text:
Генрих Николаевич Волков
Тебя, как Первую любовь...
КНИГА О ПУШКИНЕ:
ЛИЧHОСТЬ, МИРОВОЗЗРЕНИЕ, ОКРУЖЕНИЕ
Автор предпринимает попытку воссоздать социально-психологический портрет поэта А. С. Пушкина, вскрыть истоки формирования его мировоззрения, показать, чем обязана Россия многогранному гению Пушкина.
СОДЕРЖАНИЕ
Несколько предварительных замечаний
"Удивительный Александр Сергеевич"
"Лицейская республика"
"Друзья мои..."
"Я ударил об наковальню русского языка..."
"...Клии страшный глас"
"История народа принадлежит поэту"
Пушкин и Чаадаев. Высокое предназначение России "Это русский человек... через двести лет"
"Дружина ученых и писателей..."
"Мой Requiem меня тревожит"
"...России сердце не забудет!"
НЕСКОЛЬКО ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫХ ЗАМЕЧАНИЙ
Если применить к Пушкину классический образ - "солнце нашей поэзии", то, как и должно быть в соответствии с законами движения небесных тел, мы оказывались в разные исторические периоды то ближе к нему, то от него дальше. Кажется, что свет его поэзии в разные времена с различной интенсивностью влиял на земную духовную нашу жизнь.
Бывали времена, когда солнце это словно отдалялось и меркло, словно задергивалось дымкой, словно уменьшалось в размерах, - по крайней мере в глазах некоторых. Впервые это произошло еще при жизни Пушкина, в тридцатых годах, когда даже близкие к поэту люди хоронили его талант и говорили об угасании светила. Это случилось затем во времена Писарева и радикально настроенных разночинцев-нигилистов, для которых Пушкин был только помещиком-аристократом, а поэзия его - - началом, недостаточно разрушающим и отрицающим существующий строй. Так было и в предреволюционный период, когда футуристы предлагали бросить Пушкина "с парохода современности".
Наступили времена иные. Никогда еще не переживала наша страна такого всенародного и горячего увлечения Пушкиным, такого взрыва читательской да и писательской любви к нему. Никогда еще не выходило ежегодно столько книг, статей, стихов о Пушкине.
Нередко можно услышать ироническое: "Сейчас пошла мода на Пушкина". Мода - это поветрие, бездумное следование стилям и покроям времени, когда считается "хорошим тоном" сегодня говорить не о Тютчеве и Мандельштаме, как лет десять начал, а именно о Пушкине. Может быть, и такая мода кое-где существует. Но не о ней речь.
Речь идет об устойчивом и нарастающем "тяготении" нашем к Пушкину, как процессе, имеющем мощные импульсы в самой природе нашего общества, нашей культуры.
Не в том ли, в частности, дело, что, став старше, взрослее, мудрее, может быть пережив вместе со страной великие исторические события и перемены, прочувствовав и оценив ту выдающуюся роль и место, которое теперь наша страна занимает в культурном развитии всей человеческой цивилизации, мы - весь советский народ - остро, как никогда, ощущаем потребность "обратиться душой к истокам", как некогда сказал Гете.
С Пушкина, можно сказать, "есть, пошла земля русская", как земля, рождающая великих поэтов и писателей, как земля, самобытными духовными достижениями которой множится достояние всего человечества.
С Пушкиным оформилось и им впервые выразилось в полной мере духовное самосознание народа, то есть осознание богатейших внутренних, нераскрытых сил, талантов, возможностей, которым предстояло вырваться наружу и потрясти мир.
Поэтому Пушкин - не просто один из поэтов наших и не просто величайший русский поэт. Это явление историческое. Это - важнейшая узловая точка в истории развития русской культуры, когда культура эта из замкнутых своих пределов вышла впервые в открытое море мирового искусства, а вслед за тем, под парусами пушкинской поэзии, вырвалась во флагманы.
Нечто удивительное, но, однако, и непреклонное, естественное видится в том, что эстетические, нравственные, гуманистические идеалы поэта оказались ближе и понятнее культуре социалистической, нежели дворцовой или буржуазной. Ни об одном из русских поэтов не написано столько, сколько о Пушкине. И, берусь утверждать, о Пушкине все еще недоговорено, недодумано, быть может, более, чем о ком-либо еще.
Пушкиноведение российское и особенно пушкиноведение советское проделало титаническую работу по исследованию жизни и творчества поэта, собрав, прокомментировав, проанализировав все относящиеся сюда факты.
Мы располагаем глубокими аналитическими трудами выдающихся советских пушкиноведов - П. Е. Щеголева, М. А. Цявловского. Ю. Н. Тынянова, Б. А. Модзалевского, Б. В. ТомашевСкого, М. П. Алексеева, Н. В. Измайлова, С. М. Бонди, Д. Д. Благого и других, - где вскрыты многие особенности творчества поэта и показана его роль в развитии русской культуры. В последние годы много интересного и нового в осмыслении творческого наследия Пушкина дали работы Б. С. Мейлаха, Я. М. Гордина, В. Э. Вацуро, М. П. Еремина, И. М. Тойбина, Т. Г. Цявловской, М. И. Гиллельсона, Н. Я. Эйдельмана...
Но книги о Пушкине всё множатся и не залеживаются на прилавках - так велика потребность наша знать о Пушкине больше, понимать его лучше.
И конечно, нам хочется, чтобы "дым столетий", не отодвинул, не скрыл от нас живого Александра Сергеевича, каким видели и слышали его современники, чтобы не превратился он для нас только в величественный, бронзовый лик. Хочется ощутить "непосредственную близость"
к поэту, которой счастливы были его друзья и знакомые. Хочется явственно увидеть людей, которые его окружали, понять, что это были за характеры и что поэту было в них интересно, какую роль они играли в его жизни.
Что представлял он сам как личность, многогранно и всесторонне себя проявляющая? Как она отразилась в его творчестве? Как и о чем думал поэт, какими идеями он жил, какие мысли вынашивал? Иначе - каково мировоззрение поэта, его взгляды на мир природы и истории, на все те потрясения и события, которыми так богата была первая треть XIX века?
В этой связи возникают вопросы и далее. Какова та духовная атмосфера, которой жил и дышал поэт, которая электризовала его мысли и чувства. Говоря конкретнее, как повлияли на него могучие интеллектуальные вспышки гениев французской, английской, немецкой мысли конца XVIII - начала XIX века, идеи философские, экономические, политические, утопические? Как отразились и преломились в его духовном облике социально-экономические и политические взгляды представителей передовой русской интеллигенции: Н. М. Карамзина, Н. И. Тургенева, П. И. Пестеля, П. А. Вяземского, М. Ф. Орлова, П. Я. Чаадаева, составлявших ближайшее интеллектуальное окружение поэта? Наконец, какую идейную эволюцию претерпели взгляды самого поэта и как они повлияли на последующую общественную мысль?
Все это, конечно, вопросы не новые, но и далеко еще не до конца освещенные. Для решения их недостаточно усилий одних только литературоведов и филологов, тут требуется объединенный фронт исследователей, совмещение подходов исторического, социологического, философского, экономического, психологического...
Видимо, настало время раздвинуть рамки изучения социально-исторического фона жизни и творчества поэта, включить его личность в более широкий контекст связей и отношений.
Все эти соображения занимали меня, когда я работал над данной книгой. И хорошо, если это отразилось в подходе к теме и способах ее освещения, в стремлении сказать об уже известном по-новому.
Характер читательской аудитории определяет и цели работы, а эта книга обращена к юному читателю.
Она задумана как своего рода введение в мир Пушкина, в мир его жизни и творчества, его мыслей и чувств, его окружения. Мир этот более многогранен и более интересен, чем рисует его школьная программа.
Если, работая над книгой, я и делал "скидку на возраст", то не уходя от сложных проблем (убежден, что нет таких сложных проблем, которые нельзя было бы растолковать любознательному юноше в шестнадцать лет), а стремясь изложить их возможно более ясно и увлекательно.
Хочется надеяться, что читатель сам убедится во всем этом. Теперь же, как воскликнул Пушкин в "Евгении Онегине":
"Вперед, вперед, моя исторья!"1 [Список использованной автором литературы помещен в конце книги на с. 238 - 239]
(УДИВИТЕЛЬНЫЙ АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ)
"Иной говорит: какое дело критику или читателю, хорош ли я собой или дурен, старинный ли дворянин или из разночинцев, добр ли или зол, ползаю ли я в ногах сильных или с ними даже не кланяюсь, играю ли я в карты, и тому под. - Будущий мой биограф, коли бог пошлет мне биографа, об этом будет заботиться".
(А.ПУШКИН. "ОПРОВЕРЖЕНИЕ НА КРИТИКИ.". "1830 г."
Одно время мне хотелось написать рассказ о том, как в более или менее отдаленном будущем встретятся за одним столом Шекспир и Гете, Пушкин и Есенин, Гейне и Блок, Гегель и Герцен. Встретятся не благодаря пресловутой машине времени и не потому, что вызывание духов станет вдруг делом обыденным, а по другой причине. Благодаря возможностям совершенно объективным, ничего фантастического и спиритуалистического не имеющим.
Есть такие философские категории - опредмечивание и распредмечивание. Ими пользовались Гегель и Маркс. Понять их не так уж сложно.
Труд человека, его деятельность создает некий предмет: хлеб или станок, инженерный проект или поэму. Труд, деятельность - это живой процесс затраты энергии, воли, мысли, фантазии, который "угасает" в созданном предмете. Угасает и воплощается в нем - явно или неявно запечатлевается.
В конце процесса созидания творец нечто утратил, а его творение это нечто приобрело, оно впитало в себя живое пламя человеческого творчества, оно получило благодаря ему и новую жизнь и отныне несет в себе "след" резца мастера, "след" его сноровки, одаренности, гения.
И если Маркс относил сказанное вообще ко всякому акту труда, целесообразной деятельности, то к искусству, поэзии это относится сугубо.
