты. Об этом он поведал в личной беседе в январе 2001 года. Его рассказ великолепен по силе иронии, подкрашенной спокойной проскуринской мудростью.
"В ноябре прошел внеочередной, IV съезд МСПС (Международного сообщества писательских союзов). Председатель МСПС Тимур Пулатов разворовал все, что было возможно и даже невозможно украсть - знаменитое здание Союза писателей (Дом Ростовых) он тоже ухитрился загнать за солидный куш. Кроме того, этот абсолютно бескультурный, дикий азиат из Бухары установил на подвластном ему клочке земли в самом центре Москвы, непререкаемую байскую власть, обзавелся гаремом, издевался над сотрудниками, вершил над ними суд и расправу...
Теперь решили его свергнуть и поставить другого: вначале мне позвонил Ларионов, затем Бондарев и Михалков и предложили на год, другой согласиться занять этот пост, подобрать хорошую команду и оздоровить обстановку в МСПС. Правда, потом, в решающий момент, в борьбу ввязались проженные бюрократы советского разлива, прошедшие закулисную практику интриг на самом высшем уровне. Подал голос и профессиональный патриот, "многотрудолюбивый" Ганичев, который решительно выступил против моей кандидатуры и предложил на этот пост Феликса Кузнецова, человека еще более поднаторевшего в самых завиралистых интригах, чем все присутствующие вместе взятые.
Кузнецов занимает кресло директора Института Мировой литературы им. Горького, почти совершенно ослеп от неслыханного научного рвения осмыслить, что такое литература, в конце концов. Однако он уверенно ринулся к креслу председателя МСПС. Но - увы! - его многоходовые комбинации и бурные инициативы, длившиеся чуть ли не месяц подготовки к съезду, оказались напрасными. Он лишь раскрыл рот и слегка потемнел лицом, затем внутренне сосредоточился и окаменел, когда Ю.В. Бондарев, со своей обычной философичностью, предложил избрать председателем старейшину российской литературы, ее гордость и надежду, Сергея Владимировича Михалкова, который как он выразился, в свои без малого девяносто лет, еще вполне и вполне способен, может лучше любого молодого не испортить не только государственной борозды, но и любой другой.
Энергический призыв живого классика дружно подхватили все присутствующие мастера и подмастерья слова, стремясь затмить друг друга красотами слога и преклонения перед мудростью и исторической справедливостью Юрия Васильевича, который, свершив свое, поистине, божеское дело, видел, скромно опустив очи долу. С горячей поддержкой его предложения выступили буквально все присутствующие, за исключением обидившегося Феликса Феодосьевича Кузнецова и меня, с тайным облегчением вздохнувшего, все-таки несколько озадаченного мастерской эквилибристикой нынешних корифеев литературы, до самого последнего дня, буквально упрашивающих меня взять в руки кормило МСПС.
В ходе обсуждения кандидатуры нового председателя представители бывших братских республик говорили цветасто и гладко, русские тоже им не уступали - Есин, Исаев заверяли в своей бескорыстной преданности личности Михалкова, некоторые для убедительности и важности момента выступали дважды, а патриарх литературы Михаил Николаевич Алексеев в конце своей речи трагически воскликнул:
- Берите, Сергей Владимирович, берите! Только - вы!
А поэтесса Людмила Васильевна Щипахина, вдохновленная призывами соратников по перу, взволнованно заявила:
- Надо немедленно послать телеграмму Путину и в Госсовет! Потребовать, чтобы вернулись к словам гимна Советского Союза, написанного, как известно, Сергеем Михалковым! Мы должны потребовать! Мы - русские писатели! Русские патриоты!
И это предложение было встречено с большим энтузиазмом, сопровождаемое дружными аплодисментами. А в бой рвались, боясь припоздниться, новые и новые поддерживатели, так что скоро и говорить стало некому. Тогда встал Сергей Владимирович.
- Вы сами понимаете, мне ничего не надо, - так просто, по-домашнему, как умеет делать один Михалков, начал он свою тронную речь. - У меня все есть: жена, квартира, больница, машина. А это нужно вам, я согласен, буду подписывать бумаги, ходить по начальству, но, конечно же, заниматься мелкой канцелярщиной я не смогу. Предлагаю на пост первого своего заместителя Ларионова Арсения Васильевича, он во многом определил нашу победу, своим упорством довел дело до конца. Кроме того, всем известная его честность. Итак...
Все дружно проголосовали и за Ларионова, который объявил список заместителей и секретарей, и все дружно заторопились на фуршет, организованный в издательстве "Советский писатель"... Все действительно было подготовлено образцово и с толком и прошло без сучка и задоринки, и только Ляпин, первый секретарь Союза писателей РФ, перед самыми выборами руководства, выдал неожиданную свечу - заявил о приостановке членства своего союза в МСПС и ушел, чуть ли не хлопнув дверью. А по сути и хлопнул. Но этот его демарш даже крепче сплотил делегатов, и вопрос был решен.
Интересно другое, а именно: поразительная способность иных прожженных московских классиков не замечать ничего, что им не выгодно в данный момент: ни один из них не только ухитрился не встретиться со мной, хотя народу было человек сорок, но даже не взглянул в мою сторону после стольких-то уговоров в предыдущие дни, - век, говорят, живи, век и учись.
И только на выходе, у раздевалки, пристроенной словно собачья конурка в самых дверях, чуть ли не на улице (все остальное пространство Пулатов или продал, или сдал в аренду), я столкнулся со своим соседом по дому на Астраханском, с Феликсом Феодосьевичем, и он, уже оправившись от потрясения, сказал мне:
- Ну, ты опять увернулся! Ну и правильно сделал! - подчеркнул он и тряхнул явно либерального типа бородкой.
- Подожди, Ганичев ведь тебя пробивал, - ответил я, и он ничуть не растерялся.
- Зачем мне, у меня - институт, - возразил он с достоинством, как человек навсегда обеспеченный не только начальственным креслом, но и большим талантом и тотчас заторопился: он спешил на фуршет, и еще до этого хотел успеть забежать в свой институт, очевидно, на всякий случай еще раз убедиться, что там то все в порядке и никакого переворотного собрания не намечается. Или дополнительно удостовериться, что подготовка к изданию академического собрания сочинений Солженицына, величайшего литературного прохиндея всех времен и народов, с упоением пляшущего на обломках России, но обласканного всем мировым массонством и почитаемого самим президентом России, идет полным ходом. Вот здесь опоздать - смерти подобно...
Поистине, за Непрядвой лебеди кричали, и теперь они еще кричат... Ах, Блок, запутавшийся в трех политических соснах великан забыл, что истинный талант только сам себе судья".
На фоне разлагающейся социальной и индивидуальной жизни, а равно и политического бродяжничества общества подобные "мероприятия живых классиков" уже никого не удивляют. Как вполне закономерным в создавшихся условиях кажется и то, что полтора года спустя в "благородном семействе" МСПС разразился новый скандал, угрожающий превратиться в вялотекущий процесс распада Сообщества. И тщетны изощренные приемы великолепного во всех отношениях нашего литературного Мафусаила соорудить нечто осязаемое из миражей и иллюзий... И то правда - по состоянию морального и интеллектуального уровня нынешних писателей можно судить о глубине падения общества.
В своем кратком выступлении на съезде П.Л. Проскурин, отринув эмоциональные заклинания многих ораторов, коснулся существа обсуждаемого вопроса. "Дорогие товарищи! Здесь говорилось очень много верного, потому что у писателей, у нашей духовной элиты отнято все по сути дела, отняты издательства, отняты газеты, отнято наше общение с народом. Вот что самое главное. У нас отнято право сказать своему народу правду, она до него не доходит, поставлен барьер. И налицо результат. Народ деградирует, душа народа разлагается. Посмотрите, что происходит вокруг в нашем государстве. Непрерывные убийства, непрерывные войны. Криминалитет правит бал, криминалитет уже правит бал в самом Кремле. Дорогие друзья, наша главная сейчас задача - выйти к народу, сказать народу, что происходит, потому что средства массовой информации лгут, под тем или иным предлогом уводят народ от главного, от того, что у народа отнимают его родину, отнимают язык, отнимают его землю. Да, "Дом Ростовых" очень важная веха, но я еще раз вам скажу, что главное - это не упустить народ, не упустить будущее поколение, не допустить того, что хочет ельцинский режим. Посмотрите, что творится сейчас в стране. Намного ухудшилось материальное, экономическое положение людей, а о духовной обстановке и говорить нечего. Страна разлагается на глазах. Не переменой министров и кабинетов можно это остановить, это можно сделать лишь переменой социального строя, только тогда мы вновь заставим правительство обратиться к народу, заставим вновь по справедливости распределять национальный доход, только тогда мы чего-то добьемся. Я думаю, что пора нам все, что возможно, бросить именно на ту борьбу".16
И здесь мы становимся свидетелями воли и бесстрашия этого большого человека и поистине народного писателя. С присущей писателю В.И. Гусеву проницательностью он скажет: "Он из последних, которым свойственно одно из исходных качеств русского характера - спокойное волевое начало, из которого проистекает бесстрашие перед правдой, умение смотреть ей в глаза - и спокойно же говорить ее".
VIII
На сей раз мы встретились у входа в Краснопресненское метро. Был жаркий августовский день 2001 года. Петр Лукич хорошо выглядел, шутил.
- Не хотите ли пообщаться со зверюшками? - посмотрел он в сторону зоопарка.
У обезьяньего вольера мы увидели хорошо упитанного плешивого типа, который забавлялся тем, что показывал нашим сородичам язык, строил рожи и подпрыгивал, издавая какие-то странные звуки, вроде: "Х-х-ху ух! Х-х-ху-эх!"
- Смотрите, Черномырдин!
- Как так, он же в Киеве. Доверенное лицо, так сказать, самого-самого... Интересно.
Мы подошли ближе.
- Похож, - улыбнулся Петр Лукич. - Но вряд ли он... Природа редко выпускает в свет свои изделия в одном экземпляре... А может и он, чем черт не шутит. Видно собирается заведовать посольством в какой-нибудь латиноамериканской стране, а там, как ему подсказали советники, джунгли, а где джунгли - там обезьяны. Исторический человек, к тому же отменный шутник... Помните, как он вкупе с "бухим Борькой" лихо расстрелял в октябре 1993 года из танковых орудий Верховный Совет. Сотни жизней (кроме депутатов и чиновников) ни в чем не повинных людей стоила эта черномырдинско-ельцинская "шутка"... А теперь этот... тихо-мирно изучает флору и фауну заморских стран.
Мы увидели освободившуюся скамейку и отошли к ней.
- Столичные остряки уверяют будто на фоне зоопаркового ландшафта последнее время блистают, как в песне поется, "три веселых друга", спаянные страстью к российской словесности.
- Кто такие?
- Да все те же... Солженицын, Черномырдин и Кузнецов, который вот уже тридцать лет не снимает с себя бороду, носящую отпечаток учености.
- Ничего не скажешь, хорошая компания, - не скрывая презрения сказал он. - Но что их связывает? Вы говорите, страсть к российской словесности. В каком смысле?.. Ну, с Солженицыным все ясно - лютый враг русского народа и его гениального сына Шолохова, фальсификатор и лжец - об этом ведомо всему миру, особенно после разоблачения его грязной возни вокруг "Тихого Дона". А Ф.Ф. Кузнецов? Ба, да они единоверцы по духу. Помнится, в предисловии к новой книге "На переломе" в 1998 году он писал: "Огромным событием в литературе 60-х годов стала публикация в "Новом мире" повести А. Солженицына "Один день из жизни Ивана Денисовича"". Зачем он это делает, когда всем известно, кто есть Солженицын. Потом я узнал о готовящемся в ИМЛИ академическом издании сочинений "Великого писателя", о близких дружеских отношениях сих литературных прилипал. А с какого бока тут оказался Черномырдин?
- Да он, как заявил в октябре 2001 года на ученом совете института Кузнецов, что-то там спонсирует в шолоховских делах и готовится принять участие в подготовке к юбилею Шолохова. Какой-то дьявольский вертеп...
Проскурин заметно помрачнел.
- Невозможно дышать в этом смраде... Сердце разрывается... Что же мы, писатели?.. Вообще литературный процесс в России давно приобрел некий, простите, ублюдочный характер.
Мне показалось, что на душе у Петра Лукича скопилось много горечи и ему захотелось высказаться, назвав вещи своими именами. Я старался не пропустить ни одного слова из его монолога.
- Все печатные органы, газеты, журналы, издательства, как говорится, прихватизированы ловкими людьми и превратились в клановые или даже семейные предприятия, - о литературе на таких литпрядильнях, как правило, не думают и думать не могут. Как сказал в разговоре очень самобытный писатель, никто никого сейчас к своей кормушке и на десять верст не подпустит, каждый работает по собственным интересам: журнал "Москва", допустим, превращен главным редактором в "закрытую зону", а Геннадий Гусев в "Нашем современнике" тоже к своим зернышкам никого не допустит, самому бы хватило наклеваться. Так и в других местах.
И действительно, в литературе периода перестройки, а точнее разгрома России либералами, стали явно намечаться определенные литературные мафии. Говорить о буржуазно-сионистском крыле литературы нет смысла, тут все понятно и без разъяснений, кто кому горло перервет, тот и прав. Но броуновское движение захватывает и патриотическое крыло, - прохановское, ганичевское, куняевское, бородинское...
- Каждое из этих направлений или, точнее, группировок объявляет себя главным, народным. И все, разумеется, возводят себя в мученический сан патриотов, бескорыстных, русских и все вопиют о своей жертвенности во имя России и русского народа,. Однако многие, на глазах махрово обуржуазились, торопятся урвать свое, не отстать от времени, и это стремление приобретает иногда трагикомические формы - писатель ведь тоже человек и ничто человеческое ему не чуждо. Скажем, Станислав Куняев том за томом выдает на гора свои мемуары, не удержавшись от искушения выпятить себя на первое место в борьбе с сионизмом, якобы еще в советские времена, когда и самые простые слова "еврей", "русский", не говоря уж о их синонимах "жид", "великоросс" были под цепким идеологическим запретом...
- Но, стоп! Пожалуй, здесь стоит задержаться и обратить внимание на один прелюбопытнейший поворот в поведении людей, несомненно вызванный окончательным распадом в последние десятилетия ХХ века национального сознания общества, и коснувшийся в основном людей творческих и тем самым намертво связанных с идеологией и политикой. Прежде всего именно они стали страдать модной болезнью раздвоенности сознания и души - думать одно, говорить другое, а делать третье, и тем самым изыскивая для себя возможность быть сразу в двух, трех, а то и больше взаимоисключающих друг друга, мирах. По-ученому это можно было бы определить как своеобразный дуализм шиворот-навыворот, а по народному и того понятнее - ласковое теляти двух маток сосет.
Дело в том, что творческие личности быстрее и острее других чувствуют перемену политической погоды, естественно, и вполне закономерно, что именно в их среде любое шевеление воздухов вызывает самые удивительные, самые противоречивые движения, и все они законно направлены, прежде всего, на собственное выживание, а значит на приспособление к изменяющейся среде и никакой вины в этом нет и не может быть. Любая живая жизнь агрессивна, а человеку, да еще творческому, тем более не хочется упустить ничего из наработанного в прошлом, в то же время не промахнуться и на будущее. Это особенно ярко проявилось в последние годы, скажем, у Куняева.
- Станислава Куняева я знал давно, еще задолго до его назначения главным редактором "Нашего современника". Он всегда слыл патриотом, вольнодумцем и правдолюбцем, но разговоры по этому поводу бывали всякие. Возглавив "Наш современник", журнал определенно патриотического, даже почвеннического направления, Куняев получил возможность полностью реализовать себя и как общественный деятель, реализовать и идеологически. Вот тут и начинается чересполосица, которой до этого в "Нашем современнике" никогда не наблюдалось. Несколько лет подряд, в журнале из номера в номер публикуются злостные русофобские сочинения Солженицына, а к ним подверстываются слезливые рассказики Белова и Распутина, якобы из народной жизни русской действительности, которые словно еще раз подтверждают убеждение дутого нобелевца в отношении русского народа и его национального характера, одним из основных природных свойств коего являются, едва ли, якобы, не врожденное мазохистическое стремление к беспросветному рабству.
Был период и печатание леоновской "Пирамиды" - в самый разгар ельцинского палачества над русским народом - тоже своеобразный признак политического дуализма - занять огромные печатные площади заоблачным философствованием, в котором сам автор заплутался с первых же страниц, но при чем же здесь, опять-таки, распятая Россия, ее истинные свершения и муки? Никто не спорит, сам Леонид Максимович имел полное неотъемлемое право написать и напечатать все, что ему заблагорассудится, но его личная попытка понять бытия, жизнь и смерть, как продолжение жизни в какой-то иной ее форме, уже давно были обоснованы во многих мифологиях и религиях, в гораздо более понятных и близких народу формах.
- Непрерывно печатаются и туманные мудрствования еще одного гения, вызревшего в недрах "Нашего современника" Вадима Кожинова - все, в основном, о евреях и иудаизме, о судьбе и значении еврейства в русской истории и жизни, и все с неуловимым положительным значением данного сожительства. Быть может, это и соответствовало моменту, и было актуальным, но невольно возникает вопрос - а почему обходятся далеко стороной конечные результаты столь милого и близкого сердцу Кожинова еврейско-русского сожительства?
- Не он один такой в наше время. Давно знаком я и с Александром Андреевичем Прохановым, провозгласившим себя чуть ли не пророком и чуть ли не единственным воителем и водителем оскудевшего духом русского народа и скрежещего зубами в своей газете "Завтра", своей собственной газете, как он во всеуслышание объявил с явным удовольствием. Что, и здесь патриотическая тоска неразрывно сплетается с роковым обуржуазиванием России? В своих передовицах, которые и я, признаюсь, не без профессионального интереса читаю при случае, он мечет грома и молнии во власть придержащую, но в то же время постоянно пытается найти пути-дороги к сердцу действующего президента, который вполне недвусмысленно и не раз во всеуслышание заявлял о своей сердечной привязанности к либерализму, то есть, к окончательному выруливанию полностью измученной России на западный путь цивилизации, т.е. на путь ее, России, окончательного исчезновения.
Писательство - профессия Проханова, и нет ничего плохого, что он, наряду с борьбой за государство Российское, попутно заваливает книжные прилавки многочисленными изданиями своих романов. Тем более, Бондаренко, давно возомнивший себя перестроечным Виссарионом Белинским (который, помнится, никогда и ни при ком не состоял в должности карманного критика) тут же объявляет своего шефа, то бишь Проханова, опять же в своей газете "День литературы", гением, равным безымянному до сих пор автору "Слова о полку Игореве", категорически требует не ждать семь веков, а признать эту истину немедля, - сей призыв тут же подхватывают другие патриотические газеты, радио и дело в шляпе, как говаривал мудрейший, хотя и зело молодой, Александр Сергеевич.
В этом почетном строе несколько особняком стоит Валерий Николаевич Ганичев, "многотрудолюбивый" по весьма своеобразному определению его ближайшего соратника и друга Валентина Распутина, председатель СП России, матерый комсомольский чиновник и вечный руководитель. Сей опять же патриотический деятель широкого профиля, в основном, погрузился в коммерческую деятельность, изо всех сил запасается акциями различных мелких (возможно, и крупных) предприятий, основанных с его помощью внутри и вокруг Союза писателей РФ. О, это величайший труженик всех времен народов и, представьте себе, племен. Судите сами: ведет бурную просветительскую деятельность, сочиняет историческую беллетристику, основывает новые журналы и газеты, активно внедряется в православную церковную жизнь, усердно молится, не пропуская ни одной, даже самой маленькой возможности появиться возле патриарха или хотя бы в его ближайшем окружении, пытается объединить несовместимое, а именно: того же дряхлеющего мизантропа Солженицына с изрядно подмочившем свою репутацию патриотическим направлением в русской литературе и жизни, с пафосом и душевной дрожью счастья публично заявляет, что вручение Распутину двадцатипятитысячной долларовой премии Солженицына есть триумф русской литературы, что он равнозначен официальному Нобелевскому торжеству. Одним словом, в этом великом действе и был во всей красе явлен просвещенному миру новатор-многостаночник, "многотрудолюбивый" Ганичев, совместивший в себе фантастическую изворотливость верхушки бывшего ленинского комсомола, ельцинскую махровую ложь и нахрапистость и либеральный цинизм-растащиловки, и в то же время детскую чистоту веры в свою собственную непорочность, явно затмевающую и непорочность самой Святой Девы...
- Вот какие типы появляются в литературе на изломе тысячелетия в удивительной российской жизни, поражая наше воображение и никакому Гофману или Гоголю с Достоевским с их гениальной фантазией за ними не угнаться. Грядет подлинная революция в способах постижения человека и его души, но не будем отчаиваться, авось, что-нибудь отыщется. Стрелы вашего сарказма губительны.
Много горечи накопилось в душе художника... Такого ироничного и пронзительного Петра Проскурина я еще не знал. Между тем он продолжал.
- С другой же стороны, если спокойно и объективно, как это и положено в серьезном деле, посмотреть на происходящее в России, то ничего плохого и порочного у нынешних деятелей литературы вообще нет, просто идет обыкновенный процесс очередной смены социальной формации и в нем отдельный человек будь он хоть самого превосходительного о себе мнения, ровным счетом ничего не значит. Ну, почему бы и не приватизировать товарищам-господам, оказавшимся в подходящий момент в руководящем кресле, журналы, газеты, издательства, если все вокруг растаскивается и расхватывается, или почему бы Валентину Распутину не взять у Солженицына двадцать пять тысяч зеленых, если другие берут неизмеримо больше, а равно бы Валерию Ганичеву не похвалить его за это, если он сам давно принял условия новой социальной игры? Ну, возьмут другие, и в любом случае, куда боле недостойные. Плетью обуха не перешибешь, а жить-то хочется, и хочется жить хорошо, родным и близким помочь, да и на черный день, если он случиться, неплохо кое-что отложить.
И потом людей среднего уровня нельзя судить по высшим меркам, они порождение среднеарифметического обывательского большинства, как правило, всегда угадывающего и определяющего уровень допустимого риска. Этот уровень присутствует и безошибочно определяется особым инстинктом безликой обывательской массы, которую, в свою очередь, принято определять как н а р о д. А надутые ученые и придворные философы, в угоду власти, тотчас возведут эту, по сути всего лишь инертную прослойку народонаселения, в еще более загадочную, даже мистическую ступень, а там недалеко и до самой высшей истины, указываемой на горизонтах, как правило, целями высшей властной прослойки.
Подвигов Геракла можно требовать от Ивана-дурака, он для того и явлен в народной мифологии, но уж никак нельзя требовать этого от московского мещанина - для него главным во все социальные времена и эпохи был и остается вопрос сытого урчанья собственного желудка и квадратных метров жилплощади - такова природа столичного мещанина, по которому властные структуры и определяют коэффициент национального и политического давления и настроение всего российского народа, и стремятся распространить данный показатель на всю обширную российскую ойкумену. И во многом им это удается, особенно, в последние два, три десятилетия, - свободный и раскованный человек нынешней олигархической власти не нужен и опасен.
Какое-то время он молча наблюдал за типом, торчащим у обезъянника. Горькая усмешка не сходила с лица его. Затем, подытоживая наш разговор, устало произнес:
- И здесь ничего не поделаешь, приходится констатировать горький факт, что пока в борьбе за природу человека торжествуют силы негативные, темные, что неопровержимо доказали коммунисты, принявшиеся было за дело переустройства мира и человека с самым гуманными и, несомненно, прогрессивными побуждениями и намерениями. Но они не учли опыта Христа, потерпевшего сокрушительное поражение прежде всего в борьбе не с ветхозаветной иудейской тьмой и не с властью Рима, а с темной, звериной стороной природы самого человека, и закончили тем же. Оказались оплеванными и распятыми.
Дело не только в трудных периодах жизни или напряженных, порою трагических ситуациях - они не редкость в истории. Дело в подходе писателей к освещению, в понимании их настоящей сути. Известные, популярные, молодые и старые, нареченные ныне живыми "классиками", и в 70-е годы и позже затрагивали политические проблемы (не могут их не касаться в силу исконного переплетения литературы и политики). Но - за редким исключением - они не ставили серьезных вопросов, будоражащих общество, и все кончилось игривым лиризмом или убогими моральными сентенциями. В этом играли свою роль и, так сказать, материализованные правительственные знаки внимания: награды, премии, загранвояжи и прочее, вызывающие в памяти мыслящих современников притчу о тридцати серебренниках.
Сила искусства - великая сила. Оно пленяет, влечет, очаровывает не только нас, простых смертных, но и творцов своих, о чем сказал мастер устами актрисы ("Число зверя"). Огромный, разноликий, пугающий и обворожительный мир искусства завладел Ксенией. Он вдохнул в нее трепет вдохновения, одарил волшебной силой прожить десять, сто, тысячу и более жизней, открывая в них свою собственную ипостась, а выходя из очередной сценической судьбы, вновь обрушиваться в грубую реальность, правда, с очередными необратимыми изменениями уже в самой себе - такое странное, иллюзорное чувство, жило в ней - и она уже не могла ничего изменить, двойственность стала ее сутью. Да, говорила она себе, была истина и была вера, и была жизнь с ее суетой и тщеславием, с ее мелкими и злыми неурядицами и обидами, и все как бы разделялось на две половины. Подлинная жизнь для нее, известной актрисы начиналась на сцене, она окрыляла и одухотворяла ее, наполняла смыслом и бесконечные серые будни межвременья, и тогда само время исчезало, не было ни лет, ни досадных, утомляющих забот, а были неиссякаемая, вечная жизнь без начала и завершения, была одна вечная река, несущая свои таинственные воды в неведомое.
И она, грешная, земная баба, со всеми своими слабостями и пороками, бесследно растворялась в неостановимой реке бытия, и сама становилась жизнью и смертью. Но в тот вечер Ксения в своем перевоплощении в образ несчастной царицы как бы стерла грань между искусством и жизнью, переступив черту возможного - она словно объяла чутким страдающим сердцем, пытаясь его смягчить, весь жестокий мир вокруг, и старый, прожженный театральный сатрап Рашель-Задунайский невольно подумал о цепенящем, бесстыдном, недопустимом для открытого проявления таинстве жизни, творящемся у всех перед глазами... Да, сила искусства - великая сила.
В поздних сочинениях художника слишком много тревоги, чтобы его надежды носили хотя бы в малой степени мажорный характер. Впрочем, ирония, саркастическая усмешка часто спасали его от мрачного пессимизма. Но это был не просто саркастический смех - это была уничтожающая политическая сатира, обладающая всеми признаками жанра - отрицанием и уничтожением осмеиваемого предмета. Слабосильные асфальтово-дачные беллетристы не только не знают и боятся настоящей жизни, но и ненавидят за ее диалектическую изменчивость и сложность и трепещут в страхе перед лицом ее углубляющихся острых социальных и политических противоречий.
Проскурин, не колеблясь, с презрением смахнул со своей дороги сие интеллигентское чистоплюйство и уверенно пошел дальше. Он хорошо усвоил, что реальная жизнь - жестокая вещь и человек в ней далеко не идеальное существо. Его отражение в искусстве заслуживает показа не с нравственной только стороны в условиях социального, классового противостояния в обществе. Об этом литераторы предпочитают трусливо помалкивать. Между тем идет борьба не на жизнь, а на смерть и вздыбленное время требует яркого и искреннего слова, четкого художественного мировоззрения. Иного пути нет. Погружение в вечно бурлящую народную стихию питает силу духа и природное дарование, дает выход родникам мысли и он осваивает новые поэтические материки, равные художественным открытиям.
Реальное, фантастическое, ирреальное в позднем творчестве Проскурина порою столь тесно переплетены и взаимообусловлены, что решительно трудно уловить момент их перехода друг в друга. Он один из первых в современной словесности нашел адекватную художественную форму смутного времени, напоминающего собой жуткую небывальщину, некое бредовое видение, фантасмагорию. В резкой смене планов и стилевых потоков явственно ощущается тревога и предельная напряженность времени. Важнее другое. Несмотря на фантасмагоричность, преувеличение и деформацию образов и ситуаций, проскуринский художественный мир совпадает с настоящей жизнью.
Речь идет о сборнике повестей "Мужчины лунных ночей", опубликованном в начале 2001 года. Это явление выдающееся, в некотором роде неожиданное и вместе с тем давно ожидаемое. Наконец, перо крупного писателя коснулось трагизма современной российской действительности. Проскурин показал несколько пластов реальности, о которых разномастные сочинители или понятия не имеют, либо не способны выразить их в слове. Имеется в виду сатирическая повесть "Тройка, семерка, туз" (2001 г.). Она так виртуозно пластична, афористична и многосмысленна, что на ее фоне современная проза кажется беспомощной, скучной и манерной.
Но поскольку ее главными персонажами являются Горбачев (Михеич) вкупе со своей супругой (Аделаида Максовна) и Ельцин (Боб), нам придется еще раз уточнить отношение к ним художника в реальной жизни.
Из дневника писателя 28 ноября 1991 года. "Все это время не мог писать - Горбачевым и его бандой умело рушилась Россия, и мысль цепенела, все, как и в семнадцатом, рушилось руками все того же, вновь обманутого и легковерного народа, заворожено слушавшего бесконечную безграмотную болтовню президента и русофобский бешеный вой, захваченных с благословения все того же президента и его международной шайки, космополитическими силами газет, журналов и телерадио. Путь троцкистского террора завершается для русского народа еще более губительным террором так называемых демократов, террором лжи, ненависти, неслыханного унижения человеческой личности и национального достоинства русских. Упал последний покров, сатанинский план выполнен - страна лежит в развалинах, медленно расползается атомная проказа, и глоток чистой воды, кусок нормального хлеба уже редкость в несчастной стране. Успехи Горбачева, Яковлева и их прихвостней в тотальном разрушении русской государственности - это не только закордонное руководство и всемерная поддержка ненавистников русского народа господами вроде Буша и Тэтчер, но и продолжающееся действие трупной троцкистской вакцины, насильственно вспрыснутой в народное самосознание. Велика, проста и страшна история, с которой сорваны покровы розовой лжи, - и как же тогда история беспощадна, кровава и слепа. Горбачеву, этому лжепророку, пришедшему на готовое и закодированному тайными мировыми силами на окончательное разрушение России, ничего и не оставалось, как только выполнить предначертанное - из зловещих сатанинских могил троцкистского толка ему в душу непрерывно сочилась сладкая отрава разрушения: его извращений, порочный мозг непрерывно возбуждали всемирная лесть и одобрение ненавидящих Россию, а все его существо переполняла преступная жажда власти. И опять вопрос: стоит ли винить, как это водится в ослепленном народе, только Горбачева - этого механизатора, так и не научившегося хотя бы правильно строить русскую речь? Это всего лишь фантом, зловещий мираж на бесконечном, стремительно несущемся полотне истории - мелькнул и исчез, его роль и длилась всего несколько лет, и вот перед нами уже живой мертвец, который еще что-то говорит и бормочет, что-то пытается предпринять, он еще ходит, улыбается, убеждает, но вглядитесь в его глаза и вы невольно вздрогните - нет в человеке ничего страшнее, чем мертвые, пустые глаза. Перед вами бессильное и уже бессознательное, уже обреченное на бессознательное существование насекомое, бесповоротно засасываемое зыбким песком истории".
12.06.92 года. "Апогей предательства - Ельцин и его тщательно подобранная команда. Под видом реформ включен конвейер геноцида, и здесь не только расчленение русского национального народного тела, созидающего сотнями поколений, но еще и откровенный, издевательский колониальный грабеж всего, что успел наработать народ - от природных национальных богатств до личных трудовых накоплений и социальных гарантий.. Подобного человечество еще не знало: могущественный народ вдруг в один момент, без объявления ему войны, без поражения в войне, становится нищим и вынужден вымирать. Появляется ужасающее количество нищих и бездомных, беженцев, русские интересы предаются и продаются по всей необозримой территории бывшей империи продаются дети и женщины, страной управляет не закон, не народная идея государственности, а взращенная еще одним подлецом-президентом преступная мафия. Улицы городов и сел превращаются в разбойничьи вертепы, могущественная армия, по сути не знавшая поражений, уничтожается, из страны выкачивается последняя кровь заграницу, на "благославнейший Запад" уплывает драгоценное сырье, интеллект, новейшие технологии... И в то же время идет оголтелый вой демпрессы и демтелевидения, обливается грязью все русское, все народное, все национальное, шоковые удары по народному сознанию следуют непрерывно. Именно правительство, заслонившись широкой спиной, якобы, народного президента, упоенно дирижирует вакханалией государственного распада и разложения - власть предержащая зашли здесь далеко и назад уже повернуть невозможно, да им этого и не позволят их подлинные хозяева на Западе".
9.05.1993 года. "Тверская. От Белорусского вокзала до Пушкинской площади медлительный, человеческий поток (...) Многочисленные торговые палатки и магазины задраены железными щитами и решетками и чем ближе к центру, тем больше на тротуарах настороженных, растерянных, а то и враждебных лиц: хорошо одетые, ухоженные, откормленные - возрожденный новый российский класс буржуа, новые хозяева жизни в России, они вышли самолично взглянуть на неожиданную опасность, на "русское быдло", на "советскую сволочь": они стоят во всем иностранном, дорогом, с уже космополитизированными детьми, равнодушно жующими резинку и шоколад с орехами, и в глазах у них зеленоватая долларовая муть и плохо скрываемая ненависть. Да, кажется, уже пришел фашизм, особый в своей изощренности, это фашизм избранной господствовать и повелевать касты торгашей, ростовщиков, капиталистов, управляющих, банкиров, из высокооплачиваемой охраны, прикрытых уродливой маской западной демократии, давно уже оскверняющий человечество своим лицемерием и своей подлостью - опять-таки "демократии" для узкого круга избранных. И еще для избранных народов и классов - западная фашиствующая демократия давно разделила мир на две касты, на производящих во тьме и бесправии и ни жадно, неутомимо потребляющих в разврате и вырождении, и в этот порочный тупиковый путь втянута теперь и Россия, пытаются втянуть и всю Азию, праматерь человечества, - сработает ли ее инстинкт самосохранения? Развращения безграничной личной собственностью планета и ее экология уже больше не выдержат, нужна иная, ограничительная и распределительная разумная философия, и она должна выкристаллизоваться именно из недр и хаоса социалистических учений, из приоритета духовности над потреблением, и здесь не обойтись без исторического советского опыта России..."
5.10.93 года. "Вчера в ночь на Россию надвинулся демфашизм, надвинулся и закрыл небо, перехватил дыхание у миллионов. Кантемировская дивизия из танковых орудий в упор расстреляла Дом Советов на Краснопресненской. Били прямой наводкой и показывали все это по телевидению - такого цинизма история человечества еще не знала. Бедный черкес Хасбулатов, оказавшийся организационно и практически еще более бездарнее своего напарника Руцкого совсем растерялся. Он-то, видимо, надеялся, что его все-таки поддержит народ и армия, у него в крови еще бродило понятие о какой-то чести и достоинстве, но он схлестнулся с древнейшей торгашеской, ростовщической моралью, не признающей ни души, ни сердца... Сотни трупов, сотни искалеченных, и в то же время телевидение, радио, демфашистские газеты оголтело лгут и с дикими глазами объявляют виновным во всем Верховный Совет. И даже приклеили ему обвинение в вооруженном восстании, заговоре.
Что происходит с людьми и с самим народом? Что происходит с армией? Вновь русские уничтожают русских, вновь бессмысленные тупые лица солдат, твердящих с экранов о выполнении приказов, но в "этой" стране отныне теперь уже никогда не будет главенствовать закон и право, а только ложь, низость и свинцовый кулак. Правящая олигархия вновь цинично солгала, клятвенно уверя, что армия останется нейтральной, и две танковых, две мотопехотных дивизии, какие-то десантные части были тайно и заранее введены в Москву, а затем началась тайная, тщательно и задолго до этого спланированная провокация против народа и оппозиции - это дурацкое взятие мэрии, атака на телецентр, экстаз толпы, подогреваемый правительственными провокаторами.
И в армию, убивающую собственный народ, внедряется синдром неполноценности, бацилла предательства и разложения. Отныне армия будет заклеймена, как палаческая, будет проклята матерями, начнет неостановимо деградировать. Да, нельзя молиться одновременно и сатане, и Богу. И самое тяжкое - ложь правительства, ложь "всенародно избранного", его отвратительный цинизм, его вероломство в отношении народа: по его приказу танки кантемировской и таманской дивизий прямой наводкой колотили по зданию Дома Советов, термитные снаряды прошивали стены насквозь, рвались в помещениях, забитыми людьми, десятки и сотни молодых, поверивших в "демократию" заживо сгорели. Именно в этот черный день ч е т в е р т о г о октября Дом Советов стал кладбищем зарождавшейся молодой русской демократии и государственности и полностью раскрылся звериный облик "всенародно избранного" со своими его упырями-министрами, ненавидящими Россию и русский народ генетически".
Чтобы определить меру душевного смятения и историческую глубину размышлений Петра Проскурина в приведенных выше дневниковых записях, сошлется на авторитетное свидетельство. Десять лет спустя, выдающийся ученый, вице-президент Российской академии наук, Нобелевский лауреат Жорес Алферов в статье "Мы должны винить сами себя" вспоминает разговор с бывшим министром экономики Ясиным. "Чуда не бывает. Эта страна должна выпить чашу до дна. Японцам и немцам после второй мировой войны было проще, потому что у них была просто разрушенная промышленность, была оккупационная власть и уже много было сделано для того, чтобы расчистить почву и начать сначала, сказал мне Евгений Ясин. - Россия, к сожалению, не находится в такой ситуации. Понимаете? Тогдашний министр экономики сожалеет, что Россия обошлась без оккупационных властей и ее промышленность еще не до конца разрушена!.. С моей точки зрения, популяция молодых реформаторов... решала прежде всего политическую задачу - ликвидировать Советский Союз и советскую власть. Между тем, девизом их предшественников престарелых партийных бонз было: "власть любой ценой". Это они опорочили прекрасную по своей сути социалистическую идею (...) Советы были рождены в 1905 году самим народом, их не придумали Ленин или Сталин, они возникали из движения масс против реального угнетения. Конечно, у этой власти была масса ошибок и прямых преступлений, но нужно учитывать одну вещь: при всех отрицательных моментах это была первая более-менее удачная (потому что продолжалась 70 лет) попытка создания государства социальной справедливости. И еще: не народы, а политическое руководство многих стран безумно боялось нашего примера... Оценивая свою историю, нужно чувствовать себя в то время и в тех поколениях"
Потрясенный и униженный происходящим, как всякий русский, предвидя худшее впереди, художник, однако, не пал духом. У него есть силы, рука твердо держит перо, в голове роятся замыслы новых сочинений - и он продолжит свой путь. Он не может, не должен молчать...
Но писать так, как ранее, не будет - новая реальность требует иных повествовательных форм... В такой обстановке создавались рассказы, повести, стихи и романы, ознаменовавшие собой новый этап в творчестве мастера.
IХ
Анализируя творческий путь Петра Проскурина, приходишь к выводу, что уже в начале 70-х годов он осознал, что на страну надвигается густая тень кризиса, спровоцированного окончательно разложившейся, интеллектуально и морально, кремлевской верхушкой, способной лишь на предательство и ограбление народа. Из партноменклатуры вышли Горбачев, Ельцин, Шеварнадзе, Алиев, Яковлев, Кравчук и другие не менее гнусные типы, в мгновение ока перебежавшие из членов и кандидатов в члены Политбюро в президенты, ханы и прочие гетманы и паханы. А народ оказался у разбитого корыта: рухнула надежда на социальную справедливость, поколебалась вера в будущее. Только в панегириках расплодившихся сочинителей сервильного толка да поделках жизнерадостных литературных пройдох нарастал поток хвалы новым власть придержащим.
Именно в эти годы в творчестве Проскурина усиливается сатирическая интонация как средство борьбы против беспредела. В эстетическом плане его острокритические сочинения 90-х годов положили в литературе предел ложному пафосу, холуйскому приспособленчеству (Крупин, Залыгин, Астафьев, Солоухин и прочие) и туманным разглагольствованиям, за которыми скрывалось что угодно, только не реальная действительность. Мы еще будем иметь возможность убедиться в том, что проскуринский смеховой мир заключает в себе большую жизненную правду и психологическую достоверность характеров, сейчас же лишь отметим, что его смех - "честное, благородное лицо" (Гоголь) - беспощадно обнажает устои нынешнего эксплуататорского режима и господствующую в обществе гнилую мораль.
Есть какая-то закономерность в развитии сатирического направления в русской литературе. Гоголь писал, что наша словесность началась сатирой и утвердилась в сознании народа сатирою. Она возникла в пору нарастания протестного движения и в свою очередь выражала зарождение в обществе высоких форм общественного сознания. Здесь ее роль чрезвычайно велика. Обличительная сила делает сатиру мощным средством борьбы за социально-нравственный прогресс. Сатирический пафос поздних сочинений художника пронизан гневом и беспощадной иронией. Меж тем элемент фантастического, присутствующей в сатире Проскурина, не есть лишь признак типизации, а нечто большее. Здесь преувеличение переходит границу юмора, соприкасаясь с трагическим.
В принципе это плодотворное наследование традиции русской классики и расширение границ жанра. Крупнейшие наши писатели хорошо видели свойственную сатире внутреннюю двойственность, усиливающую ее действенность. Ф.М. Достоевский писал: "...разве в сатире не должно быть трагизма? Напротив, в подкладке сатиры всегда должна быть трагедия. Трагедия и сатира две сестры и идут рядом, и имя им обеим, вместе взятым, правда".17 Сходные мысли высказал по этому поводу и М. Горький: "Правда трагедии и комедии одинаково поучительна, так же как правда лирики и сатиры".18 Порою комическое сходится с трагическим. Тому пример одна из наиболее грустных комедий в русской литературе - "Вишневый сад" А.П. Чехова. Можно сослаться на высказывание А.С. Пушкина, что комедия "нередко близко подходит к трагедии"19. Возможно, именно это имел в виду Платон в конце своего "Пира", ссылаясь на Сократа, что комический писатель обладает тем же видом таланта, как и трагический, и что один и тот же поэт должен писать как комедии, так и трагедии... Уже в смехе Аристофана порою звучат нотки глубокой задумчивости и сердечной тоски по идеалу.
Сатирический смех, страстно негодующий, саркастический, рождался вместе с надеждой на то, что он послужит торжеству народных идеалов. Вот почему выдающиеся комические писатели России были великими гуманистами, ибо в годы всеобщей разобщенности и раболепия они сумели "из-за животных, искаженных лиц" разглядеть "другие лица, прекрасные и человеческие" (Белинский)... Смех сопровождает всю историю человечества. Разные эпохи, разные общественные уклады, отнюдь не одинаковые взгляды на жизнь породили и различные формы проявления смешного, а стало быть, разные типы комедии: откровенно реалистическую и комедию-сказку, сотканную из ярких поэтических узоров, сторонящуюся грубой действительности и ушедшую в мир фантастики и дерзкого вымысла: ведь сказка - это еще и надежда, ожидание, мечта, без которых жить невозможно. В вечном круговороте раскрываются различные стороны бытия - смешные, печальные, трагические. Сатира, обретая ту или иную социальную окраску, остается верной своей главной цели - пробуждать в людях жажду справедливости, смехом утверждать высокие идеалы.
Говоря о сатирическом воодушевлении таких произведений, Проскурина как роман "Число зверя" и повесть "Тройка, семерка, туз", необходимо подчеркнуть их стилистическое и жанровое своеобразие, а именно: будучи реалистическими по своей сути, они являются выражением особого познания, основанного на фантазии. Но об этом чуть позже.
Говоря о сатире как литературном жанре необходимо подчеркнуть, что сатирический тип является исключением из абсолютного большинства, он "собран" из отрицательных качеств, которые не выставляются напоказ, а напротив, всячески ими маскируется. Стало быть, она занимается не нормами, а отклонением от этих норм, пригвождая к позорному столбу прячущиеся по темным углам призраки. И если учесть, что подлинная сатира обладает острой публицистичностью, что она как правило, никогда не бывает бесстрастной и многих поддевает за самые чувствительные места, возбуждая к себе неприязнь, - станет понятно, что бичевать пороки не только трудное искусство, но и требующее от писателя, кроме большого дарования, еще и гражданского мужества... А ведь иной автор принимает картинную позу бескомпромиссного обличителя зла, иронизируя и негодуя, а присмотришься шумит-то из-за мелочей, мечет саркастические молнии из-за сущих пустяков.
Среди сочинений сатирического плана конца прошлого века следует, пожалуй, отметить комедию Афанасия Салынского "Ложь для узкого круга". Это едкая насмешка над теми, кто умело, искусно прячет свою подленькую сущность, спекулируя на добрых чувствах порядочных людей. Для них есть две правды: одна для общества, а другая - для себя, для своего "самого узкого круга". Чтобы вскрыть настоящую суть убеждений героини, показать наличие у нее двух правд, а на самом деле - единой лжи, драматург ставит Клавдию Бояринову в центр действа как отрицательный тип, порожденный условиями реальной действительности. Клавдия, а не какой иной персонаж движет действие.
Для 70-х годов это было смело, хотя и не несло в себе большой правды. Но тогда только так и можно показать зло в его новых формах и модификациях. Между тем ревнители добродушного смеха в искусстве, не затрагивающего глубинных пластов жизни, недовольно ворчали, мол, автор, увлекшись образом героини, остался равнодушным к положительным героям, которые получились менее яркими и убедительными, чем Клавдия Бояринова, а это, мол, нехорошо... Так толковались законы обличительного искусства, игнорируя тот неоспоримый факт, что как бы ни были сгущены сатирические краски персонажей, но если положительные герои ведут действие и организуют сюжет, акцент произведения переносится на поступки и мысли положительных типов, тем самым снижая критический пафос всей вещи. В свое время известный театральный режиссер А. Лобанов справедливо отмечал что жанр сатиры в любом из видов искусств - в литературе, живописи, театре - несколько ограничивает для художника возможность выявить многогранность создаваемого им образа или изображаемого явления, т.е. происходит известное нарушение пропорций: выпячивается какая-либо одна самая главная и важная черта, и характер приобретает максимальную тенденциозность, пристрастность. Но такова природа жанра.
Петр Проскурин учитывал опыт предшественников, но шел своим путем. В наше время, когда с таким цинизмом оспаривается добродетель, ум, честь и совесть, когда торжествует ложь и преступление, смех призван быть приравнен к самым действенным средствам политической борьбы. Настоящая сатира черпает силу из целебных источников высокого эстетического идеала и не любит приукрашивать себя павлиньими перьями или неуклюжими моральными сентенциями. За ней остается то преимущество перед другими жанрами, что в своем изображении жизни и нравов общества она смело говорит об их несовершенстве и не заботится о необходимости с ученым видом рассуждать об общих человеческих достоинствах и прелестях ходячей добродетели. Но, ненавидя зло и уничтожая смехом его носителей, она способна внезапно, среди разрухи, разврата, повседневной житейской сутолоки, увидеть положительно-прекрасное как залог того, добро и правда неистребимы и что они в конце концов победят. В этом и есть подлинная сущность сатирического искусства, именно этим характеризуется сатирическое воодушевление позднего периода проскуринского творчества.
Повесть "Тройка, семерка, туз. Фантастическая быль" проливает яркий свет на своеобразие смехового мира художника. Вместе с тем она дает возможность более глубоко осмыслить его взгляды на развитие сатирического направления в отечественной литературе вообще. Обычно в юморе Петра Проскурина слышатся нотки сопричастности к предмету осмеяния - это или грустная улыбка, с болью душевной высказанная резкость по поводу человеческих несовершенств добрая усмешка, роднящая автора с народной смеховой культурой. В народнопоэтических образцах невольно покоряет та улыбка, с которой народ рассказывает о своей далеко не безоблачной жизни. Простолюдины умеют внезапно, посреди житейской сутолоки и невзгод живительной искрой смеха осветить золотую нить нравственного идеала. Даже явный комический гротеск не нарушает спокойного течения прекрасных народных песен, дум, былин, сказок. Народ знает цену целительной силе юмора, который направлен не только на объект осмеяния но и на самого смеющего, т.е. на себя. Народный амбивалентный смех, "веселый, ликующий и - одновременно насмешливый, он и отрицает, и утверждает, и хоронит, и возрождает... Чистый сатирик, знающий только отрицающий смех, ставит себя вне осмеиваемого явления, противопоставляет себя ему, - этим разрушается целостность смехового аспекта мира, смешное (отрицательное) становится частным явлением. Народный же амбивалентный смех выражает точку зрения становящегося целого мира, куда входит и сам смеющийся" (М. Бахтин).
Но по мере углубления в анализ социальных проблем и нарастание всеобщего кризиса 90-х годов, проскуринский смех становится жестче, а сатира - беспощадней. Н.В. Гоголь заметил однажды, что в "Мертвых душах" ему "всякая строка досталась потрясением..." Для того, чтобы высказать свое отношение к реакции, осмеять ее, "нужно, чтоб внутренности дрожали..." говорил Салтыков-Щедрин. Но, свидетельствуют образцы отечественной сатиры XIX - XX веков, недостаточно обличать, надо еще уметь открыто презирать. Так и поступает Проскурин в своей повести.
Уже с первых абзацев мы ощущаем свое присутствие в каком-то странном призрачном мире, наполненном причудливыми фигурами и картинами, за которыми, однако, четко проступают реальные типы и ситуации... Густая осока шевельнулась и перед Михеем предстала старая водяная крыса и он почувствовал оцепенение всех членов: водяное существо, показав белые, широкие и острые, как бритва резцы, стала поразительно похожа на его жену, - острая мордочка, ищущее, несколько развратное выражение в глазах и неистовая энергия подчинять и властвовать. Но на бывшего всесильного президента пялилась все та же знакомая крыса, а не Аделаида Максовна, и его сердце тоскливо сжалось. Он хотел послать назойливое существо куда подальше, но усатая морда приняла серьезное выражение и сказала: "Не надо, дорогой Михей. Ты стоишь лицом к лицу с самим русским народом, - правда, ты его смертельно боишься и ненавидишь, но ведь это дело иное". Узнав о своем посвящении в рыцари высшего ордена Черной Звезды, он успокоился и снова обратился к своей мечте о том, как было бы хорошо разделить бывшую империю на две части - Московию и Сибирь, взяв Сибирь под свою руку, а прогнившую давно Московию оставить дурелому Бобу - пусть подавится.
Лично его, Михея, как он утверждал, не в чем упрекнуть, о чем бы угрожающе ни намекала обнаглевшая крыса. С исторической точки зрения он чист как стеклышко, подумал Михей, и попытался сосредоточиться. Удивляться нечему, успокаивал он себя, такова логика развития жизни, мир стареет, и в самих людях происходят разительные перемены, и особенно в верхах. Бывшие строгие, линейные, почти аскетические партийные вожди стали президентами, сенаторами, губернаторами и градоначальниками, через родственников вступили в связи и сношения не только со всемогущим подпольным миром, регулярно ходят в церковь. Словом, отпустили душу, - гуляй, пока жив, не согрешишь не покаешься... Ему осточертела вся эта политическая кутерьма и он начал мечтать о том, что неплохо было бы плюнуть на все и отдохнуть, уехать инкогнито в одно из своих поместий, подальше от этой неизвестно из-за чего взбесившейся России, хотя бы во Флориду - недели две-три, и нервы придут в порядок. Но нервы никак не могли успокоиться. Ему померещилось какая-то странная, длинная фигура в нелепом, едва ли не до пят, сером плаще, и сердце столкнуло, покатилось и зашлось в тягостной тоске. "Ну вот, опять то же самое! Боже мой, как невыносимо!" - прошептал он и приподнялся на локтях.
Перед ним опять торчала зеленая химера, которая тут же исчезала, а на ее месте громоздился его старый и верный друг-соперник, нынешний правитель России Бориска, именующий себя не иначе как Боб, на американский манер, значит. Этому есть чем похвастаться: его сам патриарх благословил, понтифик римский тоже, не говоря уже о немецком друге Гельмуте и большом американском друге Билли тож. Посему двенадцатое июня 1991 года великая историческая дата для Боба и его подельников, поскольку знаменует собой срок разрушения великой империи и приход повелителя земли, коим Боб мнит себя. В этот день приносится очистительная благодарственная жертва, что он тут же и демонстрирует.
И Проскурин создает потрясающую своей художественной правдой картину, в коей достигает предельного накала сатира и, как бы исчерпав себя, перетекает в ипостась трагедии. Столь тесного переплетения и взаимопроникновения сатирического и трагического советская литература не знала.
Вот эта сцена в сокращенном виде, раскрывающая фанаберию, эготизм и скотство Боба (Ельцина) и Михея (Горбачева), но не только это.
"- Уж не ты ли мнишь себя повелителем земли? - почти ласково поинтересовался Михей, еще больше поджимая губы, и пятно на лбу окончательно вызрело и стало багрово-пунцовым.
- Шта? А чем тебя не устраиваю? - задорно подмигнул президент Боб и от тайного удовольствия простецки присвистнул. - Да не хочешь ли сам убедиться? - спросил он и тут же окликнул проходящую мимо молодую пару. И когда мужчина лет двадцати пяти, сероглазый, русоволосый красавец, подбежал к нему, оставив свою подругу, в глазах у него светилась любовь и преданность.
- Как величать тебя, молодец? - еще больше приосанившись, и поправляя напомаженный завиток чуба, спросил Боб ласково.
- Иваном! Я сын Ивана и внук Ивана - прославленная шахтерская династия! - отрапортовал красавец русиянин и от обожания несколько раз переступил с ноги на ногу и лихо задрожал: его жена, с большим животом, тоже не отрывая от обожаемого президента очей, нерешительно приблизилась и стала подтанцовывать.
- А ты знаешь, кто перед тобой, дорогой мой Иван? - еще ласковее, как умел только он один, спросил президент Боб, и молодой русиянин окончательно просиял от запредельного счастья и вдохновения.
- Да кто же тебя знает, созидатель солнечной России! - воскликнул шахтер Иван с легким упреком. - Живи и вечно здравствуй, всенародный президент Боб, наш истинный государь, наша надежда и опора! Слава тебе, великий архитектор и строитель!
- Скажи, добрый Иван, - остановил его президент Боб, и в голосе его разлилась масленистая сладость, - скажи ты, во имя своей веры и любви, способен на самопожертвование?
- Прикажи, великий, я тотчас умру за тебя! - с жаром воскликнул молодой русиянин и шахтер, тряхнув густой гривой льняных волос. - Это будет высшим счастьем!
- И ты сделаешь все, доблестный Иван?
- Все, великий - подтвердил потомственный шахтер и русиянин с горящим взором. - Приказывай!
- Погоди. У тебя жена, кажется, в интересном положении, добрый Иван? спросил президент Боб.
- Вот-вот должна родить во славу нашей новой России. И сына мы решили назвать в твою честь Борисом... прости, Бобом. Приказывай, великий!"
Тут - еще раз вспомним о своеобразии, сатирического письма. Когда заходит речь о комедийном жанре, прежде всего отмечается его наполненность светом и разноцветной гаммой юмористических красок, остроумием. О веселости сатиры приходится говорить без энтузиазма, ибо она, как уже отмечалось выше, соприкасается с трагическим и его мрачным колоритом.
"Президент Боб оборотил свой взор в сторону молодого Ивана и воззвал: - Иван! Доблестный Иван! По велению судьбы ты должен умереть, так распорядилось небо. Убей себя, о твоей жене и потомстве позаботится мой Государственный совет. Действуй же, славный Иван!
- С радостью и охотой! - воскликнул русиянин и потомственный шахтер и, оскалившись в очередной ослепительной улыбке, вонзил себе в грудь острый финский нож, каким-то образом тотчас оказавшийся у него в руках, - брызнула горячая яркая кровь. - Живи вечно, отец и благодетель новой России!
Последние слова молодой шахтер произнес отчетливо и ясно, уже шатаясь и падая, но по-прежнему сохраняя на своем лице выражение восторга и преданности.
Молодая русиянка с восторженным возгласом ринулась вперед, выкрикнула, что женщины славного шахтерского племени не менее, чем их мужья, преданы своему любимому президенту, выхватила нож из бездыханного уже тела мужа и вонзила его себе в сердце, приподняв другой рукой сильно набухшую левую грудь. И тоже рухнула на землю, выпятив вверх большой тугой живот, и тут же испустила дух.
Все замерли, раскрыв рты, - этого не могло быть, но это было. Только президент Боб остался спокоен. Обратившись к Михею, он добродушно улыбнулся? "Шта, видел фокус-покус? И ты, Мишка, прости, Михейка, хочешь еще со мною тягаться? Шта?... Меня сам патриарх благословил и понтик римский тоже"".
Заключительные слова Боба наводят на мысль, коснуться, не нарушая логики анализа творческой манеры Петра Проскурина, новой для нашей пишущей братии темы. Речь идет о религиозных мотивах в теперешней изящной словесности. Бросается в глаза, что в творческой среде наряду с ухудшением жизни и резким падением умственного и морального уровня общества, усиливается стремление подменить веру церковным камуфляжем. Иные вчерашние закоренелые атеисты вдруг начали истово креститься, всячески выставляя напоказ свою якобы благочестивость. А организаторы недавно богохульных оргий, то бишь, бывшие комсомольские функционеры, возглавив российскую писательскую организацию, стали ревностными проводниками мелкой набожности и адептами религиозных догм, "Божьей волей воспроизводя мистическую энергию, пророческую проповедь". Отсюда призывы к деидеологизации литературы, подмена острейших социальных конфликтов нравственным самоусовершенствованием каждого в отдельности. Стало быть, религия, как общественное настроение, как сила, формирующая мировоззренческий настрой и человеческую психологию, используется людьми, далекими от истинной Веры, как по образу жизни, так и по убеждениям, для оправдания их непостоянства и двоемыслия. Как сказано, "человек с двоящимися мыслями не тверд во всех путях своих" (Иак. 1, 8). Вся эта, толпящаяся на паперти и храме интеллигентствующая толпа, полна притворства и цинизма, по сути враждебна высоким идеалам Христа Спасителя.
Между тем Проскурин ввел в литературу образ с т р а н н и к а, символизирующего высшие силы и сеющего в этом мире добрые начала. Начиная с романа "Отречение" (1987 г.), фигура странника проходит через многие последние его сочинения, а в повести "Тройка, семерка, туз" (2001 г.) образ странника включается в сюжет наравне с главными персонажами. Его появление вызывает бурление в общественной среде и в известной мере меняет течение событий. "Толпа, шарахнувшись, отхлынула во все стороны, очищая центр площади, и тогда стал виден высокий седой человек в длинном брезентовом плаще, в стоптанных донельзя мужицких сапогах, с каким-то замызганным вещмешком на одном плече, - почему-то именно от него исходила притягательная светлая сила (Мы встречались с ним в "Отречении" - Н.Ф.). "Кто это? Кто? Кто такой? Вчера Аксинья (омская пьяница и бомжиха - Н.Ф.) говорила - с т р а н н и к явился... С т р а н н и к? Что за ахинея? Откуда, зачем? С т р а н н и к? Что за птица такая?" - послышался приглушенный, разрастающий ропот в толпе и сразу же спал... Человек в старом брезентовом плаще тихо, но так, что все на площади из края в край услышали, произнес:
- А я верую, Господи, верую... И да будет каждому по вере его!
И сразу же что-то произошло. Небо над городом, над всей застывшей Сибирью прорезала нежная хрустальная трещина, а многотысячная законопослушная российская толпа, которая всегда была очень особой толпой и разительно отличалась от любой другой толпы в мире, потрясенно и особенно жалостливо охнула (...) С леденящим любопытством Михей увидел пугающе дико и неправдоподобно вытягивающееся, все больше заостряющееся лицо Аделаиды Максовны, - словно кто-то хамски вытягивал ее из самой себя за нос, ее щеки, подбородок, лоб заметно покрывались зеленой шерстью. Еще мгновение и одежды с нее, вплоть до самых интимных, бесследно ниспали, развеялись, уши провалились, и вместо них остались два шерстистых полукружия, нос превратился в блестящую, черную, хищно шевелящуюся по воздуху пуговицу с двумя темными дырочками. И на Михея плеснулся ответный ужас из западающих и уменьшающихся глаз жены. Он судорожно икнул, вскинув руки и увидел, что и у самого у него уже не человеческие руки, а когтистые и безобразные лапки-коротышки, обросшие густой зеленой шерстью, - они бессильно болтались перед ним. Ополоумевшая от происходящего толпа сибирских русиян беспорядочно шарахнулась с истошными криками и обвальным ревом, - между ног у пугливых и суеверных, как всегда, обывателей, собравшихся поглазеть на знаменитую столичную публику, стали шнырять крупные зеленовато-бурые крысы с голыми хвостами".
Отмщение! Такова функция с т р а н н и к а в повествовательной структуре сочинений Петра Проскурина. Его Вера искренна и глубока. Она родилась и крепла в тревожное время, в коем ему довелось жить, в ходе мучительных раздумий о сущем, равно как о горькой судьбе угнетенного народа, о настоящем и будущем государства Российского. Будучи пронизана суровой непреклонностью, интеллектуальной активностью и моральной стойкостью, она, Вера Петра Проскурина, призвана воспитывать любовь к свободе и укреплять созидательный дух соотечественников. Это позиция настоящего православного художника.
...И далее саркастический смех снова вступает в свои права и будет звучать до конца повести. Мы становимся свидетелями необычайного приключения известного всему миру генерала, приставленного охранять тело всенародно избранного и присутствуем при остроумной, впрочем напоминающей по своему содержание ослиный рев, беседе, каковую вели между собой оный генерал и денно и нощно "работающий над документами" президент Боб, в миру бухой Борька... Известный всей новой России и далеко за ее пределами генерал, как и положено, находился на своем месте в момент превращения горбачевского окружения в крыс. Это было архиважное и сверхсекретное место, оборудованное сверхсекретнейшей и самой новейшей аппаратурой, равно как хитроумнейшими и многомудро записывающих, фиксирующих и вся подслушивающих приборов, о назначении и свойствах коих сам генерал по случаю отсутствия интеллектуального начала имел весьма смутное представление, что никак не сказывалось на растущей любви к нему русийского населения. И вот в присутствии столь ответственного лица вдруг взорвались гудками и звонками одновременно все телефоны и телетайпы, зашуршали самописцы, замигали и засветились всевозможные экраны, будто всему миру потребовалось в один момент связаться с Кремлем. Спасая честь мундира, бравый генерал мужественно вскочил на ноги, готовясь отдать приказ о всеобщей тревоге и мобилизации, но был срочно остановлен вызовом по совершенно неотложному государственному делу.
Презрительно ироничная интонация стремительно нарастает.
К ужасу своему охранник обнаружил, что вместо пятиконечной звезды на шпиле Спасской башни восседает двуглавый орел. Как? Что? Подмена державной символики!.. Внезапно раздался страшный удар, и орел низвергся к подножию зубчатой стены, что повергло служивого в немалое изумление, а под фуражкой даже мысль какая-то шевельнулась, что непозволительно для его высокой должности и звания. Но он храбро укротил шевеление мысли, преодолел растерянность и тотчас распорядился закрыть все ворота Кремля, запретил караульным пялить глаза на рухнувшего орла, строго-настрого приказав им глядеть в пространственную даль, как бы вообще ничего не видя, и отправился докладывать о происшествии аж самому президенту.
Здесь язвительная насмешка Проскурина достигает своего апогея. Генерал застал своего хозяина и управляющего всеми делами обширного государства Российского за сочинением очередного важнейшего указа, призванного еще более усилить благосостояние и нравственность русиянского народа. Проще говоря, президент Боб находился в творческом экстазе, в русле стратегического направления своих обязанностей. Он не любил, когда его отрывали от работы над документами, даже тогда, когда от перегрузки он не мог ворочать даже языком... Недовольно выслушав срочное донесение, он несколько раз обошел вокруг генерала, подозрительно и завистливо втягивая воздух в мясистые ноздри.
Со всею возможною правдивостью художник передает глубокомысленный, а равно умозрительный разговор двух заботников русиянского населения.
- Шта, Семка, по какому такому случаю с утра пораньше? - спросил глава государства, и генерал слегка побагровел.
- Господин президент! - воскликнул он с болью и преданностью. - Да я за вас...
- "За вас", "за вас"! А что скажет мой друг Билл или друг Гельмут? А друг... как это вот. Хрю-Рю? А ну дыхни!
- Клянусь своей честью и присягой на верность новой России.
- Ну-ну, смотри, - обрывая, неопределенно пообещал глава государства. и лишь на месте происшествия у самой Спасской башни, все придирчиво и подробно осмотрев, он, как бы извиняясь за свое неверие, принужденно кашлянул и приказал все досадные исторические недоразумения без промедления устранить.
Нелепое и необъяснимое происшествие в кремлевской жизни можно было бы посчитать окончательно исчерпанным, но верный генерал не мог не доложить главе государства и о случившимся с Михеем. Поколебавшись, он, поднявшись на цыпочки, пошептал обо всем остальном, что необходимо было сообщать президенту на ухо и тотчас опасливо отстранился.
- Шта, опять фантазии? - не сразу спросил президент Боб, скашивая глаз с проскользнувшей в нем веселой искрой.
- Никак нет? Электроника задокументировала с малейшими подробностями. Крысы, господин президент, крысы, во-от такие, - устало признался генерал, раздвигая руки и привычно поднимая и выпрямляя плечи. - Никто ничего не понимает... да примерно вот такие - с аршин крысы...
Здесь и далее проскуринский смех отличается резкостью и бескопромисностью. Ирония и презрение помогает ему "сказать до конца, кто сволочь" (Маяковский).
- Крысы! - как эхо откликнулся озадачившийся наконец президенть Боб. К чему бы такое? Достукался, подлец, а? Ха-ха - крысы! Шта?.. говоришь, того этого... прямо при народе? Ну, это уже вызов! Оскорбление флага? И что там еще за с т р а н н и к? Кто таковский? Откуда занесло?.. Шта? Тот самый шахтерский выблюдок? - мелькнула короткая мысль. - Не может быть? Когда он успел вымахать в сажень? Или этот... с т р а н н и к? Что за страна!
Сердце у президента Боба вот-вот могло выскочить, все тело скрючилось и могло в любую секунду развалиться и рухнуть, забиться в конвульсиях, но он недаром был всенародно несменяемым и, всегда помня об этом, преодолевал позорную слабость, заставил на этот раз себя удержаться на ногах, взглянул кругом, выкатив правый глаз, побелел от напряжения и, окончательно беря себя в руки, категорически потребовал:
- Ша? Немедленно всем молчать! Ты какие это шуточки тут выделываешь? Ты что хочешь сказать?.. Молчать? Странника отыскать, окружить и взять! Вызвать тридцать шесть снайперов! Шта? Михей, говоришь, совсем исчез? Молчать!
- Слушаюсь, господин президент! - подхватил ослабевший было генерал, сразу обретая положенную ему по службе бодрость и находчивость. - Исчез полностью и совершенно, даже самые четкие спутники, настроенные на враждебные к вам волны и колебания частиц... помните, подаренные вам еще другом Хрю-Рю и расставленные по всей державе... даже они не просвечивают! Совсем исчез! Молчу, господин президент, уже молчу! А этого возьмем, всех возьмем! Молчу!
Художник насмехается над новоявленными властителями Кремля, обнажая их ненависть к России и непролазную тупость.
Вместе с тем он скорбит, видя духовное оскудение и рабскую покорность "русиняского населения". На произведении лежит печать трагизма. Грустный мотив звучит и в финале. "А еще через недолгую в общем-то для бездны времен череду лет молодые китайские археологи, исследуя развалины погибшей цивилизации на месте ее старой столицы - Нью-Йорка, названной впоследствии историками цивилизацией позднего хазарско-иудейского примитивизма, натолкнулись в одном из могильников среди костей, принадлежавших неизвестной породе животных, на серьги с бриллиантами редкой величины, огромной ценности и завораживающей красоты, что вызвало сильнейшее недоумение, любопытство и ожесточенные споры в научных китайских кругах. Установить природу животных и выявить их взаимосвязь с уникальными драгоценностями даже пытливым китайцам так и не удалось. Но след все же привел дотошных ученых в хранилище старых московских документов в Пекине, в фонд так называемого периода упадка новой России, и имя первого и последнего президента погибшей могущественной византийской империи Михея-Михаила Меченого несколько раз было упомянуто в официальных научных докладах и отчетах. И высказывалось предположение, что в его семье или в ближайшем его окружении содержались домашние животные неизвестной ныне породы, почему-то со временем бесследно исчезнувшие".
Развалины погибшей цивилизации в ее старой столице Нью-Йорке... хранилище старых московских документов в Пекине... погибшая могущественная империя Михея-Михаила Меченого... Как много этим сказано, если вдуматься.
Несомненно, повесть "Тройка, семерка, туз" принадлежит к высоким образцам политической сатиры. Редкая по силе сатирического воодушевления и мощи творческого воображения, она в с е ц е л о ф о р м а и с о д е р ж а н и е, реальное и фантастическое.
Такие произведения редкость, да и рождаются они во времена исторических катаклизмов, в моменты перехода от мрака к свету, от зла к добру и милосердию, наконец от затухания к ликующему торжеству жизни. Они как бы в сгущенном виде отражают трагизм социального и индивидуального бытия. В их ряду - такие шедевры малого жанра, как "Судьба человека" М.А. Шолохова, "Сорок первый" Б.А. Лавренева, "Враги сожгли родную хату" М.И. Исаковского, "Без покаяния" А.Д. Знаменского, "Тройка, семерка, туз" П.Л. Проскурина.