Тут человек запечатлевает в поэтическом создании не только сознательно поставленную цель, но и весь сложный духовный процесс творчества.
В этом произведении остается "след" его души, все оттенки его переживаний, настроений, мыслей; тут, можно сказать, опредмечивается эмоциональный склад личности, характер человека, его отношение к людям, уровень его нравственных ценностей, социальные идеалы... И если это человек низкий и морально нечистоплотный, а пишет о,вещах возвышенных и прекрасных, то ведь все равно себя выдаст. Обязательно выдаст!
Значит, творение художника и поэта - остановленный образ его самого?
А если так, то нельзя ли выявить, реконструировать, оживить образ творца на основе его творений? Нельзя ли, так сказать, распредметить их? Иначе говоря, нельзя ли повернуть вспять тот процесс, который когдато привел к созданию произведения искусства? И теперь уже из произведения воссоздать творца? Из "Реквиема" - Моцарта, из поэмы "Германия. Зимняя сказка" - Гейне, из "Евгения Онегина" и других произведений великого нашего поэта - его живой духовный образ и облик?
А если немножко пофантазировать и представить, что в специально для этого созданную машину закладывается в виде информации все, что было создано гением поэта, и задается программа - реконструировать на этом материале духовный мир поэта, его интеллект, психику, характер, то...
Но стоит ли откладывать этот захватывающий эксперимент до бог знает каких времен, дожидаясь появления кибернетических чудес? Не можем ли мы сами в меру своей проницательности попытаться представить себе личность поэта, заново прочтя и перечтя его произведения, угадывая в его творениях его самого? Привлекая при этом на помощь воспоминания его современников: друзей и врагов, приятелей и знакомых. Проникая в дух эпохи, в дух времени, которым поэт дышал. Прослеживая ход его размышлений, становясь его современником, другом его друзей и врагом его врагов?
Прежде всего, каким он был внешне? Как он выглядел, этот "удивительный Александр Сергеевич" (так назвал поэта его друг Павел Воинович Нащокин)?
Сохранилось несколько портретов поэта, написанных при его жизни в разные периоды. Начиная с известной гравюры Е. И. Гейтмана, где Пушкин почти дитя, "отрок с огненной печатью, с тайным заревом лучей" (П. А. Вяземский). Рисунок для этой гравюры писался неизвестным художником, очевидно, по памяти, а не с натуры. Он изображает поэта, каким художник представлял его себе. Сам поэт так отозвался о гравюре:
"Александр Пушкин мастерски литографирован, но не знаю, похож ли..."
Хорошо известны и работы, сделанные художниками с натуры: это рисунок Ж. Вивьена (1827); литография Г. Гиппиуса (1827 - 1828), акварель П. Ф. Соколова (1830), наконец, портреты прославленных мастеров В. А. Тропинина и О. А. Кипренского.
Портреты Тропинина и Кипренского, конечно, лучшие пушкинские изображения. Они передают нам черты лица своеобразного, но прекрасного, одухотворенного. У Тропинина к тому же - это человек, овеянный славой, несколько даже величественный, романтический; у Кипренского лицу поэта придано выражение какой-то трогательной непосредственности, ранимости даже, готовности на все мгновенно и искренне, сердечно отозваться. Тут образ поэта, увиденного через его поэзию. Пушкину нравился этот портрет, но он воспринимал его тоже скорее как свой поэтический облик, нежели как реальное изображение. В послании к Кипренскому он писал:
Любимец моды легкокрылой,
Хоть не британец, не француз,
Ты вновь создал, волшебник милый,
Меня, питомца чистых муз,
И я смеюся над могилой,
Ушед навек от смертных уз.
Себя как в зеркале я вижу,
Но это зеркало мне льстит.
Оно гласит, что не унижу
Пристрастья важных аонид.
Так Риму, Дрездену, Парижу
Известен впредь мой будет вид.
Художник увековечил поэта, и поэт хорошо понимает, что бессмертный лик - это лик его бессмертной поэзии и что его обыденному человеческому облику это зеркало, конечно, льстит.
Насчет своей внешности Пушкин не очень обольщался, что видно уже по многочисленным автопортретам на страницах его рукописей. Он часто утрирует характерные особенности своего негроидного лица: приплюснутый нос, заостренный наподобие гусиного пера, толстые губы, несколько скошенный, убегающий назад подбородок - все это обычно в ореоле кудрей и бакенбард. Пушкин был мастером шаржированных портретов, умел несколькими штрихами передать самое характерное в лице знакомых и друзей: мы безошибочно узнаем Кюхельбекера, Вяземского, Дельвига, Пестеля, Воронцовых. И ц автопортреты его стоит вглядеться, они почти не повторяют друг друга, каждый вносит нечто чуть уловимо новое в наше представление об облике поэта.
Пушкин внимательно всматривается в свое изображение. Он рисует юношеский профиль с длинными кудрями, на другом рисунке он изображает себя бритоголовым, каким был в 1818 - 1819 годах. Мы видим его то в папахе черкеса, то в костюмах эпохи Великой французской революции, то монахом, искушаемым чертом, то придворным арапом, то в лавровом венке. Наконец, поэт изображает себя таким, каким он представлял себя в глубокой старости: с лицом, покрытым морщинами, с лысой головой, кое-где сохранившей жалкие остатки волос.
Все же портреты, автопортреты, зарисовки с натуры, скульптурные памятники не могут удовлетворить нашего желания увидеть Пушкина не в виде шаржа и не статуей полубога с хрестоматийным глянцем, а живым, обычным человеком, увидеть, как он двигается, улыбается, грустит, гневается, шутит.
Кинокамеры, увы, тогда не существовало. Но своего рода "кинокадры" о Пушкине до нас все же дошли. Это "кинокадры" воспоминаний о нем современников, в которых передано непосредственное впечатление о поэте самых различных людей. Мы видим поэта глазами этих людей, слышим его, ощущаем. Мы отдаем себе отчет, что в этих воспоминаниях, впечатлениях, конечно же, много субъективного, личного, так что нередко эти живые свидетельства явно друг другу противоречат. И требуется сопоставление, анализ, интуиция для отбора жизненно верного от фальшивого и наносного, требуется знание людей, которые писали о Пушкине, и особенностей их взаимоотношений с поэтом. В результате достигается "эффект присутствия": облик поэта начинает оживать в нашем воображении, становиться земным и объемным - объемным именно потому, что увиден многими глазами, с разных "ракурсов", с разной нравственной и человеческой высоты, во множестве жизненных ситуаций.
Первые "кадры" переносят нас в раннее детство поэта. Он был толст, неповоротлив, молчалив - "увалень". Но, достигнув семилетнего возраста, изменился, "стал резов и шаловлив" (О. С. Павлищева - сестра поэта).
Одна из московских приятельниц Пушкиных вспоминала: "...Саша был большой увалень и дикарь, кудрявый мальчик... со смуглым личиком, не скажу, чтобы приглядным, но с очень живыми глазами, из которых искры так и сыпались. Иногда мы приедем, а он сидит в зале в углу, огорожен кругом стульями: что-нибудь накуролесил и за то оштрафован, а иногда и он с другими пустится в плясы, да так как очень он был неловок, то над ним кто-нибудь посмеется, вот он весь покраснеет, губу надует, уйдет в свой угол и во весь вечер ею со стула никто тогда не стащит: значит, его за живое задели, и он обиделся; сидит одинешенек. Не раз про него говаривала Марья Алексеевна: "Не знаю, матушка, что выйдет из моего старшего внука: мальчик умен и охотник до книжек, а учится плохо, редко, когда урок свой сдаст порядком, то его не расшевелишь, не прогонишь играть с детьми, то вдруг так развернется и расходится, что его ничем и не уймешь; из одной крайности в другую бросается, нет у него средины.
Бог знает, чем все это кончится, ежели он не переменится". Бабушка, как видно, больше других его любила, но журила порядком: "Ведь экой шалун ты какой, помяни ты мое слово, не сносить тебе своей головы". Не знаю, каков он был потом, но тогда глядел рохлей и замарашкой, и за это ему тоже доставалось... На нем всегда было что-то и неопрятно, и сидело нескладно" (Е. П. Янькова)2.
Словом, ребенок как ребенок, редко о ком не скажешь того же самого.
Проходит два-три года, и мы видим Пушкина глазами его будущего друга Ивана Пущина на вступительных экзаменах в Царскосельский лицей: "Вошел какой-то чиновник с бумагой в руке и начал выкликать по фамилиям. Я слышу: Александр Пушкин! - выступает живой мальчик, курчавый, быстроглазый, тоже несколько сконфуженный"3.
Порывистый, импульсивный, неожиданный в своих реакциях, "вспыльчивый до бешенства", с "необузданными африканскими страстями" (М. Корф)2, резкий в симпатиях и антипатиях - таким мы видим Пушкина по воспоминаниям преподавателей и воспитанников Лицея.
- Да что он вам дался, - в сердцах воскликнул учитель чистописания Ф. П. Калинич, когда его впоследствии расспрашивали о Пушкине, - шалун был и больше ничего!2 Под коллективным письмом к инспектору Лицея Пушкин однажды подписался премило: "Егаза Пушкин".
Черты эти сохранились у Пушкина и в более позднем возрасте. Известная актриса А. М. Каратыгина познакомилась с ним уже после окончания им Лицея и вспоминала, как "Саша Пушкин" смешил всех своею резвостью и шаловливостью. "Бывало, ни минуты не посидит спокойно на месте; вертится, прыгает, пересаживается, перероет рабочий ящик матушки, спутает клубки гаруса в моем вышиванье, разбросает карты в гранпасьянсе, раскладываемом матушкою... "Да уймешься ли ты, стрекоза! - крикнет, бывало, моя Евгения Ивановна, - перестань, наконец!" Саша минуты на две приутихнет, а там опять начинает проказничать. Как-то матушка пригрозилась наказать неугомонного Сашу: "остричь ему когти" - так называла она его огромные, отпущенные на руках ногти. "Держи его за руку, - сказала она мне, взяв ножницы, - а я остригу!" Я взяла Пушкина за руку, но он поднял крик на весь дом, начал притворно всхлипывать, стонать, жаловаться, что его обижают, и до слез рассмешил нас...
В 1818 году, после жестокой горячки, ему обрили голову, и он носил парик. Это придавало какую-то оригинальность его типичной физиономии и не особенно ее красило. Как-то в Большом театре он вошел к нам в ложу. Мы усадили его в полной уверенности, что здесь наш проказник будет сидеть смирно. Ничуть не бывало! В самой патетической сцене Пушкин, жалуясь на жару, снял с себя парик и начал им обмахиваться как веером. Это рассмешило сидевших в соседних ложах, обратило на нас внимание и находившихся в креслах. Мы стали унимать шалуна, он же со стула соскользнул на пол и сел у нас в ногах, прячась за барьер; наконец кое-как надвинул парик на голову, как шапку: нельзя было без смеха глядеть на него!"4
Одни называли его стрекозой, сверчком, искрой, другие - менее доброжелательные - обезьяной, мартышкой, смесью обезьяны с тигром. Одним он казался прекрасным, другим - чуть ли не уродцем. Пушкин и сам готов был поверить в свое безобразие и тяжело, болезненно переживал это, иногда, впрочем, подсмеиваясь над своей внешностью. Он говаривал, что им можно "стращать как букою". В послании "Юрьеву", описывая красоту своего друга "тебе в удел очарованье, и черный ус, и взгляд живой", - поэт противопоставляет себя:
А я, повеса вечно праздный,
Потомок негров безобразный,
Взращенный в дикой простоте...
Молоденькая петербургская красавица Аннет Оленина, которая едва не стала невестой Пушкина, увидела его в 1827 году на балу. "Бог, даровав ему гений единственный, не наградил его привлекательной наружностью. Лицо его было выразительно, конечно, но некоторая злоба и насмешливость затмевали тот ум, который виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапский профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его. Да и прибавьте к тому ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти, как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин, которых он отличал своей любовью, странность нрава природного и принужденного и неограниченное самолюбие - вот все достоинства телесные и душевные, которые свет придавал русскому поэту XIX столетия"4.
Отталкиваясь от такого рода свидетельств, Валерий Брюсов в книге "Мой Пушкин" подытожил: "Итак, вот каким мы должны представлять себе Пушкина: невысокий, вертлявый человечек, с порывистыми движениями, с нисколько не замечательным лицом, смуглым, некрасивым, на котором поминутно оскаливались большие зубы"5.
Суждение явно одностороннее и нарочитое, не учитывающее свидетельств совсем иного рода.
Юная Екатерина Смирнова (Синицина) увидела Пушкина почти в то же время, что и юная Оленина: "Пушкин был очень красив; рот у него был очень прелестный, с тонко и красиво очерченными губами и чудные голубые глаза. Волосы у него были блестящие, густые и кудрявые, как у мерлушки, немного только подлиннее. Ходил он в черном сюртуке. На туалет обращал он большое внимание. В комнате, которая служила ему кабинетом, у него было множество туалетных принадлежностей, ногтечисток, разных щеточек и т. п."4.
А вот впечатление, вынесенное мужчиной: "Как теперь вижу его, живого, простого в обращении, хохотуна, очень подвижного, даже вертлявого, с великолепными большими, чистыми и ясными глазами, в которых, казалось, отражалось все прекрасное в природе, с белыми, блестящими зубами, о которых он очень заботился, как Байрон. Он вовсе не был смугл, ни черноволос, как уверяют некоторые, а был вполне белокож и с вьющимися волосами каштанового цвета. В детстве он был совсем белокур, каким остался брат его Лев. В его облике было что-то родное африканскому типу; но не было того, что оправдывало бы его стих о самом себе:
Потомок негров безобразный.
Напротив того, черты лица были у него приятные, и общее выражение очень симпатичное. Его портрет, работы Кипренского, похож безукоризненно. В одежде и во всей его наружности была заметна светская заботливость о себе" (М. В. Юзефович)4.
В. А. Нащокина, жена друга поэта, была несколько другого мнения о портретах Пушкина. "Я видела много его портретов, но с грустью должна сознаться, что ни один из них не передал и сотой доли духовной красоты его облика - особенно его удивительных глаз.
Это были особые, поэтические задушевные глаза, в которых отражалась вся бездна дум и ощущений, переживаемых душою великого поэта. Других таких глаз я во всю мою долгую жизнь ни у кого не видала.
Говорил он скоро, острил всегда удачно, был необыкновенно подвижен, весел, смеялся заразительно и громко, показывая два ряда ровных зубов, с которыми белизной могли равняться только перлы"4.
Одни мемуаристы пишут: "лицом настоящая обезьяна", другие "необыкновенно красив". Третьи замечают, что, некрасивое само по себе, лицо поэта преображается, одухотворенное мыслью и сильным чувством. Вероятно, они ближе всего к истине.
Д. Ф. Фикельмон, описывая жену поэта - красавицу Наталью Николаевну, замечает: "Он очень в нее влюблен, рядом с ней его уродливость еще более поразительна, но когда он говорит, забываешь о том, чего ему недостает, чтобы быть красивым, его разговор так интересен, сверкающий умом, без всякого педантства"4.
Эта способность поэта не только самому совершенно преображаться за интересной беседой, за чтением стихов, но и преображать всю аудиторию, электризуя и возбуждая ее, великолепно передана М. П. Погодиным, который был свидетелем и слушателем чтения Пушкиным своего "Бориса Годунова". Погодин рассказывает, как, собравшись у Д. В. Веневитинова, поэты, журналисты с "трепещущим сердцем ожидали Пушкина. Наконец в двенадцать часов он является...
Ожидаемый нами величавый жрец высокого искусства - это был среднего роста, почти низенький человечек, с длинными, несколько курчавыми по концам волосами, без всяких притязаний, с живыми быстрыми глазами, вертлявый, с порывистыми ужимками, с приятным голосом, в черном сюртуке, в темном жилете, застегнутом наглухо, в небрежно завязанном галстуке... Мы услышали простую, ясную, внятную и вместе пиитическую, увлекательную речь. Первые явления мы выслушали тихо и спокойно или, лучше сказать, в каком-то недоумении. Но чем дальше, тем ощущения усиливались. Сцена летописателя с Григорием просто всех ошеломила. Что было со мною, я и рассказать не могу. Мне показалось, что родной мой и любезный Нестор поднялся из могилы и говорит устами Пимена: мне послышался живой голос древнего русского летописателя. А когда Пушкин дошел до рассказа Пимена о посещении Кириллова монастыря Иоанном Грозным, о молитве иноков: "Да ниспошлет господь покой его душе, страдающей и бурной", - мы все просто как будто обеспамятели. Кого бросало в жар, кого в озноб. Волосы поднимались дыбом. Не стало сил воздерживаться. Один вдруг вскочит с места, другой вскрикнет. У кого на глазах слезы, у кого улыбка на губах. То молчание, то взрыв восклицаний, например, при стихах Самозванца:
Тень Грозного меня усыновила,
Димитрием из гроба нарекла,
Вокруг меня народы возмутила
И в жертву мне Бориса обрекла.
Кончилось чтение. Мы смотрели друг на друга долго и потом бросились к Пушкину. Начались объятия, поднялся шум, раздался смех, полились слезы, поздравления. "Эван, эвое, дайте чаши!" Явилось шампанское, и Пушкин одушевился, видя такое свое действие на избранную молодежь"4.
С. П. Шевыреву поэт за чтением Годунова показался красавцем. Да и трудно было видеть, слышать Пушкина и не восхищаться им.
А как он умел смеяться! Известный живописец Брюллов, знавший поэта, заметил как-то даже с завистью:
- Какой Пушкин счастливец! Так смеется, что словно кишки видны.
"Когда Пушкин хохотал, звук его голоса производил столь же чарующее впечатление, как и его стихи" (А. С. Хомяков)4.
Все добродушие Пушкина, вся его сердечная и искренняя натура выплескивалась в этом смехе. Смех был его потребностью. Он был мастером на веселые розыгрыши и подшучивания. Рассказы о его выходках и проделках ходили по всей России.
Будучи в Кишиневе, он написал "Черную шаль", песня скоро стала знаменитой, ее знали все, искали прототипов для "младой гречанки" и "армянина". В компании Пушкин непременно принимался разыгрывать старого армянина А. М. Худобашева, человека "чрезвычайно маленького роста, как-то переломленного набок", с неестественно огромным носом: Пушкин с особым выражением читал "Черную шаль", бросая на Худобашева грозные взгляды. Худобашев всерьез относился ко всему этому, важничал, сердился. Пушкин же изображал обманутого, требовал удовлетворения, бросал Худобашева на диван и садился на него верхом, приговаривая: "Не отбивай у меня гречанок!"4 В другой раз, проезжая по одной из многолюдных улиц Кишинева, Пушкин увидел в окне хорошенькую головку, тут же дал лошади шпоры и въехал на самое крыльцо. Девушка упала в обморок, родители пожаловались генералу Инзову, наместнику Бессарабии. Тот оставил Пушкина на два дня без сапог. Тогда Пушкин стал демонстративно разгуливать по городу в национальных костюмах: то оденется турком - в широчайших шароварах, в сандалиях и с феской на голове, важно покуривая трубку, то явится греком, евреем, цыганом...
- Какой ты шалун, Пушкин, - сетовал добрейший Инзов, - мне с тобой одним больше хлопот, чем всех забот по службе2.