...В знаменитой речи о Пушкине Достоевский ставил ему в особую заслугу то, что, оставаясь русским писателем, он вместе с тем проявил редкостную отзывчивость к культурам многих и многих эпох и народов. Это утверждение, будучи глубоко справедливым, выходит далеко за пределы оценки творчества конкретной личности. Отечественная словесность сочетает в себе национальное своеобразие с общечеловеческим началом. Россия имеет свое предназначение и, естественно, ее культура занимает особое, только ей принадлежащее место. Разумеется, ее исторический путь во многом пересекался с искусством стран Европы: от эпоса к роману, от умозрения к эмпиризму, от мифа к научному миросозерцанию.
Но по сравнению с другими в русской культуре и литературе более устойчивы этические и гуманистические тенденции, ибо на каждой ступени развития они отличаются присущей ей любовью к человеку, что выражается в сострадательной интонации и утонченности духа.
Русская литература была верна этой высокой традиции, особенно ярко проявившейся в творчестве Петра Проскурина. В его сочинениях тесно переплетались реалистическое и фантастическое, порою как бы меняясь местами под напором задыхающейся от безмыслия и абсурда действительности. Своеобразие его художественной палитры состоит в единении личного, насыщенного острым чувством восприятия мира, и спокойной, сосредоточенной манеры, мажорный тон коей в последнее двадцатилетие то и дело заглушается минорными интонациями.
Дело тут не только в правдивом воспроизведении зыбкости сущего, но и в форме выражении, в умении схватывать и отражать характерное. Погружаясь в народную стихию, которая несет в себе драматизм бытия, равно как и творчество созидательных начал, он не изолирует литературу от политики, не отделяет жизнь и судьбу русского народа от истории и государства, ставя интересы России превыше всего.
Сочинения этого художника обладают неоспоримыми достоинствами и не сводятся лишь к новизне изобразительных средств и приемов. Их достоинство заключается прежде всего в истинной народности, в речевом богатстве, в освоении тех областей жизни, которые недоступны традиционному реализму. Для проскуринского письма характерно слияние видимого, ощущаемого, узнаваемого с идеальным, мистическим, порою ирреальным. Там (в мире фантазии) - все изящно, спокойно и стройно; здесь (в реальном мире) в движении, - все изменчиво, беспокойно; там - царит фантазия и блистает мир, сотканный из воображения и мечты; здесь же, в жизни - все зримо, грубо, опредмечено.
Но мир фантазии и мир реальности, как единство противоположностей, воплощает в себе народ. Посему у Проскурина трагическое и комическое, высокое и низкое, правда и ложь, жизнь и смерть пребывают в причудливом сплетении и взаимосвязи.
Но вот что следует особо подчеркнуть: в художественном своеобразии палитры художника - как ни у кого из советских писателей - герои живут по нравственным законам, по совести, а не по официальным предписаниям по существу далеким, отторгнутым от глубинных корней природы человека.
Чувство тревоги, надежды и горечи источают последние произведения художника. Между тем они, по сути, являются продолжением написанных ранее вещей, пронизанных острым ощущением надвигающихся трагических потрясений. Недаром здесь корректируются, переосмысливаются многие явления и события недавнего прошлого, делается попытка по-новому взглянуть на многие современные (да и не только современные) проблемы. При этом он стремится не только разглядеть истоки происходящих событий в России в конце ХХ столетия, но и найти ответы на такие, всю жизнь мучившие его вопросы, как: в чем же в конце концов суть жизни и зачем приходит человек в этот мир? Что, далее, есть истина, добро и зло, надежда и вера? И вообще - зачем Бог затевал всю эту канитель с человеком, мятущимся, непостоянным, сомневающимся - и несчастным? Или, напротив, неукротимым и великим в своих помыслах и деяниях?
Мятежная, ищущая мысль Петра Проскурина подвергает бесстрашному анализу состояние современного мира, не останавливаясь перед самыми суровыми выводами. Поэтому необходимо проникнуться пафосом его творчества и почувствовать то, на что он лишь намекает, в некотором роде утаивает.
"- Я не пессимист. Предостережение о возможной трагедии необходимо, но я верю в творческие силы русского народа и в его бессмертие... Мир будет развиваться, следуя своим изначальным законам. И писатель будет исследовать эти законы, чтобы понять огромный мир", - скажет он. Петру Лукичу Проскурину, пожалуй, с полным правом можно переадресовать слова Тургенева о Гоголе: "Трагическая судьба России отражается на тех из русских, кои ближе других стоят к ее недрам - ни одному человеку, самому сильному духу, не выдержать в себе борьбу целого народа - и Гоголь погиб!"
...Тяга к познанию, к показу глубинных истоков жизни народа и тайн бытия - вот источник его вдохновения и сложных переживаний, связывающих в единый узел духовное и социальное, равно как и выражающих истинную содержательность мироощущения художника. Именно таким образом он приобщается к лучшему, что создано гением национального духа, и стремится постичь состояние мятежного столетия...
"- Самый раз оглянуться и хотя бы ненадолго задуматься, что оставлено нами в минувшей эпохе и что перекочевало с нами в новое столетие, - говорил он в августе 2001 года. - Приходится констатировать горький факт, что пока в борьбе за природу человека торжествуют силы нагативные, темные, что неопровержимо доказали коммунисты, принявшиеся было за дело переустройства мира и человека с самыми гуманными и, несомненно, прогрессивными побуждениями и намерениями, - они не учли опыта Христа, потерпевшего сокрушительное поражение прежде всего в борьбе не светхозаветной иудейской тьмой и не с властью Рима, а с темной, звериной строной природы самого человека, и закончили тем же. Оказались оплеванными и распятыми... Несомненно, двадцатый век был не только мученическим, трагическим, но и звездным веком России, трудом, потом и кровью нарабатывавший принципы и законы нового социалистического общжития для всего человечества, и весь мир начинал меняться именно под воздействием советского строительства в национальных и социальных сферах. Но кто же теперь открыто признает подобные азбучные истины, когда движение России в поиске социального идеала было насильственно и подло оборвано... Но синдром душевного оцепенения и опустошения у народа начинает ослабевать. Уже и в новых, идущих на штурм очередного столетия российских поколениях, все ощутимее начинает пробуждаться и звучать ген социальной справедливости, издревле присущий русскому народу и неизмеримо окрепший в советский период... Да, Россия, народ уходит в новое тысячеление, в неизвестность, осиянные вновь взметнувшимися в небо в самом сердце Москвы куполами Христа Спасителя, унося в душе живительное зерно неуспокоенности в поисках истины, в жажде нового созидания, - может быть, как никогда мучимые властным зовом еще неведомых вершин. А это и есть сакральный русский путь от самой ее космической природы и предназначения - этого никуда не денешь..."
Да,да, тысячу раз прав Марк Аврелий утверждая, что каждый стоит ровно столько, сколько стоит то, о чем он хлопочет.
В настоящем искусстве, как в пламени, сгорает все уродливое, суетное, низкое. И торжествует Истина, Вера, Красота. Это те вершины, к коим устремляется мировой человеческий дух, который рождается каждый раз заново в процессе художества и живет в культурно-духовной атмосфере, независимо от смут, политических, идеологических и прочих социальных катаклизмов. Так было всегда и, быть может, будет длиться до тех пор, пока останется хоть один человек, которого радостно взволнует смех ребенка, заворожит шелест зеленой листвы, плеск волн на рассвете, лунная дорожка в пруду и мелодичный звук, Бог весть откуда долетевший...
Способность творить и действовать позволила Петру Проскурину стать бесспорным главой русской литературы конца XX - начала XXI века.
Погружаясь в гущу народного бытия, которое несет в себе трагизм, равно как и торжество созидательных начал, он не изолирует литературу от политики, не отделяет жизнь и судьбу русского народа от истории и государства, ставя интересы России превыше всего и свято веря в ее возрождение и расцвет.
Высокую, чистую мечту вынашивал Проскурин скорбный.
Часть вторая
Опавшие листья
Молчи, прошу, не смей меня будить.
О, в этот век преступный и постыдный
Не жить, не чувствовать - удел завидный...
Отрадно спать, отрадней камнем быть.
Микеланджело.
Библиография
Часть первая
Глава первая
1 Достоевский Ф. М. Письма. 1852-1881, под. ред. и с прим. А. С. Долинина. Т. 11. С. 365.
2 Толстой Л. Н. Полн. собр. соч., т. 66. С. 366.
3 Толстой Л. Н. Полн. собр. соч., т. 53. С. 69.
4 Короленко В. Г. О литературе. М.: Гослитиздат, 1957. С. 453.
5 Вл. Короленко. Дневник, т. 1. ГИЗ Украины, 1925. С. 99.
6 М. Горький. Собр. соч., т. 28. С. 199.
7 А. П. Чехов. Полн. собр. соч. и писем, т. XII. С. 234.
8 Ибсен Г. Собр. соч., т. 4. М., 1958. С. 726-727.
9 Год XIX (Альманах IX). М., 1936. С. 17.
10 Иностранная литература, 1961, No 11. С. 203.
11 Маяковский В. Полн. собр. соч.: В 13-ти томах, т. 1. М., 1955. С. 25.
12 Степанов Г. кн. А. С. Новиков - Прибой. С. Н. Сергеев-Ценский (Письма и встречи). Краснодар, 1963. С. 155.
13 Блок А. А. Интеллигенция и революция. - Собр. соч.: В 8-ми томах. Т. 6, М.-Л., 1962. С. 19-20.
14 Эйхенбаум Б. Лесков и современная проза. - В кн.: Литература. Теория. Критика. Полемика. 1927. С. 222.
15 Бунт декабристов. Юбилейный сборник. 1825-1925. Л., 1926. С. 371.
16 Советские писатели. Автобиографии. Т. 1. М., 1959. С. 619-620.
17 Там же.
18 Архив А. М. Горького. Т. XII, М., 1969. С. 248.
19 Литературная Россия. 03.06.1994.
20 Федин К. Горький среди нас. М., 1944. С. 123-124.
21 Устав Союза советских писателей СССР. М., 1934. С. 28.
22 Степун Ф. Встречи. Нью-Йорк, 1968. С. 189.
23 Анисимов И. И. Современные проблемы реализма. М., 1977. С. 312.
24 Идеологическая борьба в литературе и искусстве. М., 1972. С. 133.
25 Вопросы литературы. 1973, No 1. С. 16.
26 Роллан Ромен. Собр. соч.: В 14-ти томах. Т. 14. С. 570-571
27 Охрименко, П. П. И. И. Пильчук, Д. Н. Шлапак. История украинской литературы. М., 1970. С. 317.
28 Литература I мастацтво, 1939, No 8.
29 Вопросы литературы, 1975, No 12. С. 13.
30 Литературен фронт, No 40, 3 окт. 1957.
31 Бальзак О. Собр. соч. М., 1995, т. 15. С. 439.
32 Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: В 14-ти томах. М., 1952, т. VIII. С. 293.
33 Колевски Васил. Социалистический реализм. Теория и творчество. София, 1985. С. 6.
34 Правда, 11 декабря 1965 год
35 XXII съезд КПСС. Стенографический отчет, т. II. М., 1962. С. 171.
36 Салтыков-Щедрин. М. Е. собр. соч.: В 20-ти томах. М., 1970, т. 9. С. 397.
37 Плеханов Г. В. Письма без адреса. Искусство и общественная жизнь. М., 1956. С. 188, 194.
38 Роллан Ромен. Собр. соч. М., 1958, т. 14. С. 577
39 Иностранная литература, 1959, No 3. С. 188.
40 Цит. по кн. Н. Федоренко. Советская литература в Китае. С. 175
41 Новый мир, 1954. No 12. С. 230.
42 Стефанович В. Зарубежные издания советской художественной литературы: Цифры и факты. - Иностранная литература, 1959, No 2. С. 199-200.
43 Новый мир, 1954 No 12. С. 225.
44 См. Стефанович В. Зарубежные издания советской художественной литературы. С. 199.
45 Второй Всесоюзный съезд советских писателей: 15-25 декабря 1954 года. Стенографический отчет. Советский писатель, 1956. С. 509.
46 Писатели мира: Октябрь и литература. М., 1978. С. 129.
47 Иностранная литература, 1959, No 1. С. 173.
Глава вторая
1 Бочаров В. Требовательная любовь. М., 1977. С. 154.
2 Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20-ти томах. М., 1970, т. 9. С. 23.
3 Герцен А. И. Собр. соч.: В 30-ти томах. Т. 20. С. 340.
4 Щедрин Н. (Салтыков М. Е.) О литературе. М., 1960. С. 216.
5 Достоевский Ф. М. Письма. М.-Л., 1930, т. 2. С. 71
6 Там же, С. 85.
7 Литгаз, 24 марта 1971 г.
8 Иностранная литература, 1961, No 10. С. 200-201.
9 Иностранная литература, 1966, No 9. С. 244.
10 Литературная газета, 2 июня, 1971 г.
11 Леонов Леонид. Литература и время. М., 1976. С. 271.
12 Литературен фронт. 1980, 2 октября.
Глава третья
1 Шолохов Михаил. Соч.: В 8-ми томах. М., 1986, т. 8. С. 361.
2 Гегель. Соч., т. XII, М., 1938. С. 279-280.
3 Наш современник. 1989, No 2. С. 187
4 Гете. Собр. соч. в переводе русских писателей. С.-Пб, т. 7. С. 380.
5 Наш современник. 1986, No 9. С. 87.
5а Наш современник. 1989, No 6. С. 55
6 Там же. С. 191.
7 Советский воин. 1986, No 16. С. 30-31
7а Лебедев В. Великий русский народ выдающаяся нация. М., 1948; Панкратова А. Великий русский народ выдающаяся нация и руководящая сила Советского Союза. М., 1947.
8 Лебедев В. Там же. С. 25.
9 Панкратова А. Там же. С. 28.
10 Колесникова С. О советском патриотизме. М., 1947, С. 56.
11 Борев Ю. Тоталитаризм и культура. Лит. форум, 1990, 13 сент. (брой 37. С. 6)
12 Наш современник, No 2, 1989. С. 186-187.
13 Там же, С. 70.
14 Наш современник, 1989, No 2. С. 188.
15 Федь Татьяна. В зеркале малой прозы. Болгария. Аксиос - Шумен. 1995. С. 59.
16 Слово о Шолохове. М., 1973. С. 144.
Глава четвертая
1 Овчаренко Александр. Большая литература. М., 1985. С. 251-252.
2 Достоевский об искусстве. М., 1973. С. 459.
3 Шпион. 1994, No 1(3). С. 1-3.
4 Иванов Виктор. Образ народа. - Слово, 2001, No 4. С. 1.
5 Слово, 1997, No 1-2. С. 72.
6 Гейзер М. М. Русско-еврейская литература XX века. М., 2001. С. 134.
7 Эренбург И. Собр. соч., М., 2000, т. 8. С. 482-483.
7а Литгаз, 1987, 28 янв.
8 Вопросы литературы, 1975, No 6. С. 110.
9 Литгаз, 1986, 10 дек.
10 Чаковский Александр. Литература, политика, жизнь. М., 1985. С. 70.
11-12 Бизе Жорж. Пневма. М., 1963. С. 177-178.
13 Храпченко М. Б. Литературные теории и творческий процесс. В кн.: Актуальные проблемы социалистического реализма. М., 1969. С. 457.
14 Шергин Борис. Дневники. Письма. - Слово, 1990, No 8. С. 17.
15 Леонов Леонид. Литература и время. М., 1976. С. 244-245.
16 Цит. по кн.: Сомерсет Моэм. Подводя итоги, М., 1991. С. 494.
Глава пятая
1 Литгаз, 1988, 27 янв.
2 Независимая газета, 1995, 22 янв.
Глава шестая
1 Глушкова Татьяна. Элита и "чернь" русского патриотизма. Авторитеты измены. - Молодая гвардия, 1995, No 1. С. 108.
2 Литературная Россия. 1999, 25 декабря.
3 Правда, 2001, 21-24 сентября.
4 Бушин В. С. Честь и бесчестье нации. М., 1999. С. 14-15.
5 Шедрин Н. (Салтыков М. Е.). Полн. собр. сочинений, М., 1937, т. V. С. 25.
6 Бушин В. С. Честь и бесчетье нации. М., 1999. С. 173.
7 См.: Сапрыкин В. А. Наинки. - Экономическая газета, 2001, декабрь
8 Бушин Владимир. Почему безмолствовал Шолохов. - Завтра, No 38 (355).
Глава седьмая
1 Медведев Юрий. У порога горчайшей любви - литературная Россия, 1987, 17 июля.
2 Проскурин Петр. Порог любви. - Москва, 1985, No 3. С. 127.
3 Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения. М., 1978. С. 87.
4 Герцен А. И. Соч.: В 30-ти томах. М., 1954, т. 3. С. 402
5 Литературная Россия. 2001, 2 ноября.
6 Кожинов Вадим. Россия, век XX, т. 2. С. 366.
7 Там же, С. 377.
8 Бушин Владимир. Прозревший и упертый. - Патриот, 2001, No 30.
9 Репин М. Давекое-близкое, М., 1953. С. 331.
10 Делакруа Э. Из дневника. - В кн.: Мастера искусства об искусстве. М.-Л., 1936, т. 2. С. 313.
11 Слово, 1998, No 2, интервью.
12 День литературы, 1998, июль (No 7)
13 Проскурин Петр. Болезнь не может быть вечной. - Советская Россия, 1997, 24 июля.
14 Литгаз, 2001, 21-27 ноября.
15 Там же.
16 IV внеочередной съезд международного сообщества писательских союзов. 23 ноября 2000. Москва. Стенографический отчет. М., Советский писатель. 2001. С. 163.
17 Алферов Жорес. Мы должны винить сами себя. - Литгаз, 2001, 26 сентября - 2 октября.
18 См.: Борщевский С. Щедрин и Достоевский, М., 1956. С. 296.
19 Горький М. Собр. соч. в 30-ти т., т. 25, М., 1953. С. 111.
20 Пушкин - критик. М.-Л., 1934. С. 227.
Часть вторая
Изящная словесность смутного времени
Глава первая
ЛИТЕРАТУРНОЕ БЕЗВРЕМЕНЬЕ
Вторая половина 80-х - 90-е годы войдет в нашу историю как смутное время, возведенное главными виновниками бед в принцип революционного "обновления" общества. Какие его главные признаки? Падение общественного самосознания, превращение высоких идеалов в свою противоположность и отсутствие великих животворных идей, торжество антиобщественного эгоизма и бездуховности. Все это сопровождалось попытками изобразить 70-летнюю советскую историю как "провалившийся эксперимент", "постфеодализм", "тоталитаризм", "систему для рабов" и прочее. В этом свете становится понятен вывод редакционной статьи ("Революция "500 дней") известной газеты США "Нью-Йорк тайме". "Этот план убьет социализм (...) Если этот план будет выполняться, он повлечет за собой 500 дней, которые потрясут весь мир". Буржуазный мир от этого потрясения обогатился и возликовал, а социалистическая цивилизация, Россия и родственные ей народы оказались у исторической пропасти. Близился черный передел мира, нарастала угроза заката великой славянской культуры.
Для выяснения истины важны факты, цифры, живые свидетельства. Их не счесть. Полистаем газеты, журналы, справочные пособия начала перестройки. Вчитаемся в выступления, статьи, интервью рабочих, крупных государственных деятелей, депутатов, ученых, писателей. У всех нескрываемая тревога, боль, поиск выхода из тупика, в котором оказалась держава, втягиваемая в воронку рыночно-демократических преобразований. Кризис в экономике продолжает углубляться. Осложняется криминогенная обстановка. Нарастает социальная напряженность, надвигается нравственная и психическая депрессия. Вместе с тем усиливается давление на Россию. Угрожающе ухудшается демографическая ситуация. Опустошенные преступным невниманием к судьбам России, исконно русские земли заселяются переселенцами из коренного населения среднеазиатских и других республик.
Эпидемия перестройки затуманила сознание некоторых мудрых и осторожных писателей. Леонид Леонов назвал ее начало "временем максимальной искренности" и только несколько лет спустя понял ее антинародную суть. "Нам предстоит необъятный труд по возвращению к жизни пошатнувшегося Отечества. Никакие предварительные сметы, планы, расчеты не могут охватить объем ожидающей нас деятельности: вернуть в урожайное состояние запущенные, зарастающие кустарником и сорняком, отравленные химией, все еще бездорожные, уже безлесные, зачастую даже безлюдные целые районы нашего некогда былинного Севера, ввиду бесперспективности именуемого нынче просто Нечерноземкой. Пребывают в полном запустении поля, оскверненные, обеспложенные, исполосованные самонадеянными фантастическими замыслами, которые стыдливо прячут у нас под маскировочными титлами вроде культа личности, волюнтаризма, застоя и, наконец, развитого социализма, позволяющего прикинуть в уме, во что выльется очередная, уже зловещая фаза нашего бытия (...)". И писатель продолжает: "После семидесяти лет пора и нам благоговейно, строго и вслух назвать свою путеводную и уже беззакатную звезду, единственно способную вдохновить наш народ на титанический подвиг воскрешенья бедствующей Отчизны - без чего охватившая нас апатия может последовательно переродиться в нетерпенье, отчаянье, в стихийные безрассудства и дальше по ступеням паденья. Священное, все еще полузапретное имя этой звезды давно на уме у всех - Россия".
Между тем по видеоканалу "Добрый вечер, Москва!" (28 октября 1989 г.) фантомы приплясывают:
Хорошо, что нет царя. Хорошо, что нет России. Хорошо, что Бога нет...
Стремительно нарастает кризис в духовной и культурной сферах. Один из основоположников советского кино Александр Зархи так характеризует современное кино: "Создатели фильмов разбежались в разные завлекательные зарубежно-кооперативные стороны, а уж тут каждый печется о себе, только о себе, и намертво заглох интерес друг к Другу, а главное, к общему делу. На "Мосфильме" воцарилась мертвечина губительной разобщенности, эгоистичной незаинтересованности в реанимации задыхающегося искусства кино". Вследствие этого кинозалы опустели. Пути оздоровления, или, точнее, оживления интереса к кино, начали искать в пропаганде низменных страстей, в сексе, потворствуя эпидемии безнравственности, щеголяя бездуховностью и аморальностью, унижением человеческого достоинства. "Что приносят зрителям фильмы хоть и снятые с добрыми намерениями, но эффектно демонстрирующие варианты насилия и издевательства над человеком? - восклицает Зархи. - Дурман беспредельного антигуманизма может стать не менее опасен, чем наркомания... Благотворная, наконец-то явленная свобода творчества унижается до удали вседозволенности, до предательства нравственности и любви... Подчас и серьезная, наболевшая тема пропитывается соусом порнографических забав, используя то, что давно заплесневело в западной кинематографии... А еще во многих фильмах - только бы не отстать от действительности, от улицы, от навыков молодежи - обильно смачно льется сквернословие... Это плевок на богатейшую выразительность и гибкость русского языка, на нашу культуру". Вывод кинорежиссера весьма неутешительный: "...грустно наблюдать, как, обретя с перестройкой свободу творчества, кинематографисты продают духовный мир зрителей, занимаясь кадроблудием. И в такой неблагополучный час!" Несомненно, драматизм окружающей обстановки как бы отторгнут от действия шустрых служителей кино.
Нищета духа, сексомания, скажем так, знаменующие собой распад человека, овладели умами не только режиссеров, но и критиков. Присутствие в кино секса является, по их мнению, свидетельством изящества и вкуса. Говоря о телевизионном фильме "Жизнь Клима Самгина", Л. Аннинский сокрушался: "У меня такое впечатление, что у Титова нет вкуса к эротике". "Теоретик" кино В. Дмитриев более категоричен и требователен к залихватскому торжеству плоти. "Нас (?) может ждать успех, если... отбросив трусость (!) и лицемерие, мы предложим зрителям высокий (?) эротизм, - вещает он. - Кино должно давать уроки... по одухотворению секса..." (Обратим внимание, как во всех этих высказываниях невинно путаются понятия "эротика" и "секс"!). Постепенно формируется "тонкий вкус", "высокий профессионализм" в трактовке подобных сцен. "...Чтобы владеть таким способом рассказа, - делится своим опытом актриса А. Плоткина, - нужно очень свободно ощущать себя по отношению к этой теме и знать ее... Но как для "наследников сталинской культуры", а если без шуток, то - русской православной, можно резко что-то открыть? Высветлить то, что всю жизнь считалось постыдным?.. Для эрот-актрисы необходим большой сексуальный опыт, без которого невозможна, по-моему, правдоподобная работа перед камерой..." Еще бы! Некто Т. Друбич глубокомысленно заключает: "Эротика, по-моему, очень детское и очень возвышенное чувство... Я думаю, что любая актриса может сняться в эротическом кино, если есть чувство вкуса, такта, а главное - талант..." Был бы спрос - "таланты" такого сорта найдутся. " точно - журнал "Смена" радостно оповещает юных читателей: героиня фильма "Маленькая Вера" - в исполнении молодой актрисы Наталии Негоды - "...отдается крупным планом со всем присущим ее характеру темпераментом и сексуальным опытом...". "Высокий" секс, пошлость, мат - разве это не удар по "наследникам сталинской культуры"? В сценарии по повести В. Кунина "Интердевочка" богатый набор похабщины. "Курочка в гнезде, а яйцо...", "пусть он... всех ленинградских потаскух перетрахает", "засранец", "затрахали, замучили, как Пол Пот Кампучию", "мне твои поздравления как зайцу триппер" и т. д.
В плачевном состоянии оказалась музыкальная культура, которую насилует рок. Растет тревога и за судьбу театра: катастрофически снижается профессиональный уровень театральных трупп. И не случайно. Отвергнув идеи большого искусства, унаследованного от XIX века, с его эстетическими и нравственными ценностями, нынешний театр встал на путь пропаганды физиологического натурализма и уступает только кинематографу. По части же духовной - он в глухом загоне. Главная причина скрыта глубоко - она в дефиците самого человека, отмечают искусствоведы, в распаде его цельности, в дегуманизации жизни... Это было начало разрушительного процесса.
И в этот период член Политбюро ЦК КПСС А. Н. Яковлев торжественно заявляет: наступило "счастливое, неповторимо счастливое время"1. Это торжество человека, предвкушающего свой триумф, победу, приближению которой отдано им много энергии и времени: подготовлены надежные люди в государственном и партийном аппарате, ждет сигнала к действию поднаторевшая в зарубежных вояжах и спеццентрах радикальная интеллигенция. Теперь можно и покуражиться. 14 марта 1990 года он безбоязненно бросает в лицо отягощенному безмыслием Верховному Совету СССР: "Мы взялись за ломку тысячелетней российской парадигмы несвободы". Об истинном облике этой "самой гнусной личности в истории России" (А. Зиновьев) мир узнает позже, но уже к концу 80-х начинает проявляться ее суть. В 1989 году в американском издательстве "Либерти" вышли две книги: "Русская идея и 2000-й год" Александра Янова и "Большой провал" Збигнева Бжезинского. Первый - в прошлом активный советский журналист, а ныне один из ярых русофобов в Америке; второй - последовательный антикоммунист, проживающий в одной стране с А. Яновым. Оба не скрывают своих антирусских убеждений, хотя есть разница в форме высказывания. Если Янов скор на расправу (о русских он иначе не мыслит как о фашистах), то Бжезинский скорее сдержан, в некотором смысле академичен. "Моя книга - о последнем кризисе коммунизма, - вещает он. - В ней дается описание и анализ прогрессирующего разложения и все нарастающей агонии как его системы, так и самого учения (...) останется в памяти людей прежде всего как самое необычное политическое и интеллектуальное заблуждение XX века". Подобные прорицания не новость - вот уже более века их оракулы выдают желаемое за действительное.
Нас интересует другое: оба русофоба обращаются к одному и тому же лицу, связывая с ним различные этапы развития нашего общества. Этот деятель - А. Н. Яковлев. Янов так рисует его образ конца 60-х - начала 70-х годов: "Яковлев уже с 1968 г. пытался превратить русофильство в объект политической борьбы наверху... Это он стоял за статьей в "Коммунисте". И заседание Секретариата ЦК, обсуждавшее аскапады "Молодой гвардии", тоже было делом его рук". В другом месте: "Яковлев развернул огромную, поистине устрашающую панораму проникновения русофильства во все области литературы и общественных наук... Никто не осмелился полемизировать с Яковлевым". В книге Збигнева Бжезинского - Яковлев конца 80-х таков: "...по сообщению "Правды" от " августа 1988 года, Александр Яковлев - член Политбюро, ответственный за чистоту марксистско-ленинского учения, - заявил, что в наше время "господствующей должна стать идеология хозяина", присовокупив, что "основной вопрос теории и практики хозяйственной деятельности сегодня соединение интересов. Есть интерес - человек горы свернет, нет его останется равнодушным".
Но для понимания природы явления следует оглянуться назад, восстановить в памяти страницы прошлого, поразмыслить над некоторыми речениями идеологов-теоретиков, в частности над статьей того, же Яковлева "Против антиисторизма", посвященной литературе и опубликованной в "Литературной газете" за 1972 год. Именно 1972 год, когда был нанесен официальный удар по русской культуре, явился годом генеральной репетиции перед внедрением в сознание советского общества идеологии нового мышления, т. е. отказе от духовных, культурных, национальных и государственных ценностей в пользу космополитической доктрины. Это была первая официальная, исходящая с кремлевских "сиятельных вершин", попытка превратить русофильство в объект политической борьбы в высших эшелонах власти Советского Союза.
Восславив успехи развитого социализма, в недрах которого "могла сложиться новая историческая общность - советский народ", автор статьи "Против антиисторизма" обрушился на писателей по случаю их низкого классового самосознания, а именно: "отсутствие четких классовых ориентиров", "упускает главный - классовый - критерий и в результате неизбежно попадает под власть схоластики", "забвение социально-классовых критериев", "классовые корни... консервативной идеологии" и т. д. и т. п. Это в наши дни, в изменившейся ситуации, можно спокойно и по-разному относиться к подобным лицемерным утверждениям, а в 1972 году обвинение в игнорировании "классового подхода", к тому же предъявленное партийным функционером высокого ранга, звучало как приговор: издательства выбрасывали из своих планов рукописи, журналы отказывались печатать, по месту службы учинялись унизительные проработки - всего не перескажешь. (Впрочем, более впечатляюще мог бы рассказать большой искусник по этой части, а в ту пору один из подельников Яковлева, то бишь "прорабов перестройки" в сфере культуры - цековский деятель Альберт Беляев. Переложив старую колотушку из одной руки в другую, он со знанием дела гвоздил по головам тех же русских интеллигентов, что и в начале семидесятых... Благо была у него "крепкая рука в высокой инстанции": в начале семидесятых Беляев тоже беспощадно предавал анафеме еретиков, то бишь отступников от "классового подхода".) Яковлев решил приструнить тех, кто своей нерасторопностью, угловатостью, а то и строптивостью выламывался из этой "исторической общности" и, таким образом, грубо разрушал радостную перспективу всей парадной картины. А поскольку не укладывались в нее прежде всего культуры русского, украинского и белорусского народов, то на них и обрушил он свой гнев.
Разумеется, самое большое недовольство вызвали у него русские писатели. Им-то и досталось, больше всех. За то, что "лелеют миф" о "мужицких истоках", т. е. возрождении русского крестьянства, за то, что "вздыхают по патриархальному укладу", что никак не могут расстаться с философским наследием ("с реакционными деятелями, как В. Розанов и К. Леонтьев"); за то, что одобряют взгляды таких защитников самодержавия, как Карамзин-историк и т. д. При этом огонь критики направлен на русское крестьянство и тех, кто смел о нем свое суждение иметь. В статье то выражается гнев в связи с решительным неприятием юродствования по поводу "мужицких истоков", то ведется "спор со сторонниками социальной патриархальщины", то клеймится "справный мужик" вкупе с "тоскливыми всхлипами", которые "выражают интерес к крестьянству", то заявляется, что "современный колхозник" с прошлой своей жизнью "без какого-либо сожаления расстался".
В чем тут дело? Автор стремился теоретически обосновать (ссылаясь на труды В. ". Ленина, из контекста которых он выхватывал необходимые ему цитаты) идею рабской сущности патриархального русского крестьянства. Поэтому-то с такой решительностью расправляется (именно - расправляется) с теми писателями, которые не могли согласиться с подобной "теорией".
Особую неприязнь вызывает у Яковлева славянофильство. Обвиняя славянофильство и "неопочвенничество" в консерватизме, он стремился поставить последнюю точку в вопросе исчезновения национального сознания, которое отныне должно именоваться "националистическим поветрием": "Одним из таких поветрий являются рассуждения о внеклассовом "национальном духе", "национальном характере". Это, считает он, не только объективистский подход к прошлому, но и "игнорирование или непонимание того решающего факта, что в нашей стране возникла новая историческая общность людей - советский народ".
Это не случайная оговорка - обвинение славянофилов и "неопочвенников" начала 70-х годов в игнорировании "исторической общности советских людей советский народ", Яковлеву уже в то время было известно, что именно русские становятся объектом беспрецедентного эксперимента по выведению новой человеческой общности, в которой национальное начало должно быть выхолощено и заменено принципиально иной категорией самосознания.
Как замечено, парадоксально, но это действительно так, - параллельно с духовным уничтожением русской нации набирал силу иной процесс подпитывание русофобии. "Создавался фантом "русской угрозы", истекающий кровью, погибающий русский народ якобы и представляет собою самую страшную опасность для всего остального мира, он и является душителем других народов. Действительно, нельзя сделать большего подарка палачу, чем объявить агрессором его жертву"2. Теперь об этом знают если не все, то многие, а в пору (1972 г.) "теоретического" лицемерия Яковлева это было ведомо немногим. Наивность и доверчивость русских никак не предполагала возможности столь грозной опасности, надвигающейся на них с "кремлевских сиятельных вершин".
Опасность подобных "теорий" не столько в их русофобской направленности, сколько в стремлении их авторов придать им некий идеологический принцип, которым якобы необходимо руководствоваться в практической деятельности. А это, как известно, неиссякаемый резервуар для спекулятивных воззрений - будь то в политике, науке либо художественном творчестве. По этим ложным вешкам, как правило, ориентируются те, кто заинтересован в извращении истины. Вот один из примеров. Если у Яковлева славянофильство носит "дворянский, помещичий характер", то у Анатолия Ананьева (роман "Скрижали и колокола", 1989) - это уже трупный яд, убивающий все живое в прошлом и настоящем. "Явление славянофильства... возникло у нас вследствие общего истощения" и упадка духа, - твердил один из твердолобых графоманов нашего времени. - Кроме того, огромную, если не первостепенную роль в этом сыграло полное отмежевание наше от Запада... В этих условиях неминуемо и должно было родиться славянофильство, выдвинувшее целью своей возрождение нации, в сущности, лишь прочнее заковало эту нацию, то есть русский народ, в порочный круг и выполнило тем самым (ретивее, может быть, чем даже православие) реакционнейшую по отношению к своему народу функцию. Оно, это славянофильство, лишь увеличило разрыв между европейскими народами и Россией... Тут-то и возникает вопрос: насколько движение это имеет корни в народе и какова конечная (и скрытая!) цель его? Оно - как сосуд с ядом: за внешней привлекательностью и красивой оболочкой таятся страдания и смерть".
Но ведь разговор, по сути, идет не о славянофилах - речь идет о России. Славянофильство лишь повод для очередного оплевывания русского народа: "Тот народ, которому есть чем гордиться и достижения которого очевидны всем, не думает и не ищет некоего в себе предмета для гордости, а тот, которому нечем гордиться и который в упадке, - ищет и выдумывает, чтобы как-то утешить себя". Так рассуждает герой романа, за плечами которого маячит фигура сочинителя, нашептывающего ему свои убеждения. "...Мы громогласно заявляем, - юродствует он, - что народ потерял нравственность, развратился, и это не слова, нет, нет, отнюдь не слова, а отсюда и вывод, что прекрасная сама по себе идея самоочищения, не подкрепленная политически и социально, может привести только к еще большему "освинячиванию"... к скотству и самоуничтожению..." ,
Вслед за Гроссманом ("Все течет") Ананьев твердит о рабской сущности русских, их исторической подозрительности и духовной пассивности, а сверх того (опять же русских, но уже наших современников!) объявляет, "что народ потерял нравственность, развратился", что ему присуща "национальная амбициозность", что мы переживаем общее истощение духа и т. д. и т. п. Правду сказать, подобные пассажи редко встретишь даже на нынешнем бойком публицистическом рынке. "...На протяжении более полутора столетий мы только и делаем, чтобы возбудить в русских людях (я имею в виду, разумеется, славянофильство) ненависть (!) ко всему европейскому, а теперь уже и заокеанскому: и к политике, и к экономике, и особенно к культуре, которая, мы уже не можем представить себе, не опустошала бы и не развращала людей. Хотя, к слову сказать (а в дальнейшем попытаемся поговорить и основательнее), не с тайной ли завистью, не с мучительной ли болью смотрим мы на обилие товаров и яств на загнивающем "ападе, смотрим и удивляемся уровнем (!) их нравственности, вытекающей из уровня и стабильности жизни?" Ах, эти русские, - суетится литературный пигмей, - они "всегда полны подозрительности, непонимания и глухоты". И еще: "...давайте посмотрим на дело с предельной реалистичностью и скажем себе, что для нас важнее национальная ли (и довольно сомнительная) амбициозность и аскетическое, с куском хлеба, квасом и луком существование, или та, в достатке и с крепкими семьями (и нравственностью в них), жизнь, о которой пока что дано только мечтать, наблюдая ее у других народов и государств?" Нет, это не капризы игривого воображения, но мировоззрение ослепленного ненавистью сочинителя Ананьева. Если присмотреться да поразмыслить, то не трудно понять: Ананьев и подобные ему переводят идеи А. Н. Яковлева на язык беллетристики - не более того.
Но вернемся к лукавому блюстителю непорочной чистоты большевистской идеологии в литературе. Во всей этой истории есть одна, быть может, самая трудно объяснимая сторона, вызывающая недоуменный вопрос: почему, по какой причине в самой образованной стране мира было безропотно воспринято беспрецедентное публичное унижение чести и достоинства лучших представителей русской культуры? (Ниже мы вернемся к этой проблеме.) Яковлев изрекал. "Распустились", "комплекс неполноценности" поразил литераторов: "Один тоскует по храмам и крестам, другой заливается плачем по лошадям, третий голосит по петухам". Эх, разобрало их! - подумает любитель "красных вымыслов". " опять же, продолжает на страницах "Литературной газеты" Яковлев - у одних "нет понимания элементарного", у других "давно набившие оскомину рассуждения" и "юродство" по поводу "мужицких истоков" и, представьте себе, даже "реакционных умонастроений"; а третьим, то бишь "новоявленным богоносцам", "полезно всегда помнить (...) тоскливые всхлипы отдельных ревнителей" и т. д. Восемнадцать лет спустя он Продолжал шельмовать русских писателей: "Возня в литературных подъездах", "разногласия творческие, методологические, содержательные опускаются до групповщины, доносительства, готовности изничтожить оппонента, приклеить ярлык, оболгать. Все это действительно гнусно". Досталось и "интеллигентствующим холопам", погрязшим в "мерзопакостной охоте за инакомыслием". Писателям же он приписал "мерзопакостные формы", "комплекс неполноценности", а сверх того крепнущее "людоедство" и "признаки политической возни"...3).
И на этот раз литературные полуклассики, а точнее те, чьи имена были на слуху, снесли плевки члена Политбюро ЦК КПСС. Отчего бы это? Ведь была полная возможность встать на защиту если не родной изящной словесности, то хотя бы человеческого достоинства. Нет, молчали. (Между прочим, в майском номере за 1990 год "Нашего современника" автор этих строк опубликовал аналитическую статью, в которой изобличил ложь и русофобию А. Н Яковлева. В заключении отмечалось: "Если т. Яковлев начнет воплощать свои замыслы на практике, то Россию ожидают трагические потрясения")4.
В начале девяностых на фоне всеобщего кризиса замаячил новый тип творческого интеллигента.- так называемый "демократически мыслящий писатель". Его главные особенности - русофобия и фанаберия. Цепкое обывательское мышление позволило подобным литераторам быстро приспособиться к новым условиям и постичь природу власти, которую не пугают ни моральная распущенность, ни бездарность, ни вопиющее невежество, если их прикрывает верноподданническая маска. Снедаемые страстью разрушать, крушить и уценять все что ни есть в чужой для них стране ("эта страна"), они растащили на куски даже собственную вотчину - Союз писателей, пытаясь воздвигнуть на его руинах сообщество единоверцев.
21 марта 1993 года за несколько месяцев до кровавых октябрьских событий в Москве прошла встреча "демократически мыслящей" интеллигенции с Ельциным, где была оказана единодушная поддержка карательным мерам. "Возьмите с собой свое мужество, - напутствовал президента Григорий Бакланов, - в стране воцаряется фашизм". ", как бы раскрывая суть баклановских стенаний, остряк-пародист Иванов восклицал: "Да, нам придется загнать коммунистов и вообще противников демократии на стадион в Лужниках. Но что поделаешь: с Советами пора кончать! Да, придется, и пострелять кое-кого". Под одобрительный шум присутствующих, в унисон воинственно настроенной интеллигентствующей публике прозвучало проклятие-эпитафия, принадлежащая перу поэтической дивы Екатерины Шевелевой:
Над кладбищем кружится воронье,
Над холмиком моим без обелиска,
Будь проклято рождение мое
В стране, где поощряется жулье.
Будь прокляты партийные вожди,
Спешившие захватывать бразды
Правления над судьбами планеты.
Будь проклята слепая беготня
По пресловутым коридорам власти,
Бессовестно лишавшая меня
Простого человеческого счастья.
Будь проклято самодовольство лжи
С ее рекламой показных артеков!
Будь проклят унизительный режим,
Нас разделивший на иуд и зэков!
В начале августа 1993 года в газете московских "апрелевцев" "Литературные новости" было напечатано письмо 38 литераторов, которое было послано Ельцину и "обратило на себя внимание". Спустя примерно месяц авторы письма были приглашены к Ельцину на застолье, явились Разгон, Приставкин, Юрий Давыдов, Рима Казакова, Рождественский, Афиногенов, Нуйкин, Оскоцкий, Ал. Иванов, Я. Костюковский, А. Дементьев и другие. Кто разбирается в "литкадрах", тому ясно, кто, какие люди пришли (для коих слово "русский" как красная тряпка для быка). Заметим, что это было незадолго до 3-4 октября, и выступления приглашенных весьма красноречивы в свете последовавших вскоре кровавых событий. Вот эти выступления в передаче "Литгазеты" (22 сентября 1993 г.).
Л. Разгон: "Нельзя сделать яичницу, не разбив яйца. Мы все время сидим в глубоко эшелонированной обороне".
А Нуйкин напомнил, что в офицерском уставе за промедление в бою полагаются большие наказания Это был прямой и оправданный упрек, и президент принял его.
Ю Черниченко напомнил, что весной мы агитировали перед референдумом, обещая людям осенние перевыборы парламента "Прошла осень, мы теперь не можем сказать, что выборы состоятся. Уверены ли мы, что сможем подготовить их зимой?" В конце его речи раздался вопрос президента - это и был пик встречи:
- А если я скажу, что в ноябре будут выборы? " подождал с усмешкой:
- Вы что же, думаете, обращение подписали просто так? Оно не осталось втуне"
М. Чудакова: "Надеюсь, что я выражаю умонастроение немалой части гуманитарной интеллигенции, которая поддерживала вас Борис Николаевич, на референдуме, но сегодня испытывает беспокойство. Мы ждем от вас в первую очередь решительности. Ради русской демократии сейчас надо проявить волю. К свободе надо дойти усилием. Противостояние легитимности само по себе не исчерпается - нужен прорыв! Сила не противоречит демократии - ей противоречит только насилие. Оно претит нам, и мы не допустим его - в любом случае. И еще одно. Не нужно бояться социального взрыва, которым постоянно пугают с разных сторон. Если бы этот взрыв, ведущий к гражданской войне, был реален, он давно бы уже случился! Присмотримся лучше к тому важнейшему факту, что его нет, что люди проявляют трезвость, выдержку, историческое чутье. К взрыву может привести только нерешительность - тогда на короткое время может прийти к власти третья сила, мы ее не потерпим. А решительные действия люди как раз поймут и поддержат... Действуйте, Борис Николаевич!" Так это было.
Одна из отличительных черт "демократически мыслящего" литератора развитый инстинкт мимикрии, эготизм да жесткая корпоративная спайка. Скажем, в свое время беллетрист Ананьев иначе не называл Солженицына, как "выдающийся наш современник". И горе тому, кто не дай Бог усомнится в этом на мгновение ока, а пуще всех патриотам из неугодных ему изданий! Нет, зная крутой нрав благородного защитника Александра Исаевича, не позавидуешь этим бедолагам... Всегда ли, однако, столь ревностно оберегал доброе имя сего писателя? Но лучше, если ответит на вопрос он сам 1974 год. "Литературная газета" от 30 января и презрительные и высокомерные слова тогда еще молодого, полного сил, кипучей энергии и радужных надежд беллетриста. На горизонте соблазнительно блистало, сверкало, словом, маячило прекрасное будущее. Его. Ананьева, будущее, которое действительно вскоре наступило и продолжается до сегодняшнего дня.
Но тогда это светлое будущее надо было завоевывать, приближать. " он денно и нощно, как мог, приближал и завоевывал благосклонность так жгуче презираемой им ныне советской системы. " появилась в означенной выше газете статья, пышущая гневом и высокомерием. Озаглавлена она так: "Растленная душонка". Это Солженицын, значит. Чувствуя полную безнаказанность и радостно предвкушая сладкую жизнь (о, наш обличитель отступничества надолго ее, как говорят в Одессе, заимел!), он грозно обличал: "...кто он, помнит ли, на какой земле родился, во имя чего извергает хулу на все, что его окружает?" - звенел, как натянутая тетива, голос сегодняшнего праведника и "прораба перестройки"... Так "защищал" Ананьев Солженицына. Тогда Исаевич был для него "растленной душонкой", а сейчас "выдающийся наш современник", в те годы он хулитель всего, "что его окружает", "литературный власовец", а ныне - "его надо публиковать целиком... все, что создал..."
Шалун был, право, этотАнаньев!
Однако типичный для своёй среды, поэтому и уверен, что любые шалости сойдут с рук усилиями спаянной когорты единомышленников. Иные шалости сочтут невинными, другие предадут забвению, за третьи же, будучи пойманным с поличным, можно покаяться - простят! Как в 1989 году: "Я приношу глубочайшие извинения Андрею Дмитриевичу Сахарову и Александру Исаевичу Солженицыну"7. И все кончилось наилучшим образом, а Сахаров с удовольствием подписал письмо в защиту Ананьева, несмотря на то, что эти "глубочайшие извинения" последовали после изобличения его в двурушничестве. Но, как говорится, свои люди - сочтутся.
И все-таки не угнаться ему за шалостями Григория Бакланова и Альберта Беляева, о чем поведал в одном интервью Рой Медведев8. Он воздает должное, как считает, порядочности, мужеству и нравственному максимализму прозаика Г. Бакланова вкупе с Евг. Евтушенко и партийным функционером А. Беляевым. Ибо каждый из них якобы страшно, но тайно, в темных глубинах души своей, злобно ненавидел социалистическую Россию, однако ж купался... в лучах официального почета и славы. Вот что делало "наше проклятое прошлое" с людьми. Трагизм положения Бакланова и Евтушенко, оказывается, усугублялся еще и тем, что им приходилось (по крайней мере в общественной жизни) лгать, притворяться, жить двойной моралью. "И Евтушенко в годы застоя не был обойден славой... " я думаю, что Евтушенко был неискренен как раз в годы застоя, а сегодня искренне хочет перемен", - уверяет Медведев. Бакланов тоже не был обделен славой в условиях застоя, но был "вынужден (?) к ним приспособляться и сейчас отказывается (!) от двойной морали". Хороши же "прорабы перестройки", суть существования которых - ложь и лицемерие! Не забыть бы и третьего члена этой весьма скандальной троицы: "В годы застоя Беляев руководил в ЦК КПСС сектором литературы: он вроде бы (!) не боролся открыто с брежневским режимом. Но сейчас он главный редактор газеты "Советская культура", и это один из основных рупоров и двигателей перестройки в области культуры".
Рой Медведев оказался человеком весьма проницательным, если столь верно сумел уловить затаенную неискренность, двойную мораль светил перестройки в сфере литературы - Евтушенко, Беляева, Бакланова. Скажи об этом кто-нибудь другой - не поверили бы. А Медведеву верим - он ведь сам из таких... Тут вспоминается выступление М. Шатрова на конференции в Академии общественных наук при ЦК КПСС, посвященной актуальным вопросам исторической науки и литературы. На трибуне - человек в кожанке, грозно сдвинутые брови, сверкающие острым блеском очи, а над головой вскинутый вверх крепко сжатый кулак. Истинное благородство сквозило в позе и в вопросах, бросаемых в притихший зал драматургом, громившим прежний тип жизни. А какое искусство недомолвок и иносказаний? "Вот оно, настоящее", - восторженно бормотал юркий сосед справа и громко аплодировал... Право, не укладывалось в голове: Шатров на трибуне - весь порыв, неподкупная честность "горячего прораба" перестройки, неукротимая готовность к немедленному искоренению советской системы и всего, что связано с ней, - и Шатров - сочинитель весьма заурядных пьесок, славивших большевиков. Хотя нет тут никакого противоречия, ибо Ничто - безлико, цинично и безнравственно.
Исторический поворот в общественном развитии обнажил всю низость, самодовольство и политический экстремизм пропагандистов общечеловеческих ценностей. Вместе с тем четко обозначалась еще одна особенность: совпадение взглядов "прорабов перестройки" с воззрениями тех, кто явил свою, мягко говоря, недоброжелательность по отношению к идеалам социальной справедливости, к традициям и духовным ценностям русского народа. Отсюда их заискивающие обращения к эмигрантам как к высшим экспертам в вопросах перестройки общественной и культурной жизни. Они спешат, суетятся, скопом подписывают обращения, протесты, заявления, письма - приговор их скор и беспощаден.
21 декабря 1988 года "Советская Россия" поведала о далеко не благовидных делах эмигранта второй волны Льва Зиновьевича (Залмановича) Копелева. В связи с этой публикацией в тот же день (потрясающая мобильность!) появилось заявление - протест лидера партии зеленых Петры Келли и отставного генерала Хорста Бастиана из ФРГ, обвинивших газету в отвратительном очернении "настоящего полпреда" СССР и т. д. " пошло-поехало: радиоголоса западных спецслужб узрели в критике-разоблачении Копелева злостную клевету на перестройку, расценили выступление газеты как угрозу демократическому процессу и прочее. Вслед за ними группа московских сочинителей приписали автору статьи негодный "стиль политического мышления", "злобную клевету" и "доносительство". А рядом нарисовали прямо-таки лучезарный образ Копелева: он и примерный гражданин, и радетель перестройки, и неутомимый пропагандист нашей культуры за рубежом. Некто Португалов пытался оправдать даже предательство Копелева ("МН", 1989, No 8). А в письме, напечатанном в журнале "Огонек" (1989, No 2), Ф. Искандер, Ю. Карякин, В. Корнилов, Б. Окуджава, Л. Осповат, А. Приставкин, Д. Самойлов, Б. Сарнов, академик А. Сахаров, Лидия Чуковская, Н. Эйдельман и др. (всего пятьдесят две подписи!) заверяли читателей: "Мы - близкие друзья Льва Копелева - хорошо знаем его как честного и благородного человека, не раз доказавшего свою принципиальность и гражданскую смелость". Что же дальше? После оскорбительных выпадов интернационал-интеллигентов в адрес "Советской России" следует угроза: "Это... отнюдь не локальное выступление по частному поводу. Это новая акция". Словом, копелевы критике не подлежат, мученики за идею потому что. "а какую, простите, идею. Попробуем разобраться.
Сам Копелев сообщает, что начало его политической карьеры падает на 20-е годы в бытность проживания в Харькове. Сколоченная там троцкистско-зиновьевская молодежная группка была разогнана. Копелев уцелел. Каким образом? Ценою предательства: "Я сел за стол, - признается он без тени смущения в книге "Хранить вечно", - и составил довольно длинный список". Так блистательно закончился первый период "деятельности" Льва Залмановича. Затем была Москва. Но честные люди уже обходили Копелева стороной, боялись. "Остерегайтесь этого человека" - таково отношение к нему интеллигенции старшего поколения. Надо полагать, именно в этом узрели авторы письма "чистоту и благородство" Копелева, его "принципиальность и гражданскую смелость"?
В 60-е годы сочинитель Копелев уже матерый "борец за свободу", опытный поставщик "жареных фактов" и дешевых сенсаций для западных "голосов" и "волн". А со второй половины 70-х за подачки русскоязычного американского издательства "Ардис" он начал писать откровенно тенденциозные опусы вроде "Хранить вечно" (1975), "И сотворил себе кумира" (1978), "Утоли моя печали" (1981), "Держава и народ" (1982) и др. Вчитаемся в смысл, вглядимся в систему копелевских представлений о революции, о советских людях, о В. ". Ленине. Октябрьская революция - "переворот, а не революция", утверждает он. Более того - это "контрреволюция большевиков", Ленин - "догматик универсальной классовой борьбы", "фанатичный догматик и доктринер", "азартный политический игрок", "догматик-прагматик"; "Ленин, уверенный, что прокладывает путь к Новому Свету всемирного блага, привел Россию к старому азиатскому деспотизму" и т. д. и т. п. Само собой разумеется, советские солдаты в период Отечественной войны проявили себя мародерами, садистами, убийцами ни в чем не повинных стариков и насильниками малолетних девочек.
Копелев семидесятых - начала девяностых, живущий в Германии, важная персона: вокруг него группируются диссиденты из соцстран, он главный "советник" по вопросам, касающимся деятельности Союза писателей СССР. Если сегодня, писала газета "Советская Россия", кому-нибудь попадет в руки наукообразная книжонка какого-нибудь американского советолога вроде Дэвида Пайка, содержащая целый табель инсинуаций по адресу Советского Союза, советских и немецких писателей, не следует удивляться тому, что в качестве источника этой "информации" будет указан Л. Копелев" Таковы лишь некоторые факты из его жизни и весьма бурной деятельности. Таков его истинный облик увы! - совсем не похожий на того ангельски доброго, благородного и неподкупного страстотерпца, каким его намалевали "демократически мыслящие" московские литераторы. Можно ли после этого верить их утверждению: "...он один из тех, кто помогал и помогает налаживать оборванные или ослабленные связи нашей культуры с зарубежным миром"? Мы уже имели возможность убедиться, что это за "помощь". Но еще больше поражают заключительные слова авторов опуса, которых газета "Московские новости" именует не иначе как современными "нашими" (?) властителями дум". "лобная и клеветническая атака на Копелева, возопила группа столичных интеллигентов, "преследует цель поссорить нашу (!) страну с теми, кто и за рубежом верит в перестройку, искренно хочет помочь нам". А ведь это стиль доноса - в духе Копелева же... "Пятая колонна" церемониальным маршем двинулась в Россию.
Чего только не пережила литература за последние годы, каким фетишам не призывали поклоняться. И как следствие - она находится в болезненном состоянии, в упадке. Тем не менее о литературе надо судить по законам литературы. Ныне такой подход особенно важен, поскольку в своих витиеватых спорах, а чаще в пререканиях о литературе все реже вспоминают о ее главном достоинстве - художественности.
В последние годы многие настолько увлеклись, так сказать, хлебом насущным, что начали забывать о хлебе духовном - высоких идеалах и нравственных принципах. Чертополохом зарастет литературная нива, где нет больше человеческой боли, чувства, стыда и вины за происходящее - тут правит бал серость, пошлость и дурной тон. В конце 80-х годов среди обилия ремесленнических поделок встречались и сочинения, в которых "текущий момент" возбудил интерес читающей публики, подобно бесславно канувшему в Лету роману Анатолия Рыбакова "дети Арбата" (1987 г.).
Другим путем, но к той же цели шел автор романа "Не хлебом еденным". Он радостно приветствовал "перестроечные процесса", происходящие в стране, хотя его несколько смущало "отсутствие активно действующей части в массах". Нужна, писал Владимир Дудинцев, тесная смычка "актива" и "пассива", ибо без сотрудничества с "какой-то общественно пассивной многочисленной частью общества... перестройка невозможна". Мыслитель, стратег! Что такое "общественно пассивная многочисленная часть общества" по Дудинцеву? Он дипломатично объясняет: "Отсюда (из общественно пассивной многочисленной части общества. - Н. Ф.) исключаю журналистов, экономистов и организаторов экономики, активных производственников..." "так, журналисты, экономисты, организаторы экономики и активные производственники - общественно активная часть, а все остальные - рабочие, колхозники, интеллигенция, то есть собственно народ - это пассивная, инертная масса. Но пусть выскажется литератор до конца: "В обществе существует какая-то инертная масса, к которой нам еще предстоит подобрать ключи". Прекрасная мысль, не правда ли? Только несколько неожиданными для автора романа "Не хлебом единым" кажутся эти ключи: слишком уж они материальные, бездуховные, что ли. "Я полагаю, суетился он, - что такими ключами будет дешевая качественная колбаса, обилие свежих, хороших овощей, недорогая одежда, а для молодежи достаточное количество тряпья".
Вот те на, а как же быть с заповедью "не хлебом единым жив человек?!". Велик в своих помыслах сей гуманист - от щедрот своих даже падшие души, то бишь "инертную массу", не отринул, а одарил пусть дешевой колбасой, да к тому же опять-таки, заметьте, дешевые одежды посулил, дабы, насытившись, смогли оные прикрыть наготу свою. Правда, Дудинцев не уточняет, как долго "инертная масса" должна наслаждаться дешевыми тряпками, вареной колбасой и овощами, зато дает власть предержащим совет, каким путем этого достичь, это "демонстрация новых (?) активных мер" и "применение власти", проще говоря, новых репрессивных и карательных мер. " тут в его советы врываются грохочущие звуки: "Необходима демонстрация новых активных мер по отношению к тем, кого аргументированно критикует пресса". Демократически мыслящий человеколюб сокрушается: "Народ (!) требует... применения власти, а сверху ее не применяют (...) у нас начальство снизу до самого верха говорит о перестройке, но не принимает активных мер..." Наконец, твердо и довольно решительно заявляет: "Я прямо скажу: говоря о гласности, меня удивляет позиция наших верхов. Мы слышим оттуда хорошие речи, но я не вижу, чтобы оттуда, с Олимпа, хоть раз была сброшена молния на кого-нибудь". Право, не хочется вспоминать, как Хрущев "сбросил молнию" на многодумную голову Дудинцева и как это ему зело не понравилось. Теперь же сам просит молний, правда, от имени народа и на чужие головы. Впрочем, не худо было бы узнать, какая такая разница между старыми и новыми активными мерами применения силы. Известно, что новое насилие ничуть не лучше старого, если не циничнее, поскольку выступает под видом истины в последней инстанции. И Дудинцеву, надо полагать, как и "инертной массе", ведомо, что самые демократичные лозунги теряют свой смысл, как только начинают внедряться в практику и общественное сознание посредством дубинок, экономической удавки и расстрелов, практикуемых "демократами".
Впрочем, не будем гадать, что ведомо, а что не ведомо высоконравственному господину Дудинцеву, коего в Ельцине привлекло "ощущение нравственного народного императива", как он умно выразился. Более того, сразу же после событий 19-21 августа 1991 года сей "инженер человеческих душ" уверял, что Ельцин "пытается вернуть в наше общественное сознание кодекс чести". " дальше: "Вокруг Ельцина, как вокруг большого кристалла чистой породы, образовалась целая, пользуясь геологическим термином, "друза" кристаллов поменьше, но построенных по тому же принципу. И сколько молодых, даже старики рядом с ним молодые".
Странного тут ничего нет. И неожиданного тоже. Так называемая творческая интеллигенция (типа Дудинцева, коих великое множество) никогда не обладала твердыми убеждениями и высокими духовными устремлениями, а посему толком не знала, что ей надо от жизни. Ее рассеянный взор блуждал в неопределенной дали, пока не упирался во что-нибудь показавшееся ей источником истины и добра, - и она, в совершенстве овладев методами первой древнейшей профессии, с воплем прислонялась к нему. Это то, что у Фейербаха называется опустошением человеческой души. Однако ж об этом речь впереди.
...Ориентация на живописание "жареных" фактов и кошмаров прошлого, стремление потрафить вкусам некоей "избранной" публики, наделенной "изысканным", "тонким" вкусом и способной по достоинству оценить "поэзию" недомолвок и иносказаний, - удел сочинителей средней руки, лишенных национальной ориентации и ярко выраженной творческой индивидуальности. При правдивости бытовых реалий, вовлеченных в орбиту повествования, подобные сочинения не поднимаются выше морали, годной для домашнего употребления (рассказы Т. Толстой и В. Попова, сочинения В. Войновича "Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина", В. Нарбиковой "Равновесие света дневных и ночных звезд" и др.)- Даже в лучшем своем исполнении - это чтиво для публики с чрезвычайно "тонко организованной" нервной системой. Тут есть верно подмеченные детали, модный жаргон, но нет глубины отражения действительности и полнокровного человеческого образа. Оные сочинения отличает примитивизм мышления, - вместо серьезного анализа явлений жизни в них царит отвлеченная ассоциативность, приправленная "мудрой" усложненностью и самоцельной образностью. Несоответствие между замыслом и интеллектуально-эмоциональной тривиальностью исполнения вызывает порою комический эффект. Речь идет об оригинальничаньи и манерности в изображении литературных героев, о плохой индивидуализации, которая сводится к мелочному умничанью. Лишенные важных жизненных примет и самобытности, подобные персонажи клокочут лжестрастями, взятой на прокат мудростью. Конечно, будет несправедливо утверждать, что подобным авторам чужды сочинительские порывы. Нет, они не без известных лицедейских достоинств, а именно: способны вживаться в чужой текст, в чужую интонацию, ритм, идею. Но ни один из них не может подняться к вершинам искусства, ибо ему чужды глубокие чувства, самобытное мышление, вдохновение.
Новые времена порождают новые типы сочинителей. Каково время - таковы и герои. Но есть типы, так сказать, на все времена - они особой закваски и редкой жизнестойкости. Даже при самых сильных штормах времени они неизменно остаются на поверхности. Все, казалось бы, перемещается, гибнет, идет на дно, а они нет - держатся на поверхности. Это - временщики. Временщик неистребим как гриппозная бактерия. Могучий инстинкт выживания определил стихию его обитания - смена (не важно чего!) эпох, мод, идеологий, вкусов, но чтоб царила атмосфера некой неустойчивости, неопределенности, перевода. Тогда он впереди прогресса, имитируя гражданскую доблесть, предавая анафеме вчерашний день и выжимая из своей активности выгод во сто крат больше, чем из пропитанных ядом цинизма критических опусов, посредственных стихов и скучной прозы своей.
Но не долгий век имитатора. Сколько было интервью, круглых столов, восторженных рыданий умудренных жизненным опытом критикесс и многозначительных прорицаний литературствующих экономистов, историков по поводу ультрабольшевистских опусов М. Шатрова, апологии философии предательства "Зубра" Д. Гранина, "Белых одежд" В. Дудинцева, "Ночевала тучка золотая" А. Приставкина вкупе с сочинениями А. Битова, А. Вознесенского, Б. Окуджавы и прочих литературных "светил" перестроечной поры. Где они? Впрочем, это уже и не литература, а некие идеологические постулаты. Тут язык искусства уступил место политическим декларациям.
В связи с этим позволим себе немного раздвинуть рамки данной темы. Какая примечательная особенность поражает читателя в произведениях великих писателей Древнего мира или эпохи Возрождения, классиков XIX века либо талантливых авторов современности? Меняющееся лицо времени. Чаще всего политика и литература перемешиваются друг с другом, каждая из которых не теряет своей специфики. Именно поэтому идейная борьба в литературе и искусстве не может не отражать политического климата в обществе на определенном этапе его развития, а равно состояния сил, борющихся за торжество тех или иных социально-экономических тенденций, за власть.
"Боже мой! - восклицал Салтыков-Щедрин. - Сколько же есть прекрасных и вполне испытанных старых слов, которые мы не пытались даже произнести, как уже хвастливо выступаем вперед с чем-то новым, которое, однако, и не можем даже определить". Таким расхожим словом в конце 80-х - начале 90-х было "плюрализм". Русские писатели не раз выступали с протестом против попыток переносить категории социально-экономической и философской науки на искусство, литературу, отождествлять процессы, происходящие, скажем, в экономической, политической, правовой жизни общества, с законами искусства. Но еще больше встает вопросов, когда мы начинаем задумываться над тем, что такое художественный плюрализм. Не в том, конечно, облегченном, приблизительном и легковесном варианте, кочующем по страницам газет и журналов, а в научном значении, приближенном к искусству. Говорят, плюрализм - это свобода мнений, независимость суждений, право художника на свое видение. Но это формальная сторона дела, нормальное общественное развитие вообще, качественный показатель жизни в культурном государстве. Может быть, многообразие стилей, творческих индивидуальностей, разных направлений и способов художественного мышления? Да, это ближе к истине, хотя и требует многих уточнений и объяснений. Но даже такой подход упрощается и выворачивается наизнанку, как только к нему подступают слишком горячие и подозрительно напористые, суетливые проповедники плюрализма в искусстве. В их витиеватых, многословных и добротно оснащенных цитатами выступлениях все сводится к одному направлению, к вполне определенной группе лиц, а все остальное отбрасывается, перечеркивается, подвергается остракизму.
Подобные старые погудки на новый лад продемонстрировал искусствовед Д. Сарабьянов в статье "На трудном пути к художественному плюрализму" ("Советская культура"). "Многие годы мы могли услышать и прочесть дежурные фразы о необходимости выражать в искусстве интересы народа, демократические идеалы, а художнику - находиться в гуще жизни. Эти слова трактуются буквально, казенно: они утратили смысл, стали стертой монетой, но до сих пор звучат, но уже не грозным, а смешным воспоминанием о былых временах". Да, смеяться не грешно... "Чего же тут смешного?" - спросят меня не только противники, но и сторонники реформ, готовые все бросить в огонь просвещения и исправления, лишь бы его пламя расширялось и кипятило людскую совесть. Действительно, скажут мне, есть великие традиции русской литературы, взывающие к нравственному долгу. Даже живопись в XIX веке просвещала, рвалась в бой за права народа и многого добилась в процессе этих исканий. Особенно преуспели на этом пути В. Перов и ". Репин. Советская живопись долго делала вид, что держится на этих традициях, но недавно в конце концов от этих иллюзий начала освобождаться. Это закономерно. Нельзя бесконечно разогревать позавчерашнее блюдо, как бы ни было оно уместно сто лет назад"9. Проще говоря, реализм в искусстве с его социальными проблемами, обостренным вниманием к духовному миру человека, его гражданскому долгу и т. д. тихо скончался, и Д. Сарабьянов со вздохом облегчения ставит на нем крест.
Насчет "кончины" отечественного реализма - то это давняя "розовая мечта" русофобов всех мастей и отличий. Прикоснемся к некоторым старым изданиям. 7 декабря 1918 года в Петрограде вышел в свет первый номер газеты "Искусство коммуны", которая просуществовала до 18 апреля 1919 года. Редколлегию газеты составили "теоретики "левого" искусства Н. Н. Пунин, О. М. Брик и художник Н. ". Альтман. "Взорвать, разрушить, стереть с лица земли старые художественные формы - как не мечтать об этом новому художнику, пролетарскому художнику, новому человеку", - таково кредо (автор Н. Пунин) первого номера. К. Малевич призывал "отбросить Грецию", "сжечь в крематории остатки греков". Он неистовствовал: "Скорее можно пожалеть о сорвавшейся птице, нежели о разрушившемся Василии Блаженном". Идейные позиции и творческие принципы так называемых "левых" авангардистов сформулированы Н. Луниным с предельной ясностью: "Все готов был вынести старый художественный мир, но призывов к разрушению искусства прошлого он вынести не мог. " теперь, когда возможность такого разрушения стала совершенно реальной, надо видеть, как растерянно и болезненно сжалось сердце доброго старого "культурного" носителя великих художественных традиций... Для здорового и продуманного "футуристического" мировоззрения разрушение старины - только метод борьбы за свое существование. Только потому, что искусство прошлого претендует еще на влияние и на образование новых художественных форм, оно может стать предметом разрушения". Так было положено начало кампании по дискредитации и обвинению в контрреволюционности, реакционности и прочих грехах всех других художественных течений. "Реалисты крепки и грубы, но для того, чтобы быть действительно творческими художниками, они слишком пассеистичны, их формы стары, изжиты, истерты, в них нет творческой дерзости и подлинно революционного напряжения, они мещански пошлы, бесцветны и бессильны... Реалисты - бездарны... как школа, как форма... " в этом, единственно в этом, безысходная трагедия реалистических (передвижнических) художественных течений. Трагедия эта не изменяется при современной художественной ориентации. Как бы близки ни были реалисты к пролетариату коммунистический пролетариат никогда не сможет включить их в свои ряды".
В последнее двадцатилетие усилиями иных теоретиков авангардисты предстают великими художниками, противостоящими "худосочным реалистам". Отныне, пишет Сарабьянов, представители нового направления станут сосредоточивать свое внимание на общечеловеческих ценностях, которые как бы добывались не из "слоя" социальных отношений, а из самочувствия индивида, стоящего перед вечным лицом кардинальных проблем жизни. Наступает, мол, пора возвращения искусства к своей первооснове, "к самым главным и общим категориям бытия - жизни и смерти, гармонии и хаоса, рождения мира и его конца". Лукавит исхитрившийся искусствовед, отнимая у великих мастеров-реалистов способность к глобальному мышлению.
"Но такие крупные мастера авангарда и "предавангарда", как Малевич, Кандинский, Петров-Водкин, Фальк, Шагал, Попов, Лентулов, Филонов, Кузнецов, в той или иной мере каждый по-своему выражали эти искания вселенского образа". " чтобы у читателя не осталось никаких сомнений на этот счет, заключает: "Раньше у нас считалось, что сам этот отклик должен быть целенаправленным: его цель - рождать оптимистические чувства (даже если образ окрашен трагическими нотами), закаливать волю, утверждать бытие и деяние. Теперь мы должны себе позволить отказаться от такого требования".
Несколько позже в статье "Эффект Кандинского" сей потрясатель реализма конкретизировал свои идеи на примере творчества Кандинского. Главная черта художника - это его всемирность, вненациональность. Отсюда, мол, проистекают все его великие достоинства. "Художник мира, генератор художественных идей, соединивших земли Старого и Нового Света, он был открыт разным культурам, различным традициям и разнообразным творческим предвидениям". Не потому ли принципы художественного и научного мышления оказались в его творчестве приближенными друг к другу при господстве научной мысли? "Эффект Кандинского", основанный на открытии, озарении, пробуждении творческого начала, на культе парадокса, имеет дальнюю перспективу действия. Он провоцирует полет мысли, жажду свободы, может быть источником научного открытия..."10 Наконец, следует вывод: "То, что в картинах Кандинского сталкиваются в драматическом конфликте не живые существа, не люди, а абстрактные формы, способствует тому, что создаваемые художником образы приобретают всеобщий характер". Словом, из искусства изгоняется живая плоть жизни - вот где зарыта собака Сарабьянова.
Что же: мертвая схема, абстракция, где нет места поэтической правде бытия, колдовскому очарованию душевной красоты, - это и есть мир искусства? " что такое художественный плюрализм: отрицание реалистических традиций в угоду торжества авангарда и предавангарда? Лишение искусства социального и национального начал? "ли, может быть, абстрактные формы, которые сродни научным открытиям, отмена образа и исчезновение времени во имя "концентрированного интеллектуализма", "искания вселенского образа" и "сосредоточенного созерцания". Но все это означает гибель искусства.
Что же касается реализма, смеем утверждать, - это не скудость чувства и мысли, не приземленность и не унылые плоды обыденного сознания, убивающие идеал и мечту. Реализм - это жизнь в развитии, борьбе, цветении и увядании как момент перехода в иное состояние, как залог рождения нового. Истинное творение реализма даже в момент потрясения трагическими судьбами героев наполняет нас неизъяснимым ощущением светлого чувства и надеждой, укрепляет любовь к жизни.
Всеобщий кризис девяностых годов привел к катастрофическому падению общественного самосознания, к утрате веры и животворных идей. Отсюда растерянность и пессимистическое настроение, расщепленное сознание и отчаяние широких масс. Удручающе выглядит и творческая интеллигенция, выдвинувшая из своей среды немало гнусных личностей; ее нестройные ряды пополнили униженные и оскорбленные, отчаянные и отчаявшиеся, надломленные и робко протестующие. Меж тем для подавляющего большинства граждан некогда великой и гордой страны общественная жизнь, лишенная своего былого гражданского содержания, стала будничной и серой. Нет больше ни государственных интересов с их мировыми проблемами, ни прежних духовных запросов и культурных увлечений. Театры, музеи, культурные центры превратились в огромный рынок безвкусицы и пошлости. Тут же приютились всевозможные ларьки и лавки, торгующие заморской рухлядью; притоны, харчевни, всегда полные праздной публики, которая и составляет основную массу "хозяев жизни", так называемых "новых русских", погрязших в преступных махинациях, лишенных гражданских и духовных интересов и стоящих на грани полной деморализации. Так обнажилась суть нынешней жизни со всей ее отвратительной бездуховностью и низостью.
А в это время в стане "граждан мира" царит радостное возбуждение. С неслыханным цинизмом высказался на сей счет академик Лихачев. Жить стало лучше, умиляется он: "Открытые лица, смелый взгляд, откровенные суждения". " тут же поклон и благодарность президенту, который "расчистил путь для возрождения свободной России". Во имя этой свободы, дескать, можно поступиться и развалом великой державы, издевательством над народом, наконец, убийством ни в чем не повинных людей: "В такие периоды, я уверен, поэт и должен быть возле трона (?! - Н. Ф.), чтобы предостеречь Царя (читай Ельцина. - Н. Ф.) от неразумных шагов. Во имя главного"11. О главном сия "свеча на ветру" (А. Вознесенский) и "главный интеллигент страны" (Т. Толстая) поведают позже, восемь месяцев спустя, когда встанет вопрос о его причастности к московской трагедии: "У меня и сейчас нет сомнения в том, что обращение к президенту надо было подписывать", то есть подталкивать власти предержащие к массовым убийствам.
А незадолго до этого тихим, ласковым голосом он умолял "отца нации" устроить суд над теорией марксизма, чтобы мы (?) "показали (?!) наконец, что именно сделал марксизм с нашей наукой, с нашей мыслью". Ловкий трюк, как любят повторять в Одессе. Но, во-первых, Лихачев имеет, мягко говоря, весьма туманное представление о марксизме, поскольку знаком с ним в основном по собранию анекдотов о Сталине эрудита Юрия Борева, а во-вторых, усилиями таких, как он, лжеученых послевоенная общественная наука была низведена до их же интеллектуального уровня и превращена в отстойник безмыслия, словоблудия и моральной деградации. Посему, видимо, справедливее судить не идеи (что сильно смахивает на врожденный кретинизм иных "демократически мыслящих" субъектов), а конкретных виновников оскопления и унижения научной мысли. Дела и слова этого "демократа до мозга костей" как нельзя лучше свидетельствуют об интеллектуальной и духовной нищете советской радикальной интеллигенции. Настоящий ученый, академик А. А. Трофимук с негодованием писал в марте 1998 года: "Уж очень не хотелось бы быть рядом с академиком РАН Д. С. Лихачевым, который в памятный день октября 1993 года призывал вас (Б. Н. Ельцина. - Н. Ф.) расстреливать всенародно избранных депутатов РФ".
Таков облик представителей определенной части академической интеллигенции. Вот перед нами письмо 31-го правдоискателя времен начала "перестройки" Это весьма любопытная политическая демонстрация Лихачевых, а проще - тоска по тем временам, когда малиновый звон ученых регалий, высоких знаний и правительственных наград повергал в священный трепет простых советских тружеников, а власти предержащие услужливо выдавали мнение "светочей мысли" за глас истины и, само собой, народа. А глас сей - чего греха таить - звучал нередко как призыв к расправе с инакомыслящими. В названном материале - вместо доказательства - угрозы, вместо выяснения истины - навешивание ярлыков и нагромождение политических обвинений: "...В руководстве СП РСФСР процветают командно-приказные методы, групповая нетерпимость, личные интересы выдаются за общенациональные, общенародные, общепартийные, органы печати насильственно превращаются в рупоры черносотенных "идей" (...) хотят присвоить себе монополию на русский патриотизм". Доказательства? Их нет. Зато сколько угодно брани. А ведь подписано сие академиками, народными депутатами, людьми, принадлежащими к ученому сословию и художественной элите. (Есть среди них и "главный интеллигент страны", в миру председатель Фонда культуры.) Оторопь берет, в глазах рябит при созерцании имен титулованных особ. И все-таки, если начистоту вести разговор о нравственных недугах общества, видимо, следует начинать его с них - иных академиков, режиссеров театров и литераторов. За что получили звания и должности? В какое время? Честны ли перед народом? Вот стиль их наветов на СП РСФСР, оставляющий нехороший след в душе: народ "упорно уводят на гибельный путь сражений с очередным внутренним врагом, чей образ состряпан монопольщиками патриотизма, радеющими о каких-либо угодно интересах, кроме народных". " эти туда же - в заботники народа.
Согласитесь, что такое заявление группы людей с большими политическими возможностями - дело не простое. Тем более что оно выдержано в духе и слоге 30-х годов.
Есть, правда, здесь и нечто оригинальное, характерное для конца 80-х годов. Это - русофобия, четко проявившаяся в грубом противопоставлении одного нерусского автора всей русской литературе. "Октябрь", - читаем, даже публикацией только двух произведений В. Гроссмана еде л ал неизмеримо больше для понимания русской истории, горькой правды крестьянства, истоков духовной силы народа, чем все, вместе взятые, члены всех расширенных секретариатов правления СП РСФСР"11". Такого, пожалуй, еще не было. Даже устроители "варфоломеевских ночей" в литературе конца 20-х - начала 30-х годов, авербаховцы, и те печатно не заходили столь далеко...
Но все, видоизменяясь, возвращается на круги своя. Несколько лет спустя некоторые из активно выступавших за светлые идеалы буржуазной демократии присмирели, столкнувшись с реальными трудностями и противоречиями. "Никогда я еще не жил в таком одиночестве, - сокрушался Виктор Лихоносов.- Даже в годы разрыва с писателями, чудовищных "государственных" подозрений было легче: всегда находилась отдушина и на чье-то плечо можно было опереться. Теперь люди сами попали в такую же общественную нищету и печаль. Никто уже просто так не позвонит. " не потому, что забыл, равнодушен или заелся, нет. Просто рука бессильна сжать трубку, а пальцы не слушаются: что звонить? Нечего сказать радостного, приятного. Вокруг нас густые заросли предательства. Ну, чужаки, далеки от тебя идейно, ладно уж, тут какие могут быть надежды? А вот когда человек объединяется с кем-то для спасения России, русской культуры, изображает страдальца и воина и тут же, за углом, петляет, как заяц, продает своих, отрекается, совершенно по-вражески закладывает мины в родном гнезде, обогащается на русском несчастье и про несчастье на всех перекрестках орет - камни начинают плакать. Вообще с помощью прессы предательство переросло в геройство, в доблесть демократии, сокрушившей всякое понятие о чести и благородстве. Самые патриотические издания народ не читает. Его задушили намыленной веревкой. Никто никого не слушает, никто никому не верит, никто никому не нужен". А что хочет и чему верит Лихоносов?
Егора Яковлева, бывшего соловья ленинизма, а потом предавшего его, трудно заподозрить в антипатиях к ельцинской власти. Что же он? "Мне кажется, что, объявив в 86-м году, что мы превыше ценим общечеловеческие ценности, на самом деле именно их мы разучились ценить, потеряв на "морально-нравственном фронте" за шесть лет перестройки едва ли не больше, чем за 70 предыдущих лет". Как всегда хитрит, юлит, изворачивается. "Я не знаю, что такое демократия. Сам себя демократом не считаю". Вот чем оборачиваются политические мечтания "прорабов" и "псов" перестройки... Впрочем, это никак не изменило их сущности: подобные интеллигенты никогда не имели и не имеют веры, убеждений и прочного духовного фундамента. Вот и гость телевизионного "бомонда" Андрей Дементьев, тогдашний главный редактор "Юности", заговорил с надрывом о перестроечном "духовном захолустье, где сладострастно подличают, пакостничают, доносительствуют, где пещерная зависть готова до смерти исклевать свою жертву". Но симптоматично, а равно неожиданно прозвучал его ответ на вопрос ведущего "Бомонда": "Кто же виновник всех этих недобрых метаморфоз с людьми?" "Система! Но не та всеми обруганная, тоталитарная, а нынешняя, именующая себя демократической, то есть пирамида власти, которую венчает собой Президент Ельцин. Избиратели обмануты, а новые властители, унаследовав худшее от своих предшественников, подгребают все под себя..." Таков вывод человека, в свое время изрядно потрудившегося для нагнетания атмосферы антисоветизма, бездуховности и несправедливости.
Ныне, как и в первой трети XX столетия, интеллигенция России оказалась в глубоком духовно-нравственном упадке. Лукавые идеологи "нового мышления" использовали ее в своих политических целях, а потом бесцеремонно выставили вон, обвинив в апатии и недостаточной активности по окончательному развалу державы в условиях "демократии". Где в девяностые годы все эти поводыри недовольных прежним образом жизни - баклановы, астафьевы, евтушенки, сидоровы, солоухины, черниченки, войновичи, шатровы и прочие? Они с властями предержащими, с недоброжелателями простого человека, но только не с бедным народом, не с настоящими заботниками России...
Судьба интеллигенции, в очередной раз соблазненная "дьяволом власти", заслуживает серьезного осмысления и изучения. В 20-50-е годы, несмотря на известные притеснения, она все-таки сумела сохранить здоровое национальное ядро и тем самым воспрепятствовала откровенному разгулу русофобии. Теперь многие и многие писатели и ученые России рабски сносят и этот позор. Отвергая прежний режим, они предавали Россию. Кое-кто начинает понимать это, но черное дело совершено.
Вообще история российской интеллигенции изобилует примерами противоречивости и переменчивости. Понятие "интеллигенция" объединяет в себе богатый набор антиисторических и антигуманистических тенденций. Лев Толстой с иронией комментирует салон Анны Павловны Шерер, где появился Пьер Безухов: "Он знал, что тут собрана вся интеллигенция Петербурга..." "а внешним лоском, иностранной речью, улыбками здесь царила атмосфера лицемерия, мелочности и невежества.
Если бы только это!
Вспомним: в России термин "интеллигенция" обязан своим появлением Боборыкину (1876 г.). Согласно его толкованию, интеллигент - это сторонник крайних радикальных мер, чужд всему отечественному, а нередко враждебен ему. "Я не верю,- писал А. П. Чехов, - в нашу интеллигентно, лицемерную, фальшивую, истеричную, ленивую, не верю, даже когда она страдает и жалуется". А незадолго до этого Ф. М. Достоевский говорил в речи о Пушкине о "сбивчивой и нелепой жизни нашего русского - интеллигентного общества".
Будучи духовными выкормышами западной цивилизации, российские радикальные интеллигенты убеждены, что европейская культура является вершинным явлением, а посему нет и не может быть у других народов культуры, превосходящей или хотя бы равной европейской. Отсюда презрительно-нигилистическое отношение к истории своей страны, к ее национальным традициям. Отсюда же - ожесточенная борьба против государственности, против русской самобытности. В общем радикальная интеллигенция проявила себя как самая непримиримая по отношению к народу социальная прослойка. Она с необыкновенной легкостью и постоянством меняла и меняет "вехи" и (перефразируем поэта) сжигает все, чему поклонялась, поклоняется всему, что сожгла.
А с приходом к власти в начале XX века космополитического сброда она официально получила интернациональный статус и окончательно утратила национальные признаки. С ее подачи в двадцатые годы цвету русской науки, искусства и литературы не оказалось места под солнцем "пролетарской диктатуры". Ограбленные, оболганные и униженные, покидали Родину Рерих, Павлова, Теффи, Репин, Бунин, Рахманинов, А. Толстой, Шаляпин, Куприн, Нежданова и многие, многие другие. Сживали со света Дмитрия Фурманова, Александра Неверова, Сергея Есенина, Александра Блока, травили крестьянских поэтов и Михаила Булгакова.
Тут, пожалуй, пришло время сказать о природе советской интеллигенции, взращенной на интернациональных принципах, которые в период "хрущевской оттепели" модернизировались в догмы космополитические. Советская интеллигенция - детище общественно-политической системы, ее внутренних противоречий и глубоко скрытых антиславянских и антинародных тенденций партийно-бюрократической верхушки. Система взглядов и жизнедеятельность радикальной интеллигенции, подпитываемая предательской политикой властей предержащих, отражает ее неприятие, отрицание истории, национальных ценностей и государственности России.
Здесь, пожалуй, уместно привести интересное суждение ленинградского теоретика, отделяющего основную массу интеллигенции от "интеллигенции". Юрий Белов пишет: "Оторвавшись от родовых национальных корней, они создали свой искусственный мир. Мир псевдоценностей, жесткого рационализма, где достижение их цели оправдывает любое средство, свобода признается только для избранных. Лицемерие и ложь - обязательное условие сохранения их среды обитания. Социальные идеалы им нужны для маскировки своей истинной природы - природы крайнего индивидуализма. Достоевский в "Бесах" художнически обрисовал типажи интеллигенции. Центральный из них - Петр Верховенский, Ставрогин - его двойник. Жутко читать откровения Верховенского: "В сущности наше учение есть отрицание чести, и откровенным правом на бесчестие всего легче русского человека за собой увлечь можно". И ответ Ставрогина: "Право на бесчестье - да это все к нам прибегут, ни одного там не останется!"
Право на опошление, отрицание культурно-исторических ценностей досоветской России, издевательство над историей Святой Руси, над православной верой и культурой русского народа - все эти проявления архир-р-р-революционной бесовщины мы видим, вглядываясь в годы первого десятилетия Советской власти. Увы, от правды не укроешься. Великая социальная революция, каким был Октябрь 1917-го, - явление сложное, противоречивое. Нельзя не видеть величия революции, как нельзя не видеть и ее трагедии. О том, как шла борьба с "революционной" интеллигенцией, прорвавшейся к власти и готовой отравить Советскую Россию желчью троцкизма, речь впереди. Здесь лишь остановим внимание читателя на одной закономерности: интеллигентщина как противогосударственное отщепенство (понятие, пущенное в обиход Петром Струве в начале XX в.) возникает там и тогда, где и когда ослабляется патриотическое воспитание будущей интеллигенции, всего общества. Тогда чертополохом космополитизма зарастает поле национального сознания. Скрытая русофобия выразит себя в умолчании русской истории, что самым пагубным образом скажется на развитии национального сознания русской интеллигенции, вместе с тем национальное сознание русских начнет как бы усыхать, открывая пути для вторжения нерусского мировосприятия. Хрущевская "оттепель" положила официальное начало нравственному, затем политическому нигилизму интеллигенции 60-90-х годов. "Право, - продолжает Белов, - на бесчестье заявило о себе в осатанелой форме в годы горбачевско-яковлевской мистификации перестройки. Взрывная волна антикоммунизма контузила советское общество и выбила ценности социалистической цивилизации из сознания большинства интеллигенции. Диссидентствующие отщепенцы ликовали: наша взяла! Вспомним, как вузовская и инженерно-техническая интеллигенция чуть ли не на руках носила кумиров антисоветской перестройки - Гавриила Попова, Юрия Афанасьева, Александра и Егора Яковлевых, других помельче. Их утверждения: все 70 лет - в никуда! - увы, находило отклик, и более чем где-либо, в кругах творческой интеллигенции"12.
Используя диссидентский клич "Все 70 лет Советской власти в никуда", всяк изощрялся как мог. На Пленуме Союза писателей СССР (1987 г.) Виктор Розов восклицал: "Перестройка мне очень по душе! Г. Бакланов сегодня говорил о том, что он первый раз живет в такой свободной для литературы атмосфере... Сидишь и думаешь: как хорошо жить, как хорошо вообще существовать!.." Этим ли "инженерам человеческих душ" жаловаться на неблагоприятную для них атмосферу прежних десятилетий?! (Впрочем, пять лет спустя драматург пересмотрит свои взгляды, однако будет уже поздно что-либо изменить к лучшему.)
Но Розов тогда не желал ограничиваться уютным светом рампы - он жаждал быть оракулом: "И последнее. Вопрос очень сложный - национальный вопрос. Друзья мои, наше государство многонациональное, и если мы не будем жить дружно в своей собственной стране, как же мы будем дружить с народами всего мира?" Это присказка, а сказка впереди. Драматург продолжает: "Во мне, воспитанном сразу после революции, чувство интернационализма - мое биологическое свойство. Я, например, не могу произнести слова: "Я горжусь тем, что я русский". А что скажет узбек? Татарин скажет: "Я горжусь тем, что я татарин..." Все гордятся своей национальностью, хотя заслуг в этом ни у кого нет... И потому сейчас, когда на этой почве возникло брожение, мы, писатели, должны не только не дать ему разрастись, а всеми силами его ликвидировать..." Ликвидировать национальное достоинство? Браво! В конце XX века никто на подобное еще не решался даже из стана "демократов до мозга костей". После этого кажутся детским лепетом его стенания типа: "У меня ощущение такое: нас призывают к человеческой жизни, очень сложной и трудной, порой мучительной, но нам говорят: не живите пещерной жизнью. А была и пещерная жизнь. Я хочу, чтобы вы жили человеческой жизнью". Скромное желание. Настолько скромное, что претензии литератора Л. Жуховицкого кажутся ересью. В современных, мол, условиях писателю остается "лишь традиционная должность пророка. Поэтому для него "перестройка фантастически трудная внутренняя работа, в результате которой писатель становится способным на конструктивное пророчество".
Не потому ли в литературу рвутся одни пророки, и обидно мало осталось в ней настоящих писателей. А "биологическим интернационалистам" ничего не стоит (как свидетельствуют 20-30-е годы!) "не только не дать... разрастись, а всеми силами... ликвидировать" чувство национального самосознания, национальной гордости и национального достоинства. И, как мы знаем, действительно ликвидировали... Это, однако, не мешает некоторым сочинителям, не гордясь тем, что "я русский", подчеркнуто крикливо причислять себя к русской литературе, говорить о себе: "Я русский писатель". Особенно почему-то именно настаивают на этом биологические космополиты.
Откуда у русскоязычной интеллигенции конца XX века высокомерие к стране, где родились и живут? Что это - семейное воспитание, традиция, национальная черта или что-нибудь еще? Имеются в виду те, кто причисляет себя к писателям, и, заметьте, к русским писателям. В. Гроссман, свидетель трудолюбия, благородства, высокого духа и неслыханного героизма русских в борьбе с фашизмом, заявляет: "Русская душа тысячелетняя раба... развитие России оплодотворялось ростом рабства... где же пора русской свободной, человеческой душе? А может, и не будет ее, никогда не настанет... Пора понять отгадчикам России, что одно лишь тысячелетнее рабство создало мистику русской души"... Даже непревзойденный мастер пошлостей и банальностей, человек суетный, угрожавший во время оно покончить с собой, если его обнесут чашей Героя соцтруда, и он туда же: "Русский народ потерял нравственность, развратился" и теперь "переживает общее истощение, упадок духа". Почему бы и Сергею Каледину, поднатужившись, не возопить со страниц "Литературной газеты": "Россия - страна безграмотная и холуйская"13. Потеха! Персонажи из басни Крылова...
Кстати, все эти изъяснения "в любви" к русскому народу излагаются на русском же языке. Тут мы становимся свидетелями довольно абсурдного, на первый взгляд, явления. Обратите внимание, даже такая яркая представительница второй древнейшей профессии, как "Литературная газета", известная своей нетерпимостью к "этой стране", все еще выходит на русском языке. Скажут, влюблена в неповторимую прелесть и поразительную многогранность нашей живой речи и страстно обожает, как она утверждает в статье "Великим остался в России только язык" - "русский язык, как один из самых красивых, необычных и священных языков мира"?14 Как бы не так! Эти господа, кажется, мечтают использовать русский язык в качестве орудия уничтожения России. А вот, пишут они, и реальные результаты этого дьявольского замысла: русский язык становится орудием не собственно отечественных писателей, а инородцев, предусмотрительно перебравшихся за океан и оттуда извергающих "клубы переплавленных (!) в драгоценности части речи". Создается впечатление, что литгазету делают местечковые смехачи из бывшей шестнадцатой полосы с присущей им пошлостью и дремучей самоуверенностью.
Судите сами: "Орудием русского великого языка был, на досаду сомнительным (?) патриотам России, великий русскоязычный русский поэт Иосиф Бродский". Уязвили! Но почему, позвольте спросить, "на досаду патриотам", если их родной язык изучают и усваивают даже явные недоброжелатели, а затем разъезжают по белому свету, вольно или невольно распространяют его? Хотя и с большой дозой похабщины. Спасибо за труды, продолжайте крыть западную цивилизацию русским матом. Пусть зазнавшаяся Европа испытает силу крепкого русского словца. А вот термин "русскоязычный русский" - это нечто новое, но и от него опять-таки русским духом пахнет. И "великий русскоязычный русский" тоже звучит неплохо, гораздо лучше, чем, скажем "русский русскоязычный". Улавливаете? Ненависть ослепляет разум, господа хорошие... В нобелевской лекции Иосиф Бродский сказал, что считает себя орудием русского языка. Какой смысл он вкладывал в слово "орудие", неизвестно, да это не имеет принципиального значения. Важно другое: подобная оценка великого русского языка делает ему честь - он наконец осознавал (лучшие его вещи - переводы) свое скромное место в литературе и не гневил Бога.
Жаль, что лауреат Нобелевской премии угодил в сомнительную компанию. Институт русского языка Российской Академии наук издал словарь скабрезной брани "Русская заветная идеоматика". "Поставщиками" словесной непотребщины, как не трудно догадаться, стали так называемые "биологические интернационалисты", то бишъ русскоязычные авторы. Среди них "знакомые" все лица: В. Пьецух, И. Бродский, С. Довлатов, А. Минкин, Н. Яркевич, В. Аксенов, А. Галич, Л. Петрушевская, Алешковские и Стругацкие, И. Губерман, В. Каледин, Л. Копелев.
Глубокодумные ученые-филологи убеждены, что всяк, пишущий на русском, автоматически становится русским писателем. Более того, они полны желания наращивать свои усилия по пропаганде скабрезностей и непотребщины. Подводя итоги на заседании отделения словесности РАН, проворовавшийся директор Института русского языка назвал главным достижением научного коллектива именно "исследование словесного андеграунда" (то есть всякой непотребщины вроде арго воров, наркоманов, проституток, алкоголиков), равно как иноязычной лексики, "активно завоевывающей просторы нашего государства". Отделение единогласно поддержало сие "главное достижение научного коллектива", мол, продолжайте, "господа"; сеять непотребщину на просторах России.
С ослаблением державы на поверхность жизни всплыли всевозможные авантюристы и проходимцы, неистовые разоблачители, лицемерные публицисты и подозрительные правдолюбцы. К концу восьмидесятых для этого создались весьма благоприятные условия. И вот результаты: слова, утратившие свой смысл, рвущий барабанные перепонки, стократ усиленный техникой визг безголосых бардов и бесконечные передачи о прелестях американской демократии вперемежку с митинговыми воплями. Все это несносным потоком лилось из хриплых репродукторов, напоминая собою роботов, назначение которых терзать ум и грудь беззащитных жертв западной цивилизации. Как верно замечено, хлеба и зрелищ - вот что исподтишка записали на знаменах перестройки. Со зрелищами все в порядке: идет открытая пропаганда секса, насилия, освобождение от всяких нравственных норм. А если будем иметь еще и хлеб, приобретенный в полном ассортименте распродажи народных богатств и национального достоинства 'России, то совсем недалеко будет и до повторения-судьбы Древнего Рима... Симптоматично, что среди особо ретивых "демократов" больше всего представителей того круга людей, который не несет в себе ничего ярко выраженного национального, а стало быть, общечеловеческого. Им нужно общество, государство, земля, как бактериям среда обитания, как прожорливому стаду пастбище. Их стремление - жить обособленно от общества и государства, а там хоть трава не расти. Вся их болтовня о том, что якобы пробил час слияния самобытных культур разных народов в одну культуру, всех литератур в одну литературу, всех искусств в одно искусство, всех национальностей в одну национальность - таит в себе коварное намерение разрушить многовековое наследие народов, лишив их исторической памяти. Пожалуй, стоит напомнить любителям абстрактных категорий, что они не только не оригинальны, но и реакционны по своим устремлениям. Не имеет значения, что за этим стоит - невежество или злой умысел, важно то, что это широко пропагандируется и выдается за истину. Но все это уже было, было - в другую эпоху. В связи с этим представляет интерес одно высказывание Ф. Энгельса: "Мы знаем теперь, что царство разума было не чем иным, как идеализированным царством буржуазии, что вечная справедливость нашла свое осуществление в буржуазной юстиции, что равенство свелось к гражданскому равенству перед законом, а одним из самых существенных прав человека провозглашена была (...) буржуазная собственность"15. История не столько учит, сколько предупреждает: из своего времени пытаются выпрыгнуть те, кто не в ладах с обществом или со своей совестью.
Григорий Бакланов в некотором роде знаковая фигура, поэтому более пристально присмотримся к его поздней деятельности. Он не только мастер разоблачения ошибок прошлого, - но весь устремлен в будущее. Возможно, по этой причине ни на минуту не забывает о своей исторической миссии, являя, кроме других выдающихся достоинств, талант незаурядного режиссера. Посмотрите, как тщательно обставлял он в конце 80-х свои интервью, как ревниво следил за тем, чтобы его персона была непременно вставлена в роскошную политическую раму, богато инкрустированную высокими словами. Эффектные врезки, сопровождающие его выступления на страницах газет, долженствовали подчеркнуть величие происходящего события по случаю его личного участия. Делалось это почти с блеском. Приведем два примера.
Пример первый. Врезка беседы корреспондента газеты "Советская культура" (26 мая 1988 г.) с Баклановым гласит: "Редакция журнала "Знамя" расположилась в самом центре столицы, недалеко от Красной площади. В раскрытые окна кабинета доносится бой курантов. И это символично: коллектив, который возглавляет известный писатель Григорий Бакланов, не отстает от времени, напряженно живет днем сегодняшним, работая на будущее". Чувствуется дыхание истории, усиливаемое дыханием Бакланова - не правда ли? Под этим многозначительным сообщением, как следовало ожидать, волевое лицо означенного, не только отстающего от времени, но вкупе с коллективом самоотверженно работающего на "будущее". Кто мог в ту пору сравниться с ними? Не было таких.
Пример второй. За редакторским столом (на сей раз на полосе "Книжного обозрения", 21 окт. 1988 г.), заваленным папками с рукописями и прочими редакторскими атрибутами, сидит уставший от исторических свершений Бакланов. Лицо мужественное и непреклонное. Под фотографией - нет, простите, не могу: рука дрожит и слезы умиления туманят взор,- осилив робость, продолжаю - большими буквами начертаны его же слова: "Отсюда дорогу прокладывать мне..." - в светлое демократическое будущее, значит. А под ними в высоком стиле следующее: "Знамя" последних лет (после того как его возглавил Бакланов, разумеется. - Н. Ф.) - журнал в классическом для русской журналистики понимании слова".
Конечно, читать этот журнал следует от корки до корки, "страницу за страницей, ничего не пропуская. Тогда каждая публикация будто освещается дополнительным лучом, смысл ее становится яснее, точнее, глубже". Тем более что в нем печатается все лучшее "при всем разнообразии талантов... Этот журнал с направлением (!) борется за гуманизм . Журнал помогает людям становиться сторонниками и приверженцами философии интеллигентных и порядочных людей - философии коммунизма (Sic! - Н. Ф.).
И тем самым активно способствует перестройке, идейная платформа которой впитала высокий смысл и чистые истины этой философии". А ведь уже тогда господин Гриша знал, что все написанное наглая ложь.
Кстати, о смысле, вкладываемом Баклановым в выражение "отсюда дорогу прокладывать мне...". "Вы в самом деле так думаете и сейчас дорогу прокладывать мне?" - спрашивает, волнуясь, корреспондент "Естественно, уверенно отвечает страстный приверженец "философии интеллигентных и порядочных людей - философии коммунизма", - как может быть по-другому? Судьба и путь страны - это ведь судьба и путь моих детей и внуков и, надеюсь, правнуков. Смотреть со стороны, как другие предопределяют и решают судьбу страны, мне кажется как-то и не по-человечески". Молодец товарищ Бакланов, в миру Гриша Фридман!
Действуя "на сколько хватит сил", этот "первопроходец" любит выражаться афоризмами: "Если у США засуха, значит, у нас трудности с хлебом", "Человечество накопило опыт". Что, не согласны? "Никакой железный занавес больше не поможет". Еще? "Мы не первые живем на земле", "Корову надо прежде кормить, а потом доить". "ли вот это: "Чтобы получить молоко, не надо вырывать вымя" (из выступления на XIX партийной конференции).
А пока коллектив "Знамени" не покладая рук будет работать на будущее, посмотрим, чем озабочен главный редактор журнала. Пожалуй, наиболее сложное и неприятное переживание, испытанное им, связано с выступлением на Всесоюзной XIX партийной конференции. Обидно, конечно. Так много слов сказал о пользе молока и гласности, такие надежды связаны с искоренением злокозненного инакомыслия, а тут на тебе - согнали с трибуны, не поняли. Напротив, именно поняли делегаты, что в действительности представляет собой этот оратор, какие позиции отстаивает он. Восемь раз пытались согнать Бакланова с трибуны, выражая свое неприятие шумом, топаньем ногами, но не тут то было. "Я выстою здесь, выстою", - вопил он и за время своего стояния успел обвинить ряд писателей-ораторов в мелочности, обидчивости и узости взгляда. Вместе с тем доходчиво объяснил, зачем нужно корове вымя и почему ее, корову, надо кормить. Наконец, передал в Президиум и огласил, не назвав автора, телеграмму, порочащую честь и достоинство известного писателя.
Самое удивительное, что подобные действия именуются Баклановым самоочищением, покаянием. Он так и заявляет: "...не действовать я не умею. Действия требует и то самое чувство вины, о котором мы тоже толковали. Я признаю главный смысл покаяния в действии... Я обязан действовать настолько активно, насколько хватит сил". " это не пустая фраза. Ставленник члена Политбюро А. А. Яковлева, Бакланов получает материальную поддержку от ярого русофоба К. Борового, сотрудничает с американским миллионером Дж. Соросом, определяя, каким изданиям следует оказывать материальную помощь, а в свободное время сочиняет. Понимал, значит, за кого и, главное, за что "стоял".
В 1991 году выходит в свет его повесть "Свой человек".Поскольку ее сюжет сводится к жизни главного персонажа, вкратце остановимся на нем. Евгений Степанович Усватов - первый заместитель председателя некоего "Комитета искусств" и олицетворение, скажем так, брежневской эпохи, которую сочинитель ненавидит всеми фибрами души. Как не трудно догадаться, Усватов мерзкий честолюбец и властолюбец. Смотрите: "Сладок был миг, когда он подъезжает к этому зданию и, уже открыв дверцу машины, поставив ногу на асфальт, договаривает шоферу последние распоряжения, а дальше - с замкнутым государственным выражением лица, ни на кого и ни на что не отвлекаясь, торопясь, но достоинства не теряя..." - проследовать к нужному подъезду, а там вновь испытать' "ни с чем не сравнимое чувство, что ты причислен к немногим". И далее: "...он за приспущенным стеклом машины представлял собой привычное зрелище для тех, кто толпится на автобусных остановках... Выражением лица, манерами, повадкой он был точная копия людей его ранга..."
Но это не главное. Оказалось, что этот презренный номенклатурный вельможа не только отпетый брежневец, но еще и антисемит. Автор описывает такой возмутительный случай; когда один из сяутников пропел на мотив похоронного марша нелестные для Аэрофлота строчки, Усватов "возмущенно покачал головой и отвернулся. Уж, кажется, никто не упрекает его ни в национализме, ни тем более в антисемитизме. Но есть у них эта бестактность в крови, нескромность, неумение видеть себя со стороны. Есть, есть эта черта. И вообще, почему среди них столько юмористов". Не зря же и сыну, который вздумал жениться на еврейке, он говорит: "Нам с матерью небезразлично, что у нее значится в пятом пункте..." Экий пострел этот Усватов - так его кузькина мать!
В повести есть и другие не менее "сильные" и "глубокие" места. Например, с исключительным пафосом передается эпизод в театре, где присутствует Брежнев и его ближайшее окружение. Генсек устроил тогда как бы спектакль в спектакле, отпустив ряд реплик и вызвав тем самым гомерический смех в зале и... сильнейшее смятение в душе Усватова: "Он видел сплошные маски вместо лиц, там, в ложе, сидели живые пародии на самих себя: перекошенный набок рот Громыки, или ему показалось, что там Громыко, старческие, выпученные глаза Тихонова на сплюснутом лице, и этот огромный рот, извергающий нечленораздельное..." Усватов настолько был потрясен, что не сел в машину, пешком поплелся Тверским бульваром. И совершенно неожиданно встретился со старым приятелем по фамилии Оксман, который тоже побывал на премьере. "Там такую комедию Леня разыграл!" - обрадовался Оксман. Он, как и полагается, мудрец и прорицатель, а сверх того на манер Бакланова изъясняется афоризмами. "Не бойся - рухнет не скоро. Миллионы заинтересованы, чтобы гнило как можно дольше". Далее Оксман вскакивает на своего любимого конька автора повести. "Ты по душе не антисемит, я знаю. Во всяком случае, не был им. Но служба потребует и это станет твоим искренним убеждением, ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше. А она требует, служба требует от тебя... Сегодня ты любимый сын времени, свой человек".
Между тем автор в восторге от своего героя, о чем мы узнали из его остроумной, равно как достославной беседы с редактором "Книжного обозрения". "Я, например, - говорит он, - куда ни зайду, постоянно моего героя встречаю, Евгения Степановича Усватова, единого во многих лицах. Хоть в малом по рангу учреждении, хоть в высоком. То надменен и суров, всю советскую власть олицетворяет, то весь распахнут от доброжелательства. А то вдруг сентиментален до слез, это когда о себе заговорит, себя ему всегда жаль, все ему всегда жаль, все ему мнится, что недополучил он чего-то от жизни, завистью окружен. И так он в свою роль вжился, так самому себе лгать привык - а ведь система вся ложью, как кровью, связана - так он актерствует, что подумаешь, на него глядя: он и с женой в постели позирует". Да, Бакланова трудно заподозрить в юморе. "А когда, - продолжает он, - такой человек жизнь оседлает, вот тут ложись и помирай. Ум его не созидательный, ум аппаратный, все усилия направлены на то, как бы кого пересидеть, а жизнь, народ, от имени которого он присвоил себе право выступать, это все - средство для достижения главной его цели. И под внешней мягкостью, под сентиментальностью такая другой раз жестокость сокрыта, что сына своего не пожалеет". Такой он, Евгений Степанович, по словам автора. Но и этого мало. Бакланов, будучи беллетристом средней руки, искренне убежден, что он создал образ на уровне русских классиков. "Этот тип чиновника вырабатывался столетиями, а наша эпоха придала ему свои завершающие черты. Разве же он исчез из нашей жизни? Нет, он здесь - свой человек. Помните у Сухово-Кобылина в пьесе "Дело" рассуждение о том, что было, мол, на Россию татарское нашествие, подступал француз, а теперь нашествие чиновников? " лежит она под рогожкой разутая и раздетая... Вот об этом и написана повесть, этот тип чиновника я исследовал".
"Кто же тебя похвалит, если ты сам себя не похвалишь", - говаривал незабвенный Козьма Прутков. А если серьезно - никакой это не тип, а обыкновенный манекен, произносящий придуманные к случаю слова и действующий по измышленному Баклановым сценарию. Он давно начал придумывать и себя как мудреца и классика... В общем, "Свой человек" дрянное и бездарное сочиненьице.
Здесь возникает потребность поговорить о романе Александра Бека "Новое назначение" (1986). Предваряя журнальную публикацию романа, вездесущий Бакланов так отозвался об авторе: это был "удивительный человек", "проницательнейший писатель, мудрый и отважный человек". Его последний роман - это "отчет перед временем, в котором сам он жил, перед современниками, перед своей совестью и перед будущим".
Автор придавал роману особое значение. Окончив его, он сделал следующую запись в дневнике: "Почему-то грустно, когда вещь, с которой много-много дней, складывающихся в годы, ты оставался с утра наедине, наращивал, выгачивал главу за главой, вещь, которая была твоей, только твоей, - и тем более это задуманная как твоя Главная книга или, во всяком случае, первое звено такой книги, - вдруг от тебя уходит, идет в плавание, будет сама жить, сама себя отстаивать". Александр Бек написал о том, как он представляет себе нашу жизнь, начиная с 30-х вплоть до середины 50-х годов. Никаких событий во время нашего знакомства с главным героем в романе не происходит. После XX съезда Онисимова лишают высоких постов, и он получает новое назначение - его направляют послом в одну из стран, но вскоре он заболевает раком и возвращается в Москву. Человек незаурядный, редкой работоспособности, Онисимов, лишенный действия, постоянно думает, анализирует, стремится понять, что же произошло, почему его, крупного специалиста, верного солдата партии, как говорится, выбросили за борт.
Даже по тому, что вышло из-под пера писателя (Бек неоднократно напоминает, что это лишь часть целого, чем, видимо, объясняется известная неряшливость стиля, недостаточная мотивированность поступков героев, отсутствие глубоких психологических характеристик), можно судить о его замысле дать историю общества как бы в разрезе. При этом романист настаивает на том, чтобы читатель верил каждому его слову, чтобы все, о чем он повествует, принималось за чистую правду, добытую якобы вследствие тщательного анализа явлений жизни и документальных источников. Он так и пишет: "Проникая по праву писателя во внутренний мир Онисимова, куда Александр Леонтьевич почти никого не допускал, автор, думается, не изменяет исследовательскому строю этой книги. Воображение, догадки опираются и тут на верные источники, порою на документы, что носят название человеческих. О происхождении, характере одного из таких документов, переданных мне, я с разрешения читателя скажу несколько позже..."
Разумеется, серьезным анализом эпохи, опирающимся на солидную фактическую базу, равно как "верными источниками" и "документами", писатель не владеет. Это, так сказать, художественный прием. Тем более что в наше время слова "анализ", "исследование", "документ", "верные источники" действуют на свихнувшиеся умы так же завораживающе, как действовали некогда на непросвещенного человека слова "чудо", "нечистая сила", "святые мощи" и т. д. Каждая эпоха имеет свой словесный инструментарий, способный так или иначе влиять на человека. Видимо, это имел в виду романист. Мол, достаточно и того, что названы имена и дан толчок в определенную сторону, а остальное довершит молва и та полуправда, которая укоренялась в обыденном сознании. Между тем весьма любопытен образ главного героя. Онисимов незаурядная личность. Действительно, слишком многое связывает героя с эпохой, породившей его, в то же время в нем как бы сосредоточены ее противоречия, кипучая энергия и драматизм. Но главная, доминирующая черта, определяющая характер, стиль жизни и деятельности Онисимова, - это покорность, верность директиве, безропотное служение указанию сверху (изображением этих качеств, к сожалению, и исчерпывается характер). А все началось с совершенно неожиданного для него самого поступка - предательства Орджоникидзе, с которым связывали долгие годы дружбы. Вот эта сцена:
"Онисимов хотел молча пройти, но Сталин его остановил:
- Здравствуйте, товарищ Онисимов. Вам, кажется, довелось слышать, как мы тут беседуем?
- Простите, я не мог знать...
- Что же, бывает... Но с кем вы все же согласны? С товарищем Серго или со мной?
- Товарищ Сталин, я ни слова не понимаю по-грузински... Сталин пропустил мимо ушей эту фразу, словно она и не была сказана. Тяжело глядя из-под низкого лба на Онисимова, нисколько не повысив голоса, он еще медленнее повторил:
- Так с кем же вы все-таки согласны: с ним? - Сталин выдержал паузу. Или со мною?
Наступил миг, тот самый миг, который потом лег на весы. Еще раз взглянуть на Серго Александр Леонтьевич не посмел. Какая-то сила, подобная инстинкту, действовавшая быстрей мысли, принудила его... " он, Онисимов, не колеблясь, сказал: "С вами, Иосиф Виссарионович".
С этой минуты, пишет Бек, началось моральное падение Онисимова, хотя по служебной лестнице он шел в гору. Автор постоянно напоминает читателю об этом: "...пунктуальность, стиль беззаветного, неукоснительного исполнения директив... казалось, был у Онисимова в крови"; "Девизом его жизни была безупречность. Всегда поступать так, чтобы сам себя не мог ни в чем упрекнуть. А уж замечание, высказанное сверху, даже малейшее, мягкое, причиняло ему жестокую боль". "...Александр Леонтьевич (...) занял естественно правильную позицию. "Будет исполнено!" Причем поступал так не из-за того, что утратил мужество, нет, из убеждения всей жизни, повторим это вновь, "уже действовавшего автоматически чуть ли не с силой инстинкта". А над всем этим - страх, леденящий кровь, судорогами сводящий пальцы на руках. Страх перед Хозяином, страх за свое служебное положение, за свою жизнь. Прибавьте к этому постоянно следящий взгляд Берии, у которого личная ненависть к Онисимову, - и будет понятно, в какой мертвящей атмосфере жил герой. А ведь он член ЦК, министр, председатель государственного комитета, "дисциплинированный, верный солдат партии". Номенклатура (в романе это слово дается в разрядку), приняв его в свое лоно, оказывает на него постоянно нарастающее давление, капля за каплей выдавливая подлинно человеческое, гуманное. Она лишает его искренности, откровенности, свободного проявления даже простых человеческих чувств (общительности, радости, гнева и т. д.). Страх сковал его душу. Он перестал даже смеяться. Однажды Онисимов засмеялся, но тут же следует авторское уточнение: "...или, говоря точнее, будто вытолкнул из горла несколько отрывистых, глухо бухающих звуков. Смех не был ему свойствен. Во всяком случае, Челышев отметил тогда в своей тетради, что Александр Леонтьевич доселе никогда при нем не хохотал". Все в зловещих черных тонах и к тому же неряшливый стиль, клочковатые мысли - можно ли тут говорить о художественной правде или, как выражается Бакланов, об "отчете перед временем"?
Бесспорно, некоторые стороны исторической реальности в романе присутствуют. Но лишь отдельные и сугубо отрицательные. Вдумаемся, могло ли общество выжить в жесточайших битвах с внутренними и внешними врагами, если бы вся его жизнь регулировалась только мифической бековской системой. А ведь только ее железное лязганье и античеловечность стремился автор донести до читателя. Словом, "главная книга" Бека сочинена в духе надвигающихся сумерек перестройки.
И все-таки из разношерстной массы сочинителей полудиссидентского толка следует выделить Евгения Евтушенко, как самую экзотическую и изобретательную фигуру. Фотолюбитель и неутомимый путешественник, автор, ходят слухи, до сих пор непревзойденных романов в прозе, бесспорный лицедей (артист, значит) и стихотворец, правда, средней руки, но плодовитый. Лихорадочно роясь в своей памяти, отыскивая среди всемирно известных тружеников пера способных составить компанию нашему герою, мы не находим достойного, который бы так смело выпрыгнул на литературную арену во всеоружии своих редких достоинств, щедро разбрасывая вокруг себя общечеловеческие ценности. Между тем Евтушенко обладает еще одним свойством - он один способен подниматься, восставать как Сфинкс из пепла, после своих многократных падений и бодро продолжать свой славный путь на Парнас. А посмотрите на него сегодня: разве высох лавровый венок на его челе? "ли потускнел взор и он заговаривается или бормочет вздор? О, нет! Он такой же, как и прежде: неустрашим и отменно шаловлив. А чье, извините, чучело сожгли писатели? Конечно же, Евг. Евтушенко, и, разумеется, из-за черной зависти к его неувядаемому дару. Миру известны доподлинно биографии двух незабвенных литфигур - Солженицына и Евтушенко. Это две стороны одной и той же медали: солженицынская олицетворяет собой отсутствие фантазии, жестокую и грубую неправду; евтушенковская - тоже ложь, но с комическими ужимками и блудословием.
Однако же, если быть справедливым до конца, Евтушенко "хороший парень", (Л. Брежнев), нет ему равных по части "венерических фантазий" и прочей фанаберии. Спросите его: кто такой, к примеру, Леонид Соболев? Изобразив на своей фотогеничной физиономии нечто вроде невыносимой зубной воли, выдает такое: "Эрзац-интеллигент... совершающий декадные набеги на российские автономные республики и области". Степан Щипачев? "Небольшой поэт", - скажет. Сергей Бондарчук? "Трусоват". Станислав Куняев? "Злой", при этом скорчит такую гримасу, хоть святых выноси. "Ну, Константин Федин серьезный писатель, порядочный человек европейского склада, не правда ли? "Как бы не так: "Предал Пастернака", к тому же "эстетизированный примиренец... которого кто-то - кажется, Олеша - метко окрестил "чучелом орла".
О Шолохове лучше не спрашивать. Копошась на уровне сапога, он в злобе своей неистово поливает его жидким пометом, вопя при этом: "Я разочаровался в нем", "перестал верить ему", он "маленький человечишка", "он совершил преступление перед нравственностью", он "интеллигенцию недолюбливал", у него "грубые казарменные остроты", "мелкое личностное хамство" и "провинциальное чванство... доведенное до прямых призывов к убийству". С окончательным разоблачением "дела Шолохова о плагиате", сфабрикованного в тридцатые годы, недоброжелатели русской духовной культуры мечутся в поисках нового компромата. Они прекрасно понимают, что Шолохов - честь и гордость великого народа, что в нем отозвалась сама Россия - трагическая, бедная, но удивительно талантливая и прекрасная. А поскольку ныне просто глупо оспаривать его художественный гений, решили дискредитировать его как личность, облить грязью его человеческий облик. Кто выполнит столь грязную работу, на которую ранее не соглашались даже самые мелкие наемные перья? Выбор пал на Евтушенко. Именно он, как никто другой, подошел на эту роль. Хотя, как видим, играет пошло, грубо, бездарно - однако большего и не требуется.
А кто, скажите на милость, может изобразить такое: "Будущий автор "Наследников Сталина" в ранней юности совершенно искренне писал стихи, восхваляющие Сталина... Если бы Сталин не умер и я пришел бы к антисталинскому мышлению, то конец мой был бы однозначен - расстрел или лагерь. Если бы я продолжал писать ему оды или в случае прихода к власти Берии стал бы лауреатом Бериевской (!) премии, то физически я бы остался жив, но как поэта меня бы не было?" Не дай Бог! Живите, дорогой Женя, на радость цивилизованной части мира и не лишайте ее счастливой возможности узнавать подробности из вашей удивительной, а равно и мужественной биографии.
Вот хотя бы о том, как впервые услышал о вас Анастас Микоян. Однажды Микоян, проезжая по Ордынке, увидел, как улицу перегородила толпа, в центре которой на бочке из-под селедки торчит долговязая фигура. "Кто это? спросил непотопляемый, нарком у шофера. "Как! - вскричал удивленно тот.- Вы не знаете Евтушенко!" Смущенный Анастас пробормотал: "Ах, это тот, который борется с политическим сыском в поэзии... " у которого жена Маша, с которой "мы очень близки", - по его словам. Гм, гм... похвально, похвально!"
Не говорите больше о Хлестакове, Мюнхгаузене и других наивных и бескорыстных вралях. Фантазии Евтушенко, напротив, очень не наивны и не бескорыстны: они преследуют вполне определенные личные, и вместе с тем социально-политические цели. "Как-то, - вспоминает Евтушенко, - мы с Робертом Рождественским написали Горбачеву письмо с просьбой хоть где-нибудь в одной из речей упомянуть в ряду негативных явлений слово "антисемитизм". И оно-таки прозвучало в ответах президента комсомольцам на их незадачливом съезде. Считаю, не мешало бы - и это не было бы в ущерб демократии и правам человека - устроить показательные процессы против тех, кто преднамеренно покушается на честь нации - будь то малый народ Севера или народ большой России. Половинчатость, полумеры исполнительной власти как бич". Вскоре Евг. Евтушенко воспользовался этим, обвинив в антисемитизме... шестилетнего русского мальчика ("Депутатские элегии").
Мальчик-ангелочек
лет шести,
сжавшийся в комочек
от ненависти.
Соску отмусолив,
с детства ты восстал.
Дяденек- масонов
ненавидеть стал.
Ангелочка-мальчика
шатко, во хмелю
притащила мамочка
к самому Кремлю.
Красная площадь.
Мальчик-ангелочек
лет шести,
ты без проволочек
Русь решил спасти!
Вот какие ангелы
нынче завелись...
Надо ли комментировать? Пусть лучше рассказывает о себе. Были случаи, когда своим мощным интеллектом и неукротимым духом стихотворец буквально подавлял сановных оппонентов. На что уж Хрущев был заводной мужик, но и он... Впрочем, пусть говорит Евтушенко: "У меня, например, был очень резкий, нелицеприятный обмен мнениями с Хрущевым. Когда он предложил выслать из страны Эрнста Неизвестного, я сказал ему: "Как вы можете обрекать на такое человека, проливавшего на фронте кровь? Вы не имеете права себя так вести, и если что-то ему не удается в искусстве, подскажите, поправьте - он поймет и учтет". В ответ на это Хрущев стукнул кулаком по столу: "Горбатого могила исправит!" Тогда я тоже стукнул кулаком, крикнул: "Нет, Никита Сергеевич, прошло - и, надеюсь, навсегда! - время, когда людей исправляли могилами". Хрущев весь налился кровью, побагровел. Но через какое-то время в последний раз гневно на меня взглянул, выдохнул вдруг облегченно, обмяк как-то сразу и... зааплодировал". Ну что с ним поделаешь?! И опять же ради истины, за которую так тяжко страдает Евтушенко, приходится заметить, что он все-таки проявляет черную неблагодарность по отношению к своему прежнему хозяину и, можно сказать, отцу духовному.
Тень Хрущева легла на всю оставшуюся жизнь Евгения Александровича, и ему пристало молиться на нее, а не пинать грязными башмаками и выражаться так публично. Ведь гнилая хрущевская "оттепель" породила своеобразный социально-нравственный тип полупрофессионала, полудемократа, полуинтеллигента, полуученого и полулитератора... Быстро расплодившиеся за последнюю четверть века зубастые и сверхактивные дилетанты заполонили верхние эшелоны власти и всячески подталкивали общество к зияющей пропасти. Евтушенки - достойные - нет, не наследники! - дети той "оттепели", как, впрочем, и последующего беспредела, на волнах которого они преступно резвятся.
Вот какие геркулесы духа были в пору "коммунистического ига". Не клади палец в рот - по локоть отхватят! А теперь одна мелюзга да циники. Стоило "гаранту", то бишь кумиру демократически настроенных интеллектуалов, не говоря худого слова, пальцем погрозить, как они жалостливо захныкали, утирая слезы пухлыми кулачками. Между тем это они, кто живым словом на радио и телевидении, кто пером, а кто тем и другим всячески поддерживали антинародный режим, который нуждался в ворах и разрушителях и который с их помощью наплодил воров и разрушителей, поразивших мир своей алчностью и жестокостью... А теперь, видите ли, жалуются на то, что, сделав свое дело, этот режим отвернулся от них: власть на интеллигенцию "плюнула и растерла", запричитал Булат Окуджава"; "на интеллигенцию наступила ногой, наплевала на нее",- завопил некто Петров, который призывал Ельцина бить своих политпротивников канделябрами, "власть отвернулась от интеллигенции" и т. п. "тог подвел Борис Стругацкий, с исчерпывающей полнотой сформулировав ценностный идеал приверженцев буржуазной цивилизации: "Не будет свободы не будет и колбасы. Ибо нет на свете такого выбора: колбаса и свобода. Если есть свобода, значит, рано или поздно появится колбаса. Нет свободы - рано или поздно колбаса исчезнет..." Мудрец, прости Господи.
Ну как после этих заявлений носителей сверхчеловеческих добродетелей на страницах "Литературной газеты" (28.2.96) не вспомнить великого Гоголя! Готовясь к достойной встрече ревизора, городничий поминает судебного заседателя: "...Он, конечно, человек сведущий, но от него такой запах, как будто бы он сейчас вышел из винокуренного завода... Я хотел давно об этом сказать вам (судье), но был, не помню, чем-то развлечен. Есть против этого средства, если уже это действительно, как он говорит, у него природный запах: можно посоветовать ему есть лук, или чеснок, или что-нибудь другое. В этом случае может помочь разными медикаментами Христиан Иванович".
На что судья отвечает: "Нет, этого уже невозможно выгнать: он говорит, что в детстве мамка его ушибла, и с тех пор от него отдает немного водкою".
Точно также "уже невозможно выгнать" болезнь нынешней интеллигенции, то бишь буржуазной интеллигенции, возомнившей себя "лучшей частью народа" (Владимир Корнилов).
Нет, что ни говорите, измельчал в большинстве своем теперешний сочинитель, как-то потускнел, заскучал. Не тот масштаб личности, оскудение дарований.
Тому свидетельство литобъединение "Апрель", возникшее (март 1989 г.) на гребне политической неразберихи и состоявшее в основном из диссидентствующих светил. В его ядро входили люди, честолюбивые замыслы которых выходят далеко за рамки их интеллектуальных и творческих возможностей. Тут были сомнительные личности, скрывающиеся за границей, изрядно напакостивший на литературной паперти стихотворец, чье чучело сожгли во дворе Союза писателей, десяток-другой сочинителей средней руки, дюжина графоманов - и ни одного крупного писателя. К прочим следует отнести мужиковствующего публициста, отличающегося буйным, несколько дурашливым нравом да поносной лексикой и художественно неталантливого, не в меру посредственного Анатолия Приставкина, который, естественно, и возглавил эту апрелевскую братию... Разумеется, ее меньше всего интересовали творческие проблемы. Иное было ее заветной целью, а именно: раскол писательской организации, захват при содействии родной власти зданий, Литфонда, журналов, издательств и превращение их в свою вотчину.
Все это проходило на фоне разграбления страны и нагнетания апрелевцами русофобии. "Сидеть на их собраниях, - рассказывает Татьяна Глушкова, страшно: там беснующиеся, потерявшие облик человеческий люди, которые с пеной у рта произносят чудовищные слова ненависти к России и русским". Методы борьбы с инакомыслящими сии "борцы за демократию" избрали соответственно своим убеждениям: все, кто был неугоден апрелевцам, немедленно объявлялись фашистами - и прежде всего русский народ. Вот как это прозвучало в устах члена координационного совета "Апреля" Александра Рекемчука. "В стране, повторяю, в рамках плюрализма идей набирает силу откровенно фашистское движение". А когда в Центральном доме литераторов у одного то ли пьяного, то ли полугениального апрелевца - шут его знает (медицинская комиссия так и не вынесла окончательного определения) ненароком разбили очки, столичная демократически мыслящая творческая интеллигенция (сказывают, сексуальное меньшинство заняло выжидательную позицию!) подняла вселенский ор, объявив Москву чуть ли не повышенной зоной фашизации...
Но не прошло и нескольких месяцев и лопнул "Апрель", как мыльный пузырь, а его члены, как и следовало ожидать, подались в президентские структуры. Снова бес попугал - искушение оказалось сильнее благоразумия: некрофильское желание похоронить инакомыслящих по-прежнему толкает бывших апрелевцев на неблаговидные поступки. Судьба главного закоперщика "Апреля" Приставкина сложилась удачно. Ему пожаловали хлебное место в структурах власти - этот человек, полный вражьей ненависти к русскому народу, возглавляет президентскую комиссию по реабилитации жертв сталинизма. А кто были жертвами-то? Да опять же русские, которых он считает врагами своими... Но часто ему снятся сны о триумфе, почестях и славе великого писателя и он, дрожа от нетерпения, снова и снова перечитывает интервью в латвийской газете "Советская молодежь" от 27 марта 1989 года. Тогда он сетовал на тяжелое бремя известности, обрушившейся на него после публикации серенькой повести "Ночевала тучка золотая". "Настоящая слава у Хемингуэя, Маркеса, Пастернака. У меня же - так себе, популярность, - говорил он, чувствуя, как душа его ликует и поет. - Шум вокруг повести стал для меня серьезной помехой - появилась масса незапланированных отвлечений. Ей-богу, сегодня происходит настоящее покушение на мою свободу, совершается определенное общественное насилие: писатель начинает принадлежать всем, кроме самого себя. О литературе речь уже не идет". Скромно и со вкусом. О, жестокая и неумолимая популярность - пожирателъница времени у жаждущих лаврового венца!
Таковы "герои" и такова общественно-политическая обстановка восьмидесятых-девяностых, в которой окончательно раскрылся истинный облик литераторов, впоследствии охотно поддерживающих все разрушительные и расстрельные действия правящего режима. Нередко впадающий в раж Евг. Евтушенко вскричал, словно прищемили дверью его писательское членство: "Пусть мы продажные, пусть мы оплеванные, все равно мы - легендарные". Браво! Хотя, если хорошенько поразмыслить да отринуть политические и прочие амбиции, - все они достойнейшие люди, сплошь неподкупные правдолюбцы, и не без образования: кто обладает дипломом Литинститута, кто еще какой-нибудь справкой, а один даже прослыл отменным гинекологом в стольном граде Киеве и покушался на пальму первенства в кругу знаменитейших бардов, правда, на гитаре не играл. Теперь - увы! - Виталий Коротич далече - практикует в американских штатах, а по ночам звонит в Москву и разговаривает со своей любимой собакой... А кто еще помнит этого прилизанного, с шулерскими ухватками борзописца? Великая смута породила бесчисленное множество моральных и духовных уродцев.
В принципе суть дела не сводится лишь к злокозненным импульсам этих и им подобных воителей за "демократию и общечеловеческие ценности", как они любят выражаться. Речь идет о социальной природе столь печального явления, о заторможенном сознании литературной среды.
Глава вторая
Лабиринт иллюзий
Однообразно-зоопарковый пейзаж "демократически мыслящих" сочинителей оживляет комическая в своих претензиях скандально известная фигура Солженицына, или, как уверяет Валентин Распутин, "избранника российского неба и российской земли (...), чьи предостережения и предсказания тридцати-двадцатилетней давности полностью сбылись".
Вообразив себя великим писателем, равного коему нет в русской литературе, со временем Солженицын убедился, что в храм искусства не врываются с ломом в руках, и решил, уповая на авторитарную "образованщину" русских дураков, овладеть высотами Парнаса иными путями, а именно: изданием 20-томного прижизненного академического собрания своих сочинений и учреждением литературной премии имени его же, Солженицына. "Независимая газета" эпически повествует об этом событии, странным образом ничего не сообщая о редкостном писательском даровании этого господина, о толпах вдов и сирот, облагодетельствованных им. Зато мы много узнали о том, как угощали коллег и бомонд Российской АН. Стол мог бы поразить неподготовленного посетителя, но филологическая общественность вполне равнодушно принялась поедать подаваемые креветки, омары, шампиньоновые шляпки, фаршированные морскими гадами, мидии и ракушки и, наконец, сами устрицы. Блаженны ли нищие духом? Для настоящих ценителей словесности прижизненная премия Солженицына носит сугубо частный, крайне индивидуалистический и эпигоно-эстетический характер, хотя демпресса по поводу ее изошлась в восторгах, пишет современный автор. Да и как им не хвалить человека, столько сделавшего для уничтожения подлинной России, ее социальных завоеваний.
Как и следовало ожидать, в стане "самопровозглашенных патриотов" раздались голоса в духе демпрессовских витий. Наиславнейший Зоил всех времен и народов (в миру Владимир Бондаренко), буйствующий на страницах еженедельника "Завтра", узрел в этом поистине забавном и потрясающем своей нелепостью происшествии нечто величественное, историческое, наконец-то достойное его высокого ума и тонкого вкуса. Солженицынская премия, возопил он, как "Дни славянской письменности или выставка Русского музея, помогает закреплять (! - Н. Ф.) нашим соотечественникам идеи национального самосознания, в конечном итоге работает на восстановление (?! - Н. Ф.) национальной России". "а всей этой лицемерной идеализацией скрывается сознание собственной слабости и неполноценности. "Я считаю,- впадает в транс Зоил, - что Солженицынская литературная премия, к счастью для всех нас (Sic! - Н. Ф.), вписывается в борьбу за укрепление национальной культуры", а сверх того, являет собой "площадку для объединения здоровых сил русской культуры", кои, надо полагать, воплощены в названных тут же фамилиях писателей - это Леонид Бородин, Владимир Маканин, Юрий Кублановский.
Найдется ли в отечественной истории столь неустрашимый борец за процветание русской культуры, как Бондаренко? Нет такого! Как до сих пор не было хитроумного смыслового сравнения несравненного Солженицына с гоголевским Тарасом Бульбой: "Я смотрел на учредителя премии и думал: есть еще порох в русских пороховницах"1.
Словом, в пылком воображении нынешних "архитекторов новой России" учредитель вышеозначенной премии предстает то как хлебосол и личность невиданно огромного масштаба, то как зерцало русского патриотизма, т. е. патриот из патриотов. А если верить "Правде-5" (3 июня 1998 г.) - и того более. Приведем некоторые выдержки из статьи В. Юдина "Александр Солженицын: наш или не наш?" Автор, как во время оно, вещает от имени и по поручению. "Чуть ли не каждому, - начинает он врать с порога, - хочется видеть Солженицына в своих рядах как некое идеологическое знамя, чуть ли не каждому хочется воскликнуть: "Солженицын - наш!" Вместе с тем, разглагольствует периферийный плюралист, "лютый и непримиримый враг коммунистов" кажет последним кузькину мать, поскольку "очень многие его идеологемы (...) удивительным способом взаимодействуют с национально-патриотическими лозунгами нынешних коммунистов". Да не собирается ли "вермонский пророк" вступить в КПРФ, воспользовавшись рекомендацией господина Юдина?
Очень, знаете ли, даже занятно читать столь чистосердечные признания постоянного автора "Советской России" как правоверного патриота. Но вопрос гораздо шире - речь идет об определенной тенденции, прослеживающейся в умнейших головах иных, так сказать, ученых и активно мыслящих членов Союза писателей. Скажите на милость, у кого, хотя бы понаслышке знающего о состоянии русской литературы, поднимется рука написать по-юдински: "А. ". Солженицын, как М. Шолохов... знаковая фигура в отечественной нравственно-философской (?! - Н. Ф.) литературе XX столетия" или, о Боже, тиснуть пассаж о детской наивности и совестливости "намеренно аполитичного, по-детски наивно-устремленного (...) писателя-гуманиста Солженицына, жаждущего... пробудить совесть у тех, у кого ее давным-давно не стало, да и была ли она вовсе?.."
Поистине дай иному российскому грамотею клочок бумаги да огрызок карандаша, так он изобразит такое, что сам дьявол покраснеет от стыда. Достоевский писал в "Бесах": "В смутное время колебания и перехода всегда и везде появляются разные людишки. Я не про тех так называемых "передовых" говорю, которые всегда спешат прежде всех (главная забота) и хотя очень часто с глупейшею, но все же с определенною более или менее целью. Нет, я говорю про сволочь, которая есть в каждом обществе, и уже не только безо всякой цели, но даже не имея и признака мысли, а лишь выражая собою беспокойство и нетерпение. Между тем эта сволочь, сама не зная того, почти всегда подпадает под команду той кучки "передовых", которые действуют с определенной целью, и та направляет весь этот сор куда ей угодно..." Кретинизм, как общественное бедствие, всегда был неотъемлемой составной частью ужасных по своей природе переходных эпох. Но зачем им всуе злоупотреблять?! Вчитаемся хотя бы в заголовки газетных публикаций, вдумаемся в их смысловое наполнение: "Мафиози (имярек) как символ русского сопротивления", "Предатель (имярек) как истинный русский патриот", "Ученый (имярек) как пример трусости" и т. д.
Есть серьезные основания говорить о попытке внедрения в общественное сознание, если можно так выразиться, нового типа патриота, т. е. образ пламенного предателя национальных ценностей. Проще говоря, русский патриотизм превращают в вертеп антисоветских диссидентов и духовных власовцев.
Любопытно, что тон сему задает писательская братия и академики, страдающие избытком эготизма, подобно нашему "пророку и небесному избраннику". Народный художник России Сергей Харламов, талантливый и несколько наивный, рассказывает: "Отпевали писателя (В. Солоухина. - Н. Ф.) в храме Христа Спасителя, отпевали торжественно, по-царски. На панихиде присутствовал Св. Патриарх Московский и всея Руси Алексий II, который, отдавая дань писателю, сказал, что Владимир Алексеевич был первым, кто обратил внимание общественности к своим историческим корням. Меня поразило, что он не сказал, допустим, "один из первых", а именно "первый", помянув добрым словом и "Письма из Русского музея", и "Черные доски", и другие его произведения. Среди присутствующих на панихиде был А. ". Солженицын, он стоял в полуметре от меня. Так вот после слов Патриарха о том, кто был первым в этом направлении (думаю, что первым Александр Исаевич считает себя, дай Бог, если не так, ошибаюсь), Солженицын ушел, не дождавшись конца панихиды, меня это сильно смутило - уходить, когда Патриарх продолжал еще отпевать писателя, с кем он, Александр Исаевич, был хорошо знаком... Владимир Алексеевич, когда был в Америке, тайком от своей группы приезжал в Вермонт навестить изгнанника. В то время, когда другие из группы бегали по магазинам, делая себе покупки, два писателя, уединившись, беседовали между собой и отмечали праздник Благовещенья, попробовав испеченных к этому дню жаворонков. Владимир Алексеевич часто об этом рассказывал. Так вот Александр Исаевич, не дождавшись конца панихиды, ушел. "Он видит только небо и себя", - сказал о нем после ухода известный писатель, один из ближайших друзей покойного, его сокурсник"2.