Частенько поэт подтрунивал над дамами, прикидываясь страстно влюбленным. В квартиру его московского друга П. В. Нащокина приезжала гостить некая "кузина" - недалекая и некрасивая старая дева, воображавшая, что она неотразима. Пушкин заметил эту ее слабость и, когда появлялась "кузина", вздыхал, бросал на нее пламенные взоры, становился перед ней на колени, осыпал комплиментами и умолял окружающих оставить их вдвоем. "Кузина" млела от восторга и часто роняла платок, чтобы доставить поэту удовольствие поднять его. Окружающие потихоньку давились от смеха. "Кузина" же теряла голову и, когда Пушкин уезжал из Москвы, всем по секрету рассказывала, что бедный поэт безнадежно влюблен в нее и расстался с ней со слезами на глазах.
При всем при том Пушкин отнюдь не обладал характером легким, ветреным и беспечным, как это можно вообразить по его "анакреонтическим" стихам, не был завзятым весельчаком, хохотуном и балагуром. Напротив, его нередко можно было увидеть задумчивым, молчаливым, даже мрачным.
Он легко впадал в меланхолию, приговаривая: "Грустно, тоска!" Другу он признавался: "Если б знал, как часто я бываю подвержен так называемой хандре". Жене как-то писал: "Скучно, моя радость, вот припев моей жизни". С возрастом эти приступы грусти становились чаще: для этого были причины. И самый смех его, его шутливые выходки были потребностью в разрядке от душевной смуты.
Таким мы видим его, например, в воспоминаниях барона Е. Ф. Розена: "Он был характера весьма серьезного и склонен, как Байрон, к мрачной душевной грусти; чтоб умерять, уравновешивать эту грусть, он чувствовал потребность смеха; ему ненадобно было причины, нужна была только придирка к смеху! В ярком смехе его почти всегда мне слышалось нечто насильственное, и будто бы ему самому при этом невесело на душе.
Неожиданное, небывалое, фантастически-уродливое, физически-отвратительное, не в натуре, а в рассказе, всего скорее возбуждало в нем этот смех..."4.
Неуравновешенность, частые перепады настроения, сильная эмоциональная возбудимость определяли характер Пушкина и странности его поведения: "Переходы от порыва веселья к припадкам подавляющей грусти происходили у Пушкина, по словам его сестры, внезапно, как бы без промежутков... Он мог разражаться и гомерическим смехом и горькими слезами, когда ему вздумается по ходу его воображения. Стоило ему только углубиться в посещавшие его мысли. Не раз он то смеялся, то плакал, когда олицетворял их в стихах".
Бури страстей владели им и бросали из одной крайности в другую.
Необузданный Вакх и лучезарный Аполлон словно вели борьбу в его душе.
Буйство эмоциональной стихии - с тягой к гармонии, прекрасному, цельному, уравновешенному. В этой борьбе Аполлон всегда побеждал, более того, Пушкин заставлял и Вакха в себе служить своему Аполлону.
Однако окружающим чаще всего бросались в глаза именно "чудачества" Пушкина, его эксцентричность. Непосредственность поэта казалась чопорной публике вызовом общественной нравственности.
Забавно, например, читать в воспоминаниях князя Е. О. Палавандова, как он был прямо-таки шокирован поведением Пушкина в Тифлисе в 1829 году: "Ежедневно производил он странности и шалости, ни на кого и ни на что не обращая внимания". Какие же это странности и шалости?
Оказывается, вот какие: на базаре видели, как Пушкин шел, обнявшись с татарином, в другое время он "переносил в открытую стопку чурехов", выходил на улицу в шинели, накинутой прямо на белье, покупал груши и - о ужас! - "тут же в открытую, не стесняясь никем, поедал их".
И это далеко не все. Он "якшается на базарах с грязным рабочим муштандом и только что не прыгает в чехарду с уличными мальчишками"2.
Самое же поразительное было для Палавандова то, что поэт на обеде у главнокомандующего, графа Паскевича, перед которым все трепетали, вел себя совершенно на равных: "То подойдет к графу, то обратится к графине, скажет им что-нибудь на ухо, те рассмеются, а графиня просто прыскала от смеха". Все это, по простодушному заключению Палавандова, казалось тем более поразительным и загадочным, что "даже генераладъютанты выбирали время и добрый час", чтобы обратиться к главнокомандующему с докладами. "А тут, помилуйте, какой-то господин безнаказанно заигрывает с этим зверем и даже смешит его. Когда указали, что он русский поэт, начали смотреть на него, по нашему обычаю, с большею снисходительностью"2.
Когда читаешь воспоминания о нем, его переписку с друзьями, знакомыми и близкими, то так и вертится в голове одно только слово, обнимающее, кажется, все:
Какой милый человек! Как мил он в своем озорстве и гневе, в приязни и неприязни. Как мил он даже в поступках, которые отнюдь нельзя назвать образцом для подражания (а таких было немало в его бурной молодости). Но и как резок, гневен, надменен, неприступен он по отношению к людям чванливым, пустым, самовлюбленным!
Пушкин готов был намеренно посмеяться над ханжами и эпатировать обывателей, к какому бы кругу они ни принадлежали. Напыщенное самодовольство особенно его задевало за живое. Таким людям Пушкин не прощал бесцеремонности и умел отхлестать их эпиграммами.
Так было, например, в Кишиневе на одном из обедов у Инзова, где громче всех разглагольствовал некий И. Н. Ланов. Это был довольно важный по должности чиновник, с характерной наружностью: лысый, толстый, с большим брюхом, с широким, красным, словно вином налитым лицом. Он, почитая себя важной птицей, держался самодовольно, полагал, что имеет исключительное право вести за столом разговор и требовать к себе внимания. Ланов на этот раз распространялся на тот счет, что вино - лучшее средство от болезней.
" - Особенно от горячки, - заметил, посмеиваясь, Пушкин.
- Да, таки и от горячки, - возразил чиновник с важностью, - вот-с, извольте-ка слушать: у меня был приятель, некто Иван Карпович, отличный, можно сказать, человек, лет десять секретарем служил; так вот он-с просто нашим вичцом от чумы себя вылечил: как хватил две осьмухи, так как рукой сняло. - При этом чиновник зорко взглянул на Пушкина, как бы спрашивая: ну, что вы на это скажете?
У Пушкина глаза сверкнули; удерживая смех и краснея, он отвечал:
- Быть может, но только позвольте усомниться.
- Да чего тут позволить, - возразил грубо чиновник, - что я говорю, так - так; а вот вам, почтеннейший, не след бы спорить со мною, оно както не приходится.
- Да почему же? - спросил Пушкин с достоинством.
- Да потому, что между нами есть разница.
- Что ж это доказывает?
- Да то, сударь, что вы еще молокосос.
- А, понимаю, - смеясь, заметил Пушкин, - точно есть разница:
я молокосос, как вы говорите, а вы виносос, как я говорю" (В. П. Горчаков)4.
Все расхохотались, а Ланов просто ошалел от обиды. Дело чуть не дошло до дуэли. Пушкин удовлетворился тем, что отхлестал Ланова такой эпиграммой:
Бранись, ворчи, болван болванов,
Ты не дождешься, друг мой Ланов,
Пощечин от руки моей.
Твоя торжественная рожа
На бабье гузно так похожа,
Что только просит киселей.
В положении ссыльного, почти без средств к существованию, поэт болезненно остро воспринимал все, что задевало его самолюбие. Он часто взрывался из-за пустяков, бросая направо и налево вызовы на дуэли, демонстрируя полное презрение к смертельной опасности и словно нарочно испытывая судьбу.
Играя однажды в карты, он публично обвинил одного из офицеров - Зубова - в том, что тот играл "наверное", то есть нечестно. Была назначена дуэль. Пушкин явился на место поединка с горстью черешен и картинно поплевывал косточками, пока Зубов целился. "Зубов стрелял первый и не попал.
- Довольны ли вы? - спросил его Пушкин, которому пришел черед стрелять. Вместо того, чтобы требовать выстрела, Зубов бросился с объятиями. - Это лишнее, - заметил ему Пушкин и, не стреляя, удалился"2.
Подобных дуэлей у Пушкина было несколько. И даже бывалые офицеры удивлялись спокойной храбрости и самообладанию поэта. Полковник Старов после дуэли сказал ему:
- Вы так же хорошо стоите под пулями, как хорошо пишете2.
Вспыльчивый и резкий, готовый всегда наговорить обидчику действительному или мнимому - дерзостей, он был отходчив, никогда не копил в себе злобы, уже через короткое время жалел об инциденте, корил себя за невоздержанность, искал путей к примирению и был счастлив, если "все образовывалось".
Пушкин обладал способностью отдаваться всему с упоением и без остатка, от всей полноты души. Всегда - "дитя настроения", всегда - во власти "мимотекущей минуты" (П. А. Вяземский), он если попадал на дружескую пирушку, то веселился больше всех, на балах он с тем же азартом предавался танцам, что и игре за карточным столом, проигрывался без сожаления в пух и прах. Если ревновал, то мог пробежать несколько часов под палящим солнцем, влюблялся он, как сам признавался, "более или менее во всех хорошеньких женщин".
Однажды он побывал в цыганском таборе, заслушался цыганских песен, влюбился без памяти в "дикую красавицу" Земфиру да, недолго думая, и ушел с этим табором недели на две. Поэма "Цыганы" во многом автобиографична. Как и в поэме, дело кончилось трагически, только зарезал Земфиру не гордый пришелец, а молодой ревнивец-цыган.
За многочисленные бессарабские истории П. А. Вяземский очень точно прозвал своего друга "Бес Арабским" Пушкиным.
Со стороны могло показаться, что жизнь Пушкина - цепь сплошных удовольствий, пирушек, балов, волокитств. Но с той же полной самоотдачей и упоением, с какой предавался он "забавам суетного света", умел он и трудиться, никогда, впрочем, не распространяясь в свете о своих занятиях. Послушать Пушкина, так можно было вообразить, что стихи его писались сами собой, а он, "повеса вечно праздный", только тем и озабочен, чтоб предаваться "неге", "лени", "рассеянной жизни", "пирам и наслажденьям".