Впрочем, он не одинок в своем устойчивом проявлении эготизма. Можно назвать имена одного-двух "живых классиков" (нередко употребляемый теперь термин), причисляющих себя к патриотам-сталинцам, но, как и Солженицын, страдающих сильно преувеличенным мнением о своей личности, о своих литературных достоинствах и прочее. Это стиль их жизни, за которым скрывается недобрый оскал. Когда одна из газет собралась напечатать письмо к Солженицыну Петра Григоренко, где выпущенный из психушки опальный генерал не вполне соглашался с некоторыми оценками писателем редакторской деятельности А. Твардовского в "Новом мире", то, прознав об этом, супруги Солженицыны сумели остановить печатание тиража этой газеты. Таково их понимание правды и порядочности.
Однако ж вернемся к прорицателю из Твери. "В памяти потомков Солженицын останется прежде всего как яркий художник слова. Гражданин, пламенный защитник чести и достоинства русского народа (...), он был и остается писателем-правдоискателем, служащим России честно, бесстрашно, целеустремленно, самозабвенно, не за страх, а за совесть. "Жить не по лжи" - это не только нравственный принцип творца, но корневая суть его идейного и эстетического облика". Тут, сдается, господин Юдин окончательно впал в нервно-сумеречное состояние и мы оставляем его на попечение крутых "патриотов". Пусть разбираются в этом почти гоголевском герое, помните: "Такой уж у него нрав-то странный: что ни скажет слово, то и солжет, он-то и сам не рад, а уж не может, чтобы не прилгнуть - такая уж на то воля Божия".
Гораздо важнее другое - это падение эстетического вкуса в обществе, грубое смешивание литературы и политики, а равно и крайне низкий профессиональный уровень пишущих о современном литературном процессе, сложном и противоречивом. Какое дело необычайно шустрым и циничным радетелям до жгучей ненависти "обустроителя России" (сколько их выпрыгнуло из темных углов на нашу голову!) к русскому народу ("Нет на свете нации более презренной" и т. д.) и что им до злобной клеветы Солженицына на великую отечественную литературу - классическую и советскую.
Его творческую и личную судьбу нельзя рассматривать вне той среды, в которой протекали его зрелые годы, а она, эта среда, - здесь и там, "за бугром", - враждебна по отношению к коренным интересам России. Отсюда фанаберия. Отсюда же - патологическая зависть к гениальному сыну социалистической цивилизации Шолохову. Увы, измученного тяжелым недугом художника слова по сути никто из популярнейших "инженеров человеческих душ" так и не защитил от грязных солженицынских инсинуаций. Струсили? Хроническая леность мысли или отсутствие таковой? Меж тем он и в наши дни тиражирует свои гнусные пасквили... О чем это свидетельствует? О том, что время не властно над вражьей ненавистью, завистью и неразумением, если душа закрыта для истины и милосердия... Сегодня он заявляет: "Я нисколько не раскаиваюсь!" Стало быть, дело гораздо серьезнее, нежели это представляется литературным любителям консенсуса из "спецназовского ордена", то бишь "наших". Мы еще будем иметь возможность убедиться в том, что нынешние неистовые ревнители национальной культуры принадлежат к особой категории "знатоков" и "патриотов", присвоивших себе право безапелляционного вкривь и вкось суждения о всех без исключения общественных явлениях - в том числе и об искусстве.
А сейчас напомним о том, что оный Исаевич, выступающий в маске мудреца и пророка, никогда не скрывал своего презрения к современным "полуклассикам" и "классикам". И как знать, не вспомнил ли он со злорадством свое изобличение писательской верхушки 70-х годов в безмыслии и безволии теперь, четверть века спустя, когда московские труженики пера подобострастно одарили его премией имени Л. Н. Толстого, а Институт мировой литературы Российской Академии наук планирует издать прижизненное академическое полное собрание его сочинений, чего в истории изящной словесности не бывало. Горько и стыдно. Такого позора русская литература не знала.
Есть и другая разновидность нынешнего литератора, творческие и моральные корни которого переплетаются с солженицынскими. Пять лет назад мне приходилось писать о том, что она, эта разновидность, отличается шаткостью воззрений, двойственностью образной системы и характера стиля, свидетельствующих о глубоком внутреннем разладе, может быть, до конца не осознанном самим писателем. Таков Валентин Распутин - человек двоедушия, гиперболы и импульсивного мышления. В свое время озвучивший в простоте душевной идею независимой России, то есть выхода ее из СССР, член Президентского Совета (при Горбачеве), орденоносец и лауреат, на словах ратующий за правду и только за нее - и этот человек в трагическую для народа годину вдруг утратил былой задор и беспомощно и жалобно запричитал, повторяя публицистический вздор В. Розанова о чуть ли не исконной вине отечественной литературы. "Какая-то тайна русской литературы, - утверждал Распутин, - самая великая в мире, первая по художеству, по нравственности и духовной силе внушения... второй раз за столетие играет немалую роль в разрушении России". (К тому распутинскому пассажу нам придется еще возвратиться.) Полноте, не было такого! Хотя бы по той простой причине, что все выдающиеся русские писатели были государственниками - от Державина, Пушкина, Гоголя, Достоевского, Л. Толстого и Лескова, вплоть до А. Толстого, Маяковского и Шолохова. " тут слукавил "живой классик". Вышеприведенное утверждение о разрушительной роли "самой великой в мире литературы" понадобилось ему для обоснования его же утверждения, будто посетил наконец сей мир "избранник российского неба и российской земли", "великий изгнанник", то бишь Солженицын, который "обустроит Россию", наконец.
Позднее он с подкупающей искренностью будет утверждать, что писателей "народ выдвигает для того, чтобы защищать совесть, веру и красоту", а посему должны они сворачивать с пути противостояния антинародном режиму, занявшись культурой и пропагандой нравственного выживания. "Мы сумасшедшие, которые остались в меньшинстве... Нынешняя обстановка в России едва ли сменится скоро... Тут другого выхода нет, лучше поворачивать свои знамена обратно... будем собирать подписи в защиту нравственности". Уместно ли укрываться в обитель смирения, тишины и благостного самосозерцания в то время, когда надвинулась смертельная опасность быть или не быть России? Но именно таким способом, кажется ему, да еще песнями-плясками народ может сохранить свой статус. "Знаете, чем проверяется твердость каждого народа?" - обрушил 18 июня 1995 года Распутин вопрос на участников пленума Союза писателей России, собравшихся сеять "разумное, доброе, вечное" в Якутске. Само собой, мало кто знал о спрашиваемом, а те, кто смутно догадывался, молчали на всякий случай. Тем временем оратор продолжал рассуждать таким образом: "...а таким вот фактом - соберите случайных, неподготовленных 20-30 человек и заставьте их спеть народные песни. Если споют - крепок этот народ. Если не споют - нет".
Весельчак, право, сей теоретик "народной твердости". Однако ж, сдается, на фоне проповедей смирения, тишины и песен четко вырисовывается профиль трезвого политического расчета. Иначе зачем понадобилось баловню советской власти (орденоносец, лауреат, депутат, член Президентского Совета, Герой Соцтруда - не много ли для писателя его уровня?) шпынять огулом все, что было, как он выражается, "при коммунизме", дескать, "все мы одинаково страдали от вселенской длани коммунизма, трудящейся над выправлением каждого человека на одну колодку"... Теперь же, т. е. начиная со второй половины девяностых вплоть до сегодняшнего дня, он первостатейный патриот, защитник социальной справедливости и руководство КПРФ им не нахвалится.
Вышеприведенные речения Распутина сильно смахивают на нелепые россказни ученого-богослова о том, как святой Дионисий облобызал свою отрубленную голову... Разница, мнится, лишь в том, что богослов последовательно исповедовал высокую веру, а наше литературное светило надеется только на одного человека, т. е. бывшего "великого изгнанника" и "избранника российского неба и российской земли". Между тем о земных делишках, а не о небесных деяниях сего избранника становится известно больше и больше. Нашумевший в свое время "Архипелаг ГУЛАГ", вышедший в свет за его подписью, как поведал в своих мемуарах дипломат и разведчик Бим, плод американских спецслужб. "Когда мои сотрудники в Москве принесли мне ворох неопрятных листов за подписью Солженицына, я вначале не знал, что делать с этим шизофреническим бредом. Когда же я засадил за редактирование и доработку этих "материалов" десяток талантливых и опытных редакторов, я получил произведение "Архипелаг ГУЛАГ". Мастерски проведенная по всему миру реклама этой книга нанесла мощный удар по диктатуре пролетариата в СССР".
Тут нельзя обойти молчанием геркулесовы подвиги несравненного Сергея Залыгина, опубликовавшего огромным тиражом "Архипелаг ГУЛАГ" под крышей "Нового мира". Попытке внедрить в растерзанное сознание читателя имидж "великого писателя" Залыгин, как известно, посвятил всю оставшуюся жизнь. Из его признаний явствует, что солженицынские книги дали ему в смысле исторических и прочих знаний больше, чем сотни томов других самых разных авторов. Вполне возможно. Человек редчайшей учености, которой овладел еще в отрочестве, затем укреплял чтением научно-популярных книг по мелиоративному делу и своих собственных сочинений, Залыгин мог чем-то развлечься и не заметить, что сочинения его кумира полны тотального недоброжелательства, лжи и вопиющей безграмотности, фактической и стилистической. А как понимать его столь же несуразную, сколь и забавную филиппику - в связи с реакцией Думы наречь "обустроителя России": "...ржали ему в лицо (...), мол, Солженицын никому не нужен (...). " это о человеке, который сыграл в нашем демократическом сознании роль не меньшую, чем Толстой". (Выделено мною. Н. Ф.)
В своем писании "Моя демократия", опубликованном в последней книжке за 1996 год "Нового мира", Залыгин просит считать недействительным написанное им при прежней власти по причине, надо полагать, двуличия и неискренности автора. Хочется успокоить этого человека, чтобы понапрасну не волновался, дело в том, что его конъюнктурные опусы давно забыты современниками, прочно и навсегда. Сервилизм Залыгина всегда был секретом Полишинеля.
Увы, к завершению этой скучной истории мы приступаем в самом подавленном и меланхолическом настроении, какое когда-либо стесняло человеческую грудь, преисполненную самых дружеских чувств к мастерам, виртуозам, утонченникам и проста честным труженикам пера.
Распутин как верный единодум и соратник Залыгина опубликовал в газете "Советская Россия" (27 фев. 1997 г.) большую статью "Мой манифест". В общем, ничем не лучше и не хуже своих прежних публицистических выступлений, если бы не ее повышенный менторский тон да попытки коснуться больных точек современного литературного процесса. Уже в начале своего манифеста автор, как говорится, берет быка за рога. "Сейчас, - пишет он, - среди молодых и не в меру честолюбивых писателей принято заявлять манифесты. Только я, не читающий всего, знаю с полдюжины. Есть среди них совсем срамные, любующиеся своим бесстыдством, есть грубые, "ново-русские", с крутой лихостью расправляющиеся со "стариками", которые раздражают молодых уже тем, что свои книги старики не собираются -забирать в могилу, есть манифесты пошлые, есть всякие. Не стоило бы обращать на них внимание, если бы на все лады не повторялся в них один и тот же мотив о смерти русской литературы. Молчать в таких случаях - вольно или невольно соглашаться с ними".
Неужто "срамные", "бесстыдные", "грубые", "расправляющиеся со "стариками"? Экая невоздержанность, можно сказать, этих "молодых и не в меру честолюбивых", путающих в народ возмутительные манифесты. Ату их!
Поверим. Распутину на слово и, рискуя вызвать его гнев, поинтересуемся, а не задавал ли он себе хотя бы таких вопросов: что является причиной то и дело возникающих пересказанных им злокозненных манифестов? Что достойного вели-' кой русской словесности создали писатели старшего поколения за последнюю четверть века? "а какие такие заслуги перед нынешней литературой все те же авторы - Михаил Алексеев, Валентин Распутин, Василий Белов, Сергей Есин, Юрий Бондарев, Виктор Лихоносов (иные множество раз) - награждаются премиями?
Пикантность ситуации состоит еще и в том, что иные отреклись по сути от прежнего типа жизни, а стало быть, и от своих сочинений, посвященных ей. Скажут: так "свои", опять же "патриоты" и почти "живые классики"... Именно в этом пора четко определиться - литература слишком серьезное дело, чтобы им можно было поступиться, превращая его в материальную базу для поддержания высокого уровня жизни узкого круга людей.
Далее. С большой настойчивостью утверждает Распутин, будто "старики" раздражают молодых уже тем, что "свои книги не собираются забирать в могилу", а в манифестах представителей нового поколения писателей повторяется "один и тот же мотив о смерти русской литературы". Но об этом никто и не говорит - речь идет о закончившемся, исторически исчерпавшем себя периоде, этапе развития национальной литературы, о желании серьезно разобраться, с какими ценностями двигаться вперед, а что и вовсе отбрасывать как мешающее развитию. И слава Богу, что этим озабочена молодежь. Другое дело - форма высказывания - тут следует оставаться в корректных рамках. Надо однако же признать, что в создавшейся ситуации, когда пытаются все пустить на слом, не до галантерейного обхождения. Меж тем автор "Моего манифеста" умалчивает об общеизвестном факте, а именно: некогда знаменитые мэтры отстранение, равнодушно взирают на состояние современного художественного процесса, мол, литература кончилась на них, все в прошлом.
Оставим в стороне рассуждения о том, что неприлично, как он выражается, "физиологическое вылизывание мест, которые положено прятать", что "русский народ склонен к раздорам", а "русский человек занят духом, то есть стал воплощением духа", равно как и другие не менее достойные глубокого ума материи. Вернемся к творческим проблемам. "Литература, говорит Распутин, - у нас явилась тем, что не измышляется, а снимается (! Н. Ф.) в неприкосновенности (?! - Н. Ф.) посвященными с лица народной судьбы" по причине, надо полагать, того, что она "с XIX века украсилась художественно и чувственно". Возможно, ему из прекрасного сибирского далека сподручнее видеть, каким способом "снимается в неприкосновенности", да притом "с лица народной судьбы". Поэтому-то писателю доподлинно ведомо, что произойдет с нашей изящной словесностью в обозримом будущем: "К нашим книгам вновь обратятся сразу же, как только в них явится волевая личность, - не супермен, играющий мускулами и не имеющий ни души, ни сердца, не мясной бифштекс, приготовляемый на скорую руку для любителей острой кухни, а человек, умеющий показать, как стоять за Россию, и способный собрать ополчение в ее защиту"3.
Стало быта, тут уж нечего мудрить о мучительных поисках новых форм и идеалов, об овладении четким художественным Мировоззрением, наконец, о глубоком сознании, что "литература - это тяжелое, требующее великого духа поприще" (Н. С. Лесков). Как бы то ни было, "Мой манифест" со всеми его расплывчатыми словоупотреблениями - в отличие от резких критических заявлений молодых писателей - составляет впечатление чрезвычайной легкости в суждениях. Что же из сего следует? Как видим, даже самые возвышенные души и самые изобретательные умы из писательской среды, обнаруживая склонность к обобщениям, готовы видеть в "волевой личности" и прочих "Национальных величинах" панацею от всех литературных бед. Но не смешно ли это?
И последнее. У Валентина Григорьевича, как у любой пытающейся масштабно мыслить личности, есть свои излюбленные темы, к которым он кстати и не кстати возвращается, варьируя их. Среди них, Как многие заметили, солженицынская. Даже в своем высоком юбилейном слове он не мог обойти ее. В контексте оригинальнейших пассажей о "яркой, мускулистой" литературе и общественном мнении и, само собой, о предателях, ворах и проститутках нашлось место (в юбилейном интервью) и для упомянутой выше проблемы: "Кстати, советская цензура сделала Александра Солженицына мировой величиной, а теперешнее "демократическое" мнение, укорачивая Солженицына, сделало его, что еще важнее, величиной национальной"4. Два месяца спустя он заявит: "Я все больше соглашаюсь со статьей Солженицына "Как нам обустроить Россию"5.
Сильно поднаторевшие в остроумных словопрениях лучшие литературные умы теряются в догадках теперь - в какой распутинской ипостаси предпочтительней являть народу сего Достославного мужа: как "посланника российского неба и земли" или как "мировую величину", а может быть, как "величину национальную". Могут спросить, о ком из всей литературы Распутин из года в год твердит только в превосходной степени? Конечно, все о нем. Причем без всяких доказательств. А с другой стороны - кто из русской классической и советской литературы удостоился похвалы (обругал всех, об одном Чехове, обмолвился, мол, "чистая душа") Солженицына? Один - "Распутин - нежная душа"6.
Долго ждал Распутин этого сладостного мига, наконец свершилось: "великий изгнанник", проклятый народом за предательство, указал на него как на своего преемника, одновременно прихватив за тридцать сребреников его чистую душу".
Часто спрашивают, - кто с ядовитой усмешечкой, а кто с искренним желанием разобраться в сложных проблемах современного художественного процесса, - об эмигрантской литературе и русскоязычных писателях. Непростые вопросы, и вряд ли на них можно дать однозначный ответ. Русские писатели, среди которых были выдающиеся мастера слова, после революции по разным причинам вынужденные покинуть Родину - это одно, а беглые в 60-80-е годы по собственному почину русскоязычные авторы (среди которых ни одного мало-мальски крупного дарования) и ненавидящие Россию, "эту страну", для них - совсем другое. Это определяет и адекватное отношение к ним - к первым с чувством утраты родного и близкого, ко вторым с презрением, а иногда - с омерзением.
Теперь в Россию наезжают эмигранты так называемой "третьей волны", которые считают себя гонимыми за правду. За какую правду? А многие ли испытывают радость при виде мест бывшего проживания? Напротив! Требуют особого к себе отношения за "страдания", выражения восторга перед их божественным даром, оставшимся невостребованным, и прочее. И при этом презрительно щурятся, поучают, покрикивают. А один, подражая своему злейшему врагу, в зафрахтованном иностранной фирмой (Би-би-си) вагоне, прокатился из Владивостока до Москвы, изображая из себя мессию, ступившего на землю покаявшихся грешников, - и все это, заметьте, исполнялось с болезненным наслаждением и превеликой серьезностью, достойной гоголевского поручика, примерявшего за ночь четвертую пару новых сапог. Теперь он изображает из себя патриота, борца за права русского народа - и находит понимание и поддержку близких по духу ему. Хотя мир не знал в литературе более зловещей фигуры.
Иосиф Бродский был настроен отнюдь не на балаганный лад.
Когда-нибудь придется возвратиться.
Назад. Домой. К родному очагу.
И ляжет путь мой через этот город (Ленинград. - П. Ф.).
Дай Бог тогда, чтоб не было со мной
Двуострого меча.
Вот еще один пример. Томим желанием лишний раз плюнуть в сторону России, своей родины, Абрам Терц, то бишь Синявский, радовался: "Когда мы уезжали, а мы делали это под сурдинку, вместе с евреями, я видел, как на дощатом полу грузовика подпрыгивают книги по направлению к таможне. Книги в связке, как лягушки, и мелькали названия: "Поэты Возрождения", "Салтыков-Щедрин". К тому времени я от себя все уже отряс". Видите, все отряс, т. е. смахнул с башмаков пыль страны бывшего своего проживания, и все кануло в Лету. "Но они прыгали, и прыгали, и прыгали... Книги тоже уезжали, - восторженно продолжает Синявский. - Я только радовался (...) Мы уезжали навсегда.Все было кончено и забыто..." А после он матерно погрозит: "Россия - сука, ты еще ответишь за это!"
Реванша жаждали, выходит. В 1987 году, когда, как полагали многие, уходила в небытие эпоха, при которой, по убеждению Даниила Гранина, "литературе пришлось жить среди закрытых, запечатанных дверей, запретных тем, сейфов", и наступали светлые дни радости и свободы, распахнувшей все двери и границы, Василий Росляков с присущей ему ироничной интонацией констатировал: "Вот и обрисовалась мало-помалу картина нашего сегодняшнего дня. Что в нем главное? Радость раскрепощения мысли, торжество гласности и правды. Правда всегда значилась на знаменах русской литературы. Потом потихонечку она стала выцветать, а сегодня снова с прежней силой засияла на этих знаменах. Но в этом общем празднике свободы мысли и слова что-то такое улавливается постороннее, хотя, может быть, и неизбежное в таком стремительном обновлении. Что именно? Какой такой посторонний оттенок? Когда-то на экзаменах по вождению автомобиля мне достался вопрос: как своевременно определить утечку тормозной жидкости? До сих пор помню вычитанное в "Правилах", потому что оно показалось как бы не совсем грамотным: "на запах и на запыление". И вот, пытаясь разобраться, найти слово, которое выразило бы мое ощущение чего-то постороннего в нашем празднике, я то и дело неизвестно почему возвращаюсь к незабытому до сих пор определению утечки тормозной жидкости. И, пробуя трудноуловимый оттенок на запах и на запыление, я невольно натыкаюсь на слово "реванш". Нет ли, думаю, в нынешней картине литературной жизни этой посторонней примеси реванша, в самом широком значении этого слова". Тринадцать лет прошло с момента написания В. Росляковым статьи "Реванш", но она все также звучит актуально.
...О, наш брат сочинитель любит "отливать пули" самых невиданных конфигураций, а потом обернется - как бы и не он сие сотворил. Вот, скажем, письмецо, направленное в комиссию по толстовским премиям. Ничего забавнее не приходилось читать в последние годы. ""з номера тридцатого "ЛГ", - пишет автор, известный в основном своим богоискательством,- я узнал, что выдвинут в число кандидатов на соискание литературной премии имени Л. Н. Толстого. Но, во-первых, меня никто не спрашивал об участии в конкурсе, во-вторых, быть даже соискателем толстовской премии я не могу, так как полностью разделяю взгляд на Л. Толстого отца Иоанна Кронштадтского и других православных мыслителей. Это мнение никоим образом не умаляет моего уважения к другим участникам конкурса, но меня из их числа прошу исключить". Пристало ли Крупину-святоше браться за столь рискованное и далеко не богоугодное предприятие? И не богохульствует ли он, низвергая (своим поступком) в геенну огненную душу чистую свою? В гневе своем забыл он даже, что знаменитая взаимосвязанная триада - преступление, наказание и искупление - приложима только к живым, а всякая попытка навязать ее историческим личностям сильно отдает амикошонством... Да, гордыня обуяла смиренное сердце сего беллетриста. Как бы то ни было, после ознакомления с вышеозначенной депешей нам пришлось незамедлительно обратиться в Комиссию с просьбой уважить обиженную знаменитость и заменить премию Л. Н. Толстого на премию В. Н. Крупина, одновременно рассмотрев правомерность пребыванияавтора "Войны и мира" в ряду величайших художников всех времен и народов. Комиссия, как вы догадались, не вняла мольбе нашей. А ведь обидели человека ни за что, ни про что. Нет, не умеют у нас ценить талант! Хотя мир не без добрых людей: газета "Московский железнодорожник" учредила премию имени Платонова; которая, как писали, присуждена "великому русскому писателю Владимиру Крупину". На этот раз он не возражал.
Услужливый разум как бы ненароком подбросил идейку: а не сочинить ли для всеобщего обозрения своего рода манифестах с нижайшей просьбой к коллегам почаще размышлять о смысле жизни и ее горестях, о том, зачем приходит человек в этот мир и пристало ли писателю, которого оставило высокое творческое дыхание, терпеть презрительное равнодушие новых поколений ради того, чтобы продлить свое пребывание на литературной сцене. (Кстати, заметили ли вы, как тщательно пожилые актрисы избегают яркого освещения?) Быть может, тогда гораздо меньше появлялось бы сочинений, широко известных узкому кругу ограниченных людей?
Но ближе к делу. Знакомы ли вы, читатель, с сочинением Александра Байгушева "Сатанинские признания закулисного человека". Так вот, если у Крупина комическое в основном проявляется на бытовом уровне или в моменты его глубочайших конфликтов со Львом Толстым, то Байгушев, уверяю вас, мастер создавать подлинно комические ситуации и комедийные характеры даже на фоне драматических событий, судя по "Сатанинским признаниям"... Но, сдается, он не ведает о своем редкостном таланте.
Позвольте маленькое отступление. Как известно, комический писатель это не шутник-весельчак какой-нибудь, не жизнерадостный остряк, потешающий публику словами-побрякушками. Нет, настоящий юморист - это человек по большей части серьезный и несколько грустный, порою подвержен меланхолии и склонен к уединению. Он знает истинную цену оптимизму и сладким упованиям, и далеко не в восторге от расхожих человеческих добродетелей. При этом юморист обладает еще одним качеством: веселостью духа - не нрава, подчеркиваем, а духа.
У нашего автора дарование несколько иного склада - он превращает мир (события разворачиваются в семидесятые годы) в сплошной балаган, над которым в гордом одиночестве царит Байгушев же. Так сказать, мощный луч аналитического мышления позволяет ему проникнуть в самые потаенные уголки жизни высших слоев общества и безбоязненно обнажать его язвы.
Сам сатана будет корчиться от зависти и свихнет себе челюсти, ежели они имеются у чертяки, от безудержного хохота. Так, с беспредельным комизмом изображает Байгушев игру в подполье внутренних диссидентов правого толка, то есть "сопротивление" советской власти краснощеких "тридцатилетних мальчиков". Уморителен рассказ о том, как усилиями героя (Беклемишев - не Байгушев, хитро намекает автор) и его соратников в мгновение ока была покрыта густой сетью "русских клубов" вся страна - от Риги до Магадана" - и только неосторожные любовные похождения Беклемишева свели на нет всю эту подпольную кутерьму, а русская нация продолжала "превращаться в послушную "иудомасонам" рабскую "новую историческую общность советских людей". Зато Беклемишев не поддался чарам "полукровки из выкрестов" по причине святой веры в торжество "русской идеи", как ее понимает .Байгушев. В сцене искушения автор поистине достигает высот комического. "Арсений! Тебе хорошо?.. Зачем тебе хранить свой обет?.." - в раже воспрошает искусительница Вилькина. "Православная Русь, - ответил я, - погрузилась в безбожную мглу. Я, наверное, блаженный в деда, что не приспосабливаюсь ко мгле. А ты вот приспособилась. Но зачем меня с собой тащишь?" На что женщина, оскорбленная неудачей обольстить стойкого православного христианина, как и подобает в комических ситуациях, отвечает: "Придурок! Вы все националисты, помешались на иудаизме... Я ведь все-таки немного дочь Самсона. Говорят, в моем роду действительно есть пылкая иудейская кровь. Ладно, вставай с постели"... Право же, подобные сочинения пригодны только для тех, кто хочет окончательно свихнуться на почве "жидомасонских теорий". Видимо, теперь не найдется охотников отрицать наличие сильно развитого чувства юмора у Байгушева? "ли, может быть, об этой истории, включая дискуссию о высоких материях со шлюхой в постели, сей летописец нравов семидесятых поведал самым серьезным образом?
Несомненно одно: воробей, переночевавший в конюшне, не станет наутро лошадью. Но сочинителем в наше время может стать почти каждый, особенно если не лишен наблюдательности и любопытства. Приведем то место из байгушевского сочинения, где он воссоздает облик своих любимых друзей-героев, составивших гордость "русских клубов". Заметьте, это реальные личности и вполне приличные граждане теперь уже российского государства. Так вот, среди тех, кто шел в дерзновенные "русские клубы" сплошным потоком (оставляем в стороне крупные исторические фигуры вроде Юрия Прокушева и Валерия Ганичева) и являвших "самый цвет русской молодежи", были литераторы, историки, критики. Позволим себе привести выразительный, полный скрытой гордости отрывок. Он несколько длинноват, но стоит внимания. "Сергей Николаевич Семанов, будущий блестящий заведующий книжной серией "Жизнь замечательных людей", сделавший из этой серии самое популярное русское чтение, а затем - главный редактор русского защитника, храброго журнала "Человек и закон". "а ним следуют не менее примечательные и редкостные по своим достоинствам личности. "Литературовед Олег Николаевич Михайлов, вернувший Родине подло отторгнутое наследие великого эмигранта Ивана Бунина, автор блестящих биографических романов о поэтах и полководцах. Переводчик лучших западных писателей и храбрейший публицист, бывший суперразведчик Анатолий Дмитриевич Жуков. Необыкновенно проницательный, аналитичный, как Рихард Зорге, критик Анатолий Петрович Ланщиков". Все как на подбор "блестящие", "храбрые", "аналитичные" и "необыкновенно проницательные". Уже этого перечня имен было бы достаточно, чтобы восхититься "цветом русской молодежи" семидесятых годов.
Но несравненный Байгушев решил сказать до конца кто есть кто. "Быстро вступив в Союз писателей России, - продолжает он, - эти "ребятки" составили его бесстрашную боевую когорту, а в "русском клубе" нашу знаменосную роту. От черного кожаного пиджака Димы Жукова, председательствовавшего на самых острых "вторниках", веяло родной "черной сотней", Ослябей и Пересветом, славой железных георгиевских кавалеров. Это наш ударный правый фланг. На левом же процветали "либералы". Энциклопедически образованный "западник", элегантный как рояль Святослав Георгиевич Котенко... Шекспировед и влюбленный в скачки конюх, молодой профессор Дмитрий Михайлович Урнов, поразивший Англию своим аристократическим знанием лошадей и английской поэзии. Поклон ник Константина Леонтьева (ах он, этот "византизм") и тогда отверженного Андрея Платонова критик Виктор Чалмаев... На конец, неизменная парочка "возмутителей общественного спокойствия" Петр Васильевич Палиевский и Вадим Валерьянович Кожинов. Палиевский, тридцатилетний пухлощекий мальчик со сладкой улыбочкой, с которой капали засахаренные капли убийственного яда, блистал остроумием. Кожинов, напротив, рубил оппонентов, как шашкой лозу с лихого плеча". Браво! Народ должен знать своих героев.
Комическое - это внезапная перемена ожидаемого неожиданным, несоответствие формы содержанию, редкое смешение разных смысловых рядов, что с блеском демонстрирует Байгушев: энциклопедист, элегантный как рояль, критик, аналитичный как Зорге, влюбленный в' сказки конюх и знаток английской поэзии, возмутитель общественного спокойствия и тридцатилетний пухлощекий мальчик и т. д. Чувствующий свое призвание юморист облачает любимых героев в скомороший наряд и, улыбаясь, ведет их в... сумасшедший дом. Наш же автор- человек исключительных способностей, хотя и не осознавший своего блестящего комедийного дарования, напротив, с хмурым видом правдолюба выталкивает своих единомышленников на балаганные подмостки, будучи уверенным в своей доброжелательности и благородстве.
А почему бы и нет! Байгушев, оказывается, хорошо знает подлинную сущность своих героев. Его "ребятки", быстро состарившись, так и не успели набраться ума-разума. Приглашенные в Америку (иные потом стажировались) в мае 1990 года, они явили убогую "мировоззренческую оснащенность", что лишний раз вселило уверенность наших недругов в правильность курса, взятого ими на разрушение СССР. На их примере А. Яковлев продемонстрировал своим американским друзьям крайнюю шаткость убеждений патриотической интеллигенции... Ст. Куняев живописует, как вместе с заокеанскими хозяевами они пылко мечтали о возрождении грядущей России, о том, что "скоро упадут последние баррикады, которые были созданы искусственно и так долго разделяли нас, и любой русский человек по своему усмотрению сможет в любое время ездить из России в Америку, из Франциско в Россию" (Эрнст Сафонов). Теперь редактор "Нашего современника" сетует, что в то время они "еще не задумывались о том, что многие из тех, с кем мы обнимаемся... бывшие офицеры и солдаты власовской армии, мы еще не подозревали (игра в святую простоту! - Н, Ф.), что рано или поздно они потребуют от нас проклясть победу в Великой Отечественной, отречься от крови, пролитой нашими отцами и старшими братьями, и склонить голову перед лживым миром о том, что Советский Союз победил Германию лишь потому, что Сталин забросал телами солдат жерла немецких орудий и гусеницы "тигров". И ни один из этих "незадумываюшихся" не одернул распоясавшегося хама, который издевательски распевал советские песни, чем вызвал восторг бывших власовцев, кои "почувствовали в тот момент некую свою историческую правоту в противостоянии "совдепии", "коммунистам", "Сталину" (...) на их глазах высмеивалось и умалялось не кем-нибудь, а представителями той державы и той эпохи, с которой они вели борьбу не на жизнь, а на смерть"7.
Увы, О. Михайлов не один такой. Устами своего любимого героя Юрья первый заместитель Председателя Международного сообщества писательских союзов А. В. Ларионов, тоже первостатейный патриот и сын отечества, декламирует задним числом (роман "Лидина гарь" впервые вышел в 1981 году): Мы - каторжники социального эксперимента (...) Мы тягловые лошади ядерной сверхдержавы, которая обеспечивает нам жизненный уровень не выше пелунищенского существования, все остальное отнимая у нас, без нашего на то согласия. Но самая большая кара пришлась на русский дух. Большевики и необольшевики, разного рода революционные и перестроечные инородцы истребляли его повсеместно".
Наш сочинитель один из немногих избежал означенного им "истребления" и теперь сеет "разумное, доброе, вечное". А ведь все это правда.
Изобличая подлинную суть подобных оборотней, заместитель председателя исполкома Международного сообщества писательских союзов Б.Е.Шереметьев (ЭГ, No 34 (411) 2002 года) писал: "Все это даст мне право поставить вопрос: Кто есть А. В. Ларионов? То есть, каковы его гражданские приоритеты, эстетические и политические убеждения. Теперь в пору стремительно обостряющейся идеологической борьбы эти проблемы выдвинулись на первый план. Послушать Ларионова, так всю свою сознательную жизнь он только тем и занимался, что страдал за правду и народные идеалы, терпел муки от советской номенклатуры ("Я всегда был чужой для партаппаратчиков", "Поэтому я в свое время ушел из "Комсомольской правды", а уж в "новейшие разошелся с нынешним главным редактором "Советской России"В.Чикиным, поддерживающим людей все той же партийно-чиновничьей закваски"). С особой недоброжелательностью относится к КПРФ, к ее председателю Г. Зюганову, поскольку эти люди, как он утверждает, "борются не столько за интересы России, сколько за личную долю от }
властного пирога". Короче, остается лишь один "заботник" о России Ларионов. Кстати, оттяпавший у нищенствующих ,' писателей пятиэтажный дом. Что же касается ярлыков "антикйммуниста и антисоветчика" (это вызывает сильное беспокойство у Ларионова), "которыми меня награждают с советских времен и по сию пору, скажу так: я вообще не люблю этого слова ,
"анти" и всегда стремился, чтобы моя критическая позиция (...) была направлена на оздоровлен те советской власти". Тогда как же пони мать его радостный вопль, что "последними выборами президента и Государственный думы фактически навсегда закончился советский век" (журнал "Слово", апрель, No 3,2000 год)?
Да, да, литература и политика чаще всего переплетаются друг с другом, изобличая лицемерие тех, кто пытается противопоставить их в корыстных целях. Прав автор цитированной выше статьи "МСПС не притон, но...", что "и в Союзе писателей России, и в редакциях газет и журналов говорят: иметь дело с А. В. Ларионовым - значит рисковать своей репутацией".
Мир настолько изменился и обрел устойчивую склонность к театру абсурда, что становится все труднее художественно анализировать и объяснять его. В то же время невозможно понять литератора, непредсказуемость которого не подчиняется здравому смыслу и логике его собственных творческих усилий. Разумеется, нельзя все сводить к природе человека и его извечной борьбе за место под солнцем, равно как и к политическому климату общества. Дело гораздо сложнее и далеко не всегда отвечает привычным представлениям о людях творческих профессий. Для многих остается загадкой, как люди, благодаря своей профессии проживающие несколько жизней и которым, казалось бы, на роду написано быть честными, совестливыми и в меру терпимыми, неожиданно обнаруживают качества, постыдные даже для самого невежественного и грубого человека, к тому же ослепленного честолюбивыми замыслами.
Примеры? Юрий Любимов, театральный режиссер, дважды гражданин бывшего СССР (теперь России) и Израиля, любимец прежних и нынешних властей предержащих. Несмотря на все это, для него Россия - была и есть "эта страна", и ее семидесятилетняя послеоктябрьская история (по логике и дореволюционная!) - сплошная полоса "растления, затемнения рассудка, беспросветной лжи". К тому же, в "этой стране людей ценить не умеют!" восклицает он, придавая своему лицу свирепое выражение. Действительно, в 1952 г. ему присудили Сталинскую премию, в 1954 г. присвоили звание заслуженного артиста РСФСР. Мало, мало! Тогда, в 1964 г., его назначают главным режиссером Московского театра драмы и комедии на Таганке. С 1984 г. по 1989 годы г-н Любимов пребывал вне территории СССР (не вернулся из зарубежной поездки, за что был лишен гражданства СССР). В 1989 г. восстанавливается в советском гражданстве и получает должность художественного руководителя Театра на Таганке, хотя продолжает жить' за границей. Причина: у его сына родной язык английский, а в Москве где сыщешь приличный английский лицей. И, наконец, указом президента господину Любимову присуждается звание народного артиста России и возвращается ранее занимаемая им квартира. Увы, такая же "горькая" участь постигла и Дмитрия Лихачева, Эльдара Рязанова, Андрея Вознесенского, Даниила Гранина... Не потому ли все "обиженные этой страной" неумолчно талдычат о рабской психологии русских.
Валентин Пикуль с горечью писал в те годы: "Не хватает дыхания, чтобы жить в полной мере и работать. Хорошо живется только подонкам и диссидентам, но писатели патриотического направления осуждены быть подвинуты на задворки литературы. Такова обстановка". Скажут: тут все ясно, а как объяснить феномен Виктора Астафьева - доселе неслыханного правдоносца и громовержца? Между тем его последние сочинения пропитаны нескрываемым недоброжелательством к русскому народу. Имеется в виду прежде всего роман "Прокляты и убиты" и его комментарий к нему. В письме к редактору журнала "Север" Д. Я. Гусарову он писал 7 марта 1990 года: "Роман должен состоять из трех книг (экую глыбину на себя взвалил и дотянул работу до старости, все зарабатывал хлеб, все готовил себя к "главной" книге, все не решался. А теперь - успею ли? (...) пишу и самому страшно, как это мы пережили? Как стерпели?"). Что стерпели: победу над фашистской Германией? Нет, "коммунистический режим", обеспечивший победу над коричневой чумой. Сам беллетрист об этом говорит так: "Третья книга - послевоенная жизнь брошенных на произвол судьбы фронтовиков, которых обивали уже сами деятели и комиссары, мстя народу за то, что он, дурак, спас им шкуры, добивали голодом, холодом, притеснениями, тюрьмами, лагерями..."
Опубликованные в "Новом мире" две части произведения изобличают автора как человека озлобленного, эстетически и исторически (как бы помягче выразиться!) неэрудированного по причине самодовольства и нелюбознательности. Из-под его "откровений" сочится грязь, ненависть, неправда и словесная непотребщина. "Тот, - пишет он, - кто "до Жукова доберется, и будет истинным русским писателем, а не "наследником". Ох, какой это выкормыш "отца и учителя"! Какой браконьер русского народа! Он, он и товарищ Сталин сожгли в огне войны русский народ и Россию".
Претензия писателя В. П. Астафьева на роль судьи истории по меньшей мере омерзительна.
Полвека спустя после "сожжения России" по-астафьевски, сочинитель "Камешек на ладони", начиненных всяким вздором, Владимир Солоухин провозгласит: "Конец моей Родины не просто близок, а уже наступил". Этот непревзойденный виртуоз гипотетической галиматьи уже "доказывал", что Гоголь "декларативно любил Русь... его всю жизнь мучила одна глубокая тайная любовь, его тайна тайн и святая святых - любовь к католической Польше" и т. д. Откуда у этих господ (сегодня некоторые из них господа и их сиятельства) такая тяга к мимикрии? Видимо, надо все-таки признать, что двойственность человеческой натуры с особой силой проявляется у людей творческих профессий - в своем ремесле они блистают добротой, благородством и искренностью, а в реальной действительности нередко лучше не иметь с ними дела.
IV
Октябрь 1993 года. Залпы танковых орудий, расстрелявших в центре Москвы социалистическую демократию, отбросили человечество на много десятилетий назад, надев на него узду исчерпавшего и обесчеловечившего себя буржуазного образа жизни. Так была открыта одна из позорнейших страниц всемирной истории.
Парадокс нашего общества состоит в том, что оно делает вид или до конца не осознает своего положения - ему силой навязывают хищническую буржуазную идеологию - оголтелый индивидуализм, эксплуатацию человека человеком, пошлые нравы и бездуховную культуру, т. е. все те прелести западной цивилизации, которые целым народам принесли нищету, страдания и геноцид. Меж тем без конца пишут и говорят о смене курса, об общечеловеческих ценностях, экономическом процветании и т. д., но только не о тотальной угрозе для России - о всеобщей духовной капитализации жизни, внедрении буржуазных форм сознания, стремительно растущем мелкобуржуазном мироощущении российской интеллигенции. Что это: паралич национального духа? Эпидемия амнезии?
Впрочем, есть и откровенные признания на сей счет. Недавно в многотиражной газете "Аргументы и факты" главный редактор еженедельника "Завтра" писатель Александр Проханов не без гордости заявил: "Моя газета тоже буржуазная". Конечно, в этом признании много, скажем так, от журналистского мышления (известно, что буржуазия как господствующий класс капиталистического общества в России не состоялась, как того желают "новые русские"), но есть здесь и толика правды - в плане попытки внедрения в общественное сознание коктейля противоположных взглядов и убеждений, всех "правд", в пропаганде мелкобуржуазных воззрений и сомнительных духовных и моральных ценностей - в этом прохановский еженедельник преуспел. " разве он искусно не дезавуалирует свой облик патриотической риторикой, а под прикрытием безудержной патетики порою не стирает грань между классами и идеологиями, между добром и злом? Сегодня уже не кажется случайностью речение заместителя главного редактора "Завтра" Владимира Бондаренко: "У нас нет другого президента, у президента нет других писателей!" Надеялся на ельцинскую лояльность, значит.
Но дело не только в этом. Александр Проханов обладает своеобразным дарованием. Это, по свидетельству карманного критика, в некотором роде дитя "русского авангарда, стилистически далекое от русского традиционализма". Туманно, но сильно выражается сей "мастер фигурного говорения" (А. Платонов). Проще говоря, Проханов видит и оценивает явления действительности сквозь призму своего собственного "я", увенчанного гипертрофированной чувствительностью. Любопытно, что сие он изящно именует "внутренней свободой", "абсолютной свободой", быть может не подозревая, что декларации о свободе подобного рода - давно обветшалый фиговый листок, долженствующий прикрывать срамные места эксплуататорского режима.
"Я, - говорит он, - мучительно искал, где больше свободы". Разумеется, свободы для себя! Далее: "Я руководствовался внутренней свободой". Только она, как видим, движет его поступками, а отнюдь не твердые идейные позиции, не высокие моральные принципы или идеи социальной справедливости. Судите сами: "Газетой я занимаюсь не из-за карьерных или корпоративных интересов. Я этим занялся только потому, что сюда заложены вещи, связанные с абсолютной свободой... Я абсолютный хозяин газеты... Наш коллектив - это орден, братство, спецназ..." Как говорится, каждому свое - и мы не склонны осуждать литератора Проханова за убеждения. Это лишь констатация того неоспоримого факта, что мы имеем дело с образчиком буржуазного индивидуализма и последствиями, вытекающими из его сущности.
В этом свете более отчетливо просматривается концепция его "Последнего солдата империи". Главным пафосом этого, по его словам, "геополитического романа" является тотальное разрушение социалистической цивилизации. Речь идет не только об уготованном физическом рабстве побежденных, но и о рабстве духовном, о рабстве сознания, порождающем бесперспективность всякого сопротивления, ибо нет даже нравственно-психологической почвы для этого сопротивления. Главного героя не просто убивают (так заканчивается повествование) - его бросают в мусорную яму и заливают цементным раствором - навсегда, без следа. Все остальное - его путешествия по горячим точкам планеты, сочиняемая им какая-то странная книга, разговоры с партбоссами, пьяный шабаш в Доме литераторов, где выделяется своим чинным благородством иудейская семья,- все это приправа к катастрофе, глобальной и исторически якобы закономерной... При всем при том следует указать и на умение создавать напряженные ситуации, способность Проханова схватить и запечатлеть яркие эпизоды, блики реальности (встречи с женщинами, ловли и описание бабочек, казнь никарагуанского партизана и прочие).
Все это следствие мозаичности стиля, который можно назвать эмоциональным. Но мозаичность не как выражение мысли и состояния духа, а как заострение движения и эмоции. Не потому ли здесь нет запоминающихся героев и острых конфликтов и отсутствует четко выраженное художественное миросозерцание. Воплощая в образах только их внешнюю сторону, опираясь преимущественно на поверхностное знание действительности, автор лишает персонажей глубокого социального смысла, а повествование историзма.
Во многом это присуще и роману "Чеченский блюз" (1998 г.), посвященному пока еще затемненной странице нашей истории, а поэтому требующей не только осторожности, но глубины и прозрения. Надо сказать, в романе есть точно и тонко схваченные детали и сюжетные находки. Но в целом он разочаровывает, а иногда - рецидивы иррационализма - шокируют.
В "Чеченском блюзе" наглядно проявилась глубина противоречий в творческом сознании писателя. Быть может, резкое снижение жизненной энергии образов и неясность подлинной сути происходящего вынудили автора прибегнуть к мотиву божественного провидения; л
Хотя есть и другие мнения. Юрий Бондарев, например, восторженно пишет об этом сочинении как "о большой творческой удаче" и, прибегая к военной терминологии, заявляет: "Проханов выиграл, а не разыграл сражение". И, высказавшись в том смысле, что лишь та литература имеет живое дыхание и духовную ценность, которая создает нравственное, политическое и чувственное силовое поле, заключает: "Таков новый роман Александра Проханова "Чеченский блюз", вещь очень выдающаяся в современной прозе, незаурядная, я бы сказал, щедростью изображения, скрупулезным знанием военного быта, тщательной литературной отделкой, соединением в письме суровости и нежности. "Чеченский блюз" - сильный и мужественный роман, на мой взгляд, лучшая вещь Проханова, написанная в бессмертных художественных традициях русской прозы". Далее узнаем, что роман "реалистический и умен", что "своей верностью, всегда неудобной правде, своей неординарной талантливостью новый роман Проханова разительно глубок и мудр";8 а посему сочинение Виктора Астафьева "Убиты и прокляты" ему и в подметки не годится... Проще говоря, мы имеем наконец великое произведение, равного которому нет во всей современной русской литературе.
Что тут можно сказать? От художника всегда ждали чего-то большего, чем просто написания картины, оперы, поэмы или романа - в его произведениях должна быть некая одухотворяющая, постоянно действующая сила, способная служить значительным целям жизни, т. е. высоким духовным потребностям. В этом и волшебная сила искусства, и его великая тайна.
Когда автор выпустит в свет злободневный политический роман, погрешив против художественности, либо опубликует роман-хронику, где больше газетных вырезок и документов, чем искусства, или напишет по следам горячих событий талантливый репортаж, мы, отдавая должное его оперативности и публицистическому дару, не станем предъявлять ему высоких эстетических требований - достаточно и того, что сделал в меру своих сил и возможностей. Но мы вправе заявить: "Труд ваш полезен и заслуживает уважения, но не требуйте, чтобы на этом основании признали за вами большой художественный талант и рядом с вами упоминали всуе имена мастеров". А если такой автор подумает о своей персоне Бог знает что и громко станет требовать, чтобы за ним непременно признали титул "талантливый", "выдающийся", мы можем возразить, что в его сочинении отражены лишь внешние приметы реальности. Настоящий же художник, не покидая поля действительности, видит ее глубины и историческую перспективу, служит серьезным целям жизни, которые не исчерпываются постановкой злободневных задач.
Конечно, эстетическое суждение во многом зависит от художественного чутья, вкуса и понимания данной личностью роли литературы (искусства) в жизни. Но вправе ли мы пренебрегать подлинными ценностями явлений литературы? Такой вопрос неизбежно возникает и при настойчивом утверждении Бондарева, будто прохановсий "Чеченский блюз" является гениальным художественным произведением современности. Быть может, так оно и есть... Но не много ли теперь "выдающихся", "гениальных" и, представьте себе, "великих живых классиков" при стагнации изящной словесности?
Весьма существенным для судеб современной литературы является следование заветам великих мастеров слова. Вспомним Гоголя: "Если писатель станет оправдываться какими-нибудь обстоятельствами, бывшими причиной неискренности, или необдуманности, или поспешной торопливости его слова, тогда и всякий несправедливый судья может оправдаться в том, что брал взятки и торговал правосудием, складывая вину на свои тесные обстоятельства, на жену, на большое семейство,- словом, мало ли на что можно сослаться... Потомству нет дела до того, кто был виной, что писатель сказал глупость или нелепость или выразился вообще необдуманно и незрело. Они не станут разбираться, кто толкнул его под руку: близорукий ли приятель, подстрекавший его на равновременную деятельность, журналист ли, хлопотавший о выгоде своего журнала. Потомство не примет в уважение ни кумовство, ни журналистов, ни собственную его бедность и затруднительное положение. Оно сделает ему упрек, а не им: "Зачем ты не устоял против всего этого?"
Но продолжим разговор об острых проблемах и тенденциях, вставших перед нынешней творческой интеллигенцией.
Чем в конце концов объясняется столь быстрое распространение чуждых литературе тенденций в писательской среде, ее поразительное интеллектуальное, нравственное падение и подмена трезвого аналитического подхода к явлениям действительности дурной эмоциональностью? И не являются ли слишком преувеличенными заслуги перед . Отечеством интеллигентов, воспроизводящих якобы "мистическую энергию, пророческую проповедь", .наполнивших "духом, и смыслом патриотическую оппозицию"? Впрочем, приведем отрывок из статьи о пророках и лидерах, написанной пером Александра Проханова. "Нынешнее поколение патриотических интеллигентов, - отмечает он, - утомленных, изведенных, закиданных каменьями и комьями грязи, Божьей волей воспроизводит мистическую энергию, пророческую проповедь, не умолкающую ни на одно столетие среди русских бед и пожаров. Они, русские писатели и священники, крохотная горстка безоружных мыслителей, в страшную осень 91-го года,, когда армия ушла из Москвы и компартия рассыпалась, как комок паутины, они затворились в Доме писателей, соорудили хлипкие баррикады из торшеров и письменных столов, и три дня среди беснующихся победителей отстаивали святыни - священный русский огонь. Именно от этой сбереженной лампады медленно, от свечи к свече, от костра к костру, возрождалось пламя русского сопротивления. Они, интеллигенты, оставили свои перья и рукописи, свои подмостки и кафедры и наполнили духом и смыслом патриотическую оппозицию, соединив в ней "красных" и "белых", коммунистов и монархистов, предотвратили вторую гражданскую войну, претворив пережеванные остатки империи в русское сопротивление". Вообще Проханову присущи не только излишества декоративной красивости, но порою отрыв от реальности и отзвуки мистических "озарений", а высокий слог не всегда уместен.
Однако возникает соблазн задать вопрос: кто они, эта "крохотная горстка безоружных мыслителей", от сбереженной лампады коих "возгорелось пламя русского сопротивления" и прочее? Два года спустя он слегка приоткроет тайну: это он, Проханов и Бондаренко, Свиридов и Шафаревич, это Бондарев и Распутин. ("Завтра", No 32 (349)). Прекрасно.
Но дело, видите ли, гораздо сложнее и прозаичнее, и не интеллигенты, честно сказать, спасли и спасают "священный русский огонь", как выражается автор статьи. Что бы там ни говорили, даже благородная тень "наших" интеллигентов не может закрыть собой мирозданье. Меж тем, продолжает Александр Андреевич, некогда в "гуманитарную элиту", то бишь "элитарную интеллигенцию, входили и Бондарев, и Распутин, и Белов, и Проскурин, и Доронина (...) сейчас они в тени... по-прежнему остаются стоиками (!), аскетами (!)... Они все донашивают последние штаны. У них нет театров, издательств. Они, по существу, остаются (!) старообрядцами"9. Вот до какого блеска может быть доведен пафосный слог, когда за дело берется настоящий мастер словоговорения!
О прохановских стоиках, аскетах и, представьте себе, идеалистах и старообрядцах трудно сказать что-нибудь определенное по причине чрезвычайной деликатности и тонкости предмета. А вот насчет донашивания последних штанов представителями писательской элиты наш автор, кажется, малость загнул. Как стало известно из достоверных источников, на данном отрезке исторического момента вся элита в новых штанах. Хотя не будем строго судить, иной, бывает, и не такого тумана подпустит ради красоты слога.
Смотрите же, что на самом деле происходит с некоторыми пророками и, само собой, лидерами. Позднего Василия Белова характеризуют одновременно и переживания за горькую судьбу народа и вместе с тем благородное побуждение к размышлениям, толкающим его на актуализацию антикоммунистических воззрений а-ля Шафаревич, в основе которых лежит изобретенный этим академиком неотразимый, как ему кажется, принцип: "Коммунизм разрушен в основном руками коммунистовж"10. Хитер "светоч истины" ". Р. Шафаревнч! Нашел оправдание своему оголтелому антикоммунизму. Видите, с каким изяществом путает он коммрасстриг с настоящими коммунистами, взвалив на последних вину за развал великой державы, ими же и созданной. Однако ж лукавит служитель "математической пустоты" (Л. Леонов), ибо он вкупе с давним другом Солженицыным и ему подобными внес свою лепту не только в борьбу с русскими приверженцами народного социализма, но и в развал СССР. "Еще с начала 70-х годов я начал писать о социализме и коммунизме как о пути к смерти, - хвастливо признается он. - И всего труднее мне было оспаривать возражения тех, кто любил эту страну и страшился ее гибели... Сейчас, к счастью, уже не нужно об этом спорить. СССР распался, здесь сейчас соединять нечего..."
Вот почему сразу же после указа Ельцина о запрещении КПСС Шафаревич призвал новую власть создать в России антикоммунистический комитет для борьбы с "последствиями 74-летнего господства коммунистической идеологии", поскольку эти последствия "не могут быть ликвидированы никакими административными мерами". Внешне деликатный и мягкий, он явно не договаривает, какие меры имеет в виду, но дает понять, что в идейной борьбе ему не чужды любые методы подавления инакомыслия. "Целят в коммунизм стреляют в русских" - так определил "патриотизм" Шафаревичей проф. Сергей Кара-Мурза ("Правда", 1999, 20 окт.). В умной статье "Труден путь "к большом народу", посвященной тому же Шафаревичу, Татьяна Глушкова замечает: "...он был, есть и, похоже, пребудет не кем иным, как типичным буржуазным демократом праворадикального толка, который (этот именно толк) позволяет ему принять, как в последние годы, национальную - русско-национальную окраску, допускает перейти на позиции "русского национализма", а в перспективе возможно что и фашизма гитлеровской закваски"11.
Да, "про наших патриотов есть немало анекдотов" (И. П. Мятлев). Сегодня, если судить по дружному хору похвал левых изданий, Шафаревич в доску "наш" и "ногою твердой" попирает патриотическую стезю. Но почему-то замалчивается, что он исповедует свои прежние, по сути антинародные мировоззренческие убеждения. А ведь отсюда его безудержное публичное поношение авангарда сопротивления: "У нас нет оппозиции!"
Что же Василий Белов? " он туда же. Вследствие внутреннего разлада в творчестве писателя заметно усиливается субъективизм, односторонность при освещении исторических фактов и событий. Особенно рельефно проявилось это в последнее время, в частности в романе "Кануны". Пасмурным и тяжелым - без настоящих просветов - предстает здесь крестьянское бытие. Описание коллективизации с какой-то вызывающей настойчивостью подчеркивает ее злое начало, воплощенное в жестокости и страданиях. Впечатление заштемпелеванности и прямолинейности повествования усугубляется ощущением кризиса художественного мировосприятия, расплывчатости эстетических идеалов автора.
Между тем литература не может замыкаться в кругу общественных курьезов и странностей, она обязана исходить из ясных представлений о жизни, давать четкое понятие об идеале, который исповедует писатель. Именно отсутствием этого объясняется резкое увеличение количества героев "без руля и без ветрил", а еще хуже - авторов, стоящих на неясных, вибрирующих позициях. "Нет в мире положения, - писал Салтыков-Щедрин, - ужаснее положения, задавшегося темою "бичевать" и недоумевающего, что ему "бичевать", задавшегося темою "приветствовать" и недоумевающего, что ему приветствовать". Двойственность в убеждениях обнаруживает в писателе совершенно неуместную в его ремесле шаткость воззрений на жизнь. Эти свойства в известной степени присущи и писателю Белову, который изложил свое политическое кредо в статье "Бесстыдство". "Во-первых, - советовал он председателю ЦК КПРФ Г. А. Зюганову, - надо всенародно, искренне покаяться перед народом за раскулачивание и последующий колхозный грабеж мужика. Во-вторых, публично попросить у всей России прощения за многолетнее преследование православной религии. В-третьих, отказаться от марксистских догм и обязательно переименовать партию (в народную, социалистическую или какую иную) просто необходимо, потому что марксизм-коммунизм русскому народу, хотя бы крестьянству, давно набил оскомину". Любопытно, что сие речение достопочтенного "духовного лидера народа"- Василия Ивановича странным образом совпадает с требованиями "демократов" и дает наглядное представление о его сомнительном историзме мышления и двойственности художественной правды. А откуда ему ведомо, что именно набило оскомину русскому народу, а что нет, равно как, кому и как надо каяться перед народом, публично просить у всей России прощения и т. д.? После всего этого теряешься в догадках, что имеет в виду секретарь ЦК КПРФ Юрий Белов, говоря об "откровениях великих писателей России - Михаила Алексеева, Василия Белова, Юрия Бондарева, Валентина Распутина"12. Между тем некорректно путать текущую политику с художественной литературой. Искусство не требует, чтобы его произведения принимали за действительность - это старая вечно живая истина.
Если следовать логике тонкого ценителя идей наставничества Сергея Есина, у "классика деревенской прозы" Белова непременно должны быть отменные школьные учителя крепкой мужской наружности, научившие его мыслить и резать правду-матку, невзирая на чины и звания. Да, учитель, мужчина или женщина, - вот в чем вопрос. "Я пошел, - рассказывает Есин, - утром стричься (...). И вот неожиданно в парикмахерской мы заговорили о школе (...). " вдруг меня впервые как обожгло, что ведь катастрофа произошла... из-за школьного педагога". Подумать только, директор института, можно сказать, государственный человек и такое вызывающее вольнодумство! "А теперь, - продолжает он, - вот понимаю, что большой грех, как это ни странно, лежит там, в школе. Мы не создали возможности в свое время, чтобы пришел в школу учитель-мужчина..." В свете этого открытия бледнеют даже оригинальнейшие его афоризмы, впрочем отчасти маловразумительные: "Дело дошло до того, что в мире нет идей" (ужас какой-то), или "Литература погубила литературу", а пуще того "Идея - это большая редкость, нежели богатство..."13. Тут, право, бездна неслыханного глубокомыслия, и все-таки не так уж далек от истины учитель Р. Бармин со своей резкой заповедью "Найден Родины главный предатель"14: "...причина начальственного гнева Есина в том, что рухнула его концепция "учителя-недоучки", который сегодня четко заявил о себе как Гражданин, чем не может похвастаться массовое писательство, открыто перешедшее в услужение антинародному режиму, в положение оголтелого апологета этого режима. Пример одного Астафьева чего стоит! А демонстрация коллективного холуяжа представителей свободных профессий (среди которых были и писатели, например, Битов, возможно, был и Есин) на встрече с Ельциным в июне 1997 года! Нет сегодня среди писателей Данко... Но навалом имитаторов. Бунт учителей - это восстание масс против имитаторов Государственности, против имитаторов Гражданственности".
Конечно, народный учитель прав в своем гневном порицании уморительного откровения столичной знаменитости. А что прикажете ему делать, балансирующему на грани двух начал - верноподданичества и показной оппозиционности? Трудное это дело! Ведь Сергею Есину хорошо известно, что в наше время все течет и стремительно устаревает, а надо держаться на поверхности и в лучшем виде. Некогда его звонкий роман "Имитатор" сегодня кажется более чем скромной претензией на постоянную прописку на Парнасе. Однако ж Есин, как подавляющее большинство нынешних писателей, является в полном смысле слова человеком кризисного времени, поэтому его мировоззрение лишено последовательности, а его облик так противоречив, так фатально переменчив. Об этом речь.
В обстановке затухающей литературной жизни уходящего века журнал "Наш современник" осчастливил читателей публикацией нового сочинения Сергея Есина "Дневники - 1999 год". Уже отмечалось, что в кризисные периоды истории тяга к самовыражению, самокопанию в своих ощущениях людей творческих профессий всегда была велика - наше время не исключение. Дневники порою представляют собой бесценный материал для познания духа времени, если за ними стоит масштабная личность, а не серая посредственность, стремящаяся судить "о времени и о себе" с позиций эгоизма и гипертрофированной чувствительности. Но в любом случае, как ни крути, автор дневников не может уклониться от того, чтоб не предстать перед читателем в своей настоящей ипостаси.
Не избежал сего и литератор Сергей Есин - фигура весьма колоритная, в некотором роде воплотившая в себе знакомые черты интеллигента смутного времени, а точнее - это тип теперешнего "демократически мыслящего" литератора, вездесущего и удручающе самоуверенного, к тому же стремящегося обо всем свое суждение иметь: об остроумии Черномырдина и пользе чистоты институтских туалетов, о неслыханной бережливости известного в народе проходимца Березовского и сталинских ошибках, о вреде науки, которой он боится... Сверх того о том, как удачно он перекинулся несколькими словами с Путиным и тут же дал высокую оценку его интеллектуальным способностям и мудрости государственного мужа; а перед этим "хорошо поговорил" с министром культуры о русском языке, после чего очаровался и министром: в другом месте Есин отозвался с похвалой и о корейской кухне, одобрил восхищение чиновника ФСБ стилем его докладной записки, даже согласился с присуждением ему Шолоховской премии и походя по достоинству оценил кучу всяких происшествий, лиц и прочих жизненных реальностей. Заметьте, он везде, везде - в "талии "на круглом столе", в Корее на встрече с учеными, на конференциях, фестивалях, на даче, в кино, в театре, в институте... Нет, всего не перечесть, да и транжирить попусту шариковую ручку не по карману сегодня доктору наук.
А вот о вышеотмеченной страсти Есина к афоризмам все-таки придется еще раз сказать. В публицистике и речах его крылатые выражения встречаются там и сям, а в "Дневниках" их навалом. Возьмем наугад лишь некоторые, достойные острослова герцога Франсуа де Ларошфуко: "Есть ли в стране известный писатель без еврейской, примеси?"; "Слишком много в России талантливых людей, поэтому и без работы сегодня". (Я подозреваю, что государственный совет затевается под Есина - он вмиг решит острые социальные и этнические проблемы. Как говорил литературный герой, у него что ни слово, то Цицерон с языка слетел.) Далее: "У писателей нет никакой жертвенности, но зато сколько мнительности"; "Он не любит русских людей и готовит себя к знаменитому сценаристу" (по глубине подтекста сей афоризм намного превосходит ходячее выражение "В огороде бузина, а в Киеве дядька"); "Ой, как надоело быть фоном для политиков и деятелей" и т. д.
Правда, все это выглядит бледновато на фоне приведенных ранее высказываний благородного Григория Бакланова ("Корову надо кормить") или неподражаемого Олега Попцова ("Горбачев, уставший от тупоумия и партократии человек"). У Есина, к сожалению, размах не тот, да и характер несколько жидковат для ремесла такого. Но первые опыты обнадеживающие.
После всего отмеченного становится до боли обидно, что сей бесстрашный интеллектуал и достойнейший человек, не говоря уже, как свидетельствуют дневники, о его изысканном кулинарном вкусе, - и этот человек не любит трудно поверить - свое собственное лицо. Нет, тут что-то не то - это невозможно. Однако же: "Меня, - пишет он дланью твердой,- всегда пугают только зеркала - эдакий урод". Да неправда это! Лгут зеркала! Это заметила еще Баба Яга в седой древности, далеко до Рождества Христова, и с тех пор не смотрится в зеркало. У вас, дорогой господин писатель, вполне приличная эта самая, лицо то есть, хотя и несет на себе отпечаток в некотором роде учености и опять следов поэтического вдохновения. К тому же оное живописно украшено художественными усами, о чем классик XIX века, хотя сам и искоренил растительность над верхней губой, однако не счел необходимым заметить, что мужчина без усов то же самое, что женщина с усами. А вы доверяете каким-то зеркалам - зеркала врут, глубокочтимый! Нет и нет, настаивает Есин на 166-й странице восьмой книжки патриотически настроенного "Нашего современника": "Невероятное чувство вызывает у меня зеркало. Чужой исстрадавшийся человек глядит на меня в стекло" (разрядка моя. - Н. Ф.).
Со всей решительностью надо признать, что это самое глубокое и пронзительное, хотя и покрытое тайной место в "Дневниках", поэтому редакции журнала следовало дать свое лаконичное толкование оного, дабы избежать превратных слухов на сей счет. Не ровен час, столичные юмористы, коих в разгул свободы слова расплодилось видимо-невидимо, припишут ненавистнику зеркал Бог знает что, а там, гляди, навесят на его ничем не запятнанную репутацию ярлык человека с чужим лицом. Все, конечно, это вздор и нелепица! Высоконравственная и высокоинтеллектуальная московская литературная элита далека от подобных поносных и дремучих невежественных взглядов, но все-таки надо всячески оберегать от наветов принципы "демократически мыслящих" членов нашего прекрасного гражданского общества. Ибо всякая критика мешает им вдохновенно трудиться для блага народа, выбивает их из творческой колеи, а это нехорошо. Помнится, в свое время Илья Эренбург горько сетовал на критическое замечание Шолохова в его адрес, мол, после критики он не может творчески работать даже в Париже, где он постоянно пребывал.
А разве в расстроенных чувствах мог бы написать Есин нижеприведенные перлы, обильно украшающие дневники? Да никогда. Вот они: "Вечером звонила Таня Бек, у нее обокрали квартиру"; "Андрей Москвин живет и работает в Варшаве"; "На кладбище увидел Мариетту Омаровну", "Таня полупьяная звонила"; "Татьяне вставили в дверь замок"; "Я определил свою цену. Она высокая" и т. д. и т. п. Никому не известные и ничем не примечательные фамилии, но автор убежден (если он предал гласности свой труд), что они достойны внимания всего общества. Что это: уровень кругозора, проблемы интеллектуального характера или способ отгородиться от действительности чепухой (зеркала, общественный туалет, многократные справки о меню, самолюбование).
Зато тщетно искать в дневниках важные приметы действительности, перенасыщенной тревожными событиями и устрашающими общественными тенденциями. Нет здесь ни вопросов-размышлений о вздыбленном времени, ни боли, ни социального пафоса, -ни беспокойства за бедственное состояние народа, духовной культуры, наконец, художественной литературы, пребывающей в глубочайшем кризисе.
Впрочем, о литературе есть два пассажа, в которых лишний раз наглядно проявилось верчение славного летописца Есина вокруг собственной персоны. Первый - лаконичный и откровенный: "На организацию своей славы я наконец-то махнул рукой: как будет. Это еще связано и с тем; что я определил свою собственную цену. Она великая" (разрядка моя. - Н. Ф.).
Второй пассаж - о литературе -" велеречив и лжив. "Перед концом заседания меня вызвали в коридор Бондарев и Проскурин: в этом году мне присудили премию им. Шолохова. Старость не то время, чтобы радоваться чему-то..." Между тем старости не пристало беспардонно врать, и Есин это знает, но лжет для того, чтобы прилично выглядеть в глазах своих единомышленников. Ведь в коридоре Проскурина не было, присутствовал другой человек - это, во-первых, а во-вторых, новоиспеченный лауреат, воссияв от радости, бросился на грудь Бондарева с поцелуями и словами благодарности за оказанную честь... Зачем же писать неправду, господин Имитатор, ваш герой может обидеться на вас за это. Впрочем, есть основания подозревать, что следами неправды испещрено все сочинение.
Пойдем дальше. "Я с китайским шарфом на шее в своей речи воспользовался своим старым тезисом о том, что Шолохов безумно мешает всей нашей русской литературе XX века (разрядка моя. - Н. Ф.). Он как горная вершина, которая поднимается выше туч. Без него литературный пейзаж выглядел бы как ряд высоких горных пиков. Пик Бунина, пик Платонова, пик Булгакова. При этой расстановке сил и я вместо лейтенанта мог бы быть майором. Но Шолохов фактом своего литературного присутствия всех на один ранг понижает". Не знаю, как восприняли сего заплесневелого человека "с китайским шарфом на шее" присутствующие, но мне горько обидно за комиссию, которая присудила ему столь престижную премию. За что?
Стоило ли так много говорить о последнем сочинении Есина, исполненном умничанья, мелкотравчатости и прочих дрязг. Несомненно, стоило. Дело не в дневниках как таковых, а в их авторе, как типичном представителе "демократически мыслящего" направление в нынешней беллетристике. С присущим Есину субъективистским подходом в оценке явлений действительности и склонности к резким эмоциональным перепадам, он являет собой яркий пример сочинителя известного толка. Порою ненависть искажает его благородный лик, как это случилось с отношением к Битову. "Он стремится быть философом, он предельно окультурен, но лёт его низок,- пишет он.- Нигде нет общей боли и пронзительного выражения жалости. Только о себе, только о своей рефлексии. Иногда он еще винит советское прошлое. Оно, советское прошлое, действительно перед ним виновато, не поставив в свое советское время на нем тавро "гений". Но для этого нужно быть мастером пронзительным и писать народную жизнь". Увлекшись, Есин нарисовал портрет не только Битова, но и свой собственный.