Но это не более как привычный набор поэтических символов, характеризующих принадлежность к обители муз - к Парнасу. Лень, праздность, нега считались, по традиции, столь же необходимыми для поэта, как для воина - дерзание, мужество, ратные подвиги. Тем самым подчеркивалось особое положение поэта в свете, его чуждость суетности мирских дел, его причастность к миру возвышенному, прекрасному, его призвание к служению Аполлону. И это надо иметь в виду, когда мы, например, читаем у Пушкина:
О вы, любезные певцы,
Сыны беспечности ленивой,
Давно вам отданы венцы
От музы праздности счастливой.
На самом деле то, что отличало этого шутника, бретера, повесу, доброго малого от таких же дворянских сынков, прожигателей жизни, которых во множестве рождала земля русская, то, что делало его Пушкиным, - это интенсивнейший, ежедневный поэтический труд, беспрестанная работа саморазвития, самосовершенствования, расширения своих познании.
Он умудрялся работать везде и всюду: в гостях, во время путешествий - в кибитке, за столиком - в трактирах, и днем и ночью. И. П. Липранди, с которым Пушкин путешествовал по Бессарабии, записал у себя в дневнике: "Я возвратился в полночь, застал Пушкина на диване с поджатыми ногами, окруженного множеством лоскутков бумаги... Опорожнив графин систовского вина, мы уснули. Пушкин проснулся ранее меня.
Открыв глаза, я увидел, что он сидел на вчерашнем месте, в том же положении, совершенно еще не одетый, и лоскутки бумаги около него. В этот момент он держал в руках перо, которым как бы бил такт, читая что-то; то понижал, то подымал голову"4.
В других мемуарах того же времени читаем: "Разговаривая и споря с приятелем, Пушкин всегда держал в руках перо или карандаш, которым набрасывал на бумагу карикатуры всякого рода с соответственными надписями внизу; или хорошенькие головки женщин и детей, большею частью друг на друга похожие. Но довольно часто вдруг в середине беседы он смолкал, оборвав на полуслове свою горячую речь и, странно повернув к плечу голову, как бы внимательно прислушиваясь к чему-то внутри себя, долго сидел в таком состоянии неподвижно. Затем с таким же выражением напряженного к чему-то внимания он снова принимал прежнюю позу у письменного стола и начинал быстро и непрерывно водить по бумаге пером, уже, очевидно, не слыша и не видя ничего ни внутри себя, ни вокруг. В таких случаях хозяин квартиры со спокойной совестью уходил в соседнюю комнату спать, ибо наверное знал, что гость уже ни единого слова не скажет до света и будет без перерыва писать до тех пор, пока перо само не вывалится из рук его, а голова не упадет в глубоком сне тут же на столе" (Е. Д. Францева)2.
Работая как одержимый, Пушкин находился в состоянии необычайного нервного напряжения. И не дай бог ему в это время помешать, он выходил из себя, впадая в бешенство. Один из молдаван наблюдал, как Пушкин с криком и сжатыми кулаками бросился на молодого парня, который пришел от генерала Инзова с приглашением на обед. После этого Пушкин просил Инзова раз навсегда не беспокоить его во время занятий. Поэтому, когда впоследствии кого-нибудь из прислуги посылали за Пушкиным, то они предварительно прокрадывались к окну, высматривали, что Пушкин делает. Если он работал, то никто из прислуги не решался переступить порог.
Именно в кишиневский период, который породил столько легенд о легкомыслии Пушкина, он, по его собственным словам, "отвыкнув от пиров", "познал и тихий труд и жажду размышлений", "чтоб в просвещении стать с веком наравне".
Именно здесь, в Молдавии, Пушкин написал "Гавриилиаду", "Братьев разбойников", "Кавказского пленника", "Бахчисарайский фонтан", задумал и начал "Евгения Онегина", создал множество лирических шедевров.
Здесь развился и окреп его гений.
Когда обстоятельства или болезнь не позволяли Пушкину работать, это угнетало его больше всего, он места себе не находил и бывал "зол на целый свет". Как часто потом, в петербургский период жизни, он рвался в деревню, чтобы "засесть стихи писать", как радовался поездкам в Михайловское, в Болдино, когда можно было, наконец, отвлечься от суеты сует и целиком отдаться работе, творчеству, поэзии. Без длительного творческого уединения он буквально задыхался.
Творчество было не только его призванием, но и первейшей жизненной потребностью, содержанием его жизни. Это понимали далеко не все из его окружения. И нужно было знать поэта так, как знал его проницательнейший Вяземский, чтобы написать о нем: "Движимый, часто волнуемый мелочами жизни, а еще более внутренними колебаниями не совсем еще установившегося равновесия внутренних сил, он мог увлекаться или уклоняться от цели... Но при нем, но в нем глубоко таилась охранительная и спасительная нравственная сила. Еще в разгаре самой заносчивой и треволненной молодости, в вихре и разливе разнородных страстей он нередко отрезвлялся и успокаивался на лоне этой спасительной силы. Эта сила была любовь к труду, потребность труда, неодолимая потребность творчески выразить, вытеснить из себя ощущения, образы, чувства, которые из груди его просились на свет божий и облекались в звуки, краски, в глаголы, очаровательные и поучительные. Труд был для него святыня, купель, в которой исцелялись язвы, обретали бодрость и свежесть немощь уныния, восстановлялись расслабленные силы. Когда чуял он налет вдохновения, когда принимался за работу, он успокаивался, мужал, перерождался. Эта живительная, плодотворная деятельность иногда притаивалась в нем, но ненадолго. Она опять пробуждалась с новою свежестью и новым могуществом. Она никогда не могла бы совершенно остыть и онеметь. Ни года, ни жизнь, с испытаниями своими, не могли бы пересилить ее".
Вспомним, не об этом ли писал и сам Пушкин:
Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботах суетного света
Он малодушно погружен;
Молчит его святая лира;
Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.
Но лишь божественный глагол
До слуха чуткого коснется,
Душа поэта встрепенется,
Как пробудившийся орел.
Тоскует он в забавах мира,
Людской чуждается молвы,
К ногам народного кумира
Не клонит гордой головы;
Бежит он, дикий и суровый,
И звуков и смятенья полн...
Отдаваясь светским забавам, поэт остается поэтом, в нем совершается подспудная поэтическая работа, он бессознательно вбирает впечатления, образы, переживания, чтобы потом воплотить все это в стихи. Он черпает поэзию из собственной жизни, из своей радости и боли, из горечи и мучений. И он сам творит беспощадный суд над собственной жизнью и поступками, безжалостно бичует себя за те часы, когда "молчит святая лира", и потому-то он болезненно ощущает, что "меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он".
Умение быть постоянно самым суровым критиком самого себя, своих поступков и своего творчества - черта, которая присуща всякому подлинному таланту, отсутствие которой не позволяет таланту развиться и созреть, эта черта была органически присуща Пушкину. Можно сказать, что благодаря ей Пушкин и сотворил из себя великого человека и великого поэта.
В самом деле, даже большой, незаурядный талант быстро вянет, если его не подгоняет, не толкает вперед внутреннее беспокойство постоянного поиска,-самоирония сомнения и отрицания, если он удовлетворяется первым достигнутым результатом, если он воспламеняется только минутным вдохновением и гнушается кропотливой, черновой работой по отделке, отшлифовке первоначального наброска, если, скажем больше, он не способен перечеркнуть сделанное и начать все снова, стремясь к высшему совершенству.
Неудовлетворенность, беспощадная самокритичность, способность увидеть недостатки, несовершенство сделанного там, где их не видят другие, ферменты роста гения Пушкина.
И потому-то его духовное созревание шло, как у царевича в "Сказке о царе Салтане": "не по дням, а по часам". В 15 лет он уже начал публиковаться в журналах и заслужил восторженное одобрение "метров" русской поэзии. В 20 лет - он известен всей читающей России. В 25 - это вполне зрелый талант и зрелый характер, автор "Евгения Онегина" и "Бориса Годунова". И Рылеев говорит о нем с восхищением и доброй завистью:
"Смотри, как шагает Пушкин! Мы пигмеи по сравнению с ним"6. И каждый следующий год - новый гигантский взлет к совершенству поэтическому, художественному и личностному - через труд, через поиск, творческое горение, через строгую взыскательность к себе, к своему творчеству.
Без постоянного труда "нет истинно великого", заметил как-то поэт.
Сохранившиеся черновые рукописи Пушкина дают представление о том, каким нелегким, иногда мучительным путем шел он в поисках единственно верного эпитета или образа, по нескольку раз перечеркивая, исправляя написанное. Его рукописи - сплошь испещрены помарками, новыми и новыми вариантами словосочетаний.
И вот, наконец, черновики отброшены в сторону, стихи переписаны набело, они легки, изящны, воздушны, грациозны, и кажется, что вылились сами собой, что нет ничего легче, чем написать такое, что они естественны, как первая весенняя травка, проклюнувшаяся сквозь прелые, прошлогодние листы. Ф. М. Достоевский по этому поводу писал своему брату: "Поверь, что легкое, изящное стихотворение Пушкина, в несколько строчек, потому и кажется написанным сразу, что оно слишком долго клеилось и перемарывалось у Пушкина"7.
Как уже говорилось, сам поэт не любил признаваться в своих усердных поэтических трудах, поддерживая в окружающих иллюзию, что он предается лени и праздности, а стихи пишутся по наитию, чуть ли не сами собой:
И пальцы просятся к перу, перо к бумаге, Минута - и стихи свободно потекут...
В нем вообще была заметна эта черта: маскировать, стыдясь и стесняясь, то, что называли "добродетелями", - трудолюбие, усердие, семейную привязанность, нежность к жене и детям. Все эти качества, которыми Пушкин был наделен сполна, он старался камуфлировать напускным цинизмом, гусарской бравадой. Он хотел казаться таким, как все, как та публика, которая, по его собственным словам, не ведает.
Что ум высокий можно скрыть
Безумной шалости под легким покрывалом.