Пока наши корифей и утонченники будут упиваться возвышенными разглагольствованиями о выдающейся роли интеллигенции в современном мире, а демократы в законе будут кропать дневники, мы предадимся горестным размышлениям о том, что, по слову Сергея Михалкова, многие писатели "получили не очень хорошее образование, довольно посредственное", а по лености мысли отстали от стремительно уходящей жизни, утратили ощущение реальности. Не потому ли подавляющее большинство сочинений и публицистической продукции производят впечатление декоративного, где-то, когда-то слышанного и старого. "Различие главное между Ге и Васнецовым,писал Лев Толстой 15 июля 1894 года П. М. Третьяковскому, - еще в том, что Ге открывает людям то, что впереди их, зовет к деятельности и добру и опережает свое время на столетие, тогда как Васнецов зовет людей назад, в тот мрак, из которого они с такими усилиями и жертвами только что выбираются, зовет их к неподвижности, суеверию, дикости и отстает от своего времени на столетие". И это правда.
Впрочем это общий недостаток современных авторов с их боязнью признать свободу за критическим умом, бесстрашно обнажающим имманентную сущность исторической действительности. За каждым дачным кустиком им мерещится клыкастый серый волк в виде литературного Швондера с калькулятором и эдаким, знаете ли, зловещим блеском в глазах. Страх этот поселился в их сознании навсегда -и тут уж ничего не поделаешь. Отсюда - их полуверие, полуправда, полупатриотизм... Большинство из них утрачивает национальные корни и по сути признает приоритет одного, якобы богоизбранного народа, вечно притесняемого и пребывающего в изоляции.
Художественное мировоззрение и творческий метод меняются в зависимости от расстановки социально-политических сил в стране. Они становятся сложнее и разнообразнее по мере углубления и обострения жизненных конфликтов и противоречий, кои затрагивают коренные интересы широких слоев народных масс. Но душой его творчества всегда была и есть народная правда. Он умеет укрощать горечь, не давая ей разрастись в мрачное разочарование, пессимизм. К тому же он не приспосабливается, а порою с умыслом топчет аккуратные предписания конвенционального лицемерия писательской элиты..
Чтобы яснее представить себе важность отстаивания своих принципов и народной правды, которая не меняется в зависимости от колебаний политического барометра, бросим короткий взгляд на событие, вызвавшее своеобразный энтузиазм в литературной общественности 70-х годов. Речь шла о новом варианте романа "Вор", в котором Леонид Леонов коренным образом изменил концепцию. Отвечая на вопрос, что побудило Вас переделать первый вариант этого романа", ответил: "Горький предсказал в свое время, что я убью своего героя. И я действительно убил его, создал нового, который носит то же имя и ту же фамилию. Первый мог возбуждать симпатию, второй же только негодование и отвращение. В первом варианте я легко поддался атмосфере, которая тогда, в двадцатые годы, господствовала. И она унесла меня в сторону от жизненной правды". Появление второго варианта, по словам автора, было вызвано внутренней потребностью, творческим ростом. "В итоге тридцатилетнего опыта я увидел несовершенства первого варианта романа, заметил недостатки "скрытой композиции" этого произведения" ("Литучеба", 1978, No 4. С. 147-148). В то же время писатель неодобрительно отозвался о 20-х годах, будто бы предоставлявших ему больше свободы, чем время, когда работал над вторым вариантом "Вора". "Вопреки тому, что утверждают на Западе, мы теперь имеем несравненно лучшие условия для творчества, чем в двадцатые годы, пишем свободно и бескомпромиссно, считаясь только с идеей, которой служим... Такой роман, как изданный недавно второй вариант "Вора", в тот "золотой век" вообще бы не появился".
Как говорится, хозяин - барин. Свое собственное сочинение автор переписывать заново может хоть всю жизнь. Но вправе ли он, мягко говоря, в приблизительности своего замысла винить время? А как понимать утверждение Леонова, что ложная идея его произведения явилась следствием опять-таки объективных причин, т. е. господствующей атмосферы, которой он "легко поддался", и она унесла его "в сторону от жизненной правды"? Значит, ложь в угоду общественного поветрия? Или спасительная неправда во имя личного спокойствия? Да что теперь докапываться до истинных причин! Ясно одно: двоемыслие, шаткость воззрения на жизнь и крупные исторические события способствуют творческим сбоям даже такого общепризнанного мастера слова, как Леонов.
Так проявляется характерное для тех лет противопоставление художественного творчества и действительности, ведущее к навязыванию литературе одной проблематики, к попытке внедрения единственного критерия ценности художественного сочинения - нравственного. Перед литературными корифеями типа оскоцких и иже с ним открывался широкий простор для проявления злобной недоброжелательности к творениям патриотически настроенных русских художников слова. К сказанному следует добавить, что негласно поощрялась русофобская истерия внутренних диссидентов и гнусных окололитературных личностей типа того же члена Политбюро "с человеческим лицом". В свете сказанного становится ясным, почему для нас литература слишком важное дело, чтобы им можно было поступиться. Носители высокой культуры России, как прошлого, так и настоящего, всегда были этим озабочены.
К слову сказать, эта высокая традиция нашей литературы - от Пушкина до Шолохова - сегодня, увы, стремительно выцветает. В самом деле, откроешь новый опус и видишь: вся его идейно-образная система зиждется или на эмоции, которая исчерпывается, выдыхается на первых же страницах, либо на очередной вариации набившей оскомину темы, тощей, как вяленая вобла, в конечном счете ослабляющая дух, оскверняющая суровую непреклонность и сковывающая нравственную силу человека.
Меж тем "литературный портрет" 70-80-х годов был сложнее, чем кажется на первый взгляд. Он был неоднозначен и во многом противоречив. В обществе усиливалась тенденция социального расслоения. Власть имущая все более отчуждалась от идеи народовластия. Кремлевские "сиятельные вершины" в лице высокопоставленных особ обычно изображались как положительные герои, если и не выше всяких подозрений, как жена Цезаря, то, по крайней мере, мудрыми и справедливыми.
"Литературный "портрет" общества семидесятых-восьмидесятых годов не давал сколько-нибудь верного представления об оригинале и не внушал серьезного доверия. Он, как отражение в старом потускневшем зеркале, был расплывчат и неясен, зато изобличал слабую ориентацию писателей в реалиях действительности, их растерянность перед лицом надвигающихся грозных перемен. И дело не только в том, что в большинстве своем они были людьми без идеалов и твердых убеждений, но и в том, что проглоченная, но не переваренная ими деидеологизация искусства лишила их четких идейно-художественных ориентиров и чувства ответственности за свои слова и дела. Лишь единицы, да и то робко, вполголоса говорили о безмыслии, моральном разложении высшего звена власти, явных признаках попрания демократических принципов социализма и тех огромных исторических завоеваний, на базе которых были созданы благоприятные условия для укрепления государственности, народной основы нового типа культуры, в частности художественной.
Нельзя обминуть одну любопытную тенденцию 80-х годов, отражающую состояние литературного процесса. Чем больше пробуксовывала государственная машина и усиливалось давление на общественное настроение архитекторов перестройки, то бишь проамериканских "агентов влияния", тем стремительнее развивался процесс расхождения народа и творческой интеллигенции, которая к этому времени, честно признаться, не имела за душой ничего, кроме фанаберии.
Самое удивительное то, что именно в эти годы получает распространение чисто спекулятивная "теория" морального пафоса художественной литературы, проще говоря, ее отторжения от жгучих социальных вопросов и сведения ее роли к проблемам нравственного характера. Жизнь ставила тревожные вопросы и требовала от литературы если не ответы на них, то хотя бы внимание к ним, а ей предлагали моральный кодекс строителя коммунизма. В средствах массовой информации запестрели призывы и лозунги: "Литература - это нравственность", "Совесть, совесть и совесть", "Художественная правда - это нравственность" и прочее в том же духе. Со своей стороны поддерживаемые А. Н. Яковлевым бородатые теоретики с важным видом первооткрывателей придавали означенным "новациям" статус эстетического канона, скромно умалчивая, что все это почерпнуто ими из пиитик середины прошлого века - английских, французских, а затем и русских.
Иные гуманитарии, полные показного христианского смирения, пылают страстью подменить объективную реальность субъективными пожеланиями и эмоциональными восклицаниями, забывая, что литература - дело ответственное, требующее великого творческого и духовного напряжения. "Мы собрались, провозглашал в своем вступительном слове Валерий Ганичев, - здесь, в Орле, чтобы опереться (?) на непреходящие ценности Русской литературы, чтобы еще раз подтвердить, что ее Дух Истины и Созидания, Служения своему народу и Всечеловечности, художественного Мастерства и Пророчества, Патриотизма и ощущения мировых болей является для нас естественным и необходимым ориентиром в творчестве, а для общества - сокровищницей знания, опыта, нравственности, жизнеутверждения... " и прочая и прочая. Что все это значит? А то, что блистательные представители гуманитарной части общества иногда встречаются на обширных просторах Российского государства, да и патриоты немалые притом. К тому же они полагают, что подобные словоизвержения придают их речениям оттенок подлинной возвышенности.
Но вот какие ужасающие картины агонии русского духа в XX столетии рисует ганичевское воображение. В начале века "все лучшие силы русского духа стали уходить на страдание и страдательность... и вся жизненно-созидательная энергия национальной воли становилась духовно непросветленной, нравственно-необузданной, превращалась в темное буйство злых страстей... " Ужас какой-то, тем более что "мы все (?!), в том числе и наша литература, несем в себе грех за содеянное". Посему в резолюции пленума (декабрь 1994 г.) начертано: "Собравшиеся в Орле писатели отмечают, что "в переходных (?) потрясениях народ вправе ждать от своих духовных наставников и провидцев очистительного правдивого слова". Скромно, но со вкусом величают они себя "духовными наставниками" и "провидцами", от которых народ вправе ждать "очистительного слова". И тут чувствуется мудрая рука Ганичева, ибо сильно напоминает сие постановление писателей России те пафосные решения о борьбе с колорадским жуком, которые принимались активами комсомольских недорослей 70-80-х годов.
Характерно, что интересы председателя СП России простираются далеко за пределы литературные. Будучи человеком разносторонним, как пишут о нем, членом многих академий, он воплощает в себе разные начала. Проще говоря, перед нами поучительный пример приспособленчества и демонстрации многоликости. С одной стороны, руководитель писательской светской организации, призванной нести зримому миру прекрасное, доброе, вечное, а с другой - мелкая набожность, адепт религиозной пропаганды, стремящийся подчинить сознание авторитету церкви, которая ближе к власти, чем к Богу.
Отсюда - стремление подменить объективную реальность спекулятивными рассуждениями, нашедшими воплощение в его статье "Россия на пороге XXI века" (1996 г.), в которой для пущей важности подпустил учености, в коей сам же и запутался: "Многие годы интеллигенция ощущала отрыв от народа, его неприятие, и это порождало чувство вины. Отсюда тот насыщенный вопросами художественный поиск смысла жизни, который становился в центре литературного процесса XIX и XX века. Но в этой вине была и ущербность, не хватало соборного начала, ибо интерес одной части общества становился выше общечеловеческих интересов, т. е. выше истины. Недаром Николай Бердяев писал: "С русской интеллигенцией в силу исторического положения случилось вот какого рода несчастье: любовь к уравнительной справедливости, к общественному добру, к народному благу парализовала любовь к истине, почти что уничтожила интерес к истине... Она шла на соблазн Великого Инквизитора, который требовал отказа от истины во имя счастья людей". Конечно, попытки свалить всю вину за свершившиеся катастрофы на интеллигенцию лукавы и безосновательны. Своя доля вины есть у каждого слоя общества, у каждой группы да и у каждого человека. К сожалению, большая часть интеллигенции отошла от православной веры, хотя и была религиозной. Но, как пишет молодой ученый из Перми В. Сабиров в книге "Русская идея спасения": "Она была религиозна в языческом духе, ибо идолопоклонство составляло суть ее веры. Причем идолов у интеллигенции было великое множество. Она поклонялась с великой страстью науке, революции, Марксу, социализму, народу, трудящимся и т. д. Поклонение этим и другим кумирам заменяло глубокое знание и понимание их. А это глубоко укорененное невежество отделяло интеллигенцию от реальной жизни, она витала в облаках, держа в своем уме мифологизированные представления о будущей счастливой жизни. К этой счастливой жизни она и решила вести за собой страдающий народ, несчастных трудящихся да и все человечество". Ныне ощущение водительства, углубляет Гани-чев коллегу из Перми, "отступает на задний план, приходит понимание греха и необходимость созидательного действия. Конечно, можно оправдываться перед ближними и даже перед потомками. Как нам было тяжело! Какие силы противостояли нам!". Но оправдывает ли это нашу писательскую слабость? Оправдывает ли это малые усилия во имя отечества и литературы?" На кого рассчитана сия абракадабра?
В середине октября двухтысячного года Михаил Лобанов опубликовал статью с интригующим по нашим временам названием: "Служение слову. Жизненный подвиг Валерия Ганичева" ("Завтра", No 40 (357). Не будем комментировать этот во многих отношениях примечательный, равно как и правдивый рассказ несгибаемого литератора "почвеннического" толка. Просто перескажем своими словами самые сильные и, не побоимся подчеркнуть, вдохновенные строки сего опуса. Процитировав слова С. Т. Аксакова о том, что писатель заслуживает "общественной благодарности, воспламеняя в душе чувства народной гордости и стремления к просвещению", проницательный автор восклицает: "Таким писателем-просветителем мне хочется назвать Валерия Николаевича Ганичева".
Господи, да называйте хоть самого Гришку Распутина (не путать с Валентином Распутиным!), который по линии просветительства царского двора был непререкаемым авторитетом. Ганичев же, говорят, прослыл вышеозначенным "воспламенителем" ценой преодоления ужасающих козней прежнего режима. Судите сами: как только партократы прознали о неких особых талантах Ганичева, они тотчас схватили его и начали гнобить да к креслам высоких должностей прислонять. Перво-наперво назначили зам. главного редактора журнала "Молодая гвардия"; но он, невзирая ни на что продолжал сеять в народе прекрасное, разумное и вечное. Тогда его сделали заведующим престижного отдела пропаганды и агитации ЦК комсомола - и здесь он не ударил, представьте себе, в грязь лицом. Еще пуще рассвирепели "сиятельные вершины" и бросили беднягу в кресло директора издательства "Молодая гвардия", где в мгновение ока "во многом изменились ориентиры редакций издательства в сторону национально-патриотической тематики", а сверх того, невиданным и неслыханным доселе хитроумным способом были "заложены ганичевско-семановские традиции (...) открывшие шлюзы русского самосознания...".
Но враг хитер и коварен. Чтобы прервать бурное развитие "русского самосознания", учиненное Ганичевым вкупе с Семановым, спешно устраиваются три, как уверяет Лобанов, автокатастрофы (есть все основания предполагать, что это плод вымысла глубокодумного критика), в коих рука Всевышнего сохранила Ганичева в телесной невредимости и полном душевном здравии. В это же самое время на задворках Старой площади замаячила фигура в некоем роде "с человеческим лицом" - А. Н. Яковлева, которая начала принюхиваться, присматриваться к жизни и деятельности Валерия Николаевича, вследствие чего (о ужас!) его не взяли на "ответственную работу в ЦК партии", а назначили всего-навсего главным редактором многомиллионнной газеты "Комсомольская правда", чем, естественно, обидели этого великолепнейшего из комсомольских вожаков, взлелеяв в его "нежной душе" нелюбовь к коммунистической идее, которая вырвется наружу только 25 лет спустя в бытность его председателем Союза писателей России.
Тяжело, конечно, говорить о трагических перипетиях судьбы писателя-просветителя, как выражается наш критик. Но долг обязывает назвать вещи своими именами. В анналах истории сохранились уморительные анекдоты, из коих явствует, что особенно изощренное надругательство над личностью во время оно испытали два человека, выпорхнувшие из комсомольской подворотни 70-80-х годов, а именно: незабвенный Олег Попцов и бремяносец Валерий Ганичев. С той, правда, разницей, что первый убежденный приверженец идеи "демократического" толка, а второй - не имеет твердых убеждений, кроме собственной выгоды и личного преуспеяния. Впрочем, они и сегодня с неслыханным мужеством вершат свой непростой жизненный подвиг.
"И во всех этих "ипостасях", - остроумно заключает Лобанов, - Валерий Ганичев достойно, ответственно несет бремя своих обязанностей". Да он будет ответственно нести бремя любой руководящей должности - хоть губернатора острова, коим управлял несравненный Санчо Панса!..
Здесь мы имеем дело с явлением, очень характерным для девяностых годов, когда часть самодовольных и ограниченных деятелей выдвинулась в духовные лидеры, скажем так, тлетворческой интеллигенции с ее туманной фразеологией, за которой скрывается Ничто. Конечно, известную роль сыграло тут и свойственное эпохе увлечение религиозными догматами, в значительной мере извращенными тягой к произвольному, иллюзорному, мистическому. Это не утверждение русской идеи (в высоком смысле!), а ее обесценивание, искажение; это, наконец, отрыв от насущных проблем объективной реальности посредством предоставления себя на волю промысла. Есть основания предполагать, что ганичевское "понимание греха" не что иное, как ступени восхождения его души в царстве абсурда. Полуверие способно порождать кошмары - не более того.
Сколько можно назвать ныне писательских имен, которые достойно, без интеллигентских выкрутасов во весь голос заявили бы о своем отношении к власть имущим, к трагическим событиям, как это сделали Максим Горький в "Несвоевременных мыслях" и Иван Бунин в "Окаянных днях"? Таких обидно мало. Между тем в девяностые годы идет не менее яростная борьба, чем в начале XX века. Далее. Всегда ли литераторам достает мужества и последовательности в отстаивании народной правды? Слишком у многих суждения свихнулись, следуя за общей порчею нравов, амбициозные же претензии на лидерство некогда известных, но - увы! - давно страдающих творческим бессилием авторов вызывают у молодых писателей глухое раздражение.
Круты ступени на Парнас. В литературе не бывает побед навсегда. Это удел гениев! В литературе надо стремиться сохранять высокое творческое дыхание каждый день.
Отмеченные выше тенденции настолько расходятся с традициями русской литературы, что представляют собой некий тупик, серьезное препятствие на пути развития творческого процесса. В то же время мы имеем дело не только с борьбой за возрождение художества, но и с причудливыми метаморфозами в литературной теории и критике, являющимися в некотором смысле зеркальным отражением эстетической культуры времени. Однако здесь еще в большей степени, чем в литературе, царит стагнация. Критика оказалась не способной дать трезвый анализ и оценку резко обозначившихся негативных тенденций в творческом процессе, не может объяснить главные причины падения идейно-художественного уровня литературы. Ее характеризует размытость критериев, мелкотравчатость. В угоду же пресловутой деидеологизации - ярким проводником коей является в последние годы председатель СП России Валерий Ганичев - стираются объективные законы развития искусства, противопоставляются идея художественного произведения и его формообразующие средства, а правдивость и реализм приносятся в жертву индивидуальному произволу и непринужденности исполнения. Вместе с тем подвергается коренному пересмотру критерий ценности произведения, место и роль писателя в жизни общества. На гребне этой антиисторической и антигуманистической волны блистает когорта тонких "знатоков" и законодателей эстетического вкуса. В принципе критику можно разделить на две категории.
До недавних пор к первой следует отнести умных, знающих людей. Среди них встречаются неплохо владеющие пером, обладающие вкусом. Не будь ленивы и малодушны, они смогли бы проявить себя на данном поприще самым достойным образом. Однако же главный их недостаток не столько в недостаточно широком взгляде и слабой связи с реальной действительностью, сколько в отсутствии всепобеждающей твердости и любви к русскому Слову. Отсюда - неуверенность, известная робость, а нередко противоречивость суждений.
Вторая категория состоит из бойкого и жизнерадостного люда, ревностно выполняющего социальный заказ и пишущего как угодно и что угодно. Для них нет разницы между талантом и графоманом, между гением и дремучей посредственностью, правдой и ложью. Они пишут на потребу дня. Возьмем хотя бы таких, как В. Оскоцкий, Е. Сидоров, Ю. Суровцев. Вездесущи и коварны, они ненавидят талантливых русских писателей, а в нынешнее смутное время чувствуют себя как рыба в воде. Из их рядов власть предержащая рекрутирует министров, членов Президентского совета, обозревателей, редакторов журналов. В этом ряду стоит особо отметить "подвиги" мадам Чудаковой, которую далеко небезупречная и видавшая виды столичная публика нарекла "прорехой на совести московской творческой интеллигенции". "Независимая газета" мрачно констатировала: на встрече президента с деятелями культуры Мариэтта Чудакова "посоветовала" Ельцину привлекать голоса избирательниц путем выплаты российским старухам "гробовых денег". Менять гробы на голоса - до этого даже Павел Иванович Чичиков недодумался"11.
И все-таки среди подвизавшихся на ниве изящной словесности 80-90-х, пожалуй, весьма занятная фигура В. Г. Бондаренко, представляющего, судя по его декларациям, патриотическую критическую мысль. На этом следует вкратце остановиться.
В конце 80-х годов мне уже приходилось писать о том, что в литературе идет скрытая жестокая гражданская война и недалек тот день, когда она вырвется наружу и станет общепризнанным фактом. С появлением пресловутого "Апреля" никто уже не сомневался, что она вошла в полную силу, разрушая национальные традиции, творческие достижения последних десятилетий и сея растерянность, равнодушие и пессимизм среди писателей и критиков. Впрочем, это стержневая проблема данной книги.
Но сейчас нелишне сказать еще об одной тенденции, бросающей густую тень на и без того сумеречное литературное бытие. Она, эта тенденция, отчетливо проявилась в сочинительстве Бондаренко, человека двоемысленного и непостоянного. "Человек с двоящимися мыслями не тверд во всех путях своих" (Иак. 1, 8). Нас же интересуют его литературные взгляды, которые, правда, простираются далеко за пределы словесности; речь идет о противопоставлении так называемых "белых патриотов" и "красных", что носит в некотором роде провокационный характер, т. е. попытку раскола русских на два враждебных лагеря по новым признакам.
В Бондаренке тесно переплелись, по крайней мере, два начала - цинизм и изобретательность. Это он придумал термин "лучший писатель" (возможно, отталкиваясь от клише "лучший немец", "лучший друг Билл") и тут же прицепил его к творчеству 20-ти порою несовместимых по идейно-художественному миропониманию советско-русских писателей, как бы осуществив немыслимое впряг в телегу "коня и трепетную лань". Более того, пытался разделить творческую интеллигенцию на "наших" и "не наших", придав некий мистический смысл нестройным волнующимся рядам пишущей братии. Правда, осталось загадкой, какой критерий положен в основу определений "наши - не наши" и "лучшие писатели" - мировоззренческий, национальный, религиозный или, может быть, групповой, а точнее, стадный? Но какое это имеет значение. Главное, размах, широта лозунгового жеста - "Писатели всех направлений, убеждений и верований, объединяйтесь!". Меж тем в колонне "наших" и, само собой, "лучших" шествуют небезызвестная русофобка Мария Розанова и Эдуард Лимонов, Станислав Куняев, Феликс Кузнецов и Вячеслав Клыков, Валентин Распутин, Михаил Назаров и Солженицын, Юрий Бондарев и Игорь Шафаревич... Словом, литературный ноев ковчег а-ля Бондаренко.
Человечество еще не знало человеколюбов, равных Вове. Всех он любит, всех готов обнять и согреть, разумеется, кроме "красных", коих ненавидит всеми фибрами своей широкой и, само собой разумеется, доброй души. Поэтому никого не удивила его прекрасная статья "Япончик как символ русского сопротивления" ("Завтра", No 6 (167), в которой он писал: "Япончик уголовный авторитет, "вор в законе" (...) Для нас он становится - символом сопротивления (...) Думаю, "Лимонка" вполне могла бы поместить во всю полосу портрет этого национального героя" - и далее рекомендует суду и молодежи предпринять ряд активных мер "до тех пор, пока... легендарного... Япончика не освободят". Однако же вряд ли нуждается этот достойнейший человек в услугах литературных критиков, которые готовы завтра же к противоположным акциям... Проще говоря, В. Г. Бондаренко - адепт фарисейского патриотизма.
А сейчас о другом, не менее характерном. Что есть Зоил, именем коего Бондаренко любит подписывать свои самые, можно сказать, доблестные заметки? Зоил, гласит история, злобный критик (270 г. до рождения Христа), оставивший по себе недобрую память своими бранными нападками на сочинения Платона, Изократа и особенно Гомера. Никакие увещевания и угрозы не поколебали его, и он был заживо сожжен. Вот она, страсть: себялюбивые взгляды ценил дороже собственной жизни (Зоил-Бондаренко, как увидим далее, оказался жидковат насчет твердости духа). В одной из пушкинских эпиграмм имя Зоила возникает в таком контексте:
Охотник до журнальной драки,
Сей усыпительный Зоил
Разводит опиум чернил
Слюною бешеной собаки.
В нашем случае - это лицо в некотором роде страдательное, вызывающее ржанье и рукоприкладство иных "классиков", а посему достойное скорее сочувствия и жалости, чем презрения. Судите сами. В конце 1995 года известная обнаученная посредственность, разгневанная резкой, но справедливой статьей, к вящему удовольствию Владимира Солоухина, "вмазала", по его словам, Бондаренко, и "тот" "съел", проглотил и на дуэль (за пощечину!) Палиевского не вызвал". Неужто душа в пятки ушла? Ну какой он Зоил - Володя Бондаренко - после всего этого - как бы он ни надувался и ни пыжился. Не тянет он на Зоила; так себе, - суетливый человек. Отсюда его стремление прислониться к кому-нибудь: Шафаревичу, Солженицыну, Распутину; а в остальном хороший парень, по словам прославленного Льва Котюкова, "наш покровитель и главарь".
В свое время Флобер высказывал пожелание, чтобы критики обладали большим воображением и большой добротой, наконец, вкусом - качеством, которое является весьма редким даже у самых лучших среди них. Особенно возмущало писателя, когда на одну доску ставят и шедевр и малохудожественную поделку, когда превозносят бездарное сочинение, тем самым принижая подлинное искусство - это не только глупо, но и аморально.
Будем правдивы до конца: недостаточно высокий уровень критики определяется не только субъективными факторами, но и объективными условиями ее развития. С одной стороны, идеологические бонзы оказывали на пишущих о литературе постоянное и порою грубое давление, превращая их в литкомиссаров, регламентирующих художественный процесс, а с другой довлело высокомерное, пренебрежительное отношение к труду критика писательской верхушки. Это с особой наглядностью проявилось в 80-90-е годы, когда окончательно деградировала дореволюционная традиция равноправия и взаимоуважения между художником и исследователем - не на словах, а на деле. Невольно приходит грустная мысль о духовной культуре и интеллектуальном уровне "инженеров человеческих душ" двух последних десятилетий. Речь, повторим, о положении литературной критики, а не об оправдании ее просчетов.
Подобную эволюцию испытала и литературная теория, охваченная эпидемией разрушительного отрицания в период крушения социалистической эстетики и демонстрирующая варварский примитивизм эстетических взглядов постсоветского периода. Вместе с общими принципами соцреализма выплеснули и главные традиционные ценности: критерии прекрасного и художественности, жанровости, художественной правды и другие. На литературу обрушился шквал пошлой безвкусицы и злой тенденциозности, изобличая отсутствие эстетического вкуса, узость взглядов и невежество теоретиков. Главный акцент перенесли не на истолкование специфики, сущности задач и цели литературы, а на умаление ее роли в жизни и полную свободу творчества, на отторжение от насущных общественных задач и на отлучение литературы от политики.
Со всей очевидностью проявилось это на Пленуме писателей России в речи зам. директора ИМЛИ П. В. Палиевского, неожиданно обнаружившего воинственность убеждений и пылкость натуры (октябрь 1994 г.). Фигура сего оратора выбрана нами не случайно. Среди определенной части ученой братии в 70-80-е годы он прослыл в некотором роде светилом академического литературоведения, что свидетельствует об общем уровне литературной теории. Ныне его звезда закатилась - разобрались: король-то голый. Хотя, как увидим, апологеты старых мифов еще не перевелись. Весь смысл его выступления свелся к противопоставлению литературы и политики, к недвусмысленной попытке вытравить из художественного творчества гражданский пафос. Оказывается, он весьма недоволен тем, что "политический взгляд исходит не только от критиков, политиков, но и даже писателей". Это, конечно, безобразие. "И я повторяю, что подобное отношение, - продолжал оратор, - глушит часто те резервы, те колоссальные ценности, которые были созданы в русской культуре и литературе... Все-таки слишком резкое употребление (!) писателя в политике, и даже в современной литературе, оно заглушается громом и шумом непосредственной политической борьбы... Великие писатели, подобные Шолохову, Есенину или Булгакову, они держались совсем иных взглядов. Они никогда не совпадали (?) ни с какой - частной, местной или политической - доктриной времени и действительно выражали центральные судьбы народа - некоторых писателей это раздергивание (?) политическое загоняло в темный, никому (?) не известный угол". За этой туманной фразеологией, как говорится, не видно ни зги.
По свидетельству очевидцев, после столь блистательного пассажа оратор оглядел притихший зал, показав, по классику, во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела. И точно: Вадим Кожинов остроумно поведал читателям газеты "Завтра" (No 40 (51) за 1994 год), что Палиевский является "министром иностранных дел" имлийского масштаба. Как бы там ни было, его речь в Орле вызвала ликующие возгласы бывшего ельцинского сподвижника Миронова, Ганичева и Владимира Крупина. Непредсказуемость последнего просто восхитительна. Снедаемый жаждой славы, Владимир Николаевич стремится обязательно прислониться к авторитету: то громко уповает на мудрость Горбачева, то воздает хвалу Иоанну Кронштадскому за его преследование Льва Толстого. Наивная душа: логику своекорыстия еще никому не удавалось спрятать под шутовским колпаком.
Но мы, кажется, забыли о нашем герое. Мягко говоря, лукавит Палиевский насчет аполитичности искусства. Аристофан и Данте, Бальзак и Гюго, Пушкин и Л. Толстой, Лесков, Шолохов - каждый по-своему отразили коренные общественные тенденции времени, и не только отразили, но своим искусством развивали лучшие из них, а не прятались по "темным, никому не известным углам". Успех большинства знаменитых писателей был и остается политическим: "Чаще всего политика и литература перемешиваются друг с другом", справедливо утверждал Анатоль Франс. Более того, выдающиеся произведения, будучи источником эстетического наслаждения и познания мира, являются неистощимым арсеналом политических аргументов.
"Сейчас пошла "мода" на противопоставление художественного творчества и политики, - отмечалось на пленуме. - Вот выступление Петра Палиевского... Посмотрите, какая у него странная позиция. Он считает, что писателям не стоит заниматься политикой. Любую деятельность, активность можно назвать политической деятельностью... Политика творчеству не противоречит. Вспомните, например, Александра Сергеевича Пушкина. Что его заставляло, допустим, ехать в далекую степь и собирать там материал о пугачевском бунте? Или вспомним, давайте, Шолохова. Что его заставляло писать письма Сталину,. а потом жить в ожидании ареста? Но разве был бы Шолохов Шолоховым, если бы он не был самим собой в этом деле?" (Василий Белов).
Между прочим, абсолютное несовпадение взглядов на природу художественного творчества ораторов, полемизирующих с "министром иностранных дел" ИМЛИ, - это тоже политика. Не потому ли его действия подвергаются строгому осуждению вплоть до обвинения в трусости и предательстве12. Но, как гласит американская пословица, на самый погнутый котел всегда найдется крышка, и можно понять филиппики сторонников нашего героя в адрес его критиков. Ну, мол, подставил кое-кого, ну, тиснул в газете анонимный политический донос на коллектив ИМЛИ, в коем числился заместителем директора. Эка невидаль! Да он, установлено, занимается этим четверть века - с младых ногтей. По нынешним же временам, когда моральная нечистоплотность и цинизм приняли масштабы эпидемии, - это не более чем невинная шалость интеллигента. Может статься, все это будет применяться в качестве критерия эстетической оценки.
Кто знает, чем кончилось бы сие достопримечательное словопрение, если бы не ринулся в бой, не щадя живота своего, Вадим Кожинов, известный своим вольнодумством, раскованностью суждений. Это выдающийся патриот-мыслитель и специалист широкого профиля: по истории, литературе, политике, загадочным страницам истории XX века. Даже, поговаривают, судит о сельском хозяйстве, не уступая самому знаменитому и всемирно известному фермероведу и острослову Юрию Черниченко. Тому самому Черниченко, у которого, как утверждает завистливая сплетня, по причине пылкости чувств и известной невоздержанности в застойный период была "отнята небольшая по весу, но существенная деталь" (Ю. Черниченко). Но кто этому поверит? Явная клевета! Ведь в таком невыразимом, так сказать, телесном неприличии вряд ли он пробился бы в ельцинские сенаторы, не говоря уже о том, что сия оказия могла бы существенно сказаться на складе его мощного интеллекта... Сверх того Кожинов еще и бесспорный авторитет по национальному вопросу ("Россия не нация, а континент")... Только такой человек мог положить конец злокозненным наскокам на своего коллегу, и он сделал это. Вадим Валерьянович сдержанно, но мудро указал на великое достоинство единомышленника, а именно: он "владеет тремя основными западными языками" и современно "свободно ориентируется во всех многообразных аспектах отечественной и зарубежной культуры". Замечательно! Жаль, что не объяснил, какое отношение имеет это к действительной науке. А это вопрос принципиальный.
Вот Палиевский берется судить о "Тихом Доне" и нагромождает столько нелепостей, что серьезные ученые вынуждены заявить о своем, абсолютном несогласии с ним "главным образом потому, что такого рода представления не имеют ничего общего не только с "Тихим Доном", но с любым произведением искусства" (Л. Киселева). Резковато, но справедливо, если учесть, что Палиевский - виртуоз туманной фразеологии, а это затрудняет точно определить, что он принимает, а что отвергает. Точнее, он не делает ни того, ни другого. "Свободно ориентирующийся" решил, далее, внести ясность в проблему роли документа в художественном творчестве. И как бы походя обогатил литературоведение эпохальным открытием - документ выше искусства. Даже многоопытного и хитроумного академика Михаила Храпченко - и того поразила энциклопедическая голова Палиевского. Однако ж академик не владел европейскими языками и всуе возопил: "Как можно понять Палиевского, необработанность, сырая форма жизненного материала как раз и представляет собою ценность, всякая его обработка приводит к искажению его существа, содержания". Наконец, он решил осчастливить своим вниманием Михаила Булгакова. И пошло-поехало. Потрясенный исследователь творчества писателя Е. Левин восклицает по прочтении его опуса: "Замечательна статья Палиевского! Черт на сковородке! Дьявольское рукоделие. А ничего доказать не может. Написать ответ ему, духовному брату Лошенниковой, Латунского-Литовского, Могорича и прочей нечисти".
А благополучно прозревший давний почитатель талантов Палиевского вышеозначенный Зоил, то бишь Бондаренко, "взял с досады перечитал уже по третьему разу его тоненькую книжицу, вышедшую, наверное, уже десятым тиражом... И к сожалению, убеждаюсь в полной несостоятельности мифа о крупнейшем ученом"13. Да какой же "крупнейший" может стерпеть такое?! И, как уже отмечалось, сей господин "вмазал" критику Владимиру Бондаренко" (Солоухин). Для литературоведения он в некотором смысле важная фигура, процветающая в адекватной обстановке, - он по-прежнему полон энергии, жизнерадостен и авторитетен в академических коридорах, где с важным видом "прогуливаются на подбор знаменитости и столпы своих отраслей" (Л. Леонов). Достойно ль удивленья, что палиевщина "живет и побеждает" среди части писательского контингента, исповедующей принцип образцово-показательного легкомыслия. Один из таких - чей организаторский и ораторский талант не оценен по достоинству, - с видом заговорщика времен ельцинских переворотов поведал о наличии неких "секретных складов, где скрываются национальные стратегические запасы". Вскоре дотошные следопыты-юмористы опубликовали в газете "Завтра" материал, в котором прозрачно намекали, будто Палиевский прописан к одному из таких ганичевских складов в качестве секретного агента... Смешное и удивительное - рядом.
Это, конечно, не значит, что у нас нет умных и талантливых исследователей, по-настоящему понимающих и любящих литературу. Они есть. Разговор не об отдельных личностях, а о состоянии литературно-критической мысли и ее теоретическом уровне.
И о бережном отношении к традиции. Вспомним хотя бы о судьбе теории социалистического реализма, некогда характеризующейся пытливой мыслью и приверженностью искусству нового типа. В своих поисках она была обращена не только к социалистической литературе, но и к широкой исторической перспективе мировой художественной культуры. Общественно-политическая ситуация 80-90-х годов сказалась на стремительном падении уровня теоретической мысли. Если раньше, опираясь на классическую эстетическую традицию, литературоведение и критика способствовали интеллектуализации творчества и тесной связи с окружающим миром, устанавливали соотношение идеи и ее конкретного воплощения, объективные принципы красоты и критерий литературного произведения как средства познания действительности, - то теперь они ограничиваются вкусовыми пристрастиями, стремлением оторвать литературу от общественно-социальных и народных корней... Изъяв из творческого процесса скомпрометированную литначальниками (кто по идеологическим мотивам, а подавляющее большинство по недомыслию) теорию социалистического реализма, как систему эстетических взглядов, недоброжелатели советской литературы причинили ей большой вред.
Размашистость, равно как излишняя эмоциональность и суетливое легкомыслие, открывают пути для заключений, порою не совпадающих с намерениями пишущего, а нередко и прямо противоположных тем выводам, к которым он стремится. К тому же всегда найдутся люди, которые усмотрят тонкость и некий многозначительный намек там, где их нет и в помине. И тогда вступают в полную силу парадоксы. По мнению иных исследователей, в социалистическую литературу "получают пропуск" исключительно крупные таланты, дарящие миру лишь выдающиеся творения: "Произведение литературы социалистического реализма - всегда высокоталантливое, художественно совершенное произведение. Бесталанные, схематичные, умозрительно иллюстративные творения, пусть они отстаивают социалистический идеал, не могут быть признаны причастными к социалистическому реализму. Талантливость, многозначность, масштабность, большая художественная "себестоимость" - один из решающих и, безусловно, подразумеваемых компонентов социалистического искусства" (Г. Ломидзе). Превосходно, но ведь "бесталанное", "схематичное", "умозрительное", "иллюстративное" не может быть художественным творением, ибо находится за пределами искусства слова. И при чем тут социалистический реализм? Возникают и такие вопросы: как быть с одаренными писателями? Как быть с произведениями, которые, как в любой литературе во все времена ее существования, не относятся к разряду "художественно совершенных, масштабных", но просто талантливо рассказывают о современнике? Причем в каждой национальной литературе таких писателей множество, собственно, без них не было бы ни истории литературы, ни великих имен... Но, следуя логике подобных суждений, их необходимо отлучить от литературы. К тому же понятия "социалистический реализм" и "социалистическая литература" не однозначны по своей сути.
Пришло время разобраться в сути дела спокойно и взвешенно. Тем более что об этом написано много разного вздора, изобличающего пошлые нравы, и не только окололитературной среды. Негоже упрощать, низводить до обыденного понимания такую тонкую, специфическую сферу человеческой деятельности, как искусство и его теория. Социалистический реализм представляет собой только одно художественное направление в системе советской литературы как новой художественной концепции мира - наряду с критическим реализмом, романтизмом, натурализмом - и подвержен критическому пересмотру ряда его компонентов, совершенствованию. Стало быть, прикрываясь неприятием теории, бьют по русской изящной словесности последних семидесяти лет. Ибо то, что называется "социалистической литературой", являет собой далеко не однородное, внутренне противоречивое по эстетическим и мировоззренческим предпосылкам явление. Что бы то ни было, несомненно одно - в ней нашли свое отражение эстетические принципы нового времени, которые нельзя игнорировать.
Вообще принцип руководить литературной жизнью и эстетическими вкусами, направлять художественную теорию и практику не нов и восходит к античности. В советское время он возник на почве острой необходимости оградить молодое искусство от буржуазной идеологии. Отсюда приверженность к нормам и схемам, запретам и преследованиям непокорных. Уставные требования правдивого, исторически конкретного изображения действительности впоследствии усилиями партноменклатурных и окололитературных "ценителей" изящной словесности, присвоивших себе безраздельное право суждения об искусстве, превратились в чисто спекулятивный принцип.
Но кто из наших настоящих художников следовал его постулатам? Да никто! Они писали по велению сердца, подчиняясь художественному инстинкту и дарованному Богом таланту. "За рубежом нередко просят нас - кто с ехидством, кто с искренним желанием понять - растолковать, так сказать, популярно разъяснить, что такое социалистический реализм (...) Я на эти вопросы, - говорил М. А. Шолохов, - обычно отвечаю так: социалистический реализм - это искусство правды жизни, правды, понятой и осмысленной художником с позиции ленинской партийности. А если сказать еще проще, то, по-моему, искусство, которое активно помогает людям в строительстве нового мира, и есть искусство социалистического реализма". Разве не о трагедии России, не о начале новой истории в жизни человечества и росте самосознания трудового человека идет речь в бессмертных творениях этого великого художника?
Творческий метод вызывал и вызывает злобу идейных противников не потому, что он так или иначе сформулирован, а потому, что он последовательно отстаивает идеи социальной справедливости, т. е. народные интересы. Как бы ни истолковывать политический и эстетический смысл социалистического реализма, большая беда для русской литературы XX столетия состоит в том, что у нее не было ни одного выдающегося теоретика, мнением которого писатели дорожили бы и глубоко уважали за принципиальность, доброжелательность, эрудицию и истинную любовь к отечественной изящной словесности.
Высокому искусству свойственна уникальная способность как бы предвосхищать исторические события и их выразителей - новых людей. Ценность творческого дарования состоит в постижении диалектики эпохи, в глубине проникновения в противоречия жизни. Именно таким образом постигает он истину. Искусству противопоказаны стандарты. Меняется жизнь, меняются нравы, люди - и искусство стремится решать проблемы бытия в духе своего времени и по-новому.
Однако быть свободным от опыта мастеров прошлого - не означает ли быть несведущим в специфике предмета и истории его. Опираться на авторитет отнюдь не значит смотреть назад, а не вперед, либо сковывать воображение и способность суждения. О художническом предвидении, прогнозировании будущего, столь необходимом в искусстве, убедительно писал Леонов, с опорой на Ф. М. Достоевского, "пророческое смятение" коего позволило великому художнику угадать многое далеко за пределами своего времени.
Современники ждут от своих художников "широких философских обобщений с переходом в эпический концентрат, а прежде всего - зоркого предвидения возможных рифов и водовертей, скрытых за высокой непогожей волной", - писал Леонов.
Но вернемся к опыту художественного предвидения Достоевского. Не напоминает ли монолог Великого инквизитора из "Братьев Карамазовых" программные установки "демократов" на духовное оскопление народа: "Получая от нас хлебы, конечно, они ясно будут видеть, что мы их же хлебы, их же руками добытые, берем у них, чтобы им же раздать, безо всякого чуда... Слишком, слишком оценят они, что значит раз навсегда подчиниться!.. Тогда мы дадим им тихое, смиренное счастье, счастье слабосильных существ, какими они и созданы. О, мы убедим их наконец не гордиться, ибо ты (инквизитор обращается к Иисусу Христу. - Н. Ф.) вознес их и тем научил гордиться, докажем им, что они слабосильны, что они только жалкие дети, но что детское счастье слаще всякого. Они станут робки и станут смотреть на нас и прижиматься к нам в страхе, как птенцы к наседке. Они будут дивиться и ужасаться на нас и гордиться тем, что мы так могучи и так умны, что могли усмирить такое буйное тысячемиллионное стадо. Они будут расслабленно трепетать гнева нашего, умы их оробеют, глаза их станут слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же легко будут переходить они по нашему мановению к веселью и к смеху, светлой радости и счастливой детской песенке. Да, мы заставим их работать, но в свободные от труда часы мы устроим им жизнь как детскую игру, с детскими песнями, хором, с невинными плясками. О, мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, и они будут любить нас, как дети, за то, что мы им позволим грешить. Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет с нашего позволения, позволяем же им грешить потому, что их любим, наказание же за эти грехи, так и быть, возьмем на себя. И возьмем на себя, а нас они будут обожать, как благодетелей, понесших на себе их грехи перед Богом. И не будет у них никаких от нас тайн. Мы будем позволять или запрещать им жить с их женами и любовницами, иметь или не иметь детей - все судя по их послушанию, - и они будут нам покоряться с весельем и радостью. Самые мучительные тайны их совести - все, все понесут они нам, и мы все разрешим, и они поверят решению нашему с радостию, потому что оно избавит их от великой заботы и страшных теперешних мук решения личного и свободного. И все будут счастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими. Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будут тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания добра и зла".
Как бы ни истолковывать художественный и социально-философский пафос, вложенный Федором Михайловичем в уста антихриста Великого инквизитора, несомненно одно - здесь отразилась тревога писателя за судьбу русских, выраженная в гипотетической форме. Потрясения, которые принесла "демократия", слишком высокая плата за терпение и законопослушание народа страна огромных природных богатств и самобытных духовных традиций к концу века оказалась у последней черты.
Глава третья
КРУТЫ СТУПЕНИ НА ПАРНАС
Растущее напряжение социальных противоречий привело к тому, что к концу восьмидесятых в литературе стремительно усиливается тревога и мучительные сомнения о цели и смысле жизни, которые сопровождают ужасающие катаклизмы переходной эпохи. Чувство неудовлетворенности, разочарования, а равно как сознание бессилия перед стихией зла и насилия породили в художественной среде апатию и уныние, а нередко желание замкнуться в себе, отгородиться от мира. С достаточной убедительностью эту тенденцию можно проследить на творчестве ряда известных писателей. Но это лишь подтверждает мысль о том, что литература конца века переживает глухое время, что из нее уходит чувство ответственности, идея бессмертия творящего духа, служение правде и красоте. Именно на художественной литературе особенно заметно общее падение национальной культуры.
"Смятение умов" с наибольшей силой проявилось в художественных кругах Москвы и Ленинграда. Появился даже термин "главный интеллигент страны", который, по утверждению провинциальных мудрецов, призван служить украшением фасада далеко не безупречной в моральном и интеллектуальном плане столичной элиты. Идеологическая борьба приобретает все более ожесточенный характер, в то время как утрата писателями высоких идеалов способствует резкому ослаблению творческой энергии, падению мастерства, исчезновению образа человека со свободной волей, осознающего свое право на достойную жизнь. Вместе с тем многие так и не уяснили необратимость происходящих событий.
Видимо, нет необходимости называть имена - среди них немало одаренных, однако ж увлеченных скорописью и внешними приметами реальности - уже при жизни они наказаны забвением. Безвозвратно ушли в прошлое их полуправда, полумораль и полувера, наконец, их глубокомысленное пустословие и дешевый оптимизм.
В развитии искусства есть периоды, в которых много сходства, уподоблений и совпадений. Так много, что, кажется, история повторяется в чем-то весьма существенном, главном. Размышляя над состоянием нынешней литературы, вспоминается конец XIX и начало XX века, русская литература этих неспокойных лет, и характеристика ее, данная прекрасным писателем - в то время еще молодым, дерзким, но уже широко известным - Иваном Буниным. Многое - увы, слишком многое! - в этой характеристике созвучно и сегодняшнему дню русской художественной культуры.
В октябре 1913 года И. А. Бунин в речи на юбилее газеты "Русские ведомости" дал исчерпывающую характеристику состояния литературы. Писатель нынешний, говорил Бунин, "малокультурен, он не менее нервирован сменой событий и настроений и столь же мало подготовлен к нашей новой, ломающейся жизни, не говоря уже о том, что русская действительность сделала все возможное, чтобы искалечить нас, что она дала нам такие ужасающие контрасты, как шестидесятые годы, а вслед за ними - восьмидесятые - начало девяностых!" За последние двадцать лет "уродливых, отрицательных явлений было в ней во сто крат более, чем положительных, что литература эта находилась в периоде во всяком случае болезненном, в упадке, в судорогах и метаниях из стороны в сторону". Это в свою очередь, продолжал он, породило новый тип писателя. "Исчезли драгоценные черты русской литературы: глубина, серьезность, простота, непосредственность, благородство, прямота - и морем разлилась вульгарность, надуманность, лукавство, хвастовство, фатовство, дурной тон, напыщенный и неизменно фальшивый. Испорчен русский язык (...) утеряно чутье к ритму и органическим особенностям русской прозаической речи, опошлен или доведен до пошлейшей легкости - называемой "виртуозностью" - стих (...) ведь "все можно опошлить высоким стилем", как сказал Достоевский. Вы вспомните, господа, чего только не проделывали мы с нашей литературой за последние годы, чему только не подражали мы, чего только не имитировали, каких стилей и эпох не брали, каким богам не поклонялись!"1
Все снова вернулось на круги своя. Теперь буквально единицы писателей вырвались из пут двумыслия и шаткости художественного мировоззрения, столь характерных для идеологических противоречий смутного времени.
Как уже отмечалось, не отсутствие талантов и не падение интереса широких масс к художественному слову стали причиной глубокого кризиса литературы - и даже не растерянность и пессимизм многих писателей в 80-90 годы! Нет, другие, более серьезные обстоятельства тому виной: крушение идеалов, утрата веры и попрание больших животворных идей - вот что обессилило ее.
Нынешняя литература по преимуществу тяготеет к личности, а не к человеку "как существу общежительному" (человек и люди, общество и человек, борьба социальных групп, власть и ее типы и прочее), что резко сужает сферу ее деятельности и замыкает в кругу этических проблем, т. е. отторгает от настоящей жизни, сглаживает ее противоречия.
Юрий Бондарев - писатель войны. И надо признать, как выше нами отмечалось, его военные повести и романы, - "Батальоны просят огня", "Горячий снег" вошли в Золотой фонд советской баталистики.
Сложнее оценивать его произведения последних лет. Все 80- 90-е годы он продолжает напряженно работать. Выходят романы об интеллигенции, роман о мирной жизни фронтовиков, наконец, роман о горячих годах середины 90-х. Большая, плодотворная нива, но, к сожалению, она не дает такого же полного удовлетворения, как произведения, созданные о войне. Что-то мешает творческие поиски автора объединить с его прежним духовным капиталом.
Восьмидесятые годы четко определили грань резкого перелома в творческих исканиях писателей. Не миновал сей участи и обласканный судьбой Ю. В. Бондарев. Судите сами: Герой Социалистического Труда, лауреат премии Ленинской и Государственной, Л. Н. Толстого и М. А. Шолохова, Всероссийской премии "Сталинград", имени Тредиаковского (современника Ломоносова) и др.; профессор, член нескольких (самопровозглашенных) академий, многократный орденоносец, четверть века возглавлял Союз писателей РСФСР, а сверх того, будучи "по природе не фальшивым оптимистом, убежден, что Спасение Духа нашего грядет... Я в это твердо верю и ради этого живу, мучаюсь, иногда терплю многие несправедливости людей, товарищей, властей, друзей, родных". Тяжело, конечно, жить в муках от людской несправедливости, а особенно от родных и властей, однако же не стоит пренебрегать и советом Пифагора: садись за жизненный пир, но и не облокачивайся на него... Ибо можно угодить под стрелы древнего сатирика, сказавшего - он любит так награды и чины, что и в аду потребует короны сатаны. Но Бог милостив.
В обстановке всеобщего кризиса, крушения эстетических и социальных идеалов Бондарев, как и многие писатели, не мог не испытать чувства горечи и беспокойства. Видимо, не случайно персонажи романов "Непротивление" (1995) и "Бермудский треугольник" (1999), несмотря на большие претензии, не имеют более менее ясного представления о причинах и последствиях происходящих событий, хотя говорят об этом много и порою красиво.
Если герои предыдущих романов находят в себе силу сопротивляться насилию (это решимость сознающего свою обреченность одиночки), то главный персонаж "Непротивления" опустошен настолько, что не способен и на это. Боевой офицер армии-победительницы, он якобы оказывается лишним в стране. (К этому вопросу мы еще вернемся.) Выход один - воровская шайка, состоящая из ничтожеств и мелких жуликов. Вместе со своими подельниками он нападает на похитителей... голубятни и становится жертвой случайного выстрела. Воображение автора погружается в бездну ужасов. Пусть читатель скажет, что это такое: "Перед последним прощанием с землей ему почему-то представлялся буйный беспрерывный дождь. Он был странного таинственного цвета, он шел сплошной стеной над домами, он отвесно бил в крышу больничной палаты, в звеневшие антенны, в желоба, в шумевшую листву деревьев на улицах поселка, всюду выплескивались на тротуары фонтаны из водосточных труб, растекались во все стороны красными лужами, скапливались в кюветах жирно лоснящимися озерами, волновались, пузырились под прямыми ударами бешеного ливня. Люди в ужасе бежали по городку, прикрывая головы руками, газетами, ставшими сразу черно-алыми, с ног до головы облитые чем-то красным, женщины тянули за руки кричащих детей, струи хлестали в их открытые рты, заливали брошенные на улице коляски, текли кровавыми ручьями по лицам плачущих младенцев. Густо-алая стена падала с неба нескончаемо, размывая весь поселок в разъятую бурлящую котловину. Это была кровь, она соединялась в реки, изгибалась, змеилась везде - на стеклах, на стенах, на витринах, на одежде; промокшие насквозь юбки бегущих женщин с детьми отяжеленно облепляли ноги, мужчины, куда-то тоже бегущие, метались по асфальту, утопая по щиколотки в кипевшем потоке - и всюду стоял приторно-жирный, железистый запах человеческой крови". Конечно, герою литературного произведения может привидеться и не такое. Но в чем смысл этого видения?
Не менее любопытно и другое. В восьмидесятые-девяностые годы литература по сути отрывается от народной жизни и социальных корней, приобретая эфемерный характер. В то же время растет тяга писателей к пересмотру многих исторических реалий, усиливается желание посетовать на жестокие общественные условия недавнего прошлого, якобы отрицательно сказавшиеся на их творческом развитии, и т. д.
Это совпало с периодом оголтелой и злобной антисталинской истерии, которая своим черным крылом коснулась и романа "Непротивление", как об этом ни неприятно писать. Вспомним его содержание. Закончилась война, фашистская Германия пала, и перед победителями вдруг оказались перекрыты все светлые пути-дороги жизни. Но кто был во главе государства? Сталин. А чьи неоспоримые заслуги в разгроме фашизма? Сталина. Кто взял на себя руководство по восстановлению разрушенного гитлеровцами промышленного комплекса и сельского хозяйства на огромной территории Советского Союза? Опять же Сталин. Стало быть, лично он, Сталин, виновен в том, что герои войны были вынуждены разбойничать, а не восстанавливать порушенную жизнь, учиться, вливаться в трудовой ритм страны и прочее. Писатель прямо не говорит об этом в романе, а в интервью (1994 г.) заявит открытым текстом: "Мой новый роман, который я сейчас заканчиваю, о первых послевоенных годах, когда лучшие ребята, вернувшиеся с войны, нашли себе применение в преступном мире, другого выбора им не предоставила мирная жизнь (...). Много лет я собирался написать об этих ребятах-победителях самой страшной войны в истории человечества. И только в нынешнем "советско-партийном" поражении... я как бы заново увидел жертвенность, принесенную нами солдатами и офицерами - на алтарь нашей победы... "3 Напрасную жертвенность, выходит.
Кстати, тут же писатель поведал и о своих "муках" при издании романа "Выбор". "В советское время, - утверждает Бондарев, - появление такого романа вряд ли было возможно", а так как "столоначальники в России бывали разные", он все-таки увидел свет.
Как говорили античные греки, дьявол прячется в деталях. Подвел дьявол нашего прославленного прозаика и теперь, когда он в очередной раз попытался изящно потрафить текущему моменту. Впрочем, чуткое реагирование на колебания стрелок политического барометра всегда было присуще ему, определяя силу и слабость его дарования.
Как бы то ни было, в произведениях Бондарева отразились некоторые характерные особенности, присущие многим литераторам семидесятых-девяностых годов. С одной стороны, стремление повысить свою идейно-политическую значимость, прочно утвердить себя в общественном мнении, а с другой затаенное горькое чувство внутренней неудовлетворенности своими успехами и видимой миру своей близостью и зависимостью от властей предержащих.
Меж тем расплывчатость идеалов, двойственность взгляда на реальную действительность всегда являются показателем снижения мастерства и кризиса художественного мировоззрения. Так произошло и в нашем случае. Если в ранних произведениях известная внутренняя противоречивость разряжается патриотическим пафосом, в некотором роде героизацией военной поры, то в поздних романах и мгновениях раздвоенность личности, сужение смыслового пространства выступают со всей своей отчетливостью, и, кажется, иногда против воли автора. При этом просматривается нечеткость творческого замысла. Имеется в виду роман "Бермудский треугольник" ("Наш современник", 1999, No 11-12).
Предваряя выход в свет бондаревского сочинения, казенная патриотическая пресса изошлась в восторгах. Редакция журнала "Наш современник" пишет. "С радостью сообщаем нашим читателям, что в ближайших номерах мы намерены опубликовать новый роман Юрия Васильевича Бондарева "Бермудский треугольник". Выдающийся писатель-воин, писатель-мыслитель, радетель за судьбу Земли Русской как бы подводит в нем итоги XX века. Без всякого сомнения, новая, остросоциальная, по-солдатски смелая книга всемирно известного мастера прозы вызовет большой читательский интерес среди самых разных слоев русского общества". А газета "Советская Россия" (21 окт. 1999 года) в унисон декларирует: "Бондарев - один из немногих писателей современной России, которым люди по-прежнему верят и от которых ждут честного художественного осмысления того, что произошло за последние годы с нашей страной". Сегодня подобные выспренние слова только вредят честному художнику.
Заслуживает внимания и высказывание Петра Лукича Проскурина: "Считаю блестящим прорывом всей нашей русской прозы в наступающее тысячелетие новый роман "Бермудский треугольник" Юрия Бондарева, вновь доказавшего глубину и психологичность своего письма, непревзойденность стиля" ("ЛР", 14. 01. 2000). Сильно выражаются наши таланты и поклонники изящной словесности. Но как трудно соблюсти меру, расточая похвалы по наитию! Словом, и на сей раз дух времени оказался сильнее чутья и вкуса...
Оправдались ли подобные рекламные упования или это очередная попытка гальванизировать миф сервильного толка? Посмотрим.
Начинается роман описанием зверского избиения омоновцами безоружных противников кровавого ельцинского переворота в октябре 1993 года. Но это воспринимается как кратковременная кошмарная явь, эпизод, который не поднялся до события, потрясшего общество. Тем более что он не находит своего продолжения и глубокого осмысления в произведении.
Что, как и почему случилось подобное - вот что жаждал узнать современник от писателя. В романе речь в основном о другом. Автор предпочел уклониться от накаленной добела реальности, от настоящего художественного анализа трагического состояния широких народных масс и Отечества и пошел по проторенной им же тропинке - живописании выставки картин с набившими оскомину несвежими дилетантскими разглагольствованиями об абстракционизме, авангардизме и реализме; ресторанной экзотики, словопрений на абстрактные темы, демонстрации косноязычного остроумия, обыгрывающего, простите, задницу вперемежку с "кривым фиолетовым фаллосом", а временами не совсем трезвого хамства академика... Где уж тут до боли, страданий и отчаяния современников? Хотя, правду сказать, в сочинении много говорится о наркомании, но она подается чуть ли не главным социальным злом в стране... Какими же конкретными делами, реальными общественными действиями, кроме эмоций, чувств и мечтаний заняты, главные герои, да и заняты ли всерьез?
Но прежде чем перейти к роману, обратим внимание на весьма любопытную манеру бондаревского письма. Речь идет о том, что герои-интеллигенты сплошь знаменитости (писатель из "Берега", живописец из "Выбора", кинорежиссер из "Игры", художник и ваятель из "Бермудского треугольника"). Все, кто их окружает, соответственно и относятся к ним - восхищаются, завидуют, терпят их высокомерие и хамство вплоть до рукоприкладства ("Игра"), а втихомолку делают им мелкие гадости, словом, подвержены распространенной интеллигентской хвори.
Поразительно другое: читатель, подхваченный этой волной, относится к подобным знаменитостям с таким же пиететом, как и действующие лица романа, совершенно не задумываясь над вопросом: в чем же, собственно, проявилась означенная знаменитость в действии, в своем ремесле, которое вознесло ее над другими? Ответа нет и не будет. Ибо эти образы порождены иллюзией, а посему лишены настоящих жизненных корней. Это искусный прием автора, чрезвычайно тонко чувствующего время и эмоциональный настрой общества, но далекого от насущных проблем общества, как далек от них элитный писатель, каковым считает себя Бондарев. Не отсюда ли его сетования, что "мы почти все (Sic! - Н. Ф.) испытываем горькую боль разочарования в народе" ("Слово", 2000, No 4, с. 100).
Вот и герой "Бермудского треугольника" - живописец и ваятель - тоже знаменитость. Присмотримся к нему внимательно. Егор Демидов порою возмущается тем, что "так непотребно обезумела Россия", что "правят ею панельные козероги, стирающие грязное белье в Кремле", в то время как "ленинградский лжеученый Лихачев (...) пускает в русскую культуру отравленные газы, а утверждает, что это "Шанель номер пять"; порою поругивает срамословными выражениями "подурневший народ" и "оттопыренный зад" литературной критики и все такое прочее...
Что касается дел, то "независимый Демидов" написал портрет "всенародно избранного" и получил заказ от московского градоначальника; далее, подолгу простаивает он в глубокомысленной позе перед неоконченной картиной "Катастрофа", начатой в восьмидесятых годах. Многие пытаются понять суть этой вещи, сам же художник придает ей в некотором роде мистический характер. "Пока пишу эту картину - живу, катастрофа не произойдет, говорит он. - Как только закончу - умру, и произойдет катастрофа". Выходит, то, что произошло в России, не катастрофа!.. Неужели он действительно верит в сей прогноз? По крайней мере автор не склонен корректировать подобную галиматью своего любимого героя. Но, чтобы получить более полное представление о сем великом живописце, послушаем его суждения о сущем, поданные в сильных выражениях.
"- Хвастливую свободу садистским образом изнасиловали в девяносто третьем году! Наши бесподобные демократики продемонстрировали торжествующее надругательство над подурневшим народом! И началась всеобщая идиотомания!
- ... На каком основании ты так неуважительно говоришь о народе? подал голос Василий Ильич.
- Потерял уважение народ-то наш, измельчал, оравнодушел...
- Наш православный народ терпелив, как ни один народ в мире, терпелив...
- А на кой дьявол нужно его терпение! Ядреный прыщ на заднице - (к этому предмету часто и охотно прибегают герои романа! - Н. Ф.) - вот что такое твое терпение (...)
- Как ты ядовито насмешничаешь! - заговорил Василий Ильич. - Заказы есть, хлеб с маслом есть. За демократами не пошел, а славу не растерял. Понимаю - написал портрет всенародно избранного, и ты неприкосновенен. Не пойму...
- Твое "не пойму" - прелый романтизм, - прервал цинично Демидов. - В личике царя ума лишнего я не нашел, а оригинал доволен (...) И вот получил второй заказ - от мэра. Этот будет у меня этакой хитрой лисицей в кожаной кепке под прораба. Но не глу-уп, не глу-уп".
Внуку этот мудрец от живописи так объясняет, почему пишет заказные портреты главарей преступной шайки: "Это фальшивый флирт, индульгенция!.. Пойми только вот что. Я русский художник, защищаю русское искусство и, купив индульгенцию, могу писать и говорить против сатанинства все, что власть имущие пакостники проглотят, хотя и не очень уверенные в моей лояльности".
Не будем комментировать сию феноменальную глупость. Тем более что автор, кажется, не во всем разделяет подобные утверждения академика и тактично расстается с ним, ускорив его внезапную кончину. (Заметим в скобках, прозаик частенько поступает таким образом со своими главными персонажами. А это уже не художественный прием, а штамп, наводящий на грустные размышления.)
Что же касается образа внука Демидова Андрея, которому предназначено развивать и углублять сюжет, то это фигура бледная, невыразительная и беспомощная. Хотя, сдается, писатель придерживается иного мнения на сей счет. По крайней мере Андрею не дано подняться ни до глубокого понимания происходящего вследствие слабой ориентации в противоречиях жизни, ни до гневного протеста и осознания социальной сути демократической тирании. К тому же он слишком наивен и добр для этого мира. Вот почему с фатальной неизбежностью он проигрывает своему протагонисту Тимуру Спирину.
"- Вера в Бога или в черта есть вера. Думаю, что настоящая вера - это вера в добро. Вера в черта порождает обыкновенный сволочизм.
- А я не верю ни в Бога, ни в черта, ни в сопливое добро, которое хуже СПИДа! Мимоза, слякоть, размазня, проституирование себя в миленьком фальшивом умилении, - зажегся Спирин, потрясая книгой. - В Афганистане добренькие онанисты были хуже душманов! Где надо было стрелять, гнидам головы рубить, там они поносили от милосердия. Особенно те, кто заигрывал с боженькой. Где-то я вычитал древнерусскую поговорку: где поп с крестом, там и скоморох с дудою. Но хрен! Переиначить! Не поп с крестом, а скоморох с "Калашниковым"! (...) Моя вера - оружие (...) Коммунисты девяносто первый год прокакали. Ввели танки, подняли войска - и ни хрена, пшик, трусость! Клятвопреступнику номер один Мишке Меченому, болтуну, дураку и пухлой заднице с плевком на лысине, позволили разрушить двадцатимиллионную партию и развалить державу. Подарили власть бухому Борьке, который длинной струей улучшал шасси самолета на глазах иностранной публики. Чего они стоят, сегодняшние коммунисты, партейцы, мать иху так? Я был в партии и вышел на хрен, сжег партбилет, как туалетную подтирку. На кой мне бесхребетная, благообразная организация, у которой нет мало-мальской воли? Хотят благостный социализм? Мокрохвосты! Не мужики! Ни одного райкома не подняли в девяносто первом, когда демократы без оружия их разгоняли одним воплем! Миллион москвичей не смогли вывести на улицы в девяносто третьем, да и не пытались! Шуршали по углам, как тараканы! А надо было гаркать и действовать, а кое-кому набить морды! Все бы решилось в их пользу! Пр-резираю их за сопливую безрукость, за бесхарактерность юродивых, за отвратную трусость! Не-ет, со слабаками и проигравшими я быть не хочу! Я за силу! Я за победивших, а не за тех, кто когда-то победит! Я теперь не помню, было ли вчера. Я знаю, что есть сегодня! А завтра будет - ничто! И на хрен предаваться иллюзиям. Социализм накрылся бо-ольшой шляпой!"
Удивительное дело: романист вроде бы особенно не заботится о выборе выражений и логике поступков, выпячивает недостатки персонажа - бросает, кажется, на лист бумаги первые же попавшие под руку слова, а перед нами оживает вполне определенный тип современника. Это самый яркий, убедительный и живой образ во всем романе. У Спирина, правда, есть черты, сближающие его с Ильей Рамзиным из "Выбора" - та же самоуверенность, умение постоять за себя, трезвый расчет. Но он, пожалуй, сильнее и жестче Рамзина - время сделало его беспощадным, признающим только насилие. Бондарев создал образ человека хитрого, циничного и общественно опасного.
Но мы прервали острый разговор двух бывших сокурсников и единоверцев.
"- Была великая страна - и нет великого гиганта! - сказал Спирин. - И нет народа! Утрачен генофонд! Гниющий мусор. И ты в этом мусоре (...) Что ты можешь! И в этом моя власть над тобой! А по сути - ты же живешь за счет знаменитости своего деда (...) Кто ты сам? Не Христос, не Кант. Но, миленький, ты из элиты, из советской элиты, из советской золотой молодежи, из советской, поэтому... поэтому ненавидишь демократов... ненавидишь за то, что они тебя не признают. А сам ведь ты - что ты можешь? Ничего! Слабачок... Жалкий ты!"
Порою кажется, что Спирин вышел из-под власти автора, зажил своей собственной жизнью и говорит правду о жестоких вещах. Это лишний раз подтверждает и Андрей своими нелепыми скоморошьими возражениями и неумным поведением.
"- Исповедь и неудовольствие вашей милости немножечко разят коньяком, - заговорил с невыразительным спокойствием Андрей, ощущая, как холодеют и деревенеют, словно на морозе, губы. - Я удовлетворен, что вы спутали меня с каким-то счастливцем. Ваше могущество, - продолжал он юродствовать, - вы почему-то стали угрожать, и у меня от страха уши в пятки ушли. Сияние вашей ницшеанской сверхличности озарило мой разум пониманием. Вы жрец могучей силы, вы мудрец мудрецов, но запамятовали одну истину: глупость - монумент несокрушимости. Злобная глупость - богопротивное дело! - И Андрей, уже ненавидя себя за эту юродствующую игру, но против воли подчиняясь ей, усердно поклонился, сделал артистический жест руками, точно откидывал фалды сюртука. - Благодарю чистосердечно за информацию. Полагаю, милостивый государь, на этом наше знакомство следует прекратить. Но перед тем как уйти, ответь мне, Тимур, на два вопроса, если сможешь. - И мгновенно юродствующая игра исчезла в голосе Андрея, озноб стянул щеки. Мне кажется, что четвертого октября я видел тебя у Белого дома (...)