В свое время В. В. Вересаев пытался обосновать версию о двух Пушкиных: один - как он предстает в своей поэзии - светлый, гармоничный и жизнерадостный; другой - в жизни - весь во власти необузданных страстей, с душой, исполненной хаоса, цинизма.
Конечно, Пушкин "не годится в герои нравоучительного романа", и, конечно же, "скучно исследовать личность и жизнь великого человека, стоя на коленях"8. Но видеть жизнь гения только в замочную скважину, радуясь и смакуя минутные слабости великого человека, это вовсе не значит подняться вровень с ним, а напротив, принизить его до обыденного, мизерного, ничтожного!
Сам Пушкин, словно предвидя такого рода биографов своих, писал Вяземскому: "Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением... Толпа жадно читает исповеди, записки, etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок - не так, как вы - иначе".
Гармоничность, пластичность, жизнерадостность своей поэзии Пушкин как бы извлекал из недр собственной души. Конечно, это натура сложная, противоречивая. Он так же, как впоследствии А. Н. Толстой или А. П. Чехов, вел с собой постоянную многолетнюю изнурительную борьбу за душевное самосовершенствование. Борьба эта, правда, молчаливая, о ней мы можем только догадываться по таким, например, пронзительным, исповедальническим строчкам:
Воспоминание безмолвно предо мной
Свой длинный развивает свиток;
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю.
С пушкинским лаконизмом здесь сказано о том, чему Толстой посвятил многие страницы своих дневников.
Величие Пушкина как поэта - это величие его личности, которое вовсе не предполагает какой-то одномерности, канонизированности, идеальности, показной образцовости.
Современникам понять величие поэта не удавалось обычно. Многие в свете до самой его смерти почитали Пушкина за шалопая и бонвивана, наблюдая его на балах да за карточным столом и не догадываясь о невидимой для посторонних глаз напряженной духовной жизни. Обманывались даже самые проницательные и близкие Пушкину люди.
Так, в феврале 1833 года Гоголь писал своему приятелю: "Пушкина нигде не встретишь, как только на балах. Там он протранжирит всю жизнь свою, если только какой-нибудь случай, и более необходимость, не затащат его в деревню"9.
Несколько дней спустя П. А. Плетнев, друг и издатель поэта, человек, которому он больше, чем кому-либо, поверял о трудах своих, сообщал В. А. Жуковскому: "Вы теперь вправе презирать таких лентяев, как Пушкин, который ничего не делает, как только утром перебирает в гадком сундуке своем старые к себе письма, а вечером возит жену свою по балам, не столько для ее потехи, сколько для собственной"2.
Пушкин действительно в это время часто выезжает с женой на балы и приемы. В письме к Нащокину он жалуется: "Жизнь моя в Петербурге ни то ни се. Заботы о жизни мешают мне скучать. Но нет у меня досуга, вольной холостой жизни, необходимой для писателя. Кружусь в свете, жена моя в большой моде..."
В эти же самые дни и недели начала 1833 года Пушкин начинает повесть "Капитанская дочка", 6 февраля обрывает работу над "Дубровским", а через три дня обращается в правительственные учреждения с просьбой предоставить ему архивные документы о восстании Пугачева, сам занимается поисками материалов, находящихся в руках частных лиц. Получив два огромных фолианта документов, свыше тысячи страниц, Пушкин за полторы недели, с 25 февраля по 8 марта, тщательно изучил их, сделав в рабочих тетрадях множество выписок и конспектов, и уже через месяц, 25 марта, имеет черновую редакцию первой главы "Истории Пугачева".
Хорош "ленивец"! Да таким усердным работягой ни Гоголь, ни Жуковский, ни тем более Плетнев никогда не бывали!
Требовательный к своему собственному творчеству, Пушкин столь же требовательно и критично относился к произведениям других писателей, особенно друзей и близких. Его критика всегда строга и беспристрастна.
Он прямо и мужественно говорит все, что думает о произведениях друзей, не смягчая упреков, ежели они заслуженны, не боясь обидеть, зная, что на него не обидятся всерьез и надолго. Таковы, например, его отношения с Вяземским.
Но и как искренне радуется он каждому успеху собратьев-писателей, с каким восторгом откликается на эти удачи, щедро оценивая их часто выше собственных.
Дельвигу в 1821 году он пишет: "Ты все тот же - талант прекрасный и ленивый. Долго ли тебе шалить, долго ли тебе разменивать свой гений на серебряные четвертаки. Напиши поэму славную... Поэзия мрачная, богатырская, сильная, байроническая - твой истинный удел - умертви в себе ветхого человека - не убивай вдохновенного поэта".
Вяземскому - в 1822 году: "Но каков Баратынский? Признайся, что он превзойдет и Парни и Батюшкова - если впредь зашагает, как шагал до сих пор, - ведь 23 года счастливцу!"
Дельвигу - в 1823 году: "На днях попались мне твои прелестные сонеты прочел их с жадностью, восхищением и благодарностию за вдохновенное воспоминание дружбы нашей. Разделяю твои надежды на Языкова и давнюю любовь к непорочной музе Баратынского. Жду и не дождусь появления в свет ваших стихов; только их получу, заколю агнца, восхвалю господа - и украшу цветами свой шалаш..."
Бестужеву - в 1824 году, благодаря. за присланные стихи и прозу:
"Ты - все ты: то есть мил, жив, умен. Баратынский - прелесть и чудо, "Признание" - совершенство. После него никогда не стану печатать своих элегий... Рылеева "Войнаровский" несравненно лучше всех его "Дум", слог его возмужал и становится истинно-повествовательным, чего у нас почти еще нет. Дельвиг - молодец. Я буду ему писать. Готов христосоваться с тобой стихами..."
Бестужеву - в 1825 году: "Откуда ты взял, что я льщу Рылееву?
мнение свое о его "Думах" я сказал вслух и ясно; о поэмах его также.
Очень знаю, что я его учитель в стихотворном языке, но он идет своею дорогою. Он в душе поэт. Я опасаюсь его не на шутку и жалею очень, что его не застрелил, когда имел тому случай - да черт его знал. Жду с нетерпением "Войнаровского" и перешлю ему все свои замечания. Ради Христа! чтоб он писал - да более, более!"
В то же время самому Рылееву в лицо он не стесняется говорить суровую правду: "Что сказать тебе о думах? во всех встречаются стихи живые, окончательные строфы "Петра в Острогожске" чрезвычайно оригинальны. Но вообще все они слабы изобретением и изложением. Все они на один покрой: составлены из общих мест... Описание места действия, речь героя и нравоучение. Национального, русского нет в них ничего, кроме имен..."
Подлинный талант - не только не кичлив, но щедр и добр, это пламень, который опаляет, возле которого светло и тепло. Таков был гений Пушкина. Как трогательно стремился он помочь всякому начинающему поэту, писателю, поддержать новичка похвалой - часто даже не заслуженной. Он считал своим долгом "подталкивать" начинающих.
Так он горячо поддержал намерение "кавалерист-девицы" Дуровой написать мемуары и брался сам их редактировать. Он сердечно приветствовал Алексея Кольцова. Он помог Гоголю увериться, утвердиться в своем таланте и призвании и щедро дарил ему замыслы и сюжеты некоторых произведений ("Ревизор", "Мертвые души").
Он, как Моцарт перед бродячим музыкантом, готов был воскликнуть "Чудо!" перед каждым начинающим и подающим надежды поэтом. Так, тепло отнесся он к поэту из крестьян Слепушкину и писал Дельвигу:
"...у него истинный, свои талант; пожалуйста пошлите ему от меня экз.
"Руслана" и моих "Стихотворений" - с тем, чтоб он мне не подражал, а продолжал идти своею дорогою".
М. П. Погодин рассказал в своем дневнике о том, как в 1830 году читал он Пушкину свою пьесу "Марфа Посадница". После чтения первого же действия поэт пришел в восторг, а после третьего "заплакал, сказав:
"Я не плакал с тех пор, как сам сочиняю, мои сцены народные ничто перед вашими. Как бы напечатать ее", - и целовал и жал мне руку"4.
И это автор "Бориса Годунова", трагедии бессмертной, рядом с которой ныне никто и не рискнет поставить "Марфу Посадницу"!
"Особенная страсть Пушкина, - писал С. П. Шевырев, - была поощрять и хвалить труды своих близких друзей. Про Баратынского стихи при нем нельзя было и говорить ничего дурного... Он досадовал на московских литераторов за то, что они разбранили "Андромаху" Катенина, хотя эта "Андромаха" довольно была плохая вещь"4.
Здесь все более или менее верно, за исключением того, что "страсть"
Пушкина поощрять и хвалить объяснялась совсем не только чувством и соображениями литературной солидарности, она часто распространялась и на людей мало знакомых Пушкину. Он всегда готов откликнуться сердцем на чужие беды и страдания. И доброта эта ничего общего с показным милосердием не имеет.
Вот характерный штрих. Получив известие о наводнении в Петербурге в 1824 году, Пушкин пишет брату Льву: "Этот потоп с ума мне нейдет.
Он вовсе не так забавен, как с первого взгляда кажется. Если тебе вздумается помочь какому-нибудь несчастному, помогай из Онегинских денег (имеется в виду гонорар за роман "Евгений Онегин". - Г . В.). Но прошу, без всякого шума, ни словесного, ни письменного".
Лежа на смертном одре и испытывая жесточайшие мучения, он вдруг вспоминает, что из-за дуэли не мог прийти на похороны сына Н. И. Греча, хотя сам Греч - человек из враждебного ему литературного круга. Он просит врача И. Т. Спасского:
- Если увидите Греча, кланяйтесь ему и скажите, что я принимаю душевное участие в его потере2.
Натура непосредственная, открытая для всех добрых человеческих чувств, он обладал способностью притягивать к себе людей. Вокруг него всегда было много друзей, приятелей, нежно, преданно его любящих, потому что нельзя было знать его и не любить, потому что сам он раздаривал себя друзьям и близким. Его гений, ум, сердечность, его время (не говоря уже о деньгах, если они заводились) - все это без остатка принадлежало его друзьям.
Для этого "сгустка эмоций", "сплошного сердца" два самых больших и прекрасных человеческих чувства - любовь и дружба - были и всем содержанием жизни и, можно сказать, самой жизнью. Эти чувства и были неиссякаемым родником его лирической поэзии. Он воспел и возвысил эти чувства, как это не удавалось никому до него, он раскрыл в них разнообразнейшие грани, тончайшие оттенки, переливы и потаенные глубины.
Он рассказал нам о человеческом сердце, о его способности любить и ненавидеть, грустить и радоваться - и всей гамме сопутствующих этому переживаний - много такого, что мы и не знали до Пушкина. Он помог нам осознать богатство и красоту душевных движений. Эмоциональный мир послепушкинских поколений - осознанно или неосознанно для них сформирован под мощным воздействием пушкинской поэзии, пушкинского гения.
Он как будто оставил нам в наследство свое сердце, и оно бьется с тех пор в душе русского, в душе каждого, кто приобщается к пушкинской поэзии. Поэтому так волнующе интересно нам все, что касается не только творчества, но и личности поэта.
Итак, каким же мы видим Пушкина в "кинохронике" воспоминаний и отзывов о нем? Некрасивым и прекрасным, легкомысленным и мудрым, озорным и тоскующим... Видим во всем - человеком живым, распахнуто искренним, немножко взбалмошным и лукавым, бесконечно милым. Он соткан из противоречий, но вся эта пестрая ткань составляет то гармонично целое, чем была его личность, его жизнь, его поэзия.
Что же породило, сформировало гений этого человека, этого "удивительного Александра Сергеевича"? Как и благодаря чему шло его духовное созревание? Вопросы эти, естественно, обращают наше внимание к Лицею.
"ЛИЦЕЙСКАЯ РЕСПУБЛИКА"
Куда бы нас ни бросила судьбина,
И счастие куда б ни повело,
Все те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село.
(А. ПУШКИН. "19 ОКТЯБРЯ", 1825 г.)
Слова эти выгранены на постаменте памятника юноше Пушкину. Они словно приветствуют вас в садике у входа в Лицей и вводят в его атмосферу, помогают камертонно проникнуться тем особым настроем, который всегда отличает лицейские стихи Пушкина, настроем неповторимо счастливой "младости".
Недавно Лицей вновь открыл свои двери перед посетителями после реставрационных работ, и длинная очередь выстраивается каждый день у высокого крыльца. К нему 12 августа 1811 года привез Василий Львович Пушкин своего племянника на приемные экзамены. Вот лестница, ведущая на третий этаж в круглый зал, в котором 19 октября состоялось торжественное открытие Лицея.
Этот легендарный зал кажется миниатюрным, игрушечным. Как уместилось в нем в тот день такое количество народу - царь, царское семейство, высшие сановники, тридцать будущих воспитанников, их профессора, надзиратели, гувернеры?
Вот классная комната с партами-столиками, расположенными амфитеатром. Экскурсовод покажет места, где сидел Пушкин, чаще всего на "галерке", среди "проштрафившихся":
Пускай опять Вальховский сядет мерный,
Последним я, иль Брольо, иль Данзас.
На третьем этаже - дортуары: длинный коридор, по обе стороны которого комнатки-чуланчики, узенькие, с маленькими окошками. В них - железная кровать, комод, стул, зеркало, у окна конторка, за которой можно писать стоя. Комнатки Пушкина (14) и Пущина (13) - рядом; можно переговариваться через невысокую перегородку.
Здесь безвыездно прошли шесть лет жизни поэта, с 12 до 18 лет. Он был привезен в Лицей почти ребенком, а вышел из него гениальным поэтом. Здесь, в Лицее, совершалось это чудо - созревание великого поэта.
Здесь зазвучала в полный голос его муза, здесь определился строй его мыслей и чувств.
В те дни в таинственных долинах,
Весной, при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших в тишине,
Являться муза стала мне.
Домашнее воспитание - будь оно даже идеальным - не могло бы никогда дать поэту всего того, что дал Лицей. Сколько прекрасных стихов посвящено им Лицею, сколько воспитанников и профессоров увековечено в них! И почти ничего светлого о доме, о раннем детстве. Ни одного упоминания о матери и отце. Это просто поразительно. И в этом контрасте обстоятельств его роста и воспитания в семье и в Лицее следует разобраться.
В краткой программе автобиографических записок, среди нескольких строк, посвященных раннему детству, дважды встречается: "мои неприятные воспоминания", "нестерпимое состояние". Как ни странно, он с самого нежного возраста - нелюбимый ребенок в семье, не знает материнской ласки, доброй отцовской руки, всего того, что составляет атмосферу теплого "домашнего очага".
Мать - Надежда Осиповна, внучка Ганнибала, "прекрасная креолка", унаследовала, очевидно от деда, характер резкий, вспыльчивый, эксцентрический. Почему-то с нескрываемым раздражением следила она за неровным поведением своего второго ребенка - Александра (первой была Ольга, третьим - Лев, другие дети умерли в младенчестве) - то беспричинно буйного, то не по летам замкнутого. Она часто наказывала сына и, что еще хуже, по целым месяцам с ним не разговаривала.
Отец - Сергей Львович, отставной статский советник, - вел, как тогда говорили, рассеянный образ жизни, баловался стихами и пользовался репутацией "души общества". Он еще меньше обращал внимания на сына, всецело предоставив его воспитание дядькам и гувернерам, часто менявшимся, случайным людям, далеким от интересов своей профессии.
Не воспоминания ли детства отозвались в известных стихах из "Евгения Онегина"?
Служив отлично благородно,
Долгами жил его отец,
Давал три бала ежегодно
И промотался наконец.
Судьба Евгения хранила:
Сперва Madame за ним ходила,
Потом Monsieur ее сменил;
Ребенок был резов, но мил.
Monsieur l'Аbbе, француз убогой,
Чтоб не измучилось дитя,
Учил его всему шутя,
Не докучал моралью строгой,
Слегка за шалости бранил
И в Летний сад гулять водил.
Вся обстановка в доме - столь же взбалмошная, как и характер родителей. "Дом их представлял всегда какой-то хаос: в одной комнате богатые старинные мебели, в другой пустые стены, даже без стульев; многочисленная, но оборванная и пьяная дворня, ветхие рыдваны с тощими клячами, пышные дамские наряды и вечный недостаток во всем, начиная от денег и до последнего стакана" (М. А. Корф)2.
Прохладные, отчужденные отношения родителей к Александру сохранялись и в дальнейшем, перерастая иногда в затяжные конфликты и тяжелые семейные драмы. И лишь тогда, когда слава поэта ослепительно засияла, отсвет ее запоздало подогрел родительские чувства. Отец и мать с удивлением и гордостью обнаружили, что их малолюбимый сын - любимец всей читающей России. К тому же этот непутевый транжира и опасный для репутации семьи вольнодумец оказался, по существу, единственной опорой родителей в старости, он обеспечивал содержание и им и младшему сыну Льву.
Когда Надежда Осиповна смертельно заболела в 1836 году, Александр Сергеевич окружил ее такими заботами и вниманием, что мать горько пожалела о "несправедливом отношении к сыну". Что касается Сергея Львовича, то, похоже, только трагическая смерть сына примирила его с ним.
Но вернемся к "младым летам" поэта. Дал ли все-таки ему что-нибудь отчий кров до поступления в Лицей? Оказал ли влияние на созревание его гения? Безусловно. Каким бы разбросанным и легкомысленным человеком ни был Сергей Львович, одной высокой страсти он был искренне предан - страсти к искусству, поэзии. И этой страстью он заразил сына.
В доме Пушкиных ценится острое живое слово, неожиданная рифма, каламбур, чтение и декламация стихов здесь не умолкают. Сергей Львович, как и его брат Василий Львович, тоже салонный стихотворец, часто состязаются в остротах, эпиграммах, шутливых и скабрезных стихах.
Такие дома в начале XIX века - редкое исключение в дворянской России, вкус к поэзии еще только просыпался, и каждый человек, рифмующий слова, считался поэтом и имел право на внимание благосклонной избранной публики. И потому в доме Пушкиных собираются известные литераторы и поэты: Карамзин, Батюшков, Дмитриев. И тогда разгораются настоящие литературные действа и импровизации.
А Саша Пушкин с горящими от волнения щеками, устроившись где-нибудь незаметно, жадно ловит каждое удачное словцо и радуется, когда они вступают в неожиданные сочетания и созвучия. Оказывается, слова будто ведут собственную жизнь и забавную игру: они могут смеяться, гневно хмуриться, больно жалить. И это кажется волшебством, чудом, сказкой.
Если же витийствовавший оратор выдавал что-нибудь нескладное или выспреннее, Саша фыркал, смеялся и, смутившись, убегал.
Раннему пробуждению тонкого чувства слова способствовала страсть к чтению. К девяти годам он уже осилил многое из обширной библиотеки отца, где тайком проводил бессонные ночи. Знал Гомера, Вольтера, Мольера, Буало. Сам начинает импровизировать маленькие комедии и разыгрывает их перед сестрой, которая была строгим критиком и однажды так разругала его пьеску "Похититель", что маленький поэт написал сам на себя эпиграмму. В переводе с французского она звучит примерно так:
- Скажи мне, за что "Похититель"
Освистан партером?
- За то, увы, что сочинитель
Похитил его у Мольера.
К десяти годам Александр пробует силы в поэмах и пишет, в частности, большое произведение в подражание "Генриаде" Вольтера. В 12 лет, ко времени поступления в Лицей, он имел самые разнообразные, хотя и беспорядочные знания ("Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь"). Владел французским едва ли не лучше, чем русским. К тому же:
Он знал довольно по-латыне,
Чтоб эпиграфы разбирать,
Потолковать об Ювенале,
В конце письма поставить vale...[Будь здоров (лат.)]