- Па-ашел ты на ухо, гнида кантианская, мать твою пере- так! - заревел Спирин и грохнул дном бутылки в тумбочку у изголовья дивана, отчего из пакетов посылались на пол земляные орешки. - А где я должен был быть третьего и четвертого октября? В Сочах? По набережной гулять? Ух ты, правдоискатель! Я-то ненавижу и тех, и других!"
Какие бы личные симпатии ни испытывал писатель к этому своему герою, как бы ни сочувствовал ему, но вышел он из-под его пера слабым, безвольным, себялюбцем-интеллигентиком. Смотрите: убил, (невольно, случайно, можно сказать) пусть преступника, но человека, подверг себя и Таню смертельной опасности и в это же самое время изучает свое лицо в зеркале и расточает любезности. Поразительно! "И тут слева от двери странно глянуло на Андрея незнакомыми глазами отчужденное, истонченно бледное, без кровинки лицо с намертво сжатыми губами, с розоватой подковкой шрама на левой щеке ниже виска, он не в ту же секунду понял, что слева в передней было зеркало, и опаляющей искрой промелькнуло в сознании: "Кто же это? Неужели это мое лицо? Неужели это я?" Он открыл дверь, раздался женский визг, заскользили перед ним белые пятна лиц, вытаращенные глаза, он услышал испуганные вскрики (...) и, уже лежа в передней на влажно набухающем теплотой коврике, выдавил шепотом, усмехаясь наклонившимся над ним людям дикой усмешкой, разодравшей его слипшиеся губы:
- Сделайте одолжение... Вызовите милицию".
Именно такие люди (выродившаяся советская элита) еще до событий августа 1991 года отдали власть Спириным, и, можно быть уверенным, они никогда не откажутся от нее добровольно.
Искусство оправдывает свое предназначение лишь в том случае, если оно отражает не только чувства и помыслы, но и общественные действия современников. В наше время этот принцип приобретает громадное значение и дает право судить об уровне художественной литературы.
Разговор о "Бермудском треугольнике" будет в некотором роде неполным, если обойдем статью Александра Проханова о нем. Этот талантливый беллетрист умеет придать вещам, на которых останавливается его взгляд, нечто загадочное, необъяснимое. Атакующий прохановский стиль заряжает своей энергией не только читателя, но и иного писателя. Тому пример новое сочинение Бондарева. Сравнения, уподобления, лихая лексика - все от Александра Андреевича! Разве это плохо? Его статья "Праведная пуля" ("СР", 30 дек. 1999 г.) сообщает творчеству Бондарева четкую идейную направленность и гипотетический размах, "Всякий серьезный роман - это метафора, соединение множества смыслов, наблюдений, идей в единый купол, на котором начертан Лик Божий". Велеречивое начало, не правда ли? И далее он переходит к изложению, а точнее - утверждению своей центральной мысли о значении пистолета и пули, служащих к украшению и вящему правдоподобию бондаревского повествования. "Роман Юрия Бондарева "Бермудский треугольник", - вступает Проханов в тему, - имеет свою метафору - праведную пулю, выпущенную из недр растерзанного, оскверненного народа, из развалин разрушенного, поверженного государства в другое время, в иной торжествующий, мерзкий уклад, празднующий победу на обгорелых костях великой эпохи. Эта мистическая пуля будет лететь годы, тысячелетия, но настигнет мучителя, его сына, или внука, или другого дальнего отпрыска, над которым произнесен приговор, свершится гоголевская "Страшная месть". И уж лучше бы ему не родиться, не быть вскормленному от материнских сосцов".
Круто замешано, однако же позвольте хоть на секунду остановиться, чтобы укрепить дух, собраться с мыслями и не поддаться наваждению мистических прорицаний... Итак - "Это роман о возмездии. Ибо выстрел из "вальтера", произведенный одиноким оскорбленным праведником, искупает предательство армии, робость оппозиции, трусость Церкви. Пуля, разрушившая череп, где угнездилось зло, уравновешивает все залпы из танков, сделанные по Дому Советов. Это роман о герое, бросившем вызов злому миру, сбившем этот парящий в московском небе злой мир, как во время войны одиночки-пехотинцы сбивали пулей фашистские бомбардировщики". У фронтовика Бондарева, с редкостным накалом пишет в заключительном абзаце автор этой бесподобной статьи, "есть роман "Бермудский треугольник", в котором главным героем является пистолет. Своей крепкой, никогда не дрожавшей рукой Бондарев прицелился в тугой, неандертальский лоб режима и нажал спуск. Пуля, пробив лоб, полетела дальше, прошивая насквозь всех нынешних и будущих палачей России. Он сделал это, чтобы поднять нас в атаку, как тот легендарный военный командир. Он сделал это, чтобы никто из нас не чувствовал себя покинутым и неотомщенным. Прислушайтесь, как свистит эта пуля в сумерках русской истории, какая в ней музыка, красота. Не унывай, товарищ!
Пройдет твоя зима, наступит лето,
И ты услышишь песню пистолета".
Быть может, об этом предмете еще будут писать, но с такой пронзительностью и откровенностью вряд ли кто-нибудь выскажется - Александр Проханов поведал о том, что имеет в романе некий затаенный, по его убеждению, смысл. Но, как говорится, есть и другая сторона медали. Здесь следует сказать не только об игнорировании специфики искусства, но и о явном пренебрежении к тому обществу, в котором поощряется дурной слог и откровенная подмена сути понятий.
Чтобы там ни говорили, позднее творчество Ю. В. Бондарева характеризуется неумной тягой к некоей избранности ("Я - элитарный писатель!"). Быть может этим объясняется его стремление к излишней усложненности повествования, продиктованной формальными соображениями, а не углублением художественного анализа, образного строя и стилистическим совершенством Увы, так и не нашел путей к отражению острейших конфликтов эпохи и новых черт русского характера, существо коих не в смутных, ни к чему не обвязывающих умствованиях интеллигенции и ее цеховых распрях (этой теме посвящено пять романов, потребовавших 25 лет труда), а в глубочайших противоречиях смутного времени, в трагедии всеобщего бытия. Во всем этом отчетливо проявились мировоззренческая нечеткость, спад творческой энергии и шаткость взгляда на жизнь.
Так потерпела громкую неудачу бондаревская попытка изобразить духовный "ландшафт эпохи" и раскрыть истинный облик нашего современника.
Нынешнему писателю предстоит многое понять и многое выстрадать. Может быть, как никогда ранее ему противопоказана глубокомысленная созерцательность Спинозы: "Не радоваться и не печалиться, а только понимать", а тем паче судорожное желание держаться у всех на виду любой ценой. Какое наивное заблуждение! Иные некогда популярные литераторы, щедро отмеченные знаками внимания прежней власти и давно утратившие способность творить, всю свою оставшуюся жизнь посвятили добыванию академических званий, дворянских титулов и, конечно, литературных премий (кои, если и дальше так пойдет дело, скоро будет учреждать каждая букеровско-соросовская контора Первопрестольной). Нет сомнения, что в столь славное культурное движение вольются и активисты сексуальных меньшинств вкупе с наиболее квалифицированными жрицами второй древнейшей профессии, увенчав творческую грудь многопрославленного московского или сибирского писателя значком лауреата "Триумф голубых" либо "Святая грешница Мария Магдалина"... Теперь этот вертеп называется не иначе как "гуманизация и одухотворение общества". О времена, о нравы! Между тем кое-кому из жаждущих орденов и премий не худо бы вспомнить, что обилие новых знаков отличия (по нынешним временам особенно!) всего лишь несколько лишних слов для юбилея.
Что скрывать, для большинства литераторов 80-90-х годов характерен разрыв между объективным восприятием действительности и ее субъективным претворением, подслащенным стремлением с ходу завоевать идеальные сферы всеобщего благоденствия. Это, конечно, не упрек, а констатация неоспоримого факта, который необходимо принимать в расчет при определении типа писателя и состояния литературы последнего двадцатилетия.
Есть и другая сторона данной проблемы. Лишенные идейной целенаправленности и высоких идеалов, литераторы (за немногим исключением) утратили непосредственность восприятия жизни и способность мыслить категориями времени.
А те, из особо отмеченных перстом власти предержащей, тяготеют к условным понятиям о государстве и народе, стремятся сгладить углубляющиеся противоречия между правящей верхушкой и обществом, являясь проводниками тех разрушительных идей, которые вырвались наружу в начале девяностых. Это большей частью люди неталантливые и эгоистичные, далекие от народа и социальной справедливости.
Вместе с тем создалась, на первый взгляд, парадоксальная ситуация несмотря на ужасающие катаклизмы, часть бывшей секретарской верхушки превратилась в верхушку рыночную и живет припеваючи. Тайные и явные любимцы членов Политбюро с "человеческим лицом" и без оного, как и прежде, переиздают свои "бессмертные" сочинения, извлеченные из склепов литературного погоста. Их герои полны чванливости, надменного презрения и отчужденности от жизни, тяготеют к ее произвольному искажению, подмене конкретного смысла события иллюзией. Неудивительно, что творчество этих и подобных им по духу литераторов утратило перспективу своего развития, омертвело. И в памяти оживают стихи Ф. И. Тютчева:
Когда дряхлеющие силы
Нам начинают изменять
И мы должны, как старожилы,
Пришельцам новым место дать,
Спаси тогда нас, добрый гений,
От малодушных укоризн,
От клеветы, от озлоблений
На изменяющую жизнь;
От чувства затененной злости
На обновляющийся мир,
Где новые садятся гости
За изготовленный им пир,
От желчи горького сознанья,
Что нас поток уж не несет
И что другие есть признанья,
Другие вызваны вперед,
Ото всего, что тем задорней,
Чем глубже крылось с давних пор,
И старческой любви позорней
Сварливый старческий задор.
Молодые писатели по-своему воспринимают состояние литературной реальности. При чтении "Манифеста нового поколения" Вячеслава Дёгтева создается впечатление, что автор преднамеренно вызывает "огонь на себя", задевая за живое, норовя ударить по самому больному месту: "Они (старшее поколение. - Н. Ф.) сами себя загнали в резервацию... Сами себя оскопили... Их мир - мир кривых зеркал". Порою автор впадает в крайность своей эксцентричной невоздержанностью: "За редким исключением это убогие, никчемные людишки, с плебейским мышлением (...) в наше кровавое время они очень любят рассуждать о непротивлении злу насилием, пописывают пасторали о лютиках-цветочках (...) Хоть они еще и просиживают свои геморройные зады на старых креслах с новыми заплатками из модных названий, - это их не спасет" и т. д. Новое поколение, заявляет далее автор, напротив, полно решительности "идти дальше, навстречу колючему солнцу, навстречу набухающей буре (...) мы сдуваем с нашего меча пыль бездействия, и пусть ржавчину с него счистят вражьи щиты и шлемы". Сильно написал представитель молодого поколения. А ведомо ли сему поколению, что его предшественники в свое время тоже устремлялись "навстречу колючему солнцу" и прочее, но создали литературу, равной которой не знает мир последнего семидесятилетия?.. О, безоглядная молодость, о, безрассудная дерзость!
Однако ж не будем с порога отвергать то, что задевает наше самолюбие, непривычно для нашего восприятия, равно как разрушает устоявшиеся представления о ходе вещей. Что это? "Издевательская, оплевывающая все святое статейка" (И. Дорба) или крайнее проявление противоречивости миропонимания, столь свойственных современным писателям? Видимо, суть в ином - в напряженных отношениях между поколениями, особенно обостряющихся в переходные периоды, когда начинает складываться новый тип писателя, корректирующий, естественно, цели и задачи литературы. Так было всегда!.. И это напряжение, это беспокойство усиливается, когда видишь, как литература мечется в поисках выхода из тупика. Надежда - на молодежь, талантливую и дерзкую, готовую отстоять честь родной изящной словесности.
Как бы ни относиться к подобным манифестам, надо все-таки признать, что в них чувствуется боль за судьбу литературы. Как она сложится? Симптомы неблагополучия налицо: огромный валун, обрушенный в сонный литературный омут, не вызвал на его поверхности даже мелкой зыби! Меж тем аллеи изящной словесности проданы на сруб и уже остались малые островки уцелевших дерев. Сколько времени потребуется, чтобы вырастить новые? Много!.. И еще - кто даст ответ на вопрос: есть ли у нас литература как органически целое, объединенное интересами народа, верой в идеалы и духовные ценности России, наконец, четкостью художественного мировоззрения?
В декабре 1990 года состоялся VII съезд писателей России. Съезд проходил в сложной обстановке - развал социалистического содружества, разгул экстремизма в союзных республиках, политический и экономический хаос - и на этом фоне недобрый оскал новой власти. Писатели проявили озабоченность положением в стране. В речах, кулуарных разговорах, в самой атмосфере собрания сквозили растерянность, уныние и подавленность. Казалось, мало кто предполагал столь резкий поворот событий, а иные не верили в серьезность происходящего, считали его скоропреходящим явлением. Лишь немногие начинали серьезно задумываться над судьбой литературы и ее связью с жизнью народа.
В этом плане представляет известный интерес выступление Валентина Распутина, точнее, та его часть, где говорится о взаимоотношении народа и писателя, советского писателя. "Всегда и во всех обстоятельствах оставался прежде запас -запас земли, терпения, мужества, здравомыслия и народного духа, которые в совокупности можно назвать запасом отечественной прочности, - сказал он. - В самые тяжкие и трагические моменты истории было куда отступать и чем усилиться, но сегодня (...) - разве нет у нас ощущения, что все запасы кончились и рассчитывать не на что? Разве к чувству бессилия не начинает примешиваться никогда раньше не испытываемое нами чувство бездомности и сиротства, будто сама Россия уходит у нас из-под ног в неведомое и чужое пространство... "8 -Мотив о том, что все запасы народного духа, здравомыслия и мужества "кончились и рассчитывать не на что", по известным теперь причинам навсегда останется в его сознании. Подвел, оказывается, народ Распутина: "Мы рассчитывали на здравый смысл, на нравственное здоровье народа, а они оказались подорванными больше, чем мы ожидали". Кому же как не писателям надо было это знать, а не "ожидать"? Впрочем: "Россия вправе была ждать от нас решительного слова, вправе была ждать его от тех, кому она вручила свой голос и совесть. И она ждала его", как он далее скажет, от нас, "дальновидцев и нравственников", и т. д. Право, как-то неудобно это комментировать Более ста лет тому назад Ф. М. Достоевский писал: "Многие из "наших умников" любят не сам народ русский, и будут любить его лишь таким, каким бы желали его видеть и каким себе представят его. А так как народ никогда таким не сделается, каким бы его хотели видеть наши умники, а останется самим собою, то и предвидится в будущем неминуемое и опасное столкновение"9. К слову сказать, к концу восьмидесятых Распутина (как и многих "живых классиков") покинуло высокое дыхание искусства и он пока еще робко, но решительно направил свои стопы в сторону от народа. А поскольку здравый смысл и нравственное здоровье народа оказались подорванными, "дальновидцам и нравственникам", то есть современным писателям, уже нет надобности преклоняться перед великой правдой.
Не менее любопытно и другое. Несколько лет спустя, на очередном съезде Союза писателей России (1999 г.), Распутин, горячо поддерживаемый присутствующими, с бесстрашным и доселе неслыханным глубокомыслием заявит: "В одной из последних статей Валентин Непомнящий сказал, что роковой ошибкой большевиков было то, что они не стерли с лица земли русскую классику и позволили ей спасти культуру XX века и тем самым спасти Россию. Парадокс: Василий Розанов считал, что русская литература своей безудержной критикой существовавшего порядка за весь XIX век погубила Россию, приведя ее к революции; Вал. Непомнящий уверен, что русская литература после революции спасла Россию. (...) Одна художественность, т. е. красота русской литературы, в которую облекалась красота нашей самобытности, способна была спасти Россию и не дать забыть ее духовные и нравственные формы. Один русский язык, это неумолчное чудо в руках мастеров и в устах народа, занесенное на страницы книг, - один он, объявший собою всю Россию, способен был поднимать из мертвых и до сих пор поднимал". Спасла, стало быть, Россию писательская рать, несмотря на то, что "народ в инстинктивной потребности сохранить себя отпрянул от всякого печатного слова как от проказы". Сильно сказано, вроде того, что сапоги надо чистить с вечера, чтобы с утра надевать их на свежую голову... Проще говоря, писательская правда - это одно, а народ, народная правда - другое. Но и это еще не все: "У нашего писательского союза незапятнанные перед Отечеством перо и честь во все минувшее окаянное десятилетие. Мы не отступили от праведности и совместности литературы. Кажется, Василий Розанов сказал о славянофилах, что они звонили в колокольчики, в то время как в стране гудел набат, призывающий совсем к иным действиям. Должно быть, и мы звонили в колокольчики, но не из робости или малосилия, а от того, что слишком густо был забит злом сам воздух. Но не предали мы ни земных, ни небесных крепостей, на которых стоит Россия, ни святынь наших, ни души, ни оружия, ни товарищей... " Опасно писателю шутить со словом. Слова "мы не предали ни святынь наших, ни души, ни товарищей" кощунственно звучат в устах Распутина. Ну да Бог ему судия.
Между тем настоящим русским писателям всегда была присуща страстная приверженность истине, признание идеалов народных за действительно главные и прекрасные, хотя они хорошо знали многие теневые стороны своих соотечественников. Вспомним, у Шолохова народная правда всегда брала верх над инстинктом самосохранения и эгоизмом художника. "Правда... Человек - не зеркало, которое все отражает, что перед ним... Правда в человеке, в нем самом. Он в муках рождает правду, если эта его правда держится на человечности, на сострадании, на чувстве долга и ответственности перед людьми, на доброй воле делать что-то для них... А если ничего этого в человеке нет, то его правдоискательство - ханжество... "Тьмы истин мне дороже нас возвышающий обман". Только ошибся здесь Пушкин. Обман - он и есть обман, никого не возвысишь. А вот настоящая правда всегда возвышающа. И наоборот, все, что человек принял сердцем и что помогло ему распрямиться, улыбнуться, вздохнуть поглубже, - это и есть правда. Истина может быть и низкой, и унижающей. И таких истин - тьма (...). Что же я не знаю, что бывало в плену или после него? Или судьбы таких, как Н. М., меня меньше трогают, чем судьбы Соколовых?.. Что, Андрей Соколов -неправда? (...) Сколько умения надо на то, чтобы говорить правду, писать, а... не мог. И все из-за той же правды"10:
Здесь, пожалуй, напомним и другие суждения писателей о народе и правде. Феликс Чуев рассказывал, что еще при жизни Молотова он предложил отрывок из своей книги о нем главному редактору журнала "Москва" М. Н. Алексееву: "Он ответил мне: "Давай подождем, когда народ поумнеет". Судя по событиям последних лет, ждать придется долго. Однако обидно, когда доверчивый народ обманывают, искажая историю в угоду сегодняшнему безвременью. Правнук А. С. Пушкина Григорий Григорьевич Пушкин как-то сказал мне: "У нас в России почему-то никогда не было принято говорить правду". А Юрий Васильевич Бондарев, прекрасный прозаик и глубокий философ, заметил: "То, что ты пишешь, так и было, но народу нужна такая правда, в которую он бы хотел поверить"11.
К этой проблеме мы еще вернемся, а сейчас продолжим разговор о "съездовских страстях". Итог окончательного распада Союза писателей России как объединительного центра подвел VIII съезд (июнь 1994 г.). Надвигалась новая лавина раздоров, иллюзий, непомерных эмоций, дележа имущества и склок. Сбросили маски приспособленцы и конъюнктурщики, утилитаристы и нравственные уродцы, еще вчера якобы радевшие за советскую литературу, а на самом деле отстаивавшие узкогрупповые интересы и использовавшие Союз писателей как кормушку, а равно прикрывавшие красивой вывеской свои неблаговидные делишки в стране и за рубежом, свидетельствует Борис Шереметьев. Большинство честных и одаренных писателей окончательно убедились в справедливости заповеди из Евангелия: не сотвори себе кумира. Ибо в предмете слепого поклонения и обожествления так называемого литературного авторитета зачастую кроется непредсказуемая и злая сила, управляющая и повелевающая окружающими во имя личной пользы, ради безумной корысти. Духовная подавленность, чувство трагического отчаяния не сняли, однако, напряженность подковерной борьбы за руководящие кресла в Союзе. Хотел того или не хотел, но именно об этом заявил докладчик: "Хочу повторить в тысячный раз: размыты художественные критерии, потускнели и стерлись такие понятия, как товарищество, дружба, верность слову, добро, порядочность, профессиональное уважение. Не труд, а клевета, предательство и лукавство стали делом чести, доблести и геройства в среде искусства... Но в силу многих обстоятельств я перестал верить, что мы, несколько тысяч писателей, сообща создадим пушкинско-толстовский символ культуры и нравственности в своем единстве. Сделать это не удалось по главным причинам - наше несовпадение, несоответствие, несовместимость, разобщенность стали напоминать баррикады противоборствующих сторон в одном лагере".
Прервем на мгновение речь председателя союза писателей и напомним, что на этом съезде произошло нечто странное, противоречащее самой природе искусства, а именно: отказ от связи литературы с политикой, т. е. деидеологизация художественного творчества. По сути, это было официальное признание заката русской советской изящной словесности. Но вернемся к "съездовским страстям" 1994 года. Эмоциональные призывы-укоризны докладчика уже не могли повлиять на бурный процесс развала. "Мы теряем или потеряли уже друг в друге человека, а значит - культуру. Не обличать, а понимать надо, иначе мы уничтожим один другого. Обличая самих себя с яростью необыкновенной, мы не видим настоящего противника, мы слепнем и глохнем... "
Печальный итог, который большинство присутствующих восприняли как полемический задор -съезд писателей уже не внимал своему председателю. Как и следовало ожидать, вскоре Союз писателей начал делиться на различные "независимые" объединения и прочие карликовые организации по причине групповых, этнических и корпоративных амбиций. Так была окончательно похоронена горьковская мечта об объединении тружеников пера в единую семью...
И вообще о какой литературе как едином организме может идти речь, когда некогда считавшиеся ее гордостью и надеждой гак называемые "живые классики" при первых же признаках угрозы их личному благополучию кинулись в разные стороны? Кто с протянутой рукой к злейшему врагу СССР Солженицыну, как некогда бегал к советским вождям; кто со вздохом облегчения, объявив о "кончине советской России" и под аккомпанемент церковных песнопений, подался в графы, а комсомольский баловень, полусочинитель и полуученый, вдруг объявил себя внутренним диссидентом, чуть ли не сколотившем в 70-е годы антисоветское подполье... Этот ряд "подвигов" сочинителей, конечно же, измышленных ими с целью приспособиться к нынешнему режиму, можно продолжить.
Однако же дело не в личностях, а в тенденции, возобладавшей в писательской среде. Нет, распад литературы начался задолго до развала СССР. Впрочем, видимость ее благополучия некоторое время сохранялась благодаря творчеству немногих истинно талантливых художников слова. Но они не составляют всю литературу, а являются лишь частью общего художественного процесса.
В калейдоскопе жизни присутствует не только современность, но и история. Надо ли забывать о том, что между временем, когда народ управляйся воображением, принуждением и обещаниями, и временем, когда он вступает в полосу новых преобразований, бывает весьма сложный и полный неожиданностей период. Природа общества такова, что еще долго после того, как общество поймет несоответствие старых форм жизни и ее нового содержания, оно не решается открыто освободиться из-под их власти и, вынуждаемое силой обстоятельств и привычки, живет как бы двойной жизнью, внешне одобряя то, с чем уже не может смириться его внутренняя убежденность. "Когда народ вступает в этот период, то подобный образ действий становится до того общим, что лицемерие, можно сказать, организуется в систему, - писал английский ученый в конце XIX века Д. В. Дрэпер. - Иногда в этом плачевном состоянии живут целые общества". Даже после того, как идеи, исчерпавшие себя, перестают пользоваться общественным уважением, их политическая сила переживает силу умственную и производит то печальное состояние лицемерия, о котором говорилось выше. "В цивилизованной жизни общество всегда неизбежно должно двигаться вперед в законных формах, и этих форм нельзя избегнуть без больших несчастий. Избавить слишком внезапно общество от узды старых идей не значит дать ему свободу, но толкнуть его на путь политического бродяжничества, и потому великие государственные люди допускают и даже предписывают правила, внутреннее значение которых исчезло и разумное основание которых подкопано. Истина достигает полного действия постепенно и не вдруг, она сначала действует на разум, и влияние ее остается чисто умственным и индивидуальным; она расширяет потом свою область и производит нравственный контроль преимущественно посредством общественного мнения, и, наконец, приобретает физическую и политическую силу... В один день нельзя заставить народ подчиняться новым идеям"12. Разумеется, состояние современного мира объясняется многими причинами, о которых английский ученый прошлого века не имел четкого представления. Но главное, чем отличаются переходные эпохи - это углублением противоречий в идеологии и политике, а равно размыванием нравственных устоев общества.
В литературе - это утрата веры в яркую и жизнетворную идею, потеря чувства приобщенности к высоким идеалам. Настоящий писатель ныне травмирован частой сменой общественного настроения и бесконечных крутых и не приносящих ощутимых результатов перемен, удручен при виде того, как доброта, благородство, искренность, чувство прекрасного покидают человека и властно и грубо заявляют о себе низменные инстинкты. Литератор мельчает на глазах. Он уже редко изображает события и характеры, как они есть, а только пересказывает содержание своего замысла, т. е. имитирует изображение "эпохи во всей полноте", не давая себе труда разобраться в сущности происходящего.
Однако бывает и иное. "Знаете, - откровенничал Михаил Алексеев в мае 1993 года, - в последнем своем собрании сочинений я поведал о некоторых моментах, связанных с историей своих книг, и по ходу дела привел отзывы о них литераторов. Среди них, замечу, драгоценнейшие для меня шолоховские слова о "Вишневом омуте" - крепенький ты романчик написал. Так вот хочу сказать: никогда не сомневался в искренности коллег. Процитирую сейчас строки из письма Виктора Астафьева - о "Карюхе". "Давно я не читал ничего такого благородного по звуку, грусти и цельной глубине... Растревожила "Карюха"! Добрая кобыла, на ней не один десяток людей поедет и наладит свое настроение и еще не раз подивуется на матушку-Россию!" А вот одно из писем о "Драчунах": "Поздравляю Вас с Вашей огромной удачей... В этом романе редкое сочетание большого замысла с круто замешанным языком... Роман зовет к заботе обо всем живом - пусть это человек, природа или даже стрекоза... " Автор этих строк - Евгений Евтушенко. Или вот мнение критика Евгения Сидорова: "Я с удовольствием, залпом прочитал "Драчунов". Очень честная, очень личная, кровная проза. О деревне той поры, по-моему, так еще не писали"... Понимаете, конечно, не для саморекламы привожу я сейчас эти отзывы. Меня другое интересует, как же так прочно сумели нас разъединить в новейшие-то времена! Да не только разъединить - ожесточить друг против друга?"13
Что это: святая простота или напротив? Гражданская война в литературе давно полыхает, и конца ее пока не видно. И начали ее в конце восьмидесятых сами же литераторы, все те же Сидоровы, евтушенки и иже с ними - и с той поры все отчетливее осознается общественностью как следствие кризисного состояния художественного процесса. Проблема гражданской войны в литературе стала неотвратимой реальностью, когда вслед за грязными политическими акциями "Апреля" со страниц печатных органов писатели двух непримиримых направлений обрушили друг на друга лавину обвинений, угроз и требований, что продолжается и сегодня.
Что, сие неведомо писателю Алексееву либо он хочет прослыть наивным добряком? Или ничего не понимает? Нет, он просто не хочет понимать происходящее, ибо понимание внесет диссонанс в его сознание, дискомфорт в уклад его жизни, поступиться которым он не в силах... Не потому ли в годину царящего вокруг позора и преступленья М. Н. Алексеев советует подержать правду на задворках истории, "пока народ поумнеет"?14 Выходит, умный Алексеев и глупый народ... Среди "живых классиков" он не один такой.
В противоположность этой выжидательной, а лучше сказать - трусливой созерцательности нарастает бешеная активность си-доровско-евтушенковских единомышленников, носящая крайне экстремистский характер. "Независимая газета" опубликовала 13 февраля 1999 года обращение "демократически мыслящих" сочинителей аж "К гражданам России". Оно стоит того, чтобы привести его полный текст.
"События последнего времени убеждают нас в том, что над Россией нависла серьезная угроза. Страну все более захлестывает волна коммунофашизма. Саботаж коммунистами и их союзниками необходимых России реформ привел к резкому ухудшению условий жизни народа, к проявлениям массового недовольства. Цель КПРФ - захват власти, и потому все более настойчивыми становятся ее попытки дестабилизировать политическую ситуацию, добиться досрочной отставки президента, установить контроль над средствами массовой информации. Стратегической линией коммунистов стало продуманное и систематическое разжигание агрессивного антисемитизма. Генпрокуратура фактически отказалась привлечь Макашова, Кондратенко и Илюхина к ответственности за их погромные призывы. Резко активизировалось "Русское национальное единство" и другие нацистские организации. Отеческая забота Думы, правоохранительных органов, судов и прокуратуры о благополучии русских фашистов блокирует все попытки борьбы с политическим экстремизмом. Убийство Галины Старовойтовой, все учащающиеся вспышки антисемитизма, решение Думы возвратить на Лубянскую площадь в Москве памятник кровавому палачу Дзержинскому, бесстыдное воспевание Сталина и сталинизма, предложение Селезнева о восстановлении каторги, попытки подкрасить языческую коммунистическую идеологию православием - все это звенья единой цепи. Мы констатируем, что КПРФ окончательно перешла на позиции коммунофашизма. Сегодня мы имеем дело с единым фронтом коммунистов и нацистов. Их цель на нынешнем этапе - деморализация, психологическое подавление людей, превращение их в испуганную, дрожащую массу. Мы предупреждаем общество об опасности фашизации России. Мы призываем всех, кому дорога Россия, встать стеной на пути коммунофашизма. Мы призываем вас не бояться, не капитулировать перед силами зла, быть твердыми в защите правды, жизни и свободы (Б. Васильев, А. Володин, А. Гербер, Д. Гранин, Р. Казакова, Л. Лазарев, В. Оскоцкий, А. Приставкин, Л. Разгон, А. Рекемчук, Б. Сарнов, Ю. Черниченко, всего около пятидесяти подписей демократов в законе).
Сколько тут лицемерия, лжи и ненависти! Но в плане стилистическом это, пожалуй, лучшее когда-либо выходившее из-под пера каждого в отдельности подписанта. Значит, верно замечено, что злость обостряет подсознание, лишая разума... Эпоха смуты, которая нуждалась в самодовольных внутренних диссидентах, получила то, что ждала. Все они так или иначе причастны к страданию народа, к унижению его чести и достоинства. А теперь поднимают вселенский гвалт, рожденный животным страхом перед стучащимся в их дверь возмездием.
Конечно, можно многое добавить к сказанному, но лучше послушаем человека, постигшего природу человеческих заблуждений и хорошо знающего родословную писательских страстей. К тому же он не скрывает своих симпатий и антипатий, откровенно "с живыми говоря".
Подводя предварительные итоги своей жизни, размышляя о советской эпохе, писателях, литературе, С. В. Михалков говорил накануне своего 85-летия в феврале 1998 года: "Вот кончается двадцатый век... И как ни крути, как ни верти, все лучшее, что появилось в русской культуре после Серебряного века в двадцатом веке - и в живописи, и в литературе, и в музыке, и в кино, и в театре, - было создано в советские времена*.
В словах патриарха русской советской литературы много правды и глубокой печали, вызванной нынешним состоянием изящной словесности. Поэтому не кажется ни запоздалым, ни резким его суждение о диссидентах 60-70-х годов как предтече сегодняшних "демократически мыслящих" сочинителей, творчески бесплодных и агрессивных. Для Сергея Михалкова все эти диссиденты были людьми совершенно чужими. "Я прочитал Даниеля и запрезирал за то, что он написал и за что превозносили другие. Обыкновенная антисоветская тягомотина. И Синявский производил на меня совершенно отвратительное впечатление. Он рядился под русского мужика, ходил в высоких сапогах и рубахах навыпуск, а печатал антисоветские вещи под псевдонимом Абрам Терц. Я всегда их презирал и презираю до сих пор. И считаю, что больше вреда русской литературе, чем диссиденты, никто не принес"15.
Бесспорно, подобные свидетельства имеют несомненную историческую ценность, ибо как бы стирают с национальных святынь грязь идеологии клеветников и разрушителей России. Отстаивая демократическую основу советской эпохи, они не только воссоздают истинную картину литературного развития недавнего прошлого, но и подчеркивают важную роль высоких традиций социалистической культуры для нового типа художественной литературы, очищенной от безмыслия, равнодушия и мещанской пошлости. "Искусство не брезгливо, - писал А. И. Герцен, - оно все может изобразить, ставя на всем неизгладимую печать дара духа изящного и бескорыстно поднимая на уровень мадонн и полубогов всякую случайность бытия, всякий звук и всякую форму: сонную лужу под деревом, вспорхнувшую птицу, лошадь на водопаде, нищего мальчика, обожженного солнцем. От дикой, грозной фантазии ада и Страшного суда до фламандской таверны со своим отвернувшимся мужиком, от Фауста до Фобласа, от Reguiema до Камаринской, все подлежит искусству... Но и искусство имеет свой предел. Есть камень преткновения, который решительно не берет ни смычок, ни кисть, ни резец (...) этот камень преткновения мещанство". Для Герцена мещанство олицетворяло собой пришедшую к власти западноевропейскую буржуазию, со временем ожиревшую, оносорожившуюся и органически неспособную вдохновляться передовыми социальными идеями, зажигаться огнем великой политической страсти. Лживая и скучная, она стала мишенью сатиры и черного юмора. Подобным камнем преткновения в девяностые годы XX века явилось "мурло ель-цинизма" как выражение предательства, разврата, бандитизма и тупости.
Перспективы исторического развития мира тесно связаны с активным началом человека, превратившегося из объекта истории в ее субъект. "История не делает ничего, она не "обладает никаким необъятным богатством", она "не сражается ни в каких битвах"! Не история, а именно человек, действительный, живой человек - вот кто делает все это, всем обладает и за все берется. История не есть какая-то особая личность, которая пользуется человеком как средством для достижения своих целей. История - не что иное, как деятельность преследующего свои цели человека16. В то же время участник и творец истории, человек соотносится в первую очередь только с ней. Горький вспоминает встречу с раненым Лениным. Глядя на "заблудившегося" писателя, тот сказал: "Люди, не зависимые от истории, - фантазия. Если допустить, что когда-то такие люди были, то сейчас их - нет, не может быть. Все, до последнего человека, втянуты в круговорот действительности, запуганной, как она еще никогда не запутывалась". Мысль о том, что в круговорот истории втянуты все, до последнего человека, чрезвычайно важна для понимания современной действительности.
Именно в этой связи возникает необходимость некоторых существенных уточнений. Известно, что роль литературы в общественной жизни России столь значительна, что суждения о ней неизбежно приводят к постановке важнейших вопросов истории и современности, политики и идеологии, а равно и природы социальных воззрений. Поэтому возвращение к данному разговору вполне оправданно, особенно сейчас, когда продолжается обесценение всего что ни есть значительного во всех сферах нашего бытия. Как правило, это делается целенаправленно, а порою и по недомыслию или даже по чрезмерному желанию казаться бесстрастным и объективным. Не углубляясь в проблему, которая заслуживает серьезного научного исследования, остановимся на конкретном, но весьма любопытном примере.
Имя Александра Зиновьева хорошо известно определенному кругу нашей сегодняшней интеллигенции. После его возвращения в Россию (1999 год) о нем много пишет патриотическая пресса, а сам он охотно дает интервью, рассказывает о себе. Так что кое-что мы узнаем, так сказать, из первоисточника. Одно из таких выступлений бывшего эмигранта привлекло и наше внимание, поскольку в нем идет речь не только о русском характере, убеждениях автора, но и о советской литературе17.
Но сначала о его мировоззренческих убеждениях. "Я жил, - говорит он, и живу в изоляции (...) И пишу я в изоляции. Все, что написано на Западе, сделано не по велению души, а по заказу. Это то необычное, что случилось со мной в эмиграции. То есть из свободного человека я превратился в раба. В полном смысле". Итак, раб - это ужасно. Что же он сочинил в таком своем рабском положении? Многое, и литературно-публицистические вещи "Зияющие высоты", и "Гомо советикус" в том числе. Когда корреспондент газеты намекнул, что эти книги считались у нас антисоветскими, то писатель-философ, к тому же опытный полемист, тут же парирует: "Я протестую. Они не просоветские, но они не антисоветские. Это книги писателя о своем обществе. Я писатель-сатирик, писатель-аналитик. Не больше того. У меня обнаружились способности писать книги определенного рода. Таким же образом у людей обнаруживается голос. Так вот, я пел моим голосом". Возможно. Но все это как-то не стыкуется друг с другом: раб, в "полном смысле", и он же поет своим голосом, обнаруживая способность писать по-своему. Что-то вроде, простите, сказочки для несмышленышей.
Или вот такое: "В общем-то в последний период произошла страшная вещь: метили в коммунизм, а попали по народу. Я долго противился этому выводу, но не нахожу аргументов против". Мы в России давно поняли эту столь трудную для Зиновьева истину - еще в 1918 году - и в последний период много и аргументированно писали о сем предмете. Знают об этом и на Западе, в Америке, и во всем остальном так называемом "цивилизованном мире"... Странно слышать утверждение из уст ученого человека об отторжении идеи от народа, овладевшей его сознанием, а государства - от социальных, правовых и прочих условий жизни его граждан. По словам Зиновьева, теперь он "не стал бы писать свои книги (...) потому что испытываю сейчас чувство вины за то, что произошло... Не стал бы писать "Зияющие высоты" и все последующие". За этими словами снова следует полупризнание: "Ведь на Западе мои книги тоже не воспринимали так, как они написаны. Они воспринимались как антисоветские, антикоммунистические (...) Но они делали свое дело. Они работали". И снова зигзаг: "Может быть, если через сто лет их раскопают, к ним отнесутся по-другому... " Как говорится, дай-то Бог нашему теленку волка съесть.
Пойдем дальше. Сегодня Зиновьев заявляет, что возвратился на родину, чтобы быть среди тех людей, которые "работают в пользу любой России и надеются на ее выздоровление". В том-то и дело, что речь идет не о любой!
Из своего двадцатилетнего далека и измышленных за письменным столом научных постулатов Зиновьев вынес стойкое буржуазное убеждение, в котором нет места социальным народным идеалам, классовой борьбе, разнообразию типов государственного устройства, т. е. диалектике развития. Но это уже его личные заботы.
Нас же здесь больше интересуют литературные взгляды писателя-аналитика. В мае 1993 года он так выразился о Шолохове: "Я раз 20 перечитывал "Тихий Дон" (...) Такую гениальную книгу мог написать только начинающий автор". Что можно было сказать о такой оценке великого писателя? Мы предпочли кое-кому просто напомнить: "У гения своя пора зрелости. И своя судьба"18. На этот раз Зиновьев о современной литературе высказался более определенно: "Советская литература, особенно литература 20-30-х годов - это беспрецедентная литература... Поэзия этого времени". Иначе говоря, он повторяет расхожее и далекое от истины утверждение тех, кто противопоставляет литературный процесс 20-30-х годов всему последующему художественному развитию. Кстати, Леонид Леонов иронически относился к популярному на Западе мнению и среди столичной диссидентствующей интеллигенции, будто 20-е годы являются "золотым веком" русской литературы. Но вот, кажется, собственное мнение нашего автора: "Если бы не было таких талантов, как Маяковский, Пастернак, число гениев в мировой литературе уменьшилось бы на десять порядков... "
Здесь ли надо искать образец литературного вкуса? И мы сильно преувеличили бы серьезность подобных утверждений, если бы стали оспаривать их. "Сейчас, - продолжает Зиновьев, - Горького ругают, а я считаю Горького великим писателем. Или Шолохов... Я сейчас перечитываю литературу советского периода: "Бронепоезд 14-69" Иванова, "Оптимистическую трагедию" Вишневского, "Любовь Яровую" Тренева, "Гадюку" Алексея Толстого. Сейчас так писать не могут!" Такая оценка 20-30-х годов носит слишком отвлеченный, абстрактный характер, а следовательно, выражает ошибочный взгляд на диалектику развития советской литературы.
Обратим внимание, что советский период ограничен автором двумя десятилетиями. Но еще были сороковые, пятидесятые, шестидесятые, худо-бедно семидесятые годы, продолжившие традиции великой русской литературы. Конечно, влача два десятилетия цепи рабства цивилизованного Запада, Зиновьев мог чем-то развлечься и не заметить литературы 40-70-х годов.
Утверждение, что по сравнению с 20-30-ми годами "сейчас так писать не могут", справедливо только отчасти. Бесспорно, можно и следует громко говорить о симптоматичном явлении: ныне, судя по печатной продукции, отстраненной по своей сути от острых, действительно "больных" вопросов времени, дает о себе знать шаткость взглядов на происходящие события, а часто трусость и отчужденность, свидетельствующие о том, что в плотно закрытые кабинеты писателей не проникают настоящие земные волнения, боль и тревоги... Между тем, увидев свет, книга живет своей собственной жизнью, но она, эта ее жизнь, берет истоки в глубинах сердца и сознания своего создателя - добрым или, напротив, недобрым было его намерение, любовь либо холодное равнодушие двигали его пером. Отсюда - подмена героев четкой жизненной программы бледными фигурами, обуреваемыми непомерными амбициями или узостью кругозора. В конечном счете слабая ориентация в происходящем, растерянность перед сложной действительностью порождают в литературе половинчатые, аморфные образы. А с другой стороны, продолжается процесс погружения тружеников пера в моральные сумерки. Сексуальное умопомешательство, разного рода мистические видения, преклонение перед догматами церкви - разве это не говорит о полной духовной и нравственной опустошенности "инженеров человеческих душ", охотно прислуживающих бесам-демократам?
Надо заметить, что не только в вопросах литературы, но и в оценке русского характера при всей своей большой учености Зиновьев не обнаружил оригинальности. Все перечисленные им качества оного характера не изобретены им, а только несколько смягчены по сравнению с солженицынскими, ананьевскими и прочими речениями об этом предмете. Правду сказать, в некотором роде странная черта присуща многим возвращенцам: каются, испытывают чувство вины за содеянное против России, но тут же норовят, так сказать, несколько как бы отмежеваться от русских же.
А. Зиновьев. Конечно, Россия - страна несчастная (...) Что касается русского характера, я сам разделяю все его достоинства и недостатки. Скажем, в какой-то степени русский народ - непутевый, вздорный, непрактичный... Безынициативность практического толка... Все это в нас есть, я ощущаю это и на себе. Потом, психологическая гибкость, доводящая буквально до хамелеонства, способность молниеносно менять свою позицию и так далее. Все это есть, от этого никуда не уйдешь. И это не мое открытие. Об этом превосходно писали и Гоголь, и Герцен.
Корреспондент. Ну, хорошо, а духовность?
А. Зиновьев. Да, богатый духовный мир, рефлективность. Но знаете, произошло следующее: мир стал развиваться в таком направлении, что все качества русского человека оказались не только ненужными, но и лишними. Кому вообще в мире нужны эти бесконечные рефлексии? Ведь мы, русские, прежде чем взять, к примеру, какую-то книжку со стола, всю мировую цивилизацию пропустим через голову, изломаемся трижды-четырежды... А книжка так и будет лежать на столе. (Это в духе воспоминаний о персонажах Гоголя Манилове и Чичикове. - Н. Ф.). Если брать русскую традицию, все эти качества были на месте. Но события последних десятилетий разрушили всю линию традиционной русской цивилизации, и в новом мире нам ничего не остается, как только метаться в панике, не зная, где верх, где низ, где право, где лево..."
Ах уж эти непутевые русские!.. Если следовать логике Зиновьева, то в художественной литературе - отражении национального характера, как он есть, - должны быть сплошь носители бесконечных рефлексий, бездельники и прочие неудачники порушенной "традиционной русской цивилизации". Беда! А тут, как мы отметили, умные, совестливые, с чувством человеческого достоинства герои, взятые непосредственно из гущи жизни.
Что бы то ни было, выражать сомнение по поводу истинности или наивности зиновьевских утверждений - праздное занятие. Поживет в наших условиях, присмотрится, подумает - потом, быть может, сам внесет известные коррективы в свои взгляды.
Впрочем вот его недавнее признание.
"Одним из компонентов нашей новой идеологи будет некий новый идеальный социальный строй. У России на этот счет был накоплен колоссальный опыт. Этот строй впитает в себя достижения советского периода и все новые технологии, и опыт мирового сопротивления. И наши научные разработки, в том числе, думаю, не помешает и мой подход к проблемам. Мое понимание истории Вот перед вами сидит глубоко русский человек. С опытом реального социализма. С опытом мировой цивилизации, со своей системой. Представитель русской науки и русской культуры. В свои 80 лет я даю вам свою самооценку: я. Александр Александрович Зиновьев - есть одна из точек роста России. Пока Зиновьев с его результатами социального анализа не будет официально признан в России и максимально использован - не поднимется Россия!" ("Завтра", No 44 (407)).
Нам предстоит многое переосмыслить, переоценить и посмотреть правде в лицо. Мы были слишком доверчивы и недальновидны. Скажем, не задумывались, кто и зачем с таким упорством нас стращал Западом - и то плохо, и то ужасно, и то преступно... Словом, полное одичание, загнивание и духовное банкротство. Особенно усердствовал в этом Эренбург - "лохматый Илья" (Ленин), который припеваючи почти всю жизнь провел в Париже. Его сменил А. Чаковский и вся корреспондентская рать... Между тем есть там, на Западе, не только "акулы капитализма", но и умные, талантливые люди, откровенно пишущие о своих бедах и разочарованиях. Литературный герой Сартра живет в психологических джунглях, полных неразрешимых противоречий, смутных опасностей и неясного беспокойства. Единственное его чувство - страх, и этот страх заставляет его быть еще и соглашателем, он безразличен к общественным событиям, к тревогам и заботам других людей.
Сегодня, соприкоснувшись с буржуазным "раем", мы поняли, что это значит. Современная действительность подталкивает писателя к героям, описанным Сартром. А как резко изменился состав читателей. Обнищание народа, дороговизна журнальной и книжной продукции, билетов в театры и кино привели к падению массового спроса на произведения искусства, а у людей творческих профессий исчезла уверенность в получении вознаграждения за свой труд. Под давлением политического и экономического гнета писатели, артисты, художники и ученые вынуждены публиковать статьи и книги за унизительно мизерный гонорар либо за свой кошт. Не находя применения своим способностями на родине, многие уезжают на чужбину (к концу девяностых годов их число выросло до 300 000) или меняют профессию, что чревато творческим угасанием.
Конечно, искусство всегда было предметом пристального внимания идеологов. У одних литераторов это вызывает повышенный интерес к политике, других приводит к сектантской защите автономии искусства, заставляет выводить за скобки социальные проблемы, абсолютизируя принципы, присущие элитарному художнику, что является выражением либеральной тенденции, которая способствует развитию культуры меньшинства, противопоставляя его культуре большинства. Если буржуазия XIX века смирилась с принципом "искусство для искусства", служившим убежищем для беспокойного и потенциально мятежного духа прогрессивной интеллигенции, то в XX веке она вынуждена проявить известную терпимость к свободе художественного творчества, разумеется, в допустимых пределах. Но к концу столетия в мире многое изменилось. Люди, связанные с либеральной традицией, с трудом могут осознать логику общественного развития, особенно если они отдают себе отчет в том, что это развитие во многом регулируется механическими и бесчеловечными рыночными нормами.
Наш современник является не только свидетелем, но и действующим лицом тотального разрушения исторически сложившихся основ человеческого бытия. Удар обрушился не только на экономическую и социальную сферу, но и на культурные, духовные и моральные ценности, невероятно понизив уровень человеческого в человеке.
Отсутствие широты взгляда на мир, разрыв между объективным восприятием действительности и ее субъективным претворением приводит иных писателей к локализации отраженных в их творчестве пластов жизни. Тем же из них, кто по природе своего дарования тяготеет к сложным характерам и остросюжетным замыслам, недостает ни общей культуры, ни стилистических предпосылок. Тому пример - показ сельской действительности 70-90-х годов. После "Поднятой целины" Михаила Шолохова многие, желая поведать о крестьянине нового типа, насочиняли огромное количество книг. Что же нового они открыли в них? Да ничего особенного! Не под силу оказалось сие и прославленным авторам "деревенской прозы", которые и сегодня пытаются безуспешно сочинять на эту тему. В свое время вокруг "деревенской прозы" было много шума и был успех, но и слишком большой избыток пафосных восклицаний писателей и критиков, в основном вызванных сочувствием и состраданием к героям, вплоть до стремления увидеть в их характерах некий признак чуть ли не мессионерского предназначения русской души и т. д. На какое-то время "деревенская проза" увлекла и читателя жалостливым отношением к своим героям и непосредственным отражением верхнего слоя крестьянского бытия. Мы сталкиваемся здесь со специфическими чертами, присущими данному тематическому срезу литературы, а именно: пассивной созерцательностью в сочетании с точностью деталей крестьянского быта и осязательностью изображения. Но все это, если смотреть на проблему шире, дано в отрыве от глубоких процессов нравственно-социальной жизни общества и деревни в частности.
Уже в ранних произведениях "деревенской прозы" было видно, что описание крестьянской действительности не заключает в себе никаких положительных идеалов и носит резко преувеличенный характер изображения отдельных теневых сторон действительности. Своеобразный провинциализм сказался и на попытке возвести местные традиции, так сказать, в общенациональный ранг, а равно и в позиции самих авторов, которые, нащупав болезненный нерв деревенской жизни, не стали исследовать его природу, а предпочли описание факта анализу сути явления.
Писатель Анатолий Знаменский проницательно заметил, что в "Привычном деле" Белов воспроизвел "истоки", "первопричины" "растительного" до некоторой степени бытия"18. При всей любви к деревне ни Распутин, ни Можаев, ни Залыгин так и не смогли подняться до смелого утверждения народных идеалов, до глубокого художественного анализа сельской реальности. Их невидящий взор скользит мимо глубинных процессов действительности. Не будем за это порицать сочинителей - каждому свое. Как некогда сказал Овидий, пусть не хватает сил, но само желание заслуживает похвалы.
Из множества произведений, посвященных крестьянской проблематике, выделяется повесть сибирского писателя Евгения Суворова "Не плачь, ястреб" (1983 г.). Она увлекает духовной активностью и нравственной высотой образов крестьян, призывом к совестливости и добру. Вместе с тем ее главному герою присуще достоинство и жизнестойкость... Вся жизнь Ивана Федосова и его жены Марьи связана с землей. Сколько помнят себя, в них как бы жил птичий щебет и тревожный крик ястреба, звучали таинственные шорохи сибирской тайги; их волновали искрящееся золотыми колосьями поле и речка Индан - то полноводная и говорливая, то закованная льдом и приутихшая. Теперь уже не вспомнить, как начиналась их трудовая деятельность, но работали они не покладая рук и в первые годы коллективизации, и в войну, и после, в мирное время, когда снова появились трудности, которые во что бы то ни стало надо было преодолевать. Труд заполнил всю их жизнь, и не оставалось ни времени, ни охоты заниматься праздными пустяками; труд учил их уму-разуму, душевной чуткости, пониманию природы. "Ивана оглушил птичий гам, он долго стоял и слушал, удерживая бадью с водой на краю сруба, ему казалось: на заимку прилетели все птицы от самой Шангины, Исаковки и Артухи, чтобы сообщить Ивану, что сегодня началось лето. Поднялось солнце, птичий базар примолк, и теперь можно было различить тихие и радостные голоса птиц, продолжавшие славить приход лета". Наблюдая за деревьями, которые для Ивана все равно что люди, вслушиваясь в их стоны, скрипы, вздохи, он вдруг скорбно подумал, что и они с Марьей "похожи на засыхающие лесины, никому не нужные, а может быть, им никто не нужен?!". А кажется, это было вчера: неповторимая в своей красоте Марья, увлеченный колхозными делами и всегда веселый Иван. Но с тех пор много воды утекло: прошла молодость, не стало Татарска, хозяйство укрупнили, а сельчан перевезли в новую колхозную усадьбу. На старом месте остались только Иван да Марья, взвалив всю тоску об исчезнувшей деревне на свои плечи.
Так и прожили они вдали от людей двадцать лет. Жизнь в лесу не могла не отразиться на их характерах, мировосприятии и психическом складе. Особенно на судьбе Марьи. Дни и ночи, недели и месяцы, годы и десятилетия стали для Марьи сплошным потоком времени, на фоне которого уже ничего и не волнует ее. Она пребывает как бы в ином мире, в ином духовном измерении, отчего людей, их дела, заботы и радости воспринимает равнодушно и безучастно - они чужды ей. Совсем иное влечет Марью. Ей хорошо теперь, когда она говорит с коровой, с поросенком, с курами, с собакой, у которой нет имени, или с печью, когда в ней горят, потрескивают дрова, когда закипит кастрюля или чайник и просят отодвинуть скорее от сухих и жарких дров. Нельзя без волнения и печали читать о том, как она вместе с Иваном выбирается из заимки, чтобы наконец зарегистрировать свой брак в загсе: "Она старалась идти: впервые за много лет она шла без ведра или корзины, без косы, без граблей и вил, без веревки, чтобы принести сена, не катила пустую или груженую тележку или санки... Ничего не надо было делать! Она шла, стараясь подражать Ивану, - идти и не замечать за собой, что идет, но у нее ничего не выходило".
Что же Иван? Чем чаще сталкивается он с разными людьми, чем пристальнее всматривается в окружающий его мир, тем крепче задумывается над смыслом бытия, над жизнью современника. И тогда к нему, честному труженику, приходят вопросы, которые терзают его душу, лишают сна и покоя: нужны ли они с Марьей кому-нибудь или, может быть, им никто не нужен? Можно ли сделать людей искреннее, сердечнее, добрее? А если можно, то как? Тут есть над чем задуматься: с одной стороны, социализм несет людям свободу, равенство и справедливость, а с другой - жизнь властных структур начинает управляться погоней за материальным обогащением, личное затмило общее... Иван Федосов хочет сам и непременно теперь решить эти сложные вопросы и предлагает свой способ восстановления справедливости в обществе. Корыстолюбие, праздность, равнодушие он отвергает как зло и, таким образом, утверждает необходимость построения отношений между людьми на новых началах. Их-то Иван и демонстрирует перед изумленными руководителями района. Он предлагает колхозу (а не частному лицу, проблема выходит далеко за рамки конкретного случая!) все, что по крохам собрал за свою трудовую жизнь - все без остатка. Конечно, Иван понимает, что его десять тысяч - это малая толика в бюджете богатого колхоза, всего лишь капля в общем материальном достатке, но не в этом дело. Для Федосова важно совершить абсолютно бескорыстный поступок, который, по его убеждению, станет общим потрясением, своего рода нравственным уроком для тех, кто во главу угла поставил личную корысть, предпочел материальный комфорт духовному началу. Такое решение пришло к Ивану не вдруг, оно явилось результатом всей его жизни, итогом напряженной внутренней работы. Разумеется, рост сознания длинный и трудный процесс, его не решить одним заходом. Но то, что Иван пришел к осознанию этой жизненно важной проблемы своим путем, отчетливо увидев в ней острое социально-нравственное содержание, свидетельствует о духовной зрелости простого крестьянина.
Председатель колхоза Сухарев иного мнения. "Ты думаешь, Иван Захарович, колхоз нуждается в твоих десяти тысячах? За деньги должны думать о тебе лучше?" - "А почему бы нет? Это свои кровные, а не какие-нибудь... Это деньги не мои, а ваши... Они только у меня находились, - пояснил Иван. - Да и то не у меня, а в сберегательной кассе". - "Когда ты это придумал, Иван Захарович?" - спросил Георгий Алексеевич. "Я над этим думал всегда. Но также будет правда, что я это придумал недавно". Председатель смотрел не на Ивана, а куда-то дальше, и на миг Ивану показалось, что он здесь лишний... Праздник, о котором мечтал Иван, не получился!" Действительно, праздник не получился, идея Ивана лопнула, как мыльный пузырь, - его поступок восприняли как странный, а Ивана сочли некоторые за... сумасшедшего. Мы снова видим его на заимке с Марьей, он в некотором замешательстве, но не потерял самообладания и веры в людей, да и последнее слово за ним, человеком из народа.
О многих фактах и событиях судит он глубже тех, кто с высоты своего служебного положения (кто "этажом выше", как говорит персонаж одноименного рассказа Е. Суворова) снисходительно смотрит на Ивана. Вежливо, но твердо возражает он председателю колхоза Сухареву, считающему, что "мнение у нас должно быть одно", а по мысли Ивана, лучше, если у каждого свое мнение при общих задачах и единых устремлениях к большой цели.
Жизнь и впрямь неласково обошлась с Иваном - и люди его не поняли (не приняли его дар), и не оставляет его страх за судьбу заимки, и Марья озлобилась на него. ("Мы с ним, - сетует он, - можно сказать, родня: ястреб чуть зазевался, его подстрелят, и мне тоже ухо остро держать приходится".) Однако сердце чует народную правду, которая питает его жизненную энергию и чувство собственного достоинства. "Все Иван выдержит, все стерпит, вступает он в яростный мысленный спор с председателем колхоза. - А как иначе, как по-другому сделаешь? Сковырнут тебя, как кустик бульдозером, и скажут потом, что так и было... Не-ет, надо покрепче упираться, твердо стоять на земле, чтоб видно было, что ты стоишь, а не лежишь! Не торопись, Георгий Алексеевич... на лопатки меня все равно не положишь! Я не какое-то там перекати-поле, я - хозяин!" Он имеет право сказать так - человек, навсегда связавший свою судьбу с землей, пронесший через всю свою жизнь горячую любовь к красоте природы и немало сил отдавший во имя ее сохранения. Недаром жар души Ивановой увлекает сердца людей, являет собой тот "скромный русский огонек" (Н. Рубцов), который вселяет надежду, зовет, напоминает о родной земле.
Несмотря на нестерпимо жестокие реалии современной жизни, иные писатели-деревенщики продолжают сочинять о крестьянине в старых доперестроечных категориях. В который раз пьяненький беловский мужичок проклинает колхозный строй и идею социальной справедливости, и слышатся все те же слезливые причитания - несчастных распутинских старух, обиженных властью, и т. д. Словом, время как бы остановилось, образовав вокруг себя окаменелую действительность, погруженную в пустоту. На этом следует вкратце остановиться.
Для нынешней литературы вопрос времени звучит с особой остротой, ибо является не только своеобразным камертоном жизни, но и отражением авторских идеалов, если таковые имеются. В словесности девяностых годов наметилась тенденция размывания времени - оно теряет свои очертания и конкретное содержание, а события и персонажи утрачивают ощущение дыхания жизни. Ибо осуществление творческого замысла реально лишь в контексте конкретного времени, о чем свидетельствует опыт всемирной литературы. Разумеется, нельзя упрощать проблему - художественное время не совпадает с историческим. Реальное время неотвратимо и вместе с тем непрерывно и слитно, хотя движение событий предстает в нашем сознании как бы раздробленным: прошлое, настоящее, будущее. При этом для каждого поколения современность предстает неким организующим звеном, связующим "цепь времен". Только художнику дано право вольно обращаться со временем - останавливать, поворачивать вспять или ускорять его бег. В искусстве давно известны способы "растягивать", "останавливать", "убыстрять" движение истории, либо прихотливо сочетать временные планы и временные пласты. Художник имеет дело с условным временем. Между тем в отличие от условного времени искусства, реальное время не может "останавливаться", "сжиматься" или "расширяться", однако может наполняться и уплотняться крупными событиями, которые в конечном счете определяют известные переломные периоды в истории человечества... Итак, создавая особую, сложную эстетическую структуру реальности, писатель по своему усмотрению обращается со временем. В отличие от музыки, говорящей о времени как таковом - по словам И. Ф. Стравинского, музыка "упорядочивает отношения между человеком и временем", - литература отражает данное конкретное время, обусловленное обстоятельствами и местом бытования образов. Но если время расплывается, теряет свои очертания, то, естественно, весьма затруднительно определить условия, в которых пребывают персонажи, равно как и позицию автора, что приводит к искажению жизни.
В первой книжке "Нашего современника" за 1999 год опубликован рассказ Валентина Распутина "Изба". Вчитаемся в текст, примем во внимание не отдельные образы или сцены, а всю картину изображенной действительности. Одинокая немолодая женщина, надрываясь, обустраивает перевезенную на новое место избу, а после еще двадцать лет мыкает горе и умирает. Оставшаяся после нее изба начинает жить своей жизнью, и, как сообщает автор, "каким-то макаром из последних сил... держала достоинство и стояла высоконько и подобранно". Более того, "и в остатках этой жизни (избы. - Н. Ф.), в конечном ее убожестве явственно дремлют и, кажется, отзовутся, если окликнуть, такое упорство, такая выносливость, встроенные здесь изначально, что нет им никакой меры". (Тонкий намек на историческое обобщение.) Что же люди? Распутин изображает пассивных, бездуховных людей, неспособных осознать себя как человеческую личность даже в мире своих собственных переживаний. Муж Агафьи, в насмешку прозванный Чапаевым, задолго до войны пропал "смертью бестолковой", дочь "попала под безжалостные жернова городской перемолки, спилась и умерла", сама же Агафья под тяжелым грузом забот утратила интерес к жизни, "рано плюнула на женщину в себе, рано сошли с нее чувственные томления". Есть еще двое несчастных - это Катя и Вася: "тихие, навсегда испуганные, нуждающиеся в сочувствии", пропойцы и бездельники, лица коих превращаются "от постоянного жара в головешки". Никому из них не приходит в голову какая-нибудь мысль, не посещает их даже обыкновенная человеческая эмоция.
Так совершается растворенность человеческой личности в повседневности и постепенное умертвление воли в атмосфере умственной деградации и низменных инстинктов. Даже внешне персонажи напоминают "братьев наших меньших": "Вася Горчаков, сутулый, неразговорчивый парень с длинными, постоянно тревожными руками и с втянутой в плечи большой головой"; "Стеша, Васина жена, мясистая и медлительная восемнадцатилетняя деваха (...) постоянно морщилась (...) напрягая большие открытые ноздри, и вздрагивала чутко, по-животному, с пробегающей по всему телу дрожью". Жуть какая-то!
Но вернемся к вопросу о времени в рассказе. Когда разворачиваются события? В какое время складывались судьбы персонажей? Автор подталкивает читателя к мысли, что в течение советского периода. И кажется ему, будто "изнашивается весь мир - таким он смотрелся усталым, такой вытершейся была даже и радость". Муторно на душе становится от соприкосновения с распутинской действительностью, где отсутствует даже надежда на какое-либо просветление. Неужто и впрямь единственным прибежищем людских сердец осталась полусгоревшая изба бабки Агафьи, символизирующая, по мысли литератора, едва ли не судьбу всей России?
И тут, естественно, встает вопрос: есть ли у Распутина идеалы? Дабы не вызвать кривотолки на этот счет, подчеркнем, что речь идет не об идеальных образах или приукрашивании действительности, а об идеале как отношении к жизни. При этом не забудем, что истинность взглядов писателя наиболее отчетливо проявляется в его художественных произведениях - в остальном возможна личина. Он не может просто вообразить и воплотить идеалы в образах, они должны жить в нем, являться его сутью, пафосом его творчества, а для этого требуется еще что-то, кроме художественного дарования. И глубоко прав мудрый Леонид Леонов: "Настоящий, большой писатель может родиться из большого человека. Ведь литература - это мышление, следовательно, писатель это мысль, а мысль - производное от сердца, разума и гражданской совести; это. большая любовь к своей стране, это желание не получать, а давать, это путь человека, на которого с особой ревнивой надеждой смотрят миллионы граждан. Обывателю и ремесленнику в литературе делать нечего, кроме расхожей журнально-газетной поденщины"... 19
Итак, есть ли у Распутина идеалы, или он стыдливо скрывает их по причине нестыковки с действительностью или шаткости взглядов на жизнь? В приведенных ниже воспоминаниях героини о старине, пожалуй, заключается главный пафос повествования: "... она хорошо помнит, как в детстве жгли лучину и полуночничали возле камелька, как трещало, брызгая искрами, смолье и по лицам собравшихся возле огня играли колдовские всполохи. Ну как тут было на вечорках не подать начин песни, как было не подхватить ее, печальную и сладкую для сердца, и не растаять в ней до восторженного полуобморока, не губами, не горлом выводить слова, да и не выводя их вовсе ничем, а вызваниваясь, вытапливаясь ими от чувственной переполненности (...) Души, сходясь, начинали спевку раньше голосов. Считается, что душа наша, издерганная, надорванная бесконечными несчастьями и неурядицами, израненная и кровоточащая, любит в песне тешиться надрывом. Плохо мы слушаем свою душу, ее лад печален оттого лишь, что нет ничего целебнее печали, нет ничего слаще ее и сильнее, она вместе с терпением вскормила в нас необыкновенную выносливость. Да и печаль-то какая! неохватно-спокойная, проникновенная, нежная"...
Прошлое прекрасно и в надрывной печали, а настоящего и вовсе нет. Время давно остановилось не только для героини, но и для автора.
Между тем жива народная душа, несмотря ни на что! Русский народ обладает здоровым оптимизмом и волей к достойной жизни, что отражено и в его песенном творчестве. Вспомним хотя бы искрометные песни "Вдоль по Питерской", "Дуня-тонкопряха", "В темном лесе", "Эй, ухнем... ". Тут нельзя не сказать о том, что в нашей песне отразилась живая история, исполненная, по словам Гоголя, "красок, истины, обнажающая всю жизнь народа". Вслед за Пушкиным тема песни возникает у Гоголя, когда он пишет о судьбе России, и является воплощением жизненной энергии и высокой духовности. Вообще русские писатели, начиная с Радищева ("в них найдешь образование души нашего народа") вплоть до Шолохова, слышали в народной песне порыв к свободе, неукротимость, нравственную чистоту. "Покажите мне народ, у которого бы больше было песен, - отмечал Гоголь. - По Волге, от верховья до моря, на всей веренице влекущих барок заливаются бурлацкие песни. Под песни рубятся из сосновых бревен избы по всей Руси. Под песни мечутся из рук в руки кирпичи и как грибы вырастают города. Под песни баб пеленается, женится и хоронится русский человек". Широкая и вольная народная песня вошла в сознание русских как выражение национального духа, дум и чаяний народа...
В рассказе "Изба", как почти во всех поздних сочинениях "деревенщиков", не чувствуется свежего дыхания и возрастает тяга к туманным и тяжеловесным рассуждениям, усиливается декоративная риторика. К тому же у Распутина запутанный язык при отсутствии психилогии внутреннего изменения характеров, кои пребывают в бездумье, суматохе и постоянной суете. Лишенный богатой творческой фантазии, он не выходит за рамки показа внешних реалий действительности. И вот что примечательно: в поле зрения Распутина обычно попадают натуры слабые, нищие духом, обездоленные и как бы изъятые из потока времени. Они "задыхаются в атмосфере беспросветной опустошенности... Какие уж тут идеалы? Хотя, если внимательно присмотреться, идеалы Солженицына - это и есть идеалы Распутина, делающего, как ныне говорят, свой бизнес на двуличии: с одной стороны, любимец КПРФ, как "духовный лидер народа", а с другой - лауреат премии имени лютого врага народовластия.
Для нас в этой скучной истории нет ничего ни удивительного, ни неожиданного. Поэтому ограничимся краткими высказываниями на сей счет профессионалов и мыслителей высшей пробы. Имеется в виду ученый-социолог Сергей Кара-Мурза и писатель Владимир Бушин.
Сергей Кара-Мурза пишет: "Недавно состоялась удачная операция по втягиванию В. Распутина в ряды антисоветской культурной элиты. Обошлось это всего в 25 тыс. долларов. Учитывая ценность "улова", операцию можно считать чрезвычайно эффективной (...) Условия были поставлены жестко: принять доллары, о которых было широко сообщено, что они - из оплаты за "Архипелаг ГУЛАГ". А это, как известно, одна из главных идеологических бомб, сброшенных на Россию (СССР) коалицией союзников в "холодной воине" (...). При советском строе мы имели и науку и промышленность. Именно Солженицын, Шафаревич и подобные им "антисоветские патриоты" все сделали, чтобы это уничтожить и превратить русских в вымирающий, в выбитый из колеи народ. За это и получил Солженицын те доллары, из которых дал малую толику дозревшему В. Распутину" ("Завтра", No 30 (347).
В большой публицистической статье "Билет на лайнер" ("Завтра", No 25 (342), посвященной этой же теме, Владимир Бушин замечает: "После долгого раздумья с горечью и досадой приходишь к мысли, что, скорей всего, основа близости Распутина с Солженицыным, конечно... отношение к Октябрьской революции и социализму, к советской власти и коммунизму (благодаря которым Распутин получал огромные гонорары, два ордена Ленина, Золотую Звезду Героя, две премии России и т. д. - Н. Ф.). Принципиальной разницы между коммунистами, вознесшими Родину до небесных высот, и ельцинской бандой, загнавшей ее на задворки мира, Распутин, как и Солженицын, не видит".
IV
Здесь снова возникает потребность возвратиться к проблеме интеллигенции. Либеральная интеллигенция (особенно в крупных городах) весьма активно действовала в начальный период развала СССР, т. е., насколько хватало сил и умения, готовила общество к духовной капитуляции перед американизированным Западом. Посильную лепту, разумеется, внесла в этот процесс и творческая элита, в том числе труженики пера. Чего уж там многие изрядно потрудились на поприще предательства народных интересов.
В силу известной корпоративности, а посему отдаленности от народных корней либеральная интеллигенция исповедует идеи разрушения государства и исторически сложившихся национальных устоев. В свое время историк В. О. Ключевский отмечал, что непонимание действительности постепенно развилось в более горькое чувство, и чем успешнее русский ум XVIII и XIX столетий усваивал себе плоды чужих идей, тем скучнее и непригляднее казалась ему своя родная действительность. Она была так непохожа на мир, в котором выросли его идеи. Он никак не мог примириться с родной обстановкой, но ему ни разу не пришло в голову, что эту обстановку он может улучшить упорным трудом, чтобы приблизить ее к любимым идеям, что и на Западе эти идеи не вычитаны в уютном кабинете, а выработаны потом и политы кровью. "Так как его умственное содержание давалось ему легко, так как он брал его за деньги, как брал все из магазина, то он не мог подумать, что идея есть результат упорного и тяжелого труда поколений. Почувствовав отвращение к родной действительности, русский образованный ум должен был почувствовать себя одиноким. В мире у него не было почвы. Та почва, на которой он сорвал философские цветы, была ему чужда, а та, на которой он стоял, совсем не давала цветов. Тогда им овладела та космополитическая беспредельная скорбь, которая так пышно развилась в образованных людях нашего века... " Между тем, продолжал он, назначение интеллигенции быть диагностом заболеваний народа и изыскивать лучшее средство их излечения. Однако лишь народ определяет, какое средство лечения лучше для него, и в конечном итоге он сам залижет свои раны.
Вторая половина XX столетия оказалась воистину рубежной для российской интеллигенции. Под влиянием быстро усугубляющегося противоборства двух социально-экономических формаций - социалистической и капиталистической по мере нарастания давления всемирного капитала на СССР и разложения "верхов" увеличивалось тревожное брожение в культурной части общества. Кризис социально-политических, моральных, эстетических критериев, усиливший художественный субъективизм и антиобщественные настроения, еще более обострил внутренний дискомфорт и ощущение своей неполноценности. Отсюда метания от одной крайности в другую, антинародные тенденции, резкие перепады, отчаяние и мистические настроения, как немые свидетели утраты веры в свою творческую энергию. Отсюда же - сложившееся мнение об интеллигенции как самом неустойчивом и непоследовательном социальном слое, какой только существовал в мировой истории. О служителях Мельпомены и других муз, а также писателях и журналистах и говорить нечего, отмечает современный исследователь. Большинство этих самовлюбленных культуртрегеров только и занимается тем, что поносит на каждом углу давнее и недавнее прошлое нашей страны и клянется в любви к западным свободам и верности ельцинским реформам. Ранее они так же истово клялись в верности коммунистическим идеалам. Теперь эти господа совместно с олигархами владельцами СМИ активно участвуют в духовном растлении народа.
Подобная постановка вопроса подводит нас к пониманию не только расстановки политических сил в России, но и природы космополитической элиты вообще.
Глава четвертая
ИДЕАЛЫ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ
Внимательно присматриваясь к художественному процессу конца XX века, замечаешь, что он далеко не однороден и что в нем есть две господствующие тенденции. Одна из них опирается на передовые воззрения и народные основы, другая связана с интересами интеллигенции буржуазного толка, ориентирующейся на Запад. Эти полярно противоположные направления находятся в остром конфликте. Если представители передовых гуманистических тенденций выражают в своих произведениях протест народных масс против расшатывания национальных устоев и угнетения, ратуя за социальную справедливость и высокое достоинство человека, то враждебные им силы, напротив, пытаются обосновать худшие проявления буржуазного индивидуализма и антиобщественного эгоизма. Словом, идет борьба между традиционными художественными принципами русской литературы и чуждыми национальному мировосприятию подходами. В переводе на язык общественных отношений - это противостояние отечественных духовных ценностей и разрушительных антигуманных космополитических доктрин.
В одном из писем начала 1974 года Валентин Пикуль сетовал: "Есть у меня приятель - кавторанг М. Д. Волков с атомных лодок. Хороший поэт. Но был щепетильно-глуп, когда ему Мурманск предлагал издать книгу. Тянул и отказался: мол, рано. Сейчас демобилизовался. Живет в Либаве на бобах. Хотел бы издать в Риге, но ему - кукиш! Ищет ходы и выходы, обращался ко мне, а что я могу поделать, если в местном издательстве засели два жида в три ряда и никого русских просто не пущают. Будут печатать даже Мойшу Даяна, но не кавторанга с подлодок Мишу Волкова - хрен пустят (...) Далеко за примерами ходить не надо: вот я уже, казалось бы, тертый литератор, автор нескольких не только исторических, но и военных романов, и однако! - ход в Воениздат мне ЗАКРЫТ. Мало сказать, что закрыт, но отвергают все, что ни пришлю, - с издевательским спокойствием, даже не объясняя причин.
Странно, что сейчас, когда Воениздат дает целую серию переизданий военных мемуаров, Вашу книгу не берут. Она очень хорошая, поверьте мне, я ведь не делаю перед Вами изысканных реверансов, а говорю это от чистого сердца, как грамотный читатель. Вообще скажу Вам в утешение, что в Воениздате собралась какая-то собачья кодла - я и раньше слышал о них, что для того, чтобы у них напечататься, надо приехать в Москву, имея толстый кошелек и неделю поить всю эту сволочь по фешенебельным ресторанам. Тогда они тебя напечатают! Но Вы не можете этого по материальным соображениям, а я тоже - копейки на эту свору не истрачу"1. Это Пикуль-то с горечью пишет о притеснениях русского писателя, человек, чей могучий дар исторического романиста и независимый нрав рано покорили сердца миллионов читателей, а каково другим. Уяснение природы данного явления очень важно для понимания специфики диалектики литературного процесса последних десятилетий.
В конце шестидесятых явственно обозначились три тенденции в литературном процессе, которые со временем все отчетливее расходятся в своих существенных целях и задачах. Первая тенденция - национальная, опирающаяся на народно-классические традиции, на духовные ценности России. Власть имущая смотрела на русских писателей с нескрываемым недоверием, стремилась подвергнуть их изощренным формам остракизма в духовном и материальном плане. В полную меру это испытали на себе многие талантливые мастера слова.
Вторая - официальная, в лице республиканских и союзных писательских секретарей, обросших полулитературной публикой, алчной и циничной. Уже к началу семидесятых она по сути утратила национальные черты и скатилась на позиции космополитизма. В творческом плане сие особенно ярко проявилось в безликой в большинстве своем "секретарской литературе", которая сплошным потоком сходила с издательского конвейера, загромождая полки книжных магазинов и библиотек. Впрочем, у всех этих господ ананьевых, Залыгиных, астафьевых, баклановых и прочих корифеев и ныне "все впереди".
Наконец, третья тенденция в литературе - русскоязычная с отчетливым еврейским акцентом. Недоброжелательная к устоям русской нации, этническая группа при поддержке кремлевской партноменклатуры оказывала давление на весь литературный процесс, на руководителей творческих союзов, в конце концов подчинив их своим корпоративным целям. В этой связи следует вспомнить некоторые страницы нашей истории. В 1909 году в статье "Штампелеванная культура", опубликованной в журнале "Весы", Андрей Белый писал: "Процесс (...) поглощения евреями чуждых культур преподносится нам как некоторое стремление к интернациональному искусству (...) зависимость писателя от еврейской критики грозит опозорить того, кто поднимет голос в защиту права русской литературы быть русской литературой и только русской (...) терроризирует всякую попытку углубить и обогатить русский язык". И далее писатель произнесет пророческие слова, стоившие ему слишком дорого его имя было надолго вычеркнуто из литературы: "Евреи диктуют задачи русской литературы, они вносят туда гнет государственности, и писателю угрожает городовой интернационального участка (...) в русской литературе имеет место грустный факт торжества еврейского городового!" Мог ли предположить Белый в том далеком 1909 году, что восемь лет спустя сей городовой обернется всемогущим литкомиссаром Швондером, с маузером в руках и с эдаким, знаете ли, прометеевским огнем в очах, определяющим состояние художественного процесса на многие десятилетия вперед? Бог весть! Но диагноз он поставил точно и облик интернационал-интеллигента обрисовал с поразительной точностью.
И впоследствии он не утратил своих "родимых пятен", но стал более наглым и жестоким. Судите сами: "Россия - тысячелетняя раба" (В. Гроссман), "Россия служит задницей для Европы", т. е. местом для битья (А. Ананьев), "Россия - страна безграмотная холуйская", "Бедный русский человек ищет виноватого в своей недоделанности" (С. Каледин) и т. д. и т. п. Понимают ли господа сочинители, что они творят, загоняя в подсознание (пока в подсознание!) русских ненависть к себе. Речь идет не о еврейском народе, предприимчивом и трудолюбивом, а о носителях изуверской идеологии расизма.
Но самое поразительное другое. Так называемый советский средний класс 80-90-х годов (художественная, научная и техническая интеллигенция, среднее партийное и хозяйственное звено) в подавляющем большинстве своем не обладал твердыми убеждениями, превратившись в аморфную массу без высоких духовных запросов и идеалов. Именно в этой среде взлелеяна особая категория "демократически мыслящих" противников прочных устоев государства Российского, в свое время развенчанных в романе "Бесы" Достоевского. В новых исторических условиях с особой рельефностью проявились противоречивые начала их сути, обнажив истоки бесовщины и воплощенных в ней разрушительных сил. Его искусство, будучи реалистическим по своей сути, является выражением особого познания, основанного на глубоком анализе исторической действительности. Из призрачных картин и фигур, чудовищных диспропорций, перевоплощений и нравственных уродств вырастает жуткий мир бесов.
Поистине это мир дьявольских извращений и перевернутых сущностей, где красота выдается за уродства, палач - за жертву, преступник - за святого, предательство - за геройство, измена - за любовь к отечеству. Здесь смыты границы между добром и злом, правдой и ложью, светом и тьмой. А из каждой кремлевской подворотни выглядывают нецензурные рожи, начиная с загогулины русской истории, то бишь "гаранта", и кончая однотипными олигархами.
Нам уже приходилось отмечать, что ныне модно ссылаться на бесов Достоевского. Но у великого классика главное не типы бесов, кои в его время еще не обрели вполне осязаемых очертаний, а идея бесовщины как таковая. Бесы Достоевского только начинают постигать азы универсального злодейства, копошась у порога власти, и на практике демонстрируют свой сатанизм, замешанный на фашистской идеологии. XIX век по сравнению со второй половиной XX кажется слишком терпим. Разве в тогдашней России расстреливали Государственную Думу из пушек, бомбили свои города или разворовывали и распродавали за бесценок национальные богатства, а народ погружали в нищету и отдавали на растерзание дуракам и негодяям?
Тут берет свое начало и получает дальнейшее углубление раскол между русскими и так называемыми "демократически мыслящими", а точнее космополитического толка литераторами. Ненавидящие "эту страну", но питающиеся живительными соками русской духовной и художественной культуры, последние повисли ныне на своем собственном удельном весе и таким образом изобличили свою антирусскую и имитаторскую сущность. Время подвело под слишком затянувшимся процессом глубокого раскола черту.
Достижения русской художественной культуры, ее бесспорный авторитет и высокие гуманистические идеалы оказывали и продолжают оказывать огромное влияние на развитие мировой литературы. Этот пласт духовных контактов заслуживает нового взгляда и современного осмысления, мы же коснемся лишь некоторых форм национальных творческих связей последних десятилетий.
Весьма существенно уяснить, кого надлежит считать русскоязычным писателем и каково его отношение к тому народу, на языке которого он сочиняет. В свою очередь это позволит определить разделительную грань между тем, что движет его действиями, помыслами, убеждениями, и тем, что он являет собой как творческая личность для той литературы, на поле которой пытается играть свою роль. Именно по этим признакам, присущим подобным писателям, их необходимо разделить на два типа. Об одном из них говорилось выше и подчеркивалось, что для этого типа русскоязычного сочинителя нередко русский язык является орудием борьбы с русскими же. Второй - исторически и творчески, несомненно, весьма продуктивен и в русском языковом воплощении становится достоянием мировой художественной культуры, не теряя своей специфической природы и внутренних законов развития.
Известно, что выдающееся произведение быстро проникает в другую страну и в какой-то мере становится достоянием культуры чужого бытия. Бывает и так, что подобная литература на какое-то время заслоняет собой словесность отечественную. Важное значение тут принадлежит переводу, способному в другом языковом воплощении вдохнуть в художественное сочинение новую жизнь, то есть раскрыть его первоначальную красоту и глубину замысла. Таковы замечательные книги Ауэзова, Тур-сун-заде, Абашидзе, Кайсына Кулиева, Мустая Карима, Гамзатова, Бровки, Рыльского и других.
Они и сегодня оказывают благотворное воздействие на читателя, раздвигая горизонты исторической действительности и обогащая его более глубокими представлениями о жизни, о человеке и природе. В то же время в своем русском языковом облике они являются частью русского художественного мира и средством межнационального общения.
Есть много форм литературных связей, но мы остановимся еще на одной, как нам представляется, своеобразной и высокой. Речь идет о втором типе русскоязычного писателя, т. е. о творчестве национального автора, на языке другой литературы.
В этом плане характерны книги ряда писателей. Исполненные на русском языке, их сочинения представляют большой интерес для изучения процесса проникновения одной литературы в другую, их взаимодействия и взаимообогащения. Русская художественная культура, великий русский язык вошли в душу и сознание писателей, стали их вторым "я", а если продолжить этот ряд, наделили способностью думать на русском языке, естественно, пройдя поначалу через глубокие раздумья и сложение диалектического отталкивания и притяжения.
Творя свой художественный мир на языковом поле другой литературы, они не утрачивают родственного интереса к национальному колориту, сюжету и характеру, обретая строгость и стройность художественного мышления.
Тут мы сталкиваемся с весьма симптоматичным явлением - происходит творческое преображение, можно сказать, своеобразное балансирование на грани двух культур и двух литератур. В известной степени это сообщает их лучшим произведениям ощущение динамики, изменчивости окружающей действительности, чувство меры и мастерство.
Теперь пойдем дальше и примем во внимание время, в котором мы живем.
Понять сложный литературный процесс можно только в свете раскрытия существа эпохи, в коей протекает художественная жизнь. Нынешняя эпоха носит переходный характер с присущими ей резкой сменой и ломкой бытия. Это проливает яркий свет и на рассматриваемую здесь проблему. Ныне литературы разбрелись по своим "национальным квартирам" и после непродолжительной сепаратистской эйфории снова тянутся друг к другу. Впрочем, между отдельными писателями сложились сложные и противоречивые отношения, обусловленные, правда, сугубо индивидуальными либо этническими и политическими причинами, а не природой творцов художественных ценностей. В общем, связи между русской литературой и литературами бывших советских республик продолжаются, хотя социально-политический климат буржуазно-националистических режимов в известной мере сказывается на их содержании.
Да, путь человечества усеян острыми каменьями и прочими далеко не поэтическими предметами. Трагический разлад и ощущение надвигающегося хаоса последнего двадцатилетия XX столетия во многом напоминает то, что говорил современник Шекспира - Джон Донн о своем смутном двадцатилетии ("Антология мира"):
Так много новостей за двадцать лет
И в сфере звезд, и в облике планет.
На атомы вселенная крошится,
Все связи рвутся, все в куски дробится.
Основы расшатались, и сейчас
Все стало относительным для нас.
С тех пор минуло более четырехсот лет, и теперь уже мы с той же убежденностью твердим, что человечество вступило в последнюю фазу своего развития, более того - в критическую полосу своего существования, а современный "мир вот-вот поглотит море бед" и т. д. Быть может, это свойство человеческой натуры, ропщущей, но в конце концов побеждающей?!
Конечно, было бы наивно полагать, будто в литературе закончились распри и неурядицы и она начинает подниматься на вершину Парнаса. Нет, это сулит лишь начало поступательного движения. Даже внутри русского направления существуют разные, весьма противоречивые взгляды и подходы, для сбалансирования коих потребуется немало времени. В самом деле: одним писателям предстоит по-настоящему осознать сущность перемен в обществе, которые определили резкий перелом, произошедший в их художественном мировосприятии; другим - заласканным прежней властью - придется смириться с мыслью, что затухание их творческой активности в создавшихся условиях закономерное явление, а отнюдь не признак конца литературы как таковой; наконец, третьим, молодым дарованиям, пора серьезно браться за обустройство заросших сорняками безмыслия и старых предрассудков садов изящной словесности, памятуя о достижениях прежних поколений, учитывая сложность познания и отражения жизни... Но не будем торопить события и нарушать последовательность изложения.
Нет сомнения, что именно семидесятые до предела обострили упадок русской культуры, последствия которого не могли предвидеться даже в дурном сне. Последующие годы, отмеченные резким углублением идеологических противоречий, нарастанием социального неблагополучия в обществе, только усилили кризисный процесс.
В марте 1978 года М. А. Шолохов делает, можно сказать, отчаянную попытку преодолеть безразличие властей предержащих к судьбам и бедам духовной жизни России. В письме на имя Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежнева он с болью говорит об унизительном положении русской культуры, о хорошо спланированном разрушении ее, о нарастающей волне враждебного отношения к историческому наследию нации. "Одним из главных объектов идеологического наступления врагов социализма является в настоящее время русская культура, - писал он. - Не только пропагандируется идея духовного вырождения нации, но и усиливаются попытки создать для этого благоприятные условия. До сих пор многие темы, посвященные нашему национальному прошлому, остаются запретными (...) продолжается уничтожение русских архитектурных памятников (...) Особенно яростно, активно ведет наступление на русскую культуру мировой сионизм, как зарубежный, так и внутренний. Широко практикуется протаскивание через кино, телевидение и печать антирусских идей, порочащих нашу историю и культуру... "3
Это была правда, святая и страшная. Ее мог сказать в лицо властям предержащим (как говорил в 30-е годы Сталину!) только один человек - Михаил Александрович Шолохов. Но теперь речь шла не о перегибах с той или иной стороны, не о стиле и методах руководства, как в тридцатые годы, а о судьбе России*.
О творчестве М. А. Шолохова см.: Николай Федь. Парадокс гения. М., 1998 г.
Любопытна, реакция партийных вождей на послание писателя, отразившаяся в донесении тогдашнего главного идеолога М. В. Зимянина. (Забегая вперед, заметим в скобках, что изворотливость и бесстыдство остались при М. В. Зимянине навсегда. Почти 20 лет спустя, 19 декабря 1994 года ("Правда") он попытался все наши беды свалить на "преступления Сталина" да на "неправильность системы". "А вот теперь все рухнуло, - констатировал он, написали: вследствие предательства наших верхов. Но предательства не должно быть при правильной системе организации деятельности партии, при правильной идеологии, при правильной политике".)
Ниже приведем неизвестный общественности документ, свидетельствующий не только о трусости, изощренной демагогии и лицемерии "сиятельных вершин", но и их цинизме по отношению к гениальному сыну русского народа. Записка М. В. Зимянина датирована 20 марта 1978 года и адресована в ЦК КПСС. "В письме на имя тов. Л. И. Брежнева, направленном секретарям ЦК КПСС 14. III. 1978 г. тов. М. А. Шолохов заявляет о необходимости поставить вопрос о более активной защите русской национальной культуры от антипатриотических, антисоциалистических сил, подчеркивая, что в настоящее время русская культура является одним из главных объектов идеологического наступления врагов социализма и особенно яростных атак со стороны мирового сионизма, как зарубежного, так и внутреннего. Тов. Шолохов выдвигает некоторые предложения о мероприятиях в защиту русской культуры, а также высказывает соображение о целесообразности "более широкого и детального рассмотрения всего комплекса вопросов русской культуры", для чего, как ему представляется, "следовало бы создать авторитетную комиссию, состоящую из видных деятелей русской культуры, писателей, художников, архитекторов, поэтов, представителей Министерства культуры Российской Федерации, ученых-историков, филологов, философов, экономистов, социологов, которая должна разработать соответствующие рекомендации и план конкретной работы, рассчитанной на ряд лет".
В свете итогов деятельности нашей партии и народа по осуществлению ленинской культурной революции в СССР по развитию материального и духовного потенциала русского и других народов страны - всего советского народа, хода осуществления решений последних съездов КПСС по вопросам развития науки и культуры, вопрос о состоянии развития русской культуры требует более глубокого и всестороннего рассмотрения, нежели это сделано в записке тов. Шолохова. Записка тов. Шолохова, продиктованная заботой о русской культуре, отличается, к сожалению, явной односторонностью и субъективностью оценки ее современного состояния, как и постановкой вопроса о борьбе с нашими идеологическими противниками.
Культура русского народа, как и всех народов Советского Союза, прошла после Великого Октября огромный путь исторического развития и стала ныне подлинной культурой развитого социалистического общества, отвечающей гигантскому духовному возвышению народа и росту его духовных запросов. В ходе культурной революции и всего процесса развития культуры в СССР, культура великого русского народа являлась и является, вне сомнения, ведущей, оказывающей огромное революционное, творческое влияние на культуру не только других народов нашей страны, но и всего прогрессивного человечества. Не теряя своего национального своеобразия, русская советская культура проявляет свое подлинное величие, быть может, больше всего тем, что благодаря своему огромному духовному богатству, передовому содержанию активно содействует интернационализации всей духовной жизни страны в ее ленинском понимании. Деятельность советской творческой интеллигенции, начиная с русской, за последние годы проникнута духом все возрастающего сплочения вокруг партии, ее Центрального Комитета, и благотворный процесс ее консолидации на основе принципов коммунистической партийности и народности особенно активизировался после XXIV и XXV съездов партии.
Надо полагать, что тов. Шолохов понимает это, но тем не менее выдвигает тезис о необходимости более активной защиты русской культуры как в ее прошлом, так и в настоящем.
Бесспорно, что в идеологической борьбе против Советского Союза, нашего государственного и общественного строя, нашей партии и народа враги коммунизма, в том числе и мировой сионизм, применяют всевозможные средства, самые изощренные идеологические диверсии. С учетом этого следует всегда, а в настоящий момент - во время определенного обострения идеологической борьбы на международной арене - в особенности проявлять высокую политическую зоркость, идейную непримиримость против каких бы то ни было враждебных посягательств на основы нашего строя, включая и советскую культуру, в том числе культуру русского народа.
Развитие советской культуры, в том числе и русской литературы, искусства, архитектуры, равно как и научно-технические достижения Советского Союза, дают нам для этого непоколебимую основу. Мы по праву гордимся тем, что советская культура прочно занимает передовые позиции и по идейному, духовному и эстетическому содержанию своему превосходит культуру любой из стран современного мира. Развитие советской духовной культуры наносит сокрушительные удары по всем попыткам апологетов империализма скрыть духовный, как и политический, кризис в странах капитализма и попытаться очернить культуру социализма. Деятели советской культуры активно принимают участие в идейной борьбе против империализма и всякой реакции, включая и сионистские организации.
Разумеется, это не снимает с нас обязанности проявлять неуклонную все возрастающую заботу о дальнейшем развитии социалистической культуры нашей Родины, в том числе культуры русского народа. Нельзя проходить и мимо отдельных недостатков, имеющихся в этой сфере, - проявлений упрощенческого подхода к тем или иным вопросам культуры, недооценки враждебных влияний на отдельных неустойчивых представителей творческой интеллигенции, ряда недостатков в культурно-просветительной работе, наконец, в работе средств массовой информации, радио, телевидения, кино.
Однако изображать дело таким образом, что культура русского народа подвергается ныне особой опасности, связывая эту опасность с "особенно яростными атаками как зарубежного, так и внутреннего сионизма", - означает определенную передержку по отношению к реальной картине совершающихся в области культуры процессов. Возможно, т. Шолохов оказался в этом плане под каким-то, отнюдь не позитивным, влиянием. Стать на высказанную им точку зрения означало бы создавать представление об имеющемся якобы в стране некоем сионистском политическом течении или направлении, то есть определенной политической оппозиции. Во-первых, это не отвечает действительности. Во-вторых, именно такой трактовки вопроса хотелось бы нашим классовым врагам, пытающимся сколотить, а если не сколотить, то изобразить наличие в стране политической оппозиции. В-третьих, акцент на наличие в стране сионистской оппозиции неизбежно повлек бы за собой подхлестывание у политически неустойчивых людей антисемитских настроений. Наши идейные противники только радовались бы этому.
Далее. Выдвижение тезиса о русской культуре в качестве объекта особой защиты со стороны партии и государства было бы, несомненно, чревато постановкой вопроса о том, как относятся партия и государство к защите культуры других народов Советского Союза, т. е. с наличием сомнения в подлинности их равенства. Все эти вопросы принципиально решаются нашей партией на основе ленинской национальной политики. Они всесторонне и глубоко сформулированы тов. Л. И. Брежневым в Отчетном докладе ЦК КПСС XXV съезду нашей партии. Необходимо еще более усилить работу по выполнению исторических решений съезда.
Ввиду вышеизложенного представляется необходимым:
1. Разъяснить т. М. А. Шолохову действительное положение дел с развитием культуры в стране и в Российской Федерации, необходимость более глубокого и точного подхода к поставленным им вопросам в высших интересах русского и всего советского народа. Никаких открытых дискуссий по поставленному им особо вопросу о русской культуре не открывать.
2. Некоторые практические соображения, выдвинутые т. М. А. Шолоховым в письме на имя тов. Л. И. Брежнева, поручитъ рассмотреть комиссии ЦК в составе тт. Соломенцева М. С., Демичева П. Н., Зимянина М. В., Трапезникова С. П., Тяжельникова Е. М., Шауро В. Ф., Маркова Г. М. Комиссии представить свои предложения в ЦК КПСС в месячный срок. "4
Между тем секретная записка комиссии полностью подтвердила тезисы шолоховского письма*.
* Демичев П. Н. - кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС, Зимянин М. В. - секретарь ЦК КПСС, Кочемасов В. И. - заместитель Председателя Совета Министров РСФСР, Тяжельников Е. М. - заведующий Отделом пропаганды ЦК КПСС, Шауро В. Ф. - заведующий отделом культуры ЦК КПСС, Марков Г. М. - член ЦК КПСС, председатель правления Союза писателей СССР.
Так, отвечая на вопрос об ухудшающихся возможностях издания трудов и произведений русских авторов, авторы записки вынуждены были признать, что "в РСФСР в этом отношении не всегда еще существуют одинаковые возможности сравнительно с некоторыми другими республиками. В настоящее время, например, в РСФСР (исключая автономные республики) издается 57 республиканских журналов, тогда как на Украине - 75, в Грузии - 24, в Эстонии - 23, в Литве - 26. В РСФСР не издаются республиканские журналы по вопросам кино, музыки, народного творчества, а также научно-популярные журналы, выходящие, например, на Украине.
М. А. Шолохов писал, что радио, телевидение, газеты и издательства являются главными рассадниками "антирусских идей, порочащих нашу историю и культуру". Названная выше записка констатирует: "Значительная часть интеллигенции РСФСР сосредоточена в Москве и Ленинграде. Она имеет более широкий доступ к Центральному телевидению, радио и печати сравнительно с интеллигенцией из областей РСФСР. Так, в передачах главной редакции музыкальных программ Центрального телевидения в 1977 году из РСФСР приняло участие 94 композитора, в том числе из Москвы 67 человек, из областей РСФСР - 8 человек (справочно: из союзных республик 31 человек). Главной редакцией литературно-драматических программ Центрального телевидения в 1977-1978 годах освещалось творчество 21 писателя и поэта из РСФСР, в том числе из Москвы - 17, из Ленинграда - 2, из областей РСФСР - 2 (из союзных республик - 5). Сходная картина наблюдается и по другим программам".
Что касается изданий художественной литературы, то тут дела еще неутешительней, отмечают авторы записки: "В издательствах "Советский писатель", "Художественная литература", "Молодая гвардия" и "Детская литература" в 1976-1977 годах 3509 авторов выпустили 3777 книг и брошюр. Почти половина авторов (1702) - писатели РСФСР. Однако примерно две трети авторов (1128) составляют москвичи, 22 - писатели из Ленинграда. Писатели Российской Федерации в 1976 и 1977 годах выпустили в издательстве "Советская Россия" 236 книг. Более половины авторов (158) из Москвы, из Ленинграда - 15, из краев и областей РСФСР - 34. Аналогичная картина наблюдается и по другим издательствам. В публикациях таких ведущих газет, как "Литературная газета" и "Литературная Россия", также доминируют авторы-москвичи"5.
Тогда, в семидесятых, немногие видели и понимали (сегодня все знают!), кто были по убеждениям и национальному составу (опекаемые пигмеями Кремля) все эти "доминирующие авторы".
Между тем письмо Михаила Шолохова спрятали в архив.
Разве им ведомо, что гении определяют жизнеспособность эпохи?
На пути к народной правде, к истине писателям приходится сталкиваться с многими препятствиями, и далеко не каждый с честью их преодолевает. Большой духовной силы требуется от дерзновенного, вступающего на литературное поприще, а особенно от гения, против которого объединяются многочисленные завистники, неудачники и попросту негодяи.
Такова судьба Шолохова. Он вошел в литературу в тот момент, когда ощущение пропасти, лежащей между революционной утопией и действительностью, становилось очевидным фактом. Художник дерзнул во всеуслышанье заявить об этом и показал, что в пору общественных катаклизмов человека ожидает больше потерь, чем обретений, и несравнимо больше желаемого, нежели действительного. Это был прогноз на много лет вперед. Горькая правда истории: на всех этапах великих общественных потрясений лежит клеймо тотальных разрушений, а на гребне социальных волн преобладают честолюбивые и аморальные проходимцы, которым чужды и даже ненавистны крепкие государственные устои, культурно-этические и духовные ценности народа.
Чтобы понять природу социалистической цивилизации, необходимо глубоко разобраться в феномене Шолохова, который бросил яркий луч света на всю мировую культуру XX столетия. Теперь с полным правом можно утверждать, что по остроте и глубине социального анализа, по богатству художественных образов он далеко превосходит все, что создано в наш век. Никто из его современников не обладал такой силой творческой мысли, такой страстностью темперамента и непоколебимой верой в созидательную природу человека, как он. Под его пером оживают гордые и вольнолюбивые люди, поставленные в экстремальные обстоятельства - за или против. Но судьба шолоховских героев - это и его, художника, судьба. Потому-то всякое явление окружающей действительности, каждое историческое событие он измерял "народным аршином", ибо вмещал в своем сердце радость и скорбь, боль, гнев, надежды поколений и, как мы знаем, жизнь целого народа.
Духовное величие Шолохова слишком загадочно для XX века. Бесстрашие его художественного анализа не только смущало и продолжает смущать литературных и политических пигмеев, всяких "обустроителей России", но приводит их в нервную дрожь. И есть от чего. Он рано постиг диалектическую закономерность классовой борьбы (между богатыми и бедными) и показал ее логику на судьбах своих бессмертных образов. Более того, он первый раскрыл в своих произведениях природу русского патриотизма, который всегда был окрашен социальным, а не только национальным чувством. Подобное ни трубадуры общечеловеческих ценностей, ни биологические космополиты не прощают.
Отсюда - резкие колебания в оценке Шолохова, обусловленные социальной напряженностью и глубокими переломами в общественном и художественном сознании, равно как жгучая зависть иных литераторов.
Вспомним: 20-30-е годы - время ожесточенной борьбы с троцкизмом, внутриполитические распри. И в эти же годы сфабриковано "дело Шолохова" о плагиате, более того - назревает смертельная угроза его жизни. Далее. 50-60-е годы - так называемая "хрущевская оттепель", породившая в обществе неуверенность, цинизм и отчуждение. Из нор и щелей, как тараканы, выползают уценители духовных ценностей России, троцкистского и диссидентского толка, а в эпицентре их нападок - автор "Тихого Дона".
Наконец, восьмидесятые-девяностые - паралич общественного сознания, развал СССР. Одновременно с обострением всеобщего кризиса и позора струсившей интеллигенции в обществе усиливается растерянность и пессимистические настроения. А на Шолохова вновь обрушивается мутный поток клеветы, лжи и оскорблений.
Таков удел литератора на святой Руси, о чем свидетельствует и горькое признание Пушкина. "К доброжелательству досель я не привык". Впрочем, у гениального человека мало друзей, зато тьма недоброжелателей и врагов.
Между тем к этому времени перед литературой во весь рост встали вопросы, один сложнее другого: что есть истина в этом быстро меняющемся мире? Какие идеалы у современника, у нынешнего общества? На чем может остановиться взгляд писателя с любовью, верой и надеждой? Ответить на эти вопросы писатели 70-90-х годов уже не могли.
В этот период в среде творческой интеллигенции усиливается пассивность, внутренний разлад и безверие, сопровождаемые резким ослаблением интереса к окружающей действительности. Вместе с тем утрачивается высокий критерий ценности художественного произведения, что способствует отходу от серьезного социального анализа и сужению взгляда на окружающий мир. Мысль становится суетной и трусливой, а слово - гнило. Не удивительно, что этот период не отмечен крупными художественными явлениями. Литература двигалась как бы по замкнутому кругу, варьируя избитые темы, характеры и сюжеты.
Если сравнивать литературу 70-90-х с литературой первых послеоктябрьских десятилетий, находящуюся в сложнейших социально-политических и цензурных условиях, - то общий итог будет не в пользу первой. Тогда сквозь толщу запретов, идеологического давления и репрессий пробивались крупные таланты, сохранившие и развившие высокие традиции классики и составившие достояние русской изящной словесности XX века. Что дали 70-90-е? Даже то, что обрела литература в двадцатые-шестидесятые, они растеряли.
Повесть-сказка Шукшина "До третьих петухов" как бы выламывалась из этого порочного круга, вносила свежую струю в литературу. В центре шукшинского смехового мира образ чудика-дурачка, странного человека, нередко попадающего в комическую ситуацию. "Есть на Руси еще один, - писал Шукшин, - в котором время, правда времени, вопиет так же неистово, как в гении, так же нетерпеливо, как в талантливом, так же неистово и неистребимо, как в мыслящем и умном. Человек этот - дурачок. Это давно заметили (юродивые, кликуши, странники не от мира сего - много их было в русской литературе, в преданиях народных, в сказках)". И, обостряя проблему, он продолжал: "Герой нашего времени - это всегда "дурачок", в котором наиболее выразительным образом живет его время, правда этого времени".
Шукшин опирался на традиции русской литературы, в которой юмор и сатира играли огромную роль в деле пробуждения самосознания русских. Именно смеху, начиная с сатир Кантемира, комедий Капниста ("Ябеда"), Фонвизина ("Недоросль"), а затем Грибоедова ("Горе от ума"), Гоголя ("Ревизор", "Мертвые души") и беспощадного сатирического пафоса творений Сухово-Кобылина ("Свадьба Кречинского") и Салтыкова-Щедрина, - русская литература обязана своими крупными успехами в борьбе за демократизацию общественной жизни. Их смех звучал как приговор злу. История смеха - это история борьбы за правду, борьбы за человеческое достоинство. В кромешной тьме бесправия смеются только безумцы. "Бывает время, - писал великий Гоголь, - когда нельзя устремить общество или даже все поколение к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости, бывает время, что даже вовсе не следует говорить о высоком и прекрасном, не показавши тут же ясно, как день, путей и дорог к нему для всякого". Так комический жанр был включен в сферу идеологии и острой социальной критики.
После Шолохова мы перестали смеяться. И только по недосмотру власть предержащих в сочинениях отдельных русских писателей еще звучал приглушенный смех.
Дурак-чудик Шукшина, как и традиционный дурак русских сказок, полон решимости постоять за правду. Но если сказочный Иван-дурак, как правило, берет верх над злом и несправедливостью и выходит победителем в самых тяжелых ситуациях, то шукшинскому дураку уготована не столь завидная участь и далеко не всегда дело, ради которого он подвергается унизительным притеснениям, торжествует. Силы зла слишком велики, чтобы без боя восторжествовали добро и справедливость.
И все-таки именно в таком герое видит Шукшин источник торжества справедливости. Не кто иной, а Иван-дурак колеблет устои царства-государства Змея Горыныча, именно Иван приходит к мысли о необходимости серьезного пересмотра и изменения создавшейся ситуации: "Вечно кого-то боимся, кого-то - опасаемся. Каждая гнида будет из себя... великую тварь строить, а тут обмирай со страха. Не хочу! Хватит! Надоело... " И тогда на помощь писателю приходит горький смех, который в повести-сказке "До третьих петухов" (с многозначительным подзаголовком "Сказка про Ивана-дурака, как он ходил за тридевять земель набираться ума-разума") становится его самовыражением, позицией.
Новый тип либерального интеллигента труден для воплощения в искусстве, поскольку изменчив, непоследователен, текущ и многолик, равно как опасен в силу своей индифферентности и инородности. Одна из его разновидностей, пожалуй, наиболее агрессивная и зловещая, выведена в образах шукшинских чертей. Пока Иван добывал справку, что он умный, твердыню русских монастырь - уже осаждала ватага чертей, во главе которых - "Некто изящный, среднего роста, в очках... ". Каждый из них выполнял определенное поручение и делал это хорошо. "Кто из чертей, засунув руки в карманы узеньких брюк, легонько бил копытами ленивую чечетку, кто листал журналы с картинками, кто тасовал карты... Один жонглировал черепами. А четверо - три музыканта с гитарами и девица - стояли прямо перед стражником: девица красиво пела "Очи черные". Лихо исполняли черти "под народ" - "Камаринскую" и "По диким степям Забайкалья". Хорошо они пели и плясали, так хорошо, что русские Иваны-дураки, расчувствовавшись, прозевали момент, когда их облапошили. Захватив монастырь, черти стали хозяевами положения: теперь монахи вынуждены иконы рисовать с них, чертей, а Иванов они собираются учить уму-разуму. "Какие же вы все же... грубые, - сказал изящный черт из-за частокола. - Невоспитанные. Воспитывать да воспитывать вас... Дикари. Пошехонь. Ничего, мы за вас теперь возьмемся".
Не менее значительных высот достигает дар Шукшина-сатирика при создании образа Мудреца, воплотившего в себе самые отвратительные проявления бюрократизма, тупости и цинизма кремлевских властителей. Мудрец "весь в теории" и так же социально вредна его демагогия. Но Шукшин не ограничивается приемом саморазоблачения героя, он активно вмешивается в ход событий и таким путем окончательно разоблачает этого деятеля.
Великолепен конец его окончательного посрамления: "С Мудреца сняли пиджак, брюки... Сняли рубашку. Старичок предстал в нижнем теплом белье.
- Это безобразие! - кричал он. - Здесь же нет основания для юмора! Когда смешно? Смешно, когда намерения, цель и средства - все искажено! Когда налицо отклонение от нормы!
Здоровенный парень деликатно похлопал его по круглому животу.
- А это... разве не отклонение?
- Это примитив! Это юмор каменного века! Все глупо, начиная с ребра и кончая вашим стремлением... Ха-ха-ха! О-о-о!.. - И тут старичок пукнул, как-то по-стариковски, негромко - дал, и сам очень испугался, весь встрепенулся и съежился. А с молодыми началась истерика".
В подкладке сатиры Шукшина - действующие лица Иван-дурак, черти, Змей Горыныч, Мудрец, Баба-Яга, ожившие литературные герои - скрывается реальная действительность с ее напряженными внутренними процессами - отчаянием, нарастанием в обществе пессимистических настроений и трагических предчувствий.
Василий Шукшин, пожалуй, один из первых отчетливо разглядел лик жизни, которая настойчиво стучала в дверь нашего дома. Писателю ничего не нужно было измышлять за письменным столом или разыскивать своих персонажей по городам и весям России. Иваны-дураки и крепко спаянная между собой космополитская рать, то бишь черти, обступала его со всех сторон, галдела, терзала его измученную душу, отравляя ему жизнь. Она настойчиво лезла на лист бумаги - и он поддался, уступил ей... У него так и не хватило сил завершить "До третьих петухов" - горький смех внезапно оборвался и перо остановило свой бег.
IV
Искусство трудно. Чего стоит признание Гоголя о том, что каждая строка в "Мертвых душах" досталась ему потрясением. Это не какой-нибудь современный литературный Геракл, в мгновение ока создающий "общечеловеческие ценности"... Классики заживо сжигали себя на костре художества. Для них литература - святое дело, орудие познания тайн природы и человека. Именно здесь истоки непоколебимой веры в свое призвание, осознание роли и значения духовных богатств нации в контексте широкой исторической перспективы. Но как только ослабевает энергия веры и идейной убежденности, художественное творчество начинает затухать. Вспомним, как знаменитый французский писатель объяснял причины упадка итальянского искусства. "Итальянское искусство упало с высоты вовсе не потому, что, как обычно полагают, его покинуло высокое дыхание средневековья, что недостает гениальных творцов (...) гений всегда живет среди народа, как искра в кремне - необходимо лишь стечение обстоятельств, чтобы эта искра вспыхнула из мертвого камня, - писал Стендаль. - Искусство пало потому, что нет в нем той широкой мировой концепции, которая толкала на путь творческой работы прежних художников. Детали формы и мелочи сюжета, как бы художественны они ни были, еще не составляют искусства, подобно тому, как идеи, хотя и гениальные, еще не дают писателю права на титул гения или таланта. Чтобы ими стать, надо свести круг воззрений, который захватил бы и координировал весь мир современных идей и подчинил бы их одной живой господствующей мысли. Только тогда овладевает мыслителем фанатизм идей, то есть яркая и определенная вера в свое дело, без которой ни в искусстве, ни в науке нет истинной жизни".
В сущности говоря, подобное состояние искусства является следствием всеобщего кризиса. В такое время в среде деятелей культуры становится обычным явлением пассивность, внутренний разлад, безверие, что иногда сопровождается ростом тяги к пестрому миру личных переживаний и изысканной демагогии.
Как, скажем, объяснить теперешнее сочинительство стихотворца, надежно укрывшегося в дачном ските? Его поэма "Буцен" с подкупающей наивностью рассказывает сказочку о "смелом ручейке", который, возмужав, даже речку "замуж взял", о выпрыгнувшей из "воды, как из пожара, телешом безо всего" русалке и, само собой, о рыбной ловле. Затем Егор Исаев чудесным образом отправляет своего Буцена в "запредельный мир, на небеса", завершая сочинение пафосными восклицаниями в духе комсомольских вожаков горбачевского разлива:
- Дядя Митяяя?! Где ты?.. Где ты?!..
В бездны вечности кричу.
Бьюсь душой о бесконечность,
Не даю уснуть звезде...
- Не шуми. Я тут, на Млечном,
Запрягаю лошадей.
Вывожу их на дорогу,
Правлю точно на зарю
И, как там у вас,
С порога
Здравствуй, - солнцу говорю!
Скажут, соловью дачного сада, как и всем соловьям, все едино: дивная лунная ночь, стон угнетенного народа или вечерняя молитва послушника - он, знай, распевает свои песни без слов. Слабое утешение! Между тем в поэме ощущается отрешенность от мира сего. Она тяжеловесна в своей пассивной созерцательности и декоративно слащава, то есть лишена жизненной правды и человеческой боли.
Что и говорить, в нынешнем разноголосом и многолюдном поэтическом цехе есть немало одаренных стихотворцев. Но большинству из них присущ весьма распространенный недостаток - это неумение передать дух нашего бурного, времени, его трагический накал. Рифмованные мысли и обилие образов - всего лишь шалости праздного ума. В поэтическом искусстве, как в любом творчестве, талант проявляется в способности уловить и выразить истину, что требует самоотверженности, "мук творчества".
Памятуя вспыльчивость поэтических натур и их нетерпимость ко всякого рода напоминаниям - все же дерзну привести одно любопытное воспоминание И. А. Бунина. "... В Москве была лавка горбатого старика-букиниста. Помню: зима, лавка ледяная, пар от дыхания. Сидя на корточках в углу, перед грудой сваленных на полу книг, неловко роюсь в них, чувствуя на своей спине острый взгляд хозяина, сидящего в старом кресле и отрывисто схлебывающего из стакана кипяток, жидкий чай.
- Вы что ж, тоже, значит, пишете, молодой человек?
- Пишу...
- И что ж, уже печатались?
- Да, немного...
- А где именно, позвольте спросить?
- В "Книжках Недели"... в "Вестнике Европы"...
- Стихи, разумеется?
- Да, стихи...
- Что ж, и стихи неплохо. Но только и тут надо порядочно головой поработать. Надо, собственно говоря, в жертву себя принести. Читали ли вы "Гюлистан" Саади? Я вам эту книжечку подарю на память. В ней есть истинно золотые слова. Вы же должны особенно запомнить следующие: "У всякого клада лежит стерегущий оный клад стоглавый змей". Это надо хорошенько понять. И пусть это и будет вам моим напутствием на литературном поприще. Писатель пошел теперь ничтожный. А почему? Он думает, что клады берутся голыми руками и с превеликой легкостью. ан нет. Тут борьба не на живот, а на смерть. Вечная и бесконечная, до гробовой доски. И знаете, кто высказал эту мысль и именно в связи с вышеприведенными словами Саади? Сам Александр Сергеевич Пушкин. Слышал же я это все от букиниста Богомолова, его современника и приятеля. Торговал с ларька у Лубянской стены... "
Истинная поэзия призвана быть в хорошем смысле национально-традиционной, отражающей глубокие чувства и мысли современников. Поэт не избегает драматизма жизненных противоречий, ибо осознает свою личную причастность к происходящим событиям. Творчество Н. И. Тряпкина лишний раз убеждает нас в том, что всякий действительный талант всегда кончает тем, что обращается к национальному чувству, становится народным. Многие стихотворения являются своеобразным откликом на происходящие события, из коих явствует, как остро переживает он кризис мировоззрения эпохи. Именно поэтому присуща им взволнованность и эмоциональная насыщенность, подсвеченные мотивом растущей тревоги.
"Все сумею. Все смогу. Все найду... "
А тележка - на железном ходу.
А на привязи - конек-игрунок.
А домишко - золотой шеломок.
Ходит Ванька, на колеса гладит,
Ухмыльнется - да приплясывает:
Звери-курицы! Даешь Совнарком!
Погарцуем перед красным крыльцом!
Что за нэп! Что за хлеб? Что за ВЦИК!..
Ходит Ванька - сам себе большевик.
Что ни слово - то рублев на пятьсот,
А сынишка - погоди! - подрастет!..
Ходит Ванька да посвистывает,
Да делишки всем подыскивает,
Да всё колышки постругивает,
Да жену свою поругивает...
То ли год, то ли век, то ли два...
Где ты, Ванька, удала голова?
Запропал ты где-то там... Ой-е-ей!
Душу грешную, Господь, упокой.
А домишко да под весь корешок
Подклевал золотой петушок.
Зашумела, зацвела трын-трава...
Ой ты, Ванька, удала голова!
А сынишка - вот с такой бородой!
Целый день сидит за кружкой пивной.
Дует пиво - ради притчи сия...
Свитый Боже Все мы люди твоя.
("Притча о Ваньке-встаньке")
Позднее творчество (девяностые годы) Тряпкина наполнено светом, воздухом и светлой печалью. На мир, на земную юдоль он смотрит глазами мудрого человека. Книгу бытия читает этот прекрасный поэт как таинство, как страницы судьбы, предначертания которых всегда сбываются.
А жизнь прошла. Закончены ристанья.
Исправим печь. И встретим холода.
И только смутный гул воспоминанья
Проходит вдруг по жилам иногда.
Он пронесется там, как в шахтах воды,
Промчится гул - и снова забытье.
И перед древним сумраком природы
Горит свеча - окошечко мое.
Один из сквозных мотивов тряпкинской лирики - слияние человека с природой, погруженное в атмосферу прозрения и легенды. И еще об одной редкостной особенности творчества Николая Ивановича: поэтичность и задумчивая созерцательность многих образов роднит его с фольклором. Это сообщает стихам особую прелесть.
А на улице снег, а на улице снег,
А на улице снег, снег.
Сколько вижу там крыш,
сколько вижу там слез,
Запорошенных крыш, слег!
А в скиту моем глушь,
а в скиту моем тишь,
А в скиту моем глушь, тишь.
Только шорох страниц
да запечная мышь,
осторожная мышь, мышь.
А за окнами скрип, а за окнами бег,
А над срубами - снег, снег...
Затопляется печь. Приближается ночь.
И смешаются - печь, ночь.
А в душе моей свет.
А враги мои - прочь.
И тоска моя - прочь, прочь.
Загорается дух. Занимается дым.
(А на улице - снег, снег.)
Только шорох страниц.
Да свечи этой вспых.
(А за окнами - снег, снег.)
А в кости моей - хруст.
А на жердочке - дрозд.
Ах, по жердочкам - дрозд, дрозд.
И слова мои - в рост.
И страна моя - в рост.
И цветы мои - в рост, в рост.
А за окнами - снег. А за окнами - снег.
А за окнами - снег, снег.
Из-за тысячи гор. Из-за тысячи рек.
Заколдованный снег, снег...
("А на улице снег...")
Сколько здесь музыки и какой-то неизъяснимой печали, которой дышит каждая строка... Ощущение гармонии и света овладевает нами при соприкосновении с высокой поэзией. Мир поэзии возникает из неповторимого склада души и способности по-особенному читать книгу бытия. Можно писать стихи, но не быть поэтом, и быть настоящим поэтом в прозе и драматургии. Дело не в форме высказывания, а своеобразии дарования, преобразующего вещи в другие, новые вещи и создающего ранее неведомый воображаемый мир волшебной мечты. Одухотворенное поэтическое слово сообщает нам волнение, близкое к экстатическому состоянию. Вспоминаются слова Алексея Ремизова: "Писать стихи - это еще не все, и вовсе не в стихах "поэт", который может сказаться одинаково и в прозе (Гоголь). Поэт - от поэзии, с поэзией родятся, и нет такой поэтической науки, чтобы сделаться поэтом. Но обнаружить поэтический дар - без ремесла невозможно. Пишущие стихами уже по самому способу своего словесного выражения вынуждены особенно внимательно подходить к слову, выбирать слова - слышать слово".
Лирическая поэзия, давно замечено, после музыки представляет самое прямое откровение человеческой души, а ее важнейшая особенность состоит в слитности идеи и словесного выражения. Какое место займет на Парнасе тот или иной мастер слова, зависит от многих причин. Но настоящий талант в конце концов будет оценен по достоинству и воздастся ему по справедливости. Служение правде, стремление видеть человека таким, какой он есть, и таким любить его - вот что определяет характер подлинной поэзии. Отсюда отношение поэта к явлениям общественной жизни и истории, к природе. Отсюда же его постоянство в отстаивании своих принципов.
Мы долго жили в розовом тумане относительно развития современного мира и человека в нем. Поэтому или бездумно преклонялись перед "цивилизованным Западом" либо с порога отвергали чужой опыт и знания, высокомерно третируя то, что было очевидно для честных и мыслящих писателей и мыслителей. Многовато, как теперь видим, списывалось на "забугорную" пропаганду, забывая о том, что сущность любой политики состоит в умении выдавать желаемое за действительное, а отнюдь не за истинное, настоящее... Нашему читателю хорошо известны произведения французского писателя Альбера Камю "Чужой", "Падение", "Посторонний", "Чума". Это сложная и противоречивая фигура. С одной стороны, участник французского Сопротивления в годы Второй мировой войны и страстный обличитель язв буржуазного общества, а с другой антикоммунист. В то же время он за правдивость в искусстве, за гражданскую ответственность художника. В лекции "Художник и его время", прочитанной в Упсальском университете по случаю присуждения ему Нобелевской премии, он говорил об искусстве и обществе, о художнике и свободе творчества, о связи искусства с действительностью. Искусство для искусства - это забава одинокого художника, поистине искусственное искусство, лишенное естественности. "Его логическое завершение - салонное искусство чисто формальное, которое кормится претенциозностью и абстракциями и приводит к разрушению всякой реальности". Меж тем настоящее искусство "обязывает художника не отстраняться от мира, оно подчиняет его правде (...) И каковы бы ни были наши личные слабости, благородство нашего ремесла всегда будет уходить корнями в два нелегко выполнимых обязательства: отказ от лжи и сопротивление угнетению". Разве не так? Писатель стремился быть правдивым и честным. Его главное сочинение "Чума", принесшее ему всемирную известность, тому свидетельство. Здесь более отчетливо, чем в других его сочинениях, звучит мотив протеста: "Нужно быть умалишенным, слепым или негодяем, чтобы смириться с чумой", над миром "постоянно висит зараза чумы". Писатель испытывал "великий гнев, охватывающий человека при виде мучений, которые терзают людей". Мир, в котором я живу, неустанно повторял он, "вызывает у меня отвращение, но я чувствую себя заодно со всеми в нем страждущими". Более того: "Есть больше оснований восхищаться людьми, чем презирать их", "Все, что возвышает жизнь, увеличивает одновременно ее нелепость"... Разные, нередко взаимоисключающие мотивы, взаимопроникаясь, вели писателя и философа к выводу - жизнь в высшей степени нелепа, весь мир царство абсурда, доведенное до крайней степени. Он честно и открыто говорил и верил в это, объявив царство абсурда вселенским злом. Он задыхался в атмосфере лжи, предательства и мизантропии, от которых в свое время так ревниво "защищал" нас Александр Чаковский.
Скептик и интеллектуальный бунтовщик, Камю нам несравненно ближе нынешних наших "общечеловеков", у которых "ни назади, ни впереди нет ничего, кроме умственного и нравственного декольте" (Салтыков-Щедрин). Так мы еще раз убеждаемся в том, что переоценка культурных ценностей наступает в процессе глубокого и разностороннего осмысления основ социальной действительности.
Искусство живет не для тех, кто стремится найти в нем себя, а для тех, кто забывает себя в нем. Стало быть, нельзя уклониться от проблемы эстетических взглядов общества. Обрушившаяся на страну лавина жестокости, бездуховности и насилия, безусловно, оказала воздействие на понижение нравственного уровня и культуры определенной категории людей, особенно на часть молодежи с неокрепшей психикой, предрасположенной к проявлению низменных инстинктов; тем не менее она не смогла кардинально изменить художественные вкусы большинства наших соотечественников.
Потребность действия, сопротивления, вызванные резким ухудшением условий жизни и культурного климата, оттеснили на второй план художественные потребности, однако не заглушили их, а, напротив, обострили, придав им более определенный социально-политический характер. Произошел отбор духовных ценностей, тех явлений искусства, которые наиболее соответствуют задачам времени и внутреннему настрою человека. Современник напрочь отверг литературные поделки "перестроечного" десятилетия и обратил свои взоры к изящной словесности глубокой мысли, большого чувства и высокого художественного мастерства - к Пушкину и Гоголю, Тургеневу и Л. Толстому, Достоевскому и Шолохову... Высокое дыхание классики согревает душу соотечественника всем существом своего жизнеощущения и здоровой чувственности, ликующей интонацией родного пейзажа.
Вместе с тем это еще и своеобразный протест народа против засилья культурного ширпотреба Запада, гневное неприятие попыток определенной части интеллигенции - речь идет о творческой, а не о трудовой интеллигенции (учителя, врачи, инженеры, библиотекари) - навязать широким массам буржуазную мораль, сознание и буржуазный же индивидуализм, которые враждебны человеку с его извечным стремлением к свободе, к совершенствованию физических и духовных качеств. Прозападная добродетель хороша лишь для захвативших власть нуворишей, а остальных, обездоленных и бесправных, занятых только добыванием средств существования, она превращает в тупые, подобострастные и жалкие создания, которые в конце концов могут воспроизводиться методом клонирования.
Чтобы лучше уяснить себе теперешнее положение русской литературы, присмотримся к творчеству некоторых наиболее чутко реагирующих на изменяющуюся жизнь писателей, познакомимся, как они воспринимают и оценивают противоречия в обществе, наконец, какие идеалы и тенденции воплощены в их сочинениях последних лет, на коих лежит печать трагизма и мучительного поиска выхода из создавшейся ситуации.
Анализ творчества талантливых писателей свидетельствует, что резкий контраст света и тени, нарастание взволнованности и социальной заостренности образа возникли на почве всеобщего кризиса и падения нравов. Этими же обстоятельствами порождено (быть может, не всегда осознанно) и желание выйти за пределы реальной действительности, погрузиться в историческое прошлое, в пейзажную лирику или поэтический вымысел, чтобы обрести внутреннее равновесие и укрепить силу духа для новой схватки с "миром бед" (Шекспир).
Если проза обращена к исследованию и отражению сложнейших социально-политических, историко-культурных и прочих отношений в обществе, то главный мотив поэзии воплощен в чувстве, переживании. Здесь действительность отражена через внутренний мир человека, а усиление субъективно-эмоционального напряжения вызвано не столько объективной реальностью, сколько волнением души.
Так, на первый план выступает образ поэта-гражданина, поэта-борца, дающего выход своей непосредственной реакции на события жизни. Немало талантливых стихов посвящено современности. Они пронизаны чувством тоски и гневного неприятия происходящего, душевной болью за судьбу Отечества.
Теперь для нас актуально звучат слова Никколо Макиавелли: "Когда речь идет о спасении родины, должны быть отброшены все соображения о том, что справедливо и что несправедливо, что милосердно и что жестоко, что похвально и что позорно. Нужно забыть обо всем и действовать лишь так, чтобы было спасено ее существование и осталась неприкосновенна ее свобода" Вой исступленных проклятий космополитов в связи с макиавеллиевскими принципами защиты родины не стихает до сих пор, изобличая их лицемерие.
Живая действительность, втиснутая в стихотворную форму, - таким представляется стихотворение "Продержитесь, старики" Г. М. Маевской из Мелитополя. Напряженный драматический характер события не заслоняет, а, напротив, как бы подчеркивает резко звучащую протестную ноту, активизируя нашу внутреннюю энергию:
Не умирайте, старики!
Без вас слабеет наша память.
И оскверняют наше знамя
Пройдох циничные полки...
Пустырь, оставленный войной,
Засеял ими наше поле,
И разрослись они на воле,
Погибших подменив собой.
За грош отрекшись от идей,
Они нас ненавидят люто
И разворачивают круто
Страну, давя живых людей.
Но чтобы овладеть страной,
Чтоб люди прошлое забыли,
Им надо, чтобы вы не жили.
Не стало б памяти живой!
Не умирайте, старики!
Без вас не выживает племя,
Не всходит брошенное семя
Без мудрой старческой руки.
Пока вы живы - жив наш край,
И внук ваш превращен не будет
В жующую тупую тварь.
Нельзя еще вам уходить!
Еще не встали Серп и Молот,
Еще пустырь тот не прополот
И некем вас нам заменить.
Ну продержитесь, старики!!!
VI
Теперь с полным правом можно утверждать, что русская литература 90-х годов в своих лучших образцах исполнена чувства трагизма, бунтарского пафоса и тесно соприкасается с политическими интересами общества. С особой силой это проявляется в конце века, когда встал вопрос о судьбе России. Впрочем, крупные писатели и любители изящной словесности никогда не скрывали, что в подкладке высокой литературы, отражающей божеское и человеческое, всегда кроются политические интересы. Вот что говорил об этом знаменитый французский писатель Анатоль Франс: "Чаще всего политика и литература перемешиваются друг с другом. Разве нежный Виргилий не занимался в Риме пропагандой в пользу Августа? А у нас разве автор "Сида" не сделался, помимо своей воли, противником Ришелье? Разве Мольер не был борцом за молодого короля и трудолюбивую буржуазию против беспокойных и недовольных маркизов? Хвалят иронию Вольтера, чувствительность Дидро, проницательность Монтескье, резкость Руссо. Их слог превосходен. Но разве они получили бы столько похвал, если б их сочинения не были неистощимым арсеналом политических аргументов?
И разве ошеломляющее фокусничество Виктора Гюго, его звонкозвучная ювелирная отделка рифм, его смелые противопоставления черного и белого сделали столько для его славы, сколько его злостные нападки на Наполеона Маленького? Нет... в литературных репутациях литература едва не принимается в расчет.
- И разве это не нелепо?
- О нет, это совсем не нелепо! Неужели вы считаете превосходством у людей, марающих бумагу, уединиться в уголок, чтобы выравнивать число стогов, подправлять эпитеты и вылащивать периоды, никогда не задумываясь об окружающем их человечестве? Я думаю - это скорее убожество".
Идейно-эмоциональная заостренность произведений лучших нынешних мастеров слова соответствует растущему протестному настроению широких масс, т. е. является выражением их политического сознания. Гуманистическая по своей природе, русская литература никогда не уклонялась от ответственности за судьбу Отечества. Этой традиции она верна и теперь - в один из напряженных периодов нашей истории.
Вспомним, как проницательно отозвалась английская писательница Вирджиния Вулф о духовности нашей литературы. Если мы хотим понять человеческую душу и сердце, где еще мы найдем их изображение с такой глубиной, как у русских писателей, говорила она. Самые скромные романисты обладают естественным уважением к человеческому духу, а "в каждом великом русском писателе мы различаем черты святого, поскольку сочувствие к страданиям других, любовь к ним ведут их к цели, достойной самых утонченных требований духа, составляющих святость... Заключения русского ума, столь всеобъемлющие, исполненные страдания, неизбежно имеют привкус исключительной грусти"... Почти по Достоевскому. Федор Михайлович не уставал говорить об альтруизме соотечественников, мечтал о слиянии "законов личности" с "законами гуманизма". Самовольное, совершенно сознательное и никем не принуждаемое "самопожертвование самого себя в пользу всех есть признак величайшего могущества, высочайшего самообладания, высочайшей свободы собственной воли. Сильно развитая личность, - уже не имеющая за себя никакого страха, ничего не может и сделать другого из своей личности, как отдать ее всю всем", - писал он в "Зимних заметках о летних впечатлениях". Не это ли имела в виду Вулф, когда говорила о святости наших писателей. И все-таки нам, русским, немножко не хватает "собственного материализма", "инстинкта наслаждения и борьбы, чем страдания и понимания". Что же касается художественного мира отечественной литературы, то ей присущ не только мотив печали и грустной вопросительной интонации, хотя они являются ее составной частью. Русской словесности ничто человеческое не чуждо - она насыщена всеми красками бытия, а потому находит отклик в сердцах многих народов... Впрочем, нередко темнеет ее колорит и сгущаются тени трагического, особенно революционные эпохи. Разве не в такую роковую пору и нам довелось "посетить сей мир"?..
Так мы снова вернулись к проблеме ответственности художника и месте искусства в жизни общества.
В этом плане особого внимания заслуживает последний роман Леонида Леонова, который по охвату материала и постановке жгучих проблем во многом отличается от его предыдущих сочинений. Ему присущ целый ряд особенностей, решительно противоречащих прежним принципам художественного мировоззрения это ощущение раздвоенности личности, оттенки зыбкости сущего, чувство трагического отчаяния. Тому есть причины.
Леониду Максимовичу выпал жребий быть свидетелем заката двух миров, двух типов бытия, крушение каждого из коих сопровождалось страданиями народа, разрушением государственности, унижением России. Неимоверно тяжело вынести такое. К тому же он обладал богатым внутренним миром, острой проницательностью и глубоким ироничным умом, что вызывало почтительную зависть к нему современников и обрекало на одиночество. Этим, быть может, в значительной степени объясняется обостренность восприятия писателем окружающей действительности, его стремление своими средствами остановить творящееся безумие или хотя бы предупредить человечество о грядущей катастрофе теперь уже мировой цивилизации, жизни на земле.
Имеется в виду прежде всего его сорокалетний труд - роман-наваждение "Пирамида" (1994 г.). "Я думал показать ландшафт эпохи, ее философское осмысление... Мы переживаем сегодня такие минуты эпохи, роковые минуты, которые во всей истории человечества, думаю я, труднейшие, - говорил он в 1993 году. - И страшный конец нас ждет... Какая разрядка ожидает человечество? Об этом мой роман"6.
Бесспорно, это признание многое объясняет в замысле "Пирамиды", а равно в творчестве последних десятилетий мастера слова.
Как бы там ни было, мы вступаем в храм высокого искусства.
Леонов - это целая эпоха в русской советской литературе.
Здесь и неустанный творческий поиск, и радостное утверждение нового сознания, и повышенное чувство жизни, и двойственность художественного миросозерцания и, наконец, осознание глубокого противоречия между окружающим миром и классическими идеалами гуманизма.
И еще одно, быть может, самое невероятное и удивительное для XX столетия - Леонова до последнего вздоха не оставляла тайная, но страстная вера в магическую силу Слова (вслед за великим Гоголем), способного если не исправить, то хотя бы как-то образумить человечество. И заметьте, все человечество, ибо русскому "необходимо именно всемирное счастье, чтобы успокоиться" (Достоевский). Вот одно из несомненных качеств настоящего русского писателя!
Заключительный период творчества Леонова падает на время, когда обществом овладели растерянность и мучительные сомнения в смысле жизни, когда сознание неразрешимости противоречий действительности стало чуть ли не всеобщим. Естественно, в художественной среде идея активного участия в общественной деятельности сменилась желанием отгородиться от нее, уйти в сферу субъективного духа, замкнуться в одиночестве. Отсюда, как увидим, оттенок зыбкости, скоротечности сущего, трагическое разочарование у позднего Леонова.
При чтении "Пирамиды" порою кажется, что смутное время породило одно из самых труднопостижимых, противоречивых субъективных и глубоких творений художественной культуры. Каждое историческое событие, данные этического и религиозного свойства под пером Леонова становятся предметом мысли, порождая новые связи и чувственные ассоциации. При помощи умственного соединения явлений, событий и ощущений писатель стремится сорвать покров с некоторых загадок не только человеческого бытия, но и мироздания.
Не потому ли в романе столетия сжимаются в мгновения, обостряется предчувствие новых испытаний, душевных терзаний, страданий и страха, не способных, однако, заглушать пронзительную жажду жизни.
Погружаясь в чтение романа, поначалу испытываешь ошеломляющее впечатление от многоплановости, сложных философских споров, смешения времен и пространств, экскурсов в мифологию, историю религии и т. д. и т. п. Однако весь этот поистине огромный массив знаний, раздумий, напряженных исканий, замечаешь, не всегда тесно соприкасается с происходящими событиями в современной действительности. А если и соприкасается, то с узким кругом проблем и людей, которые, в свою очередь, слишком ограничены в своих интеллектуальных и гражданских возможностях (семья Лоскутовых - бывший священник, его жена, дочь и два сына, а также студент Никанор Шамин, дьякон Аблаев, дама без определенных занятий Юлия, горбун Алеша и др.). В романе нет (присущих раннему Леонову) цельных характеров, людей действия и самоутверждения или хотя бы достойных в интеллектуальном плане оппонентов посланцу дьявола Шатаницкому, чьи потаенные уголки земной жизни сокрыты не только от людей, но и от дневного света. Внимание писателя в основном привлекают натуры пассивно-созерцательные.
Быть может, поэтому все глубокомысленные вопросы, то и дело возникающие на страницах произведения, порою как бы зависают в воздухе, не находя своего разрешения или хотя бы достойного продолжения. Автор не показывает сложные явления жизни и человеческие судьбы, а рассказывает о них. Не потому ли держава выглядит здесь никакой, а "низовой народ" настолько равнодушен ко всему, что никогда не называет свою родину Россией, поскольку не осознает себя как представитель великой страны.
Так обнаруживается двойственность художественного мировоззрения непримиримое противоречие глобальных философских проблем и слабая ориентация в событиях реального мира; сочетание таланта исследователя с писательским мастерством и отчужденность от жизни. Вообще двойственность характерна для состояния нашей современности. Перед нами же разительный пример раздвоенности личности писателя, не выдерживающего давления жестокой действительности.
Все это не могло не сказаться на подходе Леонова к сложнейшим проблемам эпохи, в частности, к вопросу веры, дискутируемому в произведении. "Бог есть или нет?" - вот вопрос, который волновал и продолжает волновать людей. Если мир создан и управляется всемогущим Богом, воплощающим в себе совершенную мудрость и благость, то как объяснить наличие в мире зла? Об этом задумывались давно. Ограничимся одним примером. Эпикур полагал: "Бог или хочет устранить зло и не может, или может, но не хочет, или не может и не хочет, или хочет и может. Если он хочет и не может, он зол, что также чуждо Богу. Если не может и не хочет - он бессилен и зол и, значит, не Бог. Если хочет и может, что единственно подобает Богу, откуда тогда зло? Или почему он его не устраняет?" В наше время этот спор резко обострился.
Нашел он своеобразное преломление и на страницах "Пирамиды". Леонову, видимо, не было дано узнать Бога в религиозной действительности. Он был человеком XX столетия, вполне осознавшим, что символ веры не может быть постигнут разумом. По крайней мере, это невозможно доказать ни одним его образом.
Рассуждения же о. Матвея, как и самого писателя, подкрепленные обильными ссылками на авторитеты церкви, не проясняют суть вопроса и вообще нередко перекрываются авторской иронией, низводя на нет все суждения о "хаосе отношения человек - Бог". Из этого, конечно, не следует, что писатель заблудился между Богом и Дьяволом. Быть может, правильнее говорить, что главной проблемой у Леонова, как и у Ф. М. Достоевского, которого он считал одним из своих духовных отцов и литературную линию которого продолжал, является "бесовщина", "дьявольский хаос", "грубый атеизм", несущие в себе сомненье, подсвеченное, правда, леоновской насмешкой.
Как бы высоко ни ценили эрудицию писателя - свободное обращение с научными, философскими теориями и апокрифическими памятниками христианской мысли ("Слово Мефодия Патарского", "Книга Эноха", "Слово об Адаме"), а также перекличка с шедеврами мировой литературы ("Божественная комедия" Данте, "Фауст" Гёте, "Братья Карамазовы" Достоевского) - мы все-таки вынуждены признать, что споры на страницах романа по коренным проблемам носят нередко схоластический характер, хотя обладают новизной подходов в историческом и в философском плане.
В самом деле, сколько веков дискутируются вопросы: должно ли состояться примирение между Богом и Дьяволом (Добром и Злом) или не должно и к чему приведет подобное примирение. Далее. Россия отвернулась от Бога либо, напротив, Бог отвернулся от России; является ли православие фундаментом русской государственности или не является и т. д. Причем все это в сущности декларируется, провозглашается, а не обретает образную плоть, а речь персонажей перемежается критическими замечаниями автора, что в некотором роде усложняет проблему.
Тут следует учитывать еще одну существенную особенность романа - по сути, он представляет собой грандиозный монолог самого Леонова, обращенный скорее к человечеству, чем к соотечественникам. Интересно, что он, этот авторский монолог, получает здесь не только свое полное осуществление, но вместе с тем сохраняет стилистическое единство повествования, становится как бы средством образного выражения.
Естественно, постановка сложнейших "вечных вопросов" и невозможность однозначных ответов на них толкнули писателя в дебри мифологии, собственно, миф (мифы) оказался в основе "Пирамиды". Вместе с тем Леонов сам творит мифы, особенно в тех областях жизни, которые он по ряду причин или же не принимает (роль личности Сталина, значение происходящих социально-политических процессов), либо так до конца и не понял (почему победили большевики, отчего Россия без особого сопротивления пошла по новому пути, что произошло в стране во второй половине 30-х и прочее).
Поэтому придется вкратце прояснить некоторые проблемы мифа. Философский принцип трактовки мифов восходит к тезису Юнга об архетипах как модели "всеобщего коллективного подсознания". Отсюда толкование мифа как универсальной формы сознания. Иные литераторы, переосмысляя мифы, накладывают их на современную жизнь. Это называется открытием "новых перспектив". В ряде случае старые мифологические прообразы используются для выражения субъективных авторских представлений о человеке, об общественных отношениях и социальных структурах XX века и т. д. Однако любая попытка заменить человека схемой или символом неизбежно приводит к утрате полноты образа, к его отрыву от действительности. При всей своей конкретности и эмоциональной насыщенности литература мыслима только в рамках национального и социально-исторического.
Меж тем предание, притча, миф вследствие своей абстрактности и, так сказать, модельности чужды категории исторического времени, лишены живого национального своеобразия и социально-этического содержания (вспомним хотя бы знаменитую притчу о блудном сыне). Поэтому в них нет места чувственному художественному образу с его индивидуальным и общим, проявляющимся в данное время, в данном обществе. В последнее время проблема роли мифа не только не прояснилась, но усилиями иных сочинителей стала еще запутаннее. Тут прослеживаются две крайности: с одной стороны, откровенная стилизация с претензией на мнимую историческую глубину, а с другой - попытка придать мифу некую вечную одухотворенность, питающую современный художественный процесс.
Не будем скрывать, отражение действительности представляет писателю гораздо больше трудностей, чем то, что способно возбудить интерес при помощи иносказания, притчи, мифа, где контуры реального мира порою размыты до неузнаваемости и, по сути, подменены фантастическим, таинственным, будоражащим воображение. Но не стоит обольщаться - это сны, грезы, нечто случайное, что мы видим в мечтах, очарование которого исчезает после пробуждения сознания. Меж тем высокое искусство не уводит от действительности, а, напротив, приближает к ней, являясь серьезным анализом неясных данных опыта, чем-то новым, замеченным в том, что видели, но не осознавали раньше многие.
От такого писателя, как Леонов, стремящегося, по его же утверждению, продемонстрировать "ландшафт эпохи", ее философское осмысление, требуется поистине глубокое философское изображение человека, подвластного страстям своей натуры и своего времени, а стало быть, правда об эпохе, ибо талантливый автор показывает в большей степени действительность, чем конкретное лицо, а тем более воспроизводит мифологический прообраз, возраст которого исчисляется столетиями.
Поскольку ряд сюжетных линий произведения взят из области отвлеченных идей, жизнь изображена не такою, как она есть, а такою, как она представляется писателю. Меж тем общество - это диалектически сложный организм, включающий противоборствующие тенденции, противоречия, отрицание. У каждого времени свои герои и свои взлеты, равно как свои недостатки, убеждения и увлечения. Они затрагивают идеологические, политические, социальные, нравственные, эстетические проблемы, вводят современника в сферу сложных явлений, выражающих общественные тенденции и взрывоопасные процессы, которыми щедро изобилует двадцатое столетие.
Роман Леонова как бы одновременно обнаруживает и большую глубину человечностью и верой, своей смелостью охватить мыслью тысячелетнюю историю, - и вместе с тем бесспорную тенденциозность при осмыслении современности и религиозно-мифологические формы мышления. В результате такого противоречия усиливается подмена изображаемого события символом настроения писателя, выражением субъективных взглядов, вибрирующей интонацией. И здесь мы вновь становимся свидетелями писательской последовательности. За иронией, то и дело дающей о себе знать, и скептицизмом скрыта глубокая внутренняя тревога и горечь жизни, то есть многообразие и сложность переживаний человека конца XX века.
Трудно постигается истина. Нелегко понять творческую личность, особенно такую сложную и незаурядную, как писатель Леонид Леонов. Жизнь долго ковала его, и он вышел из ее горнила мудрым и честным, но что-то "перемудрялось", "перекипело" в нем. Иначе как понять, что он, мягко говоря, не принял новых форм жизни, остался глухим к тем изменениям, которые в ней произошли, если судить по его последнему произведению. Могут возразить, мол, роман посвящен событиям тридцатых годов (уточним: 9 месяцам 1940 года). Верно, но именно в этот период Россия наливалась новой силой, пробуждалось национальное самосознание, страна твердой поступью шла вперед. Все это, оказывается, проходило мимо сознания Леонова. Даже события глобальных масштабов (победа в Великой Отечественной войне, невиданные успехи в народном образовании, прорыв в космос и т. д. и т. п.), принесшие народу-труженику и победителю всемирный почет, восхищение и уважение, не вызывали в душе писателя благодарных чувств. Скажут: так это было позже, роман, дескать, о другом времени.
Полноте! Писатель творит не под колпаком и призван знать причины и истоки народных побед и поражений. Леонову было ведомо сие лучше, чем многим другим, поэтому-то "Пирамиду" насквозь пронизывает его взгляд из девяностых, а политические мотивы так настойчиво декларируются и столь сильны в нем, что впору говорить о политической фантасмагории, то бишь наваждении.
Между тем Леонов был верным сыном своего народа и одновременно выразителем крайне противоречивого и жестокого XX века и оценивал состояние мира согласно своим взглядам и убеждениям, во многом совпадающим с воззрением широких масс. Большой писатель всегда многомыслен. "...Был у нас, - вспоминает современный автор, разговор, который как бы объясняет весь ход его размышлений. Случился он летом 1990 года. Тоскливый день, пропитанный насквозь дождем. Если не ошибаюсь, это был, возможно, его последний выезд в Переделкино на летнее жительство. Он был в доме один. Разговор как всегда шел вольный, перескакивал с одного на другое. Ему было все интересно, все новости его занимали... Так случайно мы натолкнулись на отсутствие в наших верхах руководителей-патриотов. Речи Горбачева, Ельцина, Яковлева, Полозкова производили ужасное впечатление... И Леонид Максимович, как о давно продуманном, сказал неторопливо:
- Ну, а откуда им, собственно, взяться-то, руководителям-патриотам. Партийное сито еще с двадцатых годов, еще с Ленина имеет такие мелкие ячейки, что сквозь них могли проскочить только недоумки и пройдохи, воры и казнокрады. Конец случился бы раньше, но его оттянула война. Сталин вынужден был дать ход людям самостоятельным, государственникам, полководцам. Иначе бы рухнуло все гораздо раньше. Но его выдвиженцы Косыгин, Вознесенский, Маленков, Жуков, Василевский, Конев, Рокоссовский были отпрыски старого века, старого времени. Косыгин мог сделать, кстати, очень много, но держали и не пущали. Прохиндеи типа Хрущева, Булганина, Ворошилова, Брежнева, Подгорного сеяли зло... Сколько их было в партийном руководстве! Хамов и людей, далеких от насущных народных интересов. Их показной интернационализм разорил до конца русскую деревню, загнал русских людей по национальным окраинам, культивируя национальное чванство баев и внедряя неимоверную эксплуатацию русских рабов. Даром все это не прошло. Русские забыли, что они русские, что у них есть собственная история, традиции, религия, что среди прочих братских народов они отличаются недюжинными качествами. И все эти годы сито (партийное решето) работало неукоснительно, еще в зачатке выкидывая самостоятельных, думающих людей, широко образованных и сориентированных не на интернационализм, а на выживаемость русской нации, на ее историческое предназначение... Национального сознания, национального мышления партийные вожди боялись больше всего, и прежде всего русского... Именно эта национальная карта и была разыграна, чтобы уничтожить Советский Союз. Все рухнет в одночасье, потому как кретинов заменить некем. Полозков - лидер?! Это же горькие слезы! Столыпиных жизнь и история готовят веками... А тупое предательское нарциссианство Горбачевых, Яковлевых, Ельциных проявляется, как лакмусовая бумажка, при первом же прикосновении. Жаль, что этого никто не замечает, и замечать не хочет (...) Так все и будет мельчать до полной катастрофы... Можно сказать, это касалось всех сторон жизни, не исключая культуру и литературу.
Я спрашиваю, ну, а как же целое созвездие имен писателей, музыкантов, художников, ученых.
- Да ведь это вовсе не исключает правила, - ответил он мне. - Помню, однажды у Горького, в бывшем доме Рябушинского, сидели мы за поздним ужином. Был Сталин. И в разговоре Алексей Максимович сказал Сталину: "Берегите Леонова, он - надежда нашей литературы". И, видите, сберегли, он грустно улыбнулся, - не без участия самого, конечно, Сталина. Тирания всегда действует выборочно, но художественное лицо времени пытается сохранить. Двадцатый век не случайно называют русским. Наши в этом веке потрудились знатно. Даже наугад несколько имен из советского времени Шолохов и Твардовский, Шостакович и Свиридов, Пластов и Корин, Мравинский и Нежданова, Огнивцев и Уланова, Королев и Курчатов... Вершина определяет высоту горы, гении - развитие науки и культуры. Только названных имен другому народу хватило бы на всю долгую историю. А у нас и полвека нет, притом явились они среди войн, разрухи, восстановления, народных бед и предательства парт- и госчиновников... И все же талант художественный, научный мог пробиться, талант политический, государственный - почти никогда или при полной случайности. Плоды этой бездарной политики мы и пожинаем сейчас, когда посредственность без всякого стыда становится "великой", на одну секунду, на одно мгновение. Но сколько воплей... А великое должно быть величаво. Это еще со времен древних греков..."7
Не со всем тут можно согласиться, но критический пафос суждений писателя заслуживает внимания.
Но вернемся к "Пирамиде". Бытие отнюдь не абсолютная абстрактная величина, оно выражение исторической действительности. В контексте общего развития судьба отдельного человека - это малость, равная самой себе, складывающаяся из множества противоречивых устремлений, желаний, надежд и т. д. Именно через конкретную личность, как общественный субъект, осуществляет себя человеческое бытие. Между тем смысл и назначение жизни человеческий разум не может постичь, они остаются "вещью в себе", то есть неразрешимой загадкой. А кому под силу ее решение? Не случайно леоновский посланец преисподней, он же "корифей науки" Шатаницкий, хотел бы узнать для чего Всевышним затевалась игра в человека? Ответ на этот вопрос тесно связан с судьбой всего человечества, оказавшегося у последней черты своей истории.
Разные, нередко противоположные, взаимоисключающие мотивы, пересекаясь и взаимопроникаясь, вели Леонова к выводу - жизнь в высшей степени непостижима, а все то, что возвеличивает ее, приумножает одновременно человеческие страдания. Отсюда вывод: страх жизни иногда сильнее страха смерти. Проблема непростая, она вплетена в исторические судьбы народов, всей мировой цивилизации и к тому же усложнена глобальными задачами, которыми щедро изобилует XX век. Порою начинает казаться, что современный человек обречен, ибо он всего лишь ничтожная песчинка в этом громадном потоке событий, угрожающем разрушить вековые традиции и устои, сложившиеся представления о мироздании и смысле сущего. Что тут может человек? И каково главное признание современного художника: быть равнодушным либо растерявшимся участником бешеной гонки по кромке пропасти или же, несмотря ни на что, противостоять этому безумию, укрепляя в сердцах людей надежду?
Леонид Леонов, по сути, не оставляет никаких обнадеживающих иллюзий. Поспешный вывод? Посмотрим. Вот Никанор Шамин ставит перед автором следующую задачу: по случаю грядущего конца истории его будущая книга должна быть предназначена для тех, кто уцелеет, "как прощальный с птичьего полета и за мгновение до черного ветра человеческий взор на миражные в тихом летнем закатце уже обреченные города Земли". Это слова персонажа романа. А вот мнение самого писателя, неоднократно высказанное им: "Подумайте, какой у нас возраст. Возраст большой. Мы много пережили, мы много видели. И страшный конец нас ожидает... Выходы есть, страшные выходы. Они роковые, они разрушительные. Но, может быть, к ним мы уже опоздали? Ну что же. Тогда приходит конец. Все кончится".
Что стоит за этим: бездна отчаяния или нечеловеческая скорбь, когда-либо теснившая грудь Мастера слова? Мы живем в эпоху глобальных противоречий и невероятных скоростей, от которых бьется в судорогах одряхлевший старый мир, а человек задыхается в нем. Ощущение трагизма XX века - не могло не сказаться на изображении образа времени и у других писателей. В статье (1939 г.), посвященной экспериментам времени в романе У. Фолкнера "Шум и ярость", Ж. П. Сартр писал: "Большая часть современных писателей - Пруст, Джойс, Дос Пассос, Фолкнер, Жид и Вирджиния Вулф постарались, каждый по-своему, покалечить время. Одни лишили его прошлого и будущего и свели к частной интуиции момента, другие, как Дос Пассос, превратили его в ограниченную и механическую память. Пруст и Фолкнер просто обезглавили время, они отобрали у него будущее, т. е. измерение свободного выбора и действия..." Сартр полагает, что причину странной концепции времени у Фолкнера "надо искать в социальных условиях нашей современной жизни... все то, что мы видим, все то, что мы переживаем, заставляет нас говорить: "Так дальше продолжаться не может..."
Масштаб художественного мышления Леонова связан с его глубоким проникновением в диалектику времени, обладающего не только прошлым и настоящим, но и перспективой будущего, несмотря ни на что. Чередование временных пластов, взаимопроникновение прошлого и настоящего высекает символ пространственной глубины и многомыслие "Пирамиды" - этого удивительного "романа-наваждения в трех частях".
Но, увлеченный идеей по большому счету неприятия современного мира, Леонид Леонов не заметил, что жизнь обогнала его представления о сущем, а колыбель верований наивных и простодушных героев "Пирамиды" уже не охраняют религиозные и мифологические призраки. Между тем в философской концепции его последнего произведения немало оригинального, хотя в мировой истории периоды глубоких кризисов и смуты отмечены усилением рационализма и религиозно-мистических настроений.
Чтобы яснее представить себе главный пафос "Пирамиды", отметим своеобразие творческого дарования автора. Есть писательство и есть художество. Между ними пролегает невидимая грань, разделяющая писателя и художника.
Среди писателей немало настоящих мастеров своего дела, завораживающих изяществом мысли, законченностью формы, изобретательностью сюжета, филигранной отделкой всей вещи. Это то, что дарит читателю эстетическое наслаждение, а посредственному сочинителю приносит зависть. Но то, что восхищает и изумляет, налагает оковы на само совершенство, проявляясь в известной расчетливости, дозировке, нормативности. В. В. Вересаев заметил в свое время: "Писатель - это человек, специальность которого - писать. Есть изумительные мастера слова. Это все время замечаешь и изумляешься, - как хорошо сделано!"
Процесс "хорошего делания" - как главная задача - невольно ограничивает широту отражения бытия, снижает высоту и полноту чувств, игру сил природы, красок и звуков, а и равно бурление стихий жизни. Писатель способен увлекать, изумлять, поражать, но не потрясать глубиной постижения философии бытия и всего сущего.
Это удел художника, "специальность" которого глубоко и своеобразно переживать впечатления жизни и, как необходимое из этого следствие, воплощать их в искусстве. Многоголосая и многоликая действительность как бы вливается в душу художника и, перебродив в нем, снова возвращается в мир, но уже обогащенная его чувствами и усиленная его творческой фантазией. Гомер поет, не заботясь о филигранности стиха, о четкости мысли, поет потому, что внутренняя сила жизни рвется наружу, воспламеняя его душу. "Этот черт, - писал Толстой про него Фету, - и поет и орет во всю грудь, и никогда ему в голову не приходило, что кто-нибудь его будет слушать".
Художник обладает даром целостного восприятия мира, и, переступив порог его творенья, мы ощущаем, как вокруг нас, клубясь и устремляясь вдаль, начинает волноваться сверкающая многообразием сама жизнь, а душа, вдохновленная широтой возможностей, трепещет в ожидании чуда (о котором, кстати, так много говорится в романе Леонова). Между тем в образах художника так слиты духовное и материальное, что они достигают особого художественно-психологического эффекта, поэтому о каждом из них можно сказать: "Он прав", - хотя они антиподы по своей сути.
Всего этого нет у Леонова, ибо по своему творческому потенциалу он писатель, а не художник. По его признанию, действительность отражается в его произведениях не непосредственно (как у Пушкина, Л. Толстого, Шолохова), а в преломлении через внутренний мир человека. "Мне не документ, не сам мир важен, - подчеркивал он, - а его отражение в личности художника. Стоит лес, и стоит вода. Мне нужен лес в воде, отражение. Я помещаю факты в свои координаты". Другими словами, он переживает впечатление отражения, а не самой жизни. Но насколько соответствует реальная действительность этому опосредованному отражению в сознании писателя? Тем более что сознание нередко вводит нас в заблуждение относительно логической связи мышления, равно как причины и следствия.
Не потому ли создается впечатление, что в "Пирамиде" Леонов нередко как бы отстраняется от жизни и углубляется в философию истории, в "преданья старины глубокой", в себя, исследуя свои собственные переживания и ощущения, а луч всебытия выхватывает из глубин его сознания тайны и загадки, которым он дает свое толкование. Это не упрек, а напоминание о том бесспорном факте, что каждой творческой личности присущ свой метод, свое художественное мировосприятие. Например, Леонов-писатель, поверявший алгеброй гармонию, что нисколько не умаляет его выдающейся роли в истории развития русской изящной словесности.
Между тем его "Пирамида" - образец подвижнического труда, гениальный синтез слова и знаний, прочно покоящийся на эрудиции и поэтической фантазии. Не это ли помогло ему сохранить глубочайшее религиозное почтение к искусству? Он считал, что искусство должно побуждать людей к творческой деятельности и служить высокой цели. При этом с презрением относился к попыткам чрезмерного преувеличения значения искусства в жизни людей, а равно и к его неоправданному принижению, сведению к роли иллюстратора текущих событий. "Откуда же берется у всех больших мастеров это навязчивое влечение назад, в сумеречные, слегка всхолмленные луга подсознания, поросшие редкими полураспустившимися цветами? Притом корни их, которые есть запечатленный опыт мертвых, уходят глубже сквозь трагический питательный гумус в радикально расширяющееся прошлое, куда-то за пределы эволюционного самопревращенья, в сны и предчувствия небытия... Потому что по ту сторону реальности (...) простирается самая дальняя и все еще не последняя из концентрических ' оболочек этой отменной души, отдаленно напоминающая сферическое стекло и наполовину уже не своя, потому что вперемежку с нашими отражениями видны в ней с расплюснутыми носами чьи-то снаружи приникшие лики, уже не мы сами и не меньше нашего тянущиеся рассмотреть нас самих с той стороны (...) и даже, кажется, шепчут что-то"...
После ухода Леонова (огромная потеря для мировой культуры!), естественно, встал вопрос: есть ли теперь - в эпоху безверия и всеобщего упадка духа - в литературе писатель, который воплощает в себе высокий долг служения России, мудрость, широкий взгляд на мир и художественное мастерство? На Руси никогда не переводились талантливейшие служители муз, одержимые высокой подвижнической идеей. И они пребудут всегда, покуда звучит русская речь.
...Леонов больше, чем просто писатель, он еще и философ, стремящийся к созданию картины мира всеобъемлющего характера и упорно размышляющий над судьбами цивилизации. В этом плане характерна одна из последних записей его раздумий: "Цивилизация как система целостная, состоящая из реальностей, непосильных для осмысления, есть явление совершенно хрупкое. Она передается не путем одностороннего осмысления, одноразового раздумья, а путем передачи прямого общения наставника со своим воспитуемым. Очень опасно думать, что цивилизацию просто воскресить. Сложно потому, что восхождение человека на вершину Гималаев длилось сто тысяч лет, а может, и в десятки раз больше. А прямой путь спуска назад прямиком в исходное положение уложится в какие-нибудь восемь минут. И то, если не считать неминуемых задержек падающего тела на острых уступах".
В "Пирамиде" Леонов подверг бесстрашному анализу состояние духа современного мира и в ужасе остановился перед перспективой Апокалипсиса...
Настоящий мастер слова создает, а не живописует портрет эпохи. Как и прежде он погружается в пучину бытия не для того, чтобы расталдычить то или иное событие, но чтобы постичь недоступные обыденному сознанию внутренние пружины времени, открыть тайный смысл не произнесенных вслух мыслей, глубину переживаний и неизреченных упований. Тут как бы заново открывается глубина размышлений Леонова о сложности сущего, о муках творчества. Вдумаемся в них, отринув все суетное, случайное, скоротечное. "Почти каждому человеку свойственно на склоне зрелых лет мучительное сожаленье, что так и не свершил чего-то важнейшего, предназначенного ему от рожденья, - сожаление, одинаково мучительное и уже потому напрасное, что исходит из запоздалого овладения сокровеннейшими тайнами мастерства, лучше всего эта закатная тоска выражена у Тютчева. Насколько сие поддается нашим скромным наблюдениям издали и снизу, описанное отчаянье гигантов заключается не в мнимом несходстве портрета с оригиналом, а в ценностном, лишь к старости познаваемом несоответствии их, омрачающем удовлетворение столь добросовестно, казалось бы, исполненного долга. С той предпоследней, достигаемой однажды вершинки видней становится гигантская панорама века и проложенные там вехи так называемого человеческого шествия к так называемым звездам - понятней делается вседвижущая анатомия людских страстей, наконец, бесконечно запутанная сложность сущего, всегда более емкого, чем самый усердный наш ученический его пересказ, даже если это будет опрокинутое повторение мира в громадном, благоговейно затихшем океане. Здесь начинается та, обойденная нами, помимо просветительной и античной, пушкинскотолстовской, третья линия в русской литературе, состоящая в отражении события не в документе, а в самой человеческой душе, с приматом художнической личности над материалом, потому что только таким способом, представляется мне, и возможно выделить дальнейшее множество еще неведомых, неповторимых существований из окружающей нас бездушной, математической пустоты, в которой всего так много, что почти нет ничего. В подобные минуты сумерки большого художника омрачаются торопливым, таким поспешным и зачастую бессильным поиском какой-то равноценной сущему абсолютной строки, еще до тебя как бы начертанной незримо на девственно чистом бумажном листе и настолько реально присутствующей, что остается лишь обвести ее там пером для получения нетленного шедевра. И тогда начинается безмолвная, возможно, наихудшая из всех бескровных, пытка бумагой, поглощающей в себя считанные дни гения"8.
Напряженный поиск смысла жизни и художества не мог не сказаться на леоновском мироощущении, что ярко проявилось в пересмотре ряда сочинений и пафосе "Пирамиды". Чувство разочарования в окружающей действительности, сознание неразрешимости социальных и политических противоречий в современном мире приводят писателя к конфликту с принципами и идеями своих ранних произведений, к поискам новых духовных источников. Отсюда тяга к вере, к Православной церкви. В последние годы жизни он часто повторял, что является глубоко верующим.
Отвечая на вопрос, как Леонов оценивал события в последние годы жизни, долгое время друживший с Леонидом Максимовичем живописец Сергей Харламов открывает еще одну неизвестную страницу духовной биографии Мастера. "Это было общение с великим человеком. Мое личное наблюдение таково: чем более человек духовно высок, тем с ним легче, свободнее себя чувствуешь. Мне с Леонидом Максимовичем было очень интересно и радостно общаться. Мы с ним любили бродить по улицам, разговаривать. Не раз он поражал меня удивительно точными, меткими оценками, глубиной суждения. Помню, идем как-то, я, возмущенный до предела, рассказываю ему о сносе исторических памятников. Он слушал, потом говорит: "Да, да... Сергей Михайлович, смотрите, люди живые бегают, вот что радостно..." Или обсуждаем известный план переброса вод с севера на юг, с тем, как все неладно в нашем мире, а Леонид Максимович вновь меня поразил словами: "Душу, душу надо устраивать, а там и все остальное устроится". Как-то спрашиваю у Леонова: "Леонид Максимович, как же вы могли писать в ранней прозе: "Не ходите, девки, в церковь, ходите в березовую рощу?" Он отвечает: "Сергей Михайлович, страшно оглянуться назад. От многого из того, что написано мной, я бы отказался и просто запретил издавать..." В 1991 году в храме Большое Вознесение должна была состояться панихида по Достоевскому. Я позвонил Леонову и сказал: "Леонид Максимович, ведь вы считаете себя последователем Достоевского. Сегодня панихида, пойдемте в храм, помолимся". А я знал, что в церкви он много лет не бывал, хотя, например, знал и любил Псалтирь, особенно часто читал мне псалом 136-й: "На реках Вавилонских, тамо седохом и плакохом..." И вот мы пришли с ним в церковь на панихиду. Я смотрю на него со стороны, вижу: крестится, молится... А уже потом потихонечку он стал ходить в храм... Однажды звонит: "Сергей Михайлович, а нельзя сделать так, чтобы меня причастили?" - "А почему нельзя? Когда вам удобно?" - "Пускай сам батюшка скажет". И вот мы с отцом Владимиром Диваковым на следующий день приходим к Леонову. У него дома все чисто, прибрано... Леонид Максимович исповедался и причастился Святых Тайн. Был очень радостный..."9
Труден путь Мастера к истине. Да, литература - это мышление, а писатель - это мысль, производное от разума и самопознания.
Как бы то ни было, он исполнил свой долг до конца.
Справедливо ли было время и современники к нему? Сложный, архисложный вопрос, на который трудно дать однозначный ответ. А надо, ибо он, быть может, ярче других проливает луч света на состояние духовности и нравственного климата общества, на нравы, наконец. Размышляя о тщете человеческой жизни, о том, что оставляет человек после себя, Мишель Монтень писал: "...не следует считать человека счастливым, - разумея под счастьем спокойствие и удовлетворенность благородного духа, а также твердость и уверенность умеющей управлять собою души, - пока нам не доведется увидеть, как он разыграл последний и, несомненно, наиболее трудный акт той пьесы, которая выпала на его долю. Во всем прочем возможна личина (...) приходится говорить начистоту и показать, наконец, без утайки, что за яства в твоем горшке: "Ибо только тогда, наконец, из глубины души вырываются искренние слова, срывается личина и остается самая сущность" (Лукреций) ".
Последний, как увидим, наиболее трудный акт своей жизни Леонид Максимович "разыграл" с достоинством. Что же мы, нынешние писатели? Талантливый русский прозаик Петр Алешкин, опубликовавший "Пирамиду" и ценнейшие наблюдения за жизнью и творчеством позднего Леонова, описывает сцену, наводящую на ужас: "известный врач, профессор поставил диагноз: рак горла (...) Я ужаснулся, когда впервые приехал к нему в больницу, увидел его отдельную палату. Какая там была грязь! Входная дверь провисла, тащилась по полу и не закрывалась полностью. Кран умывальника в палате тек, и чтобы вода не журчала, не билась о грязный, выщербленный умывальник, к крану привязали обрывок бинта, и по нему беспрерывно бежал ручеек. Мухи, тараканы, грязь. Грязная кровать, грязные занавески, грязные окна. И запах, ужасный запах! Господи, в каких условиях лежит, болеет, угасает великий человек. Увидел меня, потянулся навстречу, попытался подняться. Он стеснялся своего вида, своей беспомощности, был растерян от непривычной, неуютной обстановки. Говорил еще более невнятно, и видно было, как сильно сдал, и все же стал расспрашивать, что нового в стране (...) слава Богу, юбилей свой встретил дома в относительном здравии. Но через некоторое время вновь оказался в больнице, в той же самой палате". (Леонид Леонов в воспоминаниях, дневниках, интервью. М., 1999. С. 605-606).
"Ужасный век, ужасные сердца!"
...И он забыл обо всем, кроме бесконечной дали и искусства.
VII
Русская литература второй половины XX века весьма сложное многоликое явление. Ее представляют и писатели старшего поколения, вместе с талантливой молодежью созидающие культуру социалистической цивилизации. И выросшие авторы в наше время, но не удовлетворенные теми или иными, по их убеждению сторонами советской действительности. Порою сие проявлялось в завуалированной форме, а чаще выливалось в тесные контакты с властью, т. е. теперь известными двуликими носителями буржуазной идеологии. В эти же годы начинает заявлять о себе и молодое поколение, творчество которого все явственнее обнаруживает двойственность, шаткость воззрения на окружающий мир, свидетельствующие об их глубоком внутреннем разладе. Но не замечать это также несправедливо, как умалчивать о сложных периодах в творчестве Твардовского, Шолохова, Леонова и других выдающихся мастеров. Это диалектика развития всего сущего. Девяностые годы - как во все времена господства разрушительных, антинародных режимов - самый мощный удар нанесли по культуре как носителю духа нации. Сильно повреждено несколько слоев ее оболочки, но ядро, к счастью, сохранилось.
Наблюдая за состоянием литературы, все отчетливее осознаешь нависшую над ней угрозу духовного омертвления. Большинство ее героев страдает душевным недугом, в то время как сама душа озябла в пору безвременья. Достаточно полистать нынешние периодические издания, чтобы убедиться, что в них царит вакханалия безмыслия, эстетической дремучести и безвкусия. Могут возразить, мол, время такое - жизнь поганая и беспросветная, вы же не устаете требовать героя и правды - и только правды. Вот вам и правда, чего же вы хотите?! Ратуем за настоящую правду, ответим, за правду, зовущую к свету и надежде, очищающую души, а не растлевающую их. Именно такой правде великое искусство служило всегда, отстаивало ее - писатели сверяют свои творческие замыслы с движением жизни. Их немного, но они есть. И число их будет расти, разумеется, не в таком темпе, как об этом трубят современные литвожди, некогда освоившие разведение цыплят инкубаторским способом, а теперь пытающиеся перевести его на литературный процесс. Поэтому послушать их - так литературу неожиданно заполонили толпы сочинителей, притом "гениальных", "выдающихся", "талантливых", "великих художников слова", т. е. наступило время форсированных талантов.
Как уже отмечалось, поре смуты соответствует усиление растерянности и сомнений, ухода в мир личных переживаний и деградация общественного сознания. Отсюда - колеблющийся как тростник на ветру тип писателя, запутавшийся в сложных процессах жизни и истории. Таким становится он, попадая в зависимость от концепций, навязываемых обществу реакционными силами. Это способствует в одних случаях появлению произведений, в которых под видом отстаивания народных традиций в розовых тонах изображаются реакционно-националистические пережитки и сепаратистские тенденции, а в других - открывается путь фальсификации исторических событий, таких, как Октябрьская революция, Великая Отечественная война, развал СССР и других.
Между тем настоящий писатель, проникая в суть важных общественных процессов, бесстрашно доходит до глубин социальных противоречий, памятуя, что интенсивная политическая жизнь создает питательную почву для творчества, увеличивая силу его воздействия на современников, которые в подавляющем большинстве своем политически ориентированы. Словом, литератор призван быть мужественным не только в интеллектуальном, но и в гражданском плане - ему надлежит проявлять последовательность в отстаивании правды и своих эстетических принципов до конца. Лишь при таком условии он может проникнуть в глубины бытия, в диалектику времени и таким образом наполнить свои сочинения подлинно человеческим содержанием, вложить в них всю силу своего жизнеощущения.
В последние годы на русскую литературу снова обрушился шквал поношений и обвинений во всех бедах, которые терзают страну вот уже сколько столетий. Характерно, что сие исходит из стана мыслителей, причисляющих себя к ее заботникам. Один из первых к этому печатно прибег хмурый вольнодумец и гипотетик. В восьмой книжке "Нового мира" за 1986 год Владимир Солоухин напечатал новые материалы из записной книжки "Камешки на ладони", где вспоминал всякие истории, приключившиеся с ним и его знакомыми литераторами, глубокомысленно вопрошал, ерничал. Многое занимало ум его. И то, например, что "у животных и птиц все же есть одно замечательное преимущество перед людьми: они никогда не делают глупостей", и почему узбеки "из поколения в поколение остаются узбеками?", а не становятся, скажем, немцами, шотландцами, французами; и "скучают ли кошка, собака, лошадь, не говоря уж о диких животных, находясь в одиночестве?" - и множество других "загадок", изобличающих натужное оригинальничанье автора.
Но самый остроумный оживляж - это догадки, внезапные озарения, мудрствования лукавые, касающиеся культурного наследия, национальных святынь, великих имен и произведений - таких, как "Слово о полку Игореве", сочинения Лермонтова, Пушкина, Гоголя.
Поразительные вензеля выделывала гипотетическая мысль Солоухина. Он, например, уверял, что Гоголь "декларативно любил Русь и тысячу раз торопился признаться ей в любви, но нетрудно заметить в богатой духовной жизни Гоголя, в самой сокровенной сути ее некую раздвоенность и - вот именно - болезненность. Что-то все время жгло его изнутри, что-то ему все время мешало, можно сказать, несколько преувеличив, что он жил словно на иголках". О "раздвоенности", о "болезненности" мы уже много раз слышали, а вот насчет того, что писателя "все время жгло изнутри" и "он жил словно на иголках" - это, кажется, "открытие". Но главное ждет нас впереди. "Да и по тексту, с одной стороны, "О Русь, птица-тройка", а с другой - одни хари да рожи. Чего стоят имена русских и малороссийских людей во всех почти произведениях Гоголя. Все эти башмачкины, довгочхуны, товстогубы, пошлепкины, держиморды, люлюковы, уховертовы, яичницы, жевакины, собакевичи, кирдяги, козолупы, бородавки, сквозники-дмухановские... Что стоит описание русского губернского бала и сравнение его с мухами, слетевшимися на сахар, да и многое другое". Однако мухи вкупе с харями да рожами только присказка - сказка впереди: "И вот при очень внимательном и многократном прочтении гоголевских текстов можно вдруг прийти к мысли, что его всю жизнь мучила одна глубокая тайная любовь, его тайна тайн и святая святых - любовь к католической Польше. Происхождение ли здесь причиной (все-таки Яновские как-никак), исторические ли очень сложные связи Польши и Украины - не знаю, но едва ли я ошибаюсь..."
Но лукавый бес сомнения гложет душу, и в начале следующей строки перо его дрогнуло. "Все, что я тут напишу, совершенно недоказуемо и, как говорится, гипотетично, но если мысль зародилась, пусть самая спорная, то отчего бы ее не высказать? От величайшего русского писателя не убудет". Однако же автор пытается "доказать" свою "спорную мысль", которая у него "зародилась". И не то, конечно, беда, что у него зародилась вдруг мысль и он торопится оповестить об этом мир ("мысль зародилась... то отчего бы ее не высказать? От величайшего русского писателя не убудет"), но то беда, что доказывает он ее самым удивительным способом, а именно: "два стилевых потока в "Тарасе Бульбе" (описание запорожцев и "музыка повествования" в сцене прихода Андрея к прекрасной полячке) внезапно широко распахнули очи писателю, и узрел он истину во всей ее, так сказать, наготе - Гоголь, видите ли, "декларативно любил Русь", а "истинной любовью" - пылал "к католической Польше". Впрочем, разные стили в рамках одного и того же произведения тут ни при чем. Неодинаковость стилевых потоков обусловлена как предметом изображения, так и разностью духовных, идейных, нравственных уровней, зависящих от времени и обстоятельств и воздействующих на их внутреннюю диалектику. В самом деле, разве станет серьезный автор одним и тем же стилем писать, скажем, о высоком чувстве любви либо гражданского долга и о том, как озорная продавщица мороженого уединилась в укромном уголке с не менее озорным и бесшабашным лавочником. Тут явно будут резко отличные психологические акценты и стилевая манера. Но наш сочинитель в одном, бесспорно, прав: какой бы "у меня в голове" ни "зародился странный вопрос" или "спорная мысль", все-таки "от величайшего русского писателя не убудет". Да, не убудет и на этот раз и во веки веков - мало ли какие "мысли" могут и еще "зародиться" у кого-нибудь.
Как видим, они "зарождаются". Недавно "живой классик" с одобрением ссылался на высказывание нетвердо стоящего на морально-эстетических позициях В. Розанова о том, что "Россию убила литература. Из слагающих "разрушителей" России ни одного нет не литературного происхождения". А сколько раз цитировался "патриотами" проведший военные годы в сытом обозе гитлеровских войск И. Солоневич: "Наша (Sic!) великая русская литература за немногими исключениями - спровоцировала нас (?!) на революцию". Кажется, более искренен Фазиль Искандер, никогда не скрывавший своей неприязни к русским: "Россия потеряла сюжет своего существования, и потому я не знаю, о чем писать"10 и сочинил повесть "Поэт" в своем духе - нечто омерзительно-похабное и антирусское... Ну да шут с ним!
Откроем квазипатриотическую газету "День литературы". Оставив в стороне ее путаные критерии, туманные разглагольствования обо всем и ни о чем и двусмысленные откровения по отношению к настоящей духовной культуре народа. Посмотрим, как она освещает роль литературы в истории страны. Уже в первом номере (1998 г.) газета продекларировала свое отношение к ней в статье некоего Геннадия Шиманова ("Письмо к русской учительнице"), взявшего на себя труд не более и не менее как "расчистки авгиевых конюшен русского сознания". "Разве русская литература не учит нас "разумному, доброму, вечному"? - грамотно восклицает он и отвечает: - Я думаю, что не учит. Она не учит нас ничему, кроме любви к самой себе..." Хорошо, что Фазиль Искандер не читает подобных патриотических изданий, не то вырвал бы волосы на голове из зависти к столь откровенному цинизму мудреца из "Дня литературы". "В нашей культуре практически полностью (?!) исчезла национальная идеология... У нас национальные идеи и национальные законы были вытеснены из культуры и затоплены в ней всякого рода художествами (?!). Наша "великая русская литература", - вовсю потешается Шиманов, заключая в кавычки "великая русская литература", - послепетровского времени как раз и стала раковой опухолью русского народа. Поэтому она получила признание на Западе (...) Наша литература сыграла свою роль в разрушении русского народа"11.
За столь бесцеремонным упразднением отечественной словесности, справедливо замечает краснодарский писатель Петр Ткаченко, просматривается зловещий симптом, восходящий к старой проблеме соотношения цивилизации и культуры, к основному противоречию нашего времени - между духовной природой человека и прогрессом, которое разрешается по самому варварскому варианту. "Видимо, русская литература потому и оказалась "виноватой", что она провидела на всю глубину человеческой природы, подчас с пугающей точностью, пути и страны, и народа, и мира сего. Такая литература в нынешней умышленной дебилизации общества, конечно же, ни к чему. Русская литература мешает духовной колонизации народа, а не его процветанию. Ничего удивительного нет, когда этого не понимают политики. Но страшно становится, когда с ними заодно становятся и "писатели"... А потому остается уповать разве что на общий закон бытия: "Веселие беззаконных кратковременно, а радость лицемера мгновенна" (Книга Иова, 20,5)12.
Разумеется, во всем этом огромную роль играет временной фактор. Подобные явления характерны для наших дней. Именно в такое время, по словам Томаса Манна, "пышным цветом "цветут" всякие тайные знания, полузнания и шарлатанство, мракобесие сект и бульварно-пошлые верования, грубое надувательство, суеверие и идиллическое пустословие", объявляемое иными людьми истиной в последней инстанции. Воистину "уму людей дарована способность воображать чего на свете нет" (Шекспир).
В нынешних условиях художественная интеллигенция проходит новое испытание на социально-нравственную зрелость, от которой зависит ее будущее - с народом она или против. Третьего не дано. Но кончился ли период колебаний, полупризнаний, метаний с одной стороны в другую? Хотя немногие остались верны идеи деидеологизации искусства, его независимости от общества, которое по своей природе может существовать только в определенном политическом пространстве. Не случайно вся деятельность человека - сознает он это или нет - тесно переплетена с социальными процессами, полными глубоких противоречий и нередко антагонистических тенденций. Опыт двадцатого века подтвердил вывод о непримиримости борьбы двух идеологий. "...Вопрос стоит только так - буржуазная или социалистическая идеология. Середины тут нет... Поэтому всякое умаление социалистической идеологии, всякое отстранение от нее означает тем самым усиление идеологии буржуазной". И дальше: "Мы должны неустанно бороться против всякой буржуазной идеологии, в какие бы модные и блестящие мундиры она ни рядилась13. Речь идет о двух общественных укладах, о качестве социальной справедливости, и нечего тут мудрить. Социалистический выбор выстрадан человечеством в процессе тяжелой борьбы за существование, а равно и мучительными поисками выдающихся мыслителей всех времен и народов. В нем воплощена мечта об обществе, в котором упразднен социальный гнет, эксплуатация человека человеком и рабская зависимость от сильных мира сего.
В последние годы все отчетливее начинают проступать ростки новой литературы, нового художественного мировоззрения и уже слышны крепнущие молодые голоса. Вместе с тем произошли известные сдвиги в творчестве таких писателей, как Л. Леонов, А. Иванов, П. Проскурин, Н. Тряпкин, С. Воронин и других. Прожив долгую творческую жизнь и отдав дань требованиям и условным нормам своего времени, они в девяностые более глубоко и взвешенно оценивали события прошлых десятилетий.
Тут вспоминается полный горечи и тоски монолог довольно известного современного писателя. Познакомились мы в конце восьмидесятых. Его звезда уже клонилась к закату, хотя имя по-прежнему не сходило со страниц газет и журналов: то рассказ, то статья, то речь или отрывок из нового романа, а там, гляди, и целый роман, с небольшими перерывами печатающийся в нескольких изданиях... Но проницательный читатель безошибочно уловил в его поздних вещах отсутствие широты взгляда и замедленную реакцию на события изменяющейся жизни. Он терял остроту ощущения новизны. Чувствовал ли он это, понимал ли? В последнее время - да, если судить по некоторым оценкам своего творчества. Будучи человеком переломного времени (война, хрущевская сумятица, развал державы, губительные для России перевороты), он отличался расплывчатостью художественного мировоззрения, а порою непоследовательностью в оценке происходящих событий. Но он умел скрывать свои недостатки, свои горести и неудачи. Многие считают его человеком действия, подчиняющимся разуму и воле, неспособным, однако, к сильным внутренним переживаниям и глубоким размышлениям. Это не совсем так. Неудовлетворенность и беспокойство - его постоянные спутники. Ему присуща острая наблюдательность и тонкость суждений, несколько подкрашенных иронией... В тот вечер он казался каким-то отстраненным и грустным, что случалось с ним чрезвычайно редко. Говорил медленно и тихо. Это было похоже на исповедь.
- Все чаще просыпаюсь среди ночи и долго лежу с открытыми глазами, перебирая в памяти прошлое... Время и жизнь моя незаметно ушли. Протекли, как песок сквозь пальцы... Дай Бог, сохранить хотя бы оттенок постоянства... А как начиналось? Все складывалось удачно, даже очень удачно: уцелел на войне, быстро завоевал признание как писатель, редактировал журнал и газету, секретарь Союза писателей СССР... Рано был замечен и обласкан высоким вниманием! О, в жизни писателя много значит высокое внимание... Отсюда проистекало все остальное: награды, премии, многократные издания и прочий почет, словом, я благоденствовал... парил в благоухающих облаках успеха. Легко и бездумно смотрел на мир, на людей, даже на свое призвание. Действительность казалась мне прекрасной и удивительной.
Он долго молчал, глядя в вечернюю пустоту открытого окна.
- А было ли природное дарование?.. Бог не обидел! Некоторые вещи зрелого периода, надеюсь, не посрамили отечественную словесность. Но я слишком рано поддался соблазнам сытой жизни, усыпляющему шелесту денежных купюр, хмельному чувству славы. Стыдно признаться, стал заносчив, увлекся пустыми забавами, перестал трудиться, как прежде... И мой талант начал мельчать, пошел на убыль, короче - я утратил способность переживать события жизни и притупилось мое ощущение реальных процессов, полных противоречий и человеческих страстей. Да... предал я искусство... Непростительно запоздалое прозрение для писателя, не правда ли?.. У меня хотя на это признание хватило мужества... Одно утешение: я никогда не скрывал и не менял - в зависимости от колебаний политического барометра (мне всегда был ненавистен сервилизм) - своих убеждений, и не покупал популярность ценой предательства высоких идеалов, подобно иным ныне преуспевающим сочинителям. Я всегда презирал и презираю нашу заносчивую творческую интеллигенцию за ее невежество, эготизм и предательство общенациональных интересов... И все же не хочется думать, что смутное время девяностых - это апофеоз безмыслия и моральная деградация общества. Увы, слишком многие служители пера, простите, братья по цеху, так или иначе причастны к тому, что происходит с Россией. Очень многие. И я в том числе, со своим страхом перед неизбежностью и нынешней растерянностью, если смотреть в глаза Правде... Знаете, что больше всего меня беспокоит? Молодежь - наша смена. Мы, старики, слишком заняты собой, чтобы заботиться об идущих вслед за нами. Смотрите, вокруг буйствует пустоцвет... Сочиняющих много, слишком много... Но где по-настоящему талантливые, глубоко мыслящие, широко образованные, наконец?..
Я молчал, потрясенный нещадящей правдой этого талантливого человека. Меж тем он продолжал:
- Все разлагается в отравленной атмосфере переоценки ценностей, в суете, в ядовитом дыхании литературных распрей, помешательств и амбиций... И начинает приобретать трагикомический характер. Возьмите хотя бы вошедшие в моду презентации. Бедный автор ищет спонсора (финансирующего) оного предприятия, клянчит, унижается, выпрашивает... Рады повидаться друг с другом, поговорить, излить свою душу, братья-писатели унылой гурьбой валят в означенный час и место, где в горько-веселом хмельном кураже воздвигают друг другу нерукотворные памятники прижизненно, - он вздохнул и задумался. - А что им остается делать, униженным, а главное, безвольным в большинстве своем?.. В такой ситуации даже великолепный во всех прочих отношениях нынешний председатель Союза писателей, непревзойденный правдолюб и одареннейший словоблуд, коему нет равных, может утратить пафосный пыл свой. Заблудившись между папертью и Комсомольским проспектом, он не ведает, куда вести писательское воинство - вперед или назад. А о чем он думает, никто не знает... Кстати, о критике. Напрасно сегодня иные сочинители с пафосным пренебрежением, граничащим с презрением, судят о ней. Невинные цветы невежества! Без критики литература не осознает себя, как красавица без зеркала. Писатели точно таковы, каковы бывают и критики - те и другие рождаются одним и тем же обществом. Это общеизвестно.
- Вообще творческий процесс протекает в русле усвоения ценностей прошлого. Даже наиболее талантливые оказались всего лишь прилежными учениками ранее освоенного художественного пространства... Сегодня много говорят о переоценке духовных ценностей, о новом взгляде на классику, об историзме, долженствующем расставить все по своим местам. А что история? История неисчерпаемый арсенал мудрости, опыта, трагических зарубок на памяти человечества. Но она по сути не в состоянии решить ни одной проблемы современности. Их, т. е. проблемы, нужды, жизненно важное и т. д. и т. п., приходится решать нам самим в данных условиях. В новой ситуации поколения сами устраивают свою судьбу - в этом практически не поможет им история, уроки коей надо учитывать со всей ответственностью. Видимо, так обстоит дело и с произведениями, пришедшими к нам из недавнего прошлого, где по каким-либо причинам им не было дано пробиться к читателю и проявить себя. Это реальность, которую не следует переоценивать, ставить во главу угла текущего литературного процесса, как это пытались делать в семидесятых девяностых. Как ни были талантливы эти писатели, как глубоко ни понимали и ни чувствовали они свое время, однако это было их время, их жизнь, которая мало чему поможет в нашем невероятно сложном мире. Литературу нельзя отрывать от почвы, ее породившей, как нельзя ее механически переносить в другой мир для того, чтобы судить этот другой мир ее законами...
Он во многом прав, мой собеседник.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
"Человечество, смеясь, расстается со своим прошлым"... Классик слыл мудрецом и любил выражаться в духе библейских пророков, коих нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Насчет человечества трудно судить по случаю темноты предмета, а вот обыкновенный человек иначе относится к прошлому, так же, как нация и народ, - чем богаче их опыт и историческое самосознание, тем они жизнеспособнее. И если расстаются со своим прошлым, то скорее с грустью и печалью, чем со смехом.
Что же нового принесло XX столетие? Какие тенденции возобладали в литературе? Вопросы не простые, и от них нельзя уклониться, если мы хотим понять диалектику русской словесности с точки зрения ее исторического развития.
В начале века мастера слова были вынуждены констатировать, что не создано за последние годы никаких новых ценностей, что произошло невероятное обнищание и оглупление русской литературы и т. д. Тем не менее после революции началось ее бурное развитие, что позволило Михаилу Шолохову с гордостью заявить в 1964 году: "По мастерству мы не уступаем, а превосходим многих прославленных мастеров слова Запада..." Но к концу семидесятых заговорили об упадке русской словесности, о ее стремительной беллетризации. У многих писателей под давлением жизни произошло раздвоение личности, усиление эрозии исторического мировоззрения, что, однако, не дает никакого основания поднимать вселенский гвалт о конце литературы, то есть справлять "поминки по советской (читай - русской. - Н. Ф.) литературе", или безапелляционно утверждать, что "наша культура тлеет и смердит", а "литература испорчена политикой, изваляна в нечистотах" и т. д. Это не более как эмоции впечатлительных, легко воспламеняющихся натур.
Дело в том, что отечественная литература, начиная со второй половины XIX века, уже не представляет собой единого целого, сплоченного общими целями и национальными интересами, - это довольно разнородный и во многом весьма противоречивый феномен. С тех пор существуют два резко очерченные направления - русское и русскоязычное - последнее с приматом космополитического начала при явной к нему симпатии и мощной поддержке кремлевских властелинов. Не нужно было чар Цирцеи, чтобы либеральная часть творческой интеллигенции девяностых превратилась в обслуживающий персонал враждебного народу режима. Для этого достаточно было легализовать некоторые потаенные планы перестройщиков-разрушителей, чтобы она открыто заявила о своей ненависти к России. И тем не менее отечественное направление ей так и не удалось удушить или соблазнить капиталистическим "раем". Похоже, что наступает время, когда истинно русские писатели будут наконец определять развитие родной изящной словесности.
Заслуживает внимания и другой вопрос. Политика, как известно, не чурается компромисса, собственно, он, компромисс, является ее сутью, душой. Для художественного творчества, напротив, компромисс неприемлем, поскольку ведет к двойственности убеждений, к совершенно неуместной в ремесле писателя шаткости воззрений на жизнь. Об этом приходится говорить, глядя на иные поникшие фигуры некогда "известнейших", "популярнейших" и "выдающихся", а по-нынешнему "живых классиков". Где они теперь - все эти многократно орденоносные и героезвездные? Одни трусливо выжидают. Другие без многотиражных заказных изданий и разного рода привилегий явили свою интеллектуальную и творческую убогость. А те прокляли свой народ, устыдившись, что родились русскими... Нет ли их вины и в том, что, утратив способность к самоочищению, литература к концу восьмидесятых перестала быть духовным искусством, то есть выражением внутреннего мира нации, равно как одним из источников нравственного и прекрасного?
Время стремительно меняет облик всего сущего. На всем видит оно печать неизбежного изменения, непрерывного процесса возникновения и исчезновения, движения от низшего к высшему. И так обстоит дело не только в философском, но и во всяком другом познании, в частности в искусстве, которое никогда не получит окончательного завершения в каком-то гениальном произведении.
Много бед пережила русская литература в восьмидесятые- девяностые годы.
Немало было всякого. Давно ли на всех литературных перекрестках трубили о свободе слова и так называемой "запрещенной литературе", охотно публиковавшейся "за бугром"; о великих творениях, якобы достойных редкостного дарования, спрятанных в столах диссидентствующих сочинителей, безвинно, мол, пострадавших за правду - и прочих "белых пятнах", вдруг обнаружившихся в общественном сознании. И что же? Оказалось, что главная цель сего вселенского гвалта была в очернении жизни народа, в стремлении оторвать его духовную культуру от исторических корней, отвлечь общество от подлинных конфликтов и противоречий. Что же касается залежалых "шедевров", то это были обыкновенные однодневки, пропитанные ненавистью к "этой стране", т. е. к России. Но все прошло и быльем поросло. Николай Тихонов напишет в стихотворении "Наш век пройдет...":
Наш век пройдет. Откроются архивы,
И все, что было скрыто до сих пор,
Все тайные истории извивы
Покажут миру славу и позор.
Богов иных тогда померкнут лики,
И обнажится всякая беда,
Но то, что было истинно великим,
Останется великим навсегда.
К концу века с особой остротой проявится немало отрицательных явлений советской действительности, повлекших за собой упадок литературы, сопровождаемый потерей эстетического идеала, четкого художественного мировоззрения, равно как и целостного восприятия мира. Если образ борющегося за социальную справедливость человека, представленный в лучших образцах литературы 20-60-х годов, обладал большой внутренней энергией, глубиной чувств и мыслей, то к концу века герой становится носителем субъективистского восприятия, порою с оттенком религиозной экзальтации. Что уж говорить о персонаже, в котором преобладают черты душевного дискомфорта, невоздержанных индивидуалистических порывов при весьма скромных интеллектуальных и духовных запросах?
Могут, конечно, сослаться на объективные обстоятельства, на жизнь тяжелую, разлагающуюся. Да, это так. Но ведь число пишущих стихами и прозой не убывает, напротив. О чем же они пишут? И чем объяснить отсутствие ярких молодых дарований? А с другой стороны, скажут, нельзя же всерьез воспринимать заявления иных "живых классиков", что они, мол, трудятся одержимо и вот-вот придадут новое дыхание художественному процессу. Верно, нельзя - это всего лишь хвастливый старческий задор.
После войны постепенно ослабевает жесткое государственное регламентирование творчества, стремление формировать незыблемые эстетические каноны. Но на смену официальной цензуры пришло право литературных "отцов-командиров", ознаменовавшее произвол окололитературных кланов, широкое распространение дилентантизма, стирание грани между талантом и посредственностью. Вместе с тем главенствует двойственность художественной правды и торжествует глухое засилье групповщины в нашей бедной и униженной литературной теории и критике.
Последняя при активном содействии и презрительном отношении к ней модных писателей стала прибежищем безмыслия и холуйства. Даже в середине 1999 года можно было прочесть высокомерное к ней отношение: "Наши критики ушиблены идиотоманией определений: "соцреализм", "критический реализм", "сюрреализм"... Мне иногда хочется спросить их: "Как вы определяете Сальвадора Дали?" Они ответили бы: "Сюрреалист". "А может быть, он наполовину и реалист?" Думаю, они ничего бы не ответили, пожимали бы плечами, делали умный вид, закуривали сигареты, бросались к бокалу шампанского, чтобы подумать, но ничего бы не придумали..."14 Говорят, дружба между писателями и критиками смахивает на любовь если не по пылкости своей, то по внутренней неприязни.
Но более прискорбно другое. Литература последних лет оказалась неспособной подняться до раскрытия подлинных причин общественных противоречий и утверждения народных чаяний. Здесь мы имеем дело с кризисом объективного мировосприятия, противоречием между старыми идеалами и новой действительностью. Именно в 90-е годы сие приобрело особенно острый и напряженный характер, хотя находятся люди, которые пытались и пытаются оправдать происходящее проявлением случайного, нетипичного, а равно заблуждениями, ошибками отдельных руководящих лиц. Словом, в сложившейся ситуации мало оснований для оптимизма или разухабистого гопака при трезвом взгляде на состояние литературы.
Однако нет причин и для пессимизма, для суетного желания рассматривать весь художественный процесс только под углом зрения кризиса и полной утраты ценностей великой русской культуры. Жизнь идет не останавливаясь. Вдумаемся в слова Ф. М. Достоевского, столь созвучных нашим дням: "И если в этом хаосе, в котором давно уже, но теперь особенно, пребывает общественная жизнь, и нельзя отыскать еще нормального закона и руководящей нити даже, может быть, и шекспировских размеров художнику, то, по крайней мере, кто осветит хотя бы часть этого хаоса и хотя бы и не мечтая о руководящей нити? Главное, как будто всем еще вовсе не до того, что это еще рано для самых великих наших художников. У нас есть, бесспорно, жизнь разлагающаяся... Но есть, необходимо, жизнь вновь складывающаяся на новых началах. Кто их подметит и кто их укажет? Кто хоть чуть-чуть может определить и выразить законы и этого разложения и нового созидания?"15
В связи с этим еще раз вспомним, как все начиналось после революции: с первых своих шагов отечественная литература следует принципу освещения не только трудного пути революции, но и сложности построения новой жизни и воспитания человека, осознающего свою личную ответственность за общее дело. Новая действительность открыла перед изумленным миром огромный внутренний потенциал и тонкие человеческие чувства простого человека, освобожденного от духовного гнета и нищеты. "Величайшие произведения искусства, созданные революцией, - писал Ромен Роллан в предисловии к французскому изданию романа Н. Островского "Как закалялась сталь", - это люди, порожденные ею".
Развитие и становление культуры осуществлялось в ходе экономических и общественно-политических преобразований, в процессе воспитания нового человека. Это было обусловлено движением времени и требованиями жизни. Перед писателями встали трудные задачи - не только учитывать эстетические запросы по-новому смотрящего на окружающий мир человека и в совершенстве владеть родным языком, но, что особенно важно, понимать, чувствовать и выражать мнение простого люда, правдиво отражать общественное бытие.
Вот почему важно не забывать о перекличке эпох, о накаляющейся в новых условиях социальной борьбе, о судьбе литературы, обогатившей мировую сокровищницу шедеврами. Горький, Шолохов, Леонов, Проскурин - да достаточно и этих имен, чтобы говорить об огромных достижениях мастеров слова в период тотального наступления буржуазного Запада на Россию. Отнюдь не случайно их творчество подвергается бешеной травле со стороны откровенных и прикровенных недругов. Алексею Максимовичу Горькому не могут простить то, что он приветствовал рождение нового мира (с большевиками у него были сложные отношения!); Михаила Александровича Шолохова яростно преследуют как гениального художника XX века; ненавидят за то, что он с потрясающей силой изобразил трагические события, происходившие в России в период всемирного исторического перелома, и стал на сторону народа, а не тех, кто шел против него. А народ всегда прав, как и гений, им рожденный. Подвергается остракизму и Петр Лукич Проскурин за то, что он подлинно народный, русский писатель...
Ныне высокую литературу пытаются подменить дурной беллетристикой или худосочной "элитарной" литературой, предназначенной для узкого круга рафинированных невежд и новоявленных нуворишей.
Главная особенность перемен в художественном миросозерцании последних лет заключается прежде всего в игнорировании народных идеалов, в усилении субъективного мировосприятия и субъективных же оценок сущего. Сказалась она и в отказе от взгляда на историю как на процесс закономерного развития, в основе которого лежит острая социальная борьба.
Между тем современник хочет знать правду, истинную и нелицеприятную, о причинах и лицах, повергших общество и государство в состояние смуты и бед. Решение этой задачи позволит литературе выйти на новые рубежи, переместить доминанту художественного видения в нынешнюю систему координат и увидеть мир по-иному. Так писатель ограждает себя от тирании коллективного отчуждения.
Слава Богу, в России не перевелись таланты, создающие образцы художества, хотя в целом изящная словесность, как специфическая форма общественного сознания, пребывает в длительной стагнации. Это снижает ее роль и значение. Искусство приобретает общественное значение лишь в той мере, в какой оно изображает, вызывает или передает действия, чувства или события, имеющие важное значение для общества". Размышляя о природе советской литературы и ее мировом признании, Шолохов писал, что ведущей она стала не потому, что ею достигнуты какие-то ранее недосягаемые для писателей высоты художественного совершенства, а потому, что каждый в меру своего таланта, средствами искусства, проникновенным художественным словом пропагандирует передовые идеи, выражающие величайшие надежды человечества.
Беда многих литераторов состоит в том, что они так и не смогли подняться до глубокого понимания действительности, до смелого утверждения подлинно народных идеалов, более того, нередко пытаются искать выход из создавшейся ситуации в поэтизации обыденного, в подмене реального идеальным. Поэтому их героем становится не человек, а индивид, не народ, как исторически действенная сила, а множественность людей, не связанных между собой великой или хотя бы значительной идеей. Этим во многом объясняется снижение духовного содержания и жизненной убедительности образов, равно как усиливающаяся призрачность их художественного мира.
В свое время Фридрих Ницше заметил: "За каждым великим явлением следует вырождение, особенно в области искусства"16. Уж лучше бы утаил эту истину, вызывающую жгучую ненависть в стане творческих честолюбцев! Но раз произнесено А, следует сказать и Б. Применительно к нашему случаю оно будет звучать так: два великих писателя возвышают литературу конца XX столетия Шолохов, Леонов, Проскурин. Своими могучими, широко разветвленными кронами высоко поднимаются они над всеми, определяя ландшафт отечественной словесности. С их уходом на какое-то время остался густой подлесок с редкими, и средней величины деревьями. Как правило, они - увы! - лишь одаренные продолжатели традиций, а не открыватели новых художественных миров.
Подводя итоги социалистической эпохи в сфере духовной культуры, отметим ее несомненные достижения. Художественная литература обогатилась крупными мастерами, творения которых стали достоянием человечества. Но, отдавая должное уважение, восхищаясь русской изящной словесностью, невозможно не ощутить тревоги за ее судьбу в условиях ломки сложившихся форм бытия, из коих она вышла, как богиня Афродита из пены морской.
Современная литература, познавшая превратности крутых перемен и лишенная высоких эстетических идеалов, оказалась неспособной на активное отстаивание породивших ее принципов. Бесспорно, это главные причины резкого сужения ее эстетического, социального и политического кругозора. Вместе с тем из состояния социально-политических условий вытекает, что к концу века борьба за выживание каждого в отдельности и нации в целом обрела столь напряженный трагический характер, что художественные запросы и эстетические вкусы опустились до самой нижней отметки в духовных потребностях общества. Но вряд ли прав будет тот, кто сочтет современность совершенно неблагоприятной для развития литературы. Напротив, зреющее осознание своего достоинства и патриотические устремления народа являются мощным стимулом для творческих открытий. Именно в социальных условиях, а не в политических декларациях, не в столкновении воль и амбиций отдельных лиц и групп следует искать объяснение реальных жизненных процессов времени. Они же, усиливаемые кризисной ситуацией, наполняются революционным гневом широких масс.
Такова общественно-политическая обстановка, определившая состояние духовной культуры конца XX столетия.
Итак, закончился один из этапов литературы, отразивший образ жизни как закономерное явление истории. Но он продолжает жить в творениях выдающихся мастеров слова, обрастая воспоминаниями, изустными рассказами, легендами... Но в облике современного общества лежат отблески догорающей высокой культуры ХХ века. Чтобы там ни говорили, за последнее десятилетие (1992-2002 гг.) на поприще литературы не появилось ни одного действительно крупного нового имени - Человечество долго помнит глубокие шрамы истории и трагическую красоту переходных эпох.
В этой связи возникает необходимость указать на весьма любопытную историческую закономерность. Если XIX век был по преимуществу веком дворянской литературы, то век XX - литературы народной.
Возникнув из духа народа, российская словесность нового типа начала
Свое восхождение к вершинам Парнаса с периферии. Причем корни достойнейших представителей социалистической цивилизации уходят в крестьянскую почву. Вот некоторые из них: Михаил Шолохов, Сергей Есенин, Леонид Леонов, Александр Твардовский, Федор Абрамов, Василий Шукшин, Петр Проскурин.
По состоянию теперешней изящной словесности можно предположить, что в двадцать первом столетии она снова будет прирастать периферией, сохранившей корневые основы духовности и нравственности русского народа.
Искусство слова непрерывно и не терпит повторов. На грядущем историческом этапе диалектика художественной литературы приобретет новые качества - в принципе это будет уже другая литература.
Какая? Время покажет.
2001-2003 гг.
БИБЛИОГРАФИЯ
Глава первая
1. Литгазета, 1990, 14 февраля.
2. Аниченко А. "Кто виноват?" - "Гласность", 1989, No15.
3. Литгазета, 1990, 14 февраля.
4. Федь Николай. Послание другу, или Письма о литературе. - Наш современник, 1990, No 5, с. 134. 5. 6.
5.
6. Литературная Россия, 1998, 5 ноября.
7. Литгазета, 1989, 13 сентября.
8. Алтайская правда, 1989, 13 августа.
9. См.. Советская культура, 1988, 10 ноября.
10. Правда, 1989, 4 июля.
11. Комсомольская правда, 1994, 12 января.
11а. Книжное обозрение, 1989, 22 сентября.
12. Советская Россия, 1999, 16 ноября.
13. Литгазета, 1996, No 5. 14
14. Литгазета, 1996, No 11.
15. Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т. 19, с. 190.
Глава вторая
1. "Завтра", 1998, май, No 20.
2. "Слово", 1998, No 1, с. 46.
3. "Советская Россия", 1997, 27 февраля.
4. "Советская Россия", 1997, 16 марта.
5. "Советская Россия", 1997, 29 мая.
6. "Парламентская газета", 1998, 10 декабря.
7. "Наш современник", 1999, No 11, с. 184.
8. Бондарев Юрий. Выигранное сражение. - "Завтра", No 45 (258).
9. "Завтра", No 52, (265) 1998.
10. "Завтра", 1998, апрель, No 8, с. 3
11. "Независимая газета", 1995, 22 ноября.
12. "Завтра", 1994, No 39; 1995, No 8 и др.
13. "Завтра", 1995, No 8 (64).
Глава третья
1. Бунин Иван. Собр. соч. в 10-ти томах, т. 10. М., 1988, с. 612.
2. Монтень Мишель. Опыты. М., 1960, т. 1, с. 99-100.
3. "Слово", 1994, No 9-10, с. 42.
4. "Завтра", 1998, No 52 (265).
5. Конрад Н. М. Избр. труды. Литература и театр. М., 1978, с. 15.
6. Ленин В. И. ПСС, т. 49, с. 287.
7. Достоевский Ф. М. Письма. М.- Л., 1930, с. 71.
8. "Молодая гвардия", 1991, No 3, с. 8, 10.
9. Шолохов М. М. Разговоры с отцом. - "Дон", 1990, No б, с. 160-161.
11. Чуев Феликс. Маршал Жуков. - "Молодая гвардия", No 8, 1996, с. 197.
12. Дрепер Д. В. История умственного развития Европы. Изд. 5-е, СПб, 1901, т. 1, с. 50.
13. Алексеев Михаил. Народ отстоит свои духовные высоты. "Гласность", 1995, 13 мая.
14. Чуев Феликс. Маршал Жуков. - "Молодая гвардия", 1996, No 8, с. 197.
15. Михалков Сергей. - "Слово", 1998, No 2.
16. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 2, с. 102.
17. Зиновьев Александр. "Парламентская газета", 1999, 20 августа.
18. Знаменский Анатолий. Правда жизни - правда искусства. - "Север", 1981, No 1, с. 118.
19. Леонов Леонид. Литература и время. М., 1976, с. 321-322.
20. Проскурин Петр. Болезнь не может быть вечной. - "Советская Россия", 1997, 24 июля.
Глава четвертая
1. Литературная Россия, 1997, 10 января.
2. Собр. соч., т. 5, с. 249.
3. "Шпион", 1994, No 1 (8), с. 26.
4. Там же.
5. Там же, с. 27.
8. Леонов Леонид Литература и время. М., 1976, с. 321.
9. Харламов Сергей Сила молитвы. - "Слово", 1996, No 9-Ю, с. 41.
10. "Метро", 1997, No 3.
11. "День литературы", 1998, No 1.
12. Ткаченко Петр. В чем виновата русская литература? - Литературная Россия, 1998, 12 июня.
13. Ленин В И. Полн. собр. соч , т. 6, с. 209.
- "Слово", 1994, No 11-12, с. 4-6.
14. Бондарев Юрий. "Новый роман пишу одержимо". - "Литературная Евразия", No 8, 1999.
15. Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 13-ти томах, т. 12, 1929, с. 36.
16. Ницше Фридрих. Соч. в 2-х томах. М., 1990, т. 2, с. 329.

domain: design