Насмешливые строки о домашнем воспитании Онегина, конечно, не случайны в поэме. Недобрые воспоминания о незадачливых гувернерах и учителях в отчем доме были слишком сильны. Они отразились и в других произведениях Пушкина.
Очевидно, одного из своих воспитателей Пушкин вывел в "Капитанской дочке": "Бопре в отечестве своем был парикмахером, потом в Пруссии солдатом, потом приехал в Россию pour etre outchitel (чтобы стать учителем), не очень понимая значение этого слова. Он был добрый малый, но ветрен и беспутен до крайности. Главною его слабостию была страсть к прекрасному полу; нередко за свои нежности получал он толчки, от которых охал по целым суткам. К тому же не был он (по его выражению)
и врагом бутылки, т. е. (говоря по-русски) любил хлебнуть лишнее... Мы тотчас поладили, и хотя по контракту обязан он был учить меня по-французски, по-немецки и всем наукам, но он предпочел наскоро выучиться от меня кое-как болтать по-русски, - и потом каждый из нас занимался уже своим делом. Мы жили душа в душу. Другого ментора я и не желал..."
Впрочем, в других дворянских семьях воспитание велось не лучшим образом, и Пушкин имел основание заключить в статье "О народном воспитании": "В России домашнее воспитание есть самое недостаточное, самое безнравственное; ребенок окружен одними холопями, видит одни гнусные примеры, своевольничает или рабствует, не получает никаких понятий о справедливости, о взаимных отношениях людей, об истинной чести. Воспитание его ограничивается изучением двух или трех иностранных языков и начальным основанием всех наук, преподаваемых каким-нибудь нанятым учителем".
Если учесть, что глупость и грубость "целого легиона" сменявших друг друга гувернеров и гувернанток "дополняла" жестокая, иногда до садизма, "педагогика" Надежды Осиповны, то понятно, что жизнь в доме казалась Александру пыткой и он с облегчением и радостью покинул его, чтобы поступить в Лицей. Это новое учебное заведение, учрежденное приказом Александра I, должно было открыться осенью 1811 года.
Лицеем (или Ликеем) в Древней Греции называлась роща при храме Аполлона, где Аристотель обучал своих учеников. Обучение шло во время прогулок по роще. В свободных, непринужденных беседах и спорах учитель и ученики совместно искали ответы на сложнейшие философские проблемы.
Александру I, которого льстецы сравнивали с Аполлоном, хотелось видеть нечто подобное в саду своей летней резиденции - Царском Селе.
Лицей задумывался либеральными царскими сановниками как привилегированное учебное заведение особого рода, где питомцы не только овладевают знаниями, но и воспитываются, живя совместно со своими учителями, свободно общаясь с ними. "Учреждение Лицея, - говорилось в постановлении, - имеет целью образование юношества, особенно предназначенного к важным частям службы государственной".
С особой торжественностью возвещалось, что телесные наказания в Лицее запрещаются. Устанавливались совершенно необычные для того времени, можно сказать, "демократические" нормы взаимоотношений между воспитанниками, а также их отношения с профессурой и служителями.
В одном из лицейских документов говорилось: "Все воспитанники равны, как дети одного отца и семейства, а потому никто не может презирать других или гордиться перед прочими чем бы то ни было. Если кто замечен будет в сем пороке, тот занимает самое нижнее место, пока не исправится". В отношении служителей, то есть прислуги, говорилось, что воспитанникам запрещается кричать на них, "бранить их, хотя бы они были их крепостные люди"10. С профессурой устанавливались отношения не только официальные. Лицеисты, как потом повелось, бывали в семьях профессоров, проводили с ними вечера в беседах и чаепитии.
Все это породило благодатную атмосферу свободного, равного общения, доверительности, душевной открытости. Особое значение для братского сплочения лицеистов, для их "неразрывной отрадной связи" (И. Пущин)
имело то обстоятельство, что воспитанники должны были прожить вместе все шесть лет безвыездно. Запрещались даже отпуска на каникулы. Родным дозволялись посещения только по праздникам. Этот замкнутый, своеобразный мирок образовал скоро "лицейскую республику" под боком у монарха. В итоге первый выпуск Лицея дал результаты, на которые учредители заведения при всем своем либерализме и не рассчитывали.
Первый, пушкинский, выпуск дал России двух видных и надежных "столпов отечества" (Александра Горчакова и Модеста Корфа). Но прославился этот выпуск иными именами. Это, помимо самого Пушкина, декабристы - Иван Пущин, Вильгельм Кюхельбекер, Владимир Вальховский, близкие к декабристам Александр Бакунин, Александр Корнилов, это - Сильверст Броглио, погибший за свободу Греции (как и Сильвио, герой пушкинской повести "Выстрел"), это - поэт и литератор Антон Дельвиг.
Не случайно пушкинский выпуск считался впоследствии "рассадником свободомыслия", а для двора само понятие "лицейский дух" было символом бунтарства и преступного вольнолюбия, приведшего к восстанию декабристов. Слава Лицея, как питомника декабристов, вышла даже за пределы России. Австрийский канцлер Меттерних, проницательный и ловкий политик, после восстания на Сенатской площади дал специальное задание Фридриху Гауеншильду, преподававшему в Лицее: "Я потребовал у господина Гауеншильда составления подробной истории Царскосельского лицея. Эта история будет очень интересна. Она даст ключ к пониманию того странного феномена, что, так сказать, собственные дети несчастного Александра I (имеются в виду выпускники Лицея. - Г. В.) стремились к его гибели и не останавливались даже перед возможностью его убийства".
Разумеется, система преподавания в Лицее сама по себе не преследовала цели воспитывать бунтарей и тираноборцев. Но достаточно было уже и того, что она способствовала быстрому умственному созреванию лицеистов, развивала у них критическое, самостоятельное мышление. Многие лицейские профессора - прежде всего А. П. Куницын, преподававший логику, психологию, право, финансы, - были людьми передовых взглядов и убеждений и старались в своих лекциях приобщить слушателей ко всем завоеваниям эпохи Просвещения.
Александр Петрович Куницын, которому ко времени открытия Лицея было всего 28 лет, оставил глубокий и яркий след в умах и душах своих воспитанников. На всю жизнь запомнилась им уже первая речь Куницына, произнесенная при открытии Лицея 19 октября 1811 года в присутствии высших сановников и "августейшего монарха".
Вы помните: когда возник лицей,
Как царь для нас открыл чертог царицын,
И мы пришли. И встретил нас Куницын
Приветствием меж царственных гостей...
"Смело, бодро выступил профессор политических наук А. П. Куницын и начал не читать, а говорить об обязанностях гражданина и воина. Публика, при появлении нового оратора, под влиянием предшествовавшего впечатл мия, видимо, пугалась и вооружалась терпением; но, по мере того как раздавался его чистый, звучный и внятный голос, все оживлялись, и к концу его замечательной речи слушатели уже были не опрокинуты к спинкам кресел, а в наклоненном положении к говорившему: верный знак общего внимания и одобрения! В продолжение всей речи ни разу не было упомянуто о государе..." (И. Пущин)4.
"Любовь к славе и отечеству, - говорил Куницын, - должны быть вашими руководителями!.. Исполните лестную надежду, на вас возлагаемую, и время вашего воспитания не будет потеряно... Вы будете иметь непосредственное влияние на благо целого общества".
В своих учебных лекциях Александр Петрович развивал идеи французских просветителей о "естественном праве", то есть праве каждого человека на свободу и равенство. Известно, что на лекции эти специально приезжали в Лицей и будущие декабристы: Пестель, Муравьев, Глинка, Оболенский, Бурцев.
Изданные затем отдельной книгой, лекции были запрещены царской цензурой на том основании, что "естественное право" вселяет в сердца неопытных юношей "дух неповиновения, своеволия и вольнодумства", что и "сам Марат" был "искренний и практический последователь сей науки".
Из лекций Куницына можно было вынести убеждение в том, что крепостное право - противозаконно и противно самой человеческой природе, что сама власть монарха - результат своеобразного негласного договора с народом, который волен этот договор прервать, если монарх не руководствуется в своих действиях интересами народа.
Эти мысли не были тогда в России особым откровением, они разделялись многими передовыми людьми, но лицеисты познакомились с ними впервые благодаря Куницыну. Пушкин, по свидетельству И. Пущина, "охотнее всех других классов занимался в классе Куницына..."4. И не под влиянием ли, в частности, его лекций Пушкин впоследствии утвердился в мысли, что "политическая наша свобода неразлучна с освобождением крестьян"? Куницыну послал Пушкин свою "Историю Пугачевского бунта" с благодарственным посвящением. О нем он писал в 1825 году:
Куницыну дань сердца и вина!
Он создал нас, он воспитал наш пламень,
Поставлен им краеугольный камень,
Им чистая лампада возжсна...
Но возжечь "чистую лампаду" и "воспитать пламень", конечно же, можно было только в чистых и пылких душах. Некоторые лицеисты ничего не вынесли из лекций Куницына, а М. Корф, став царедворцем, вспоминал о нем с явной неприязнью.
Что представляли собой другие преподаватели и воспитатели (гувернеры) Лицея?
Вот Давид Иванович де Будри, профессор французской словесности, "забавный, коротенький старичок, с толстым брюхом, с насаленным, слегка напудренным париком, кажется никогда не мывшийся и разве только однажды в месяц переменявший на себе белье" (М. Корф)11. Он не только дал лицеистам прекрасные познания во французском языке и литературе, но и способствовал их умственному развитию, переводил с ними стихи и рассказывал о великих деятелях французского Просвещения и Французской революции - о Руссо и Вольтере, о Робеспьере и Марате.
Давид Иванович был родным братом Марата - великого трибуна Французской революции - и очень гордился этим. "Впрочем, - замечает Пушкин, вспоминая о Давиде Ивановиче, - Будри, несмотря на свое родство, демократические мысли, замасленный жилет и вообще наружность, напоминавшую якобинца, был на своих коротеньких ножках очень ловкий придворный".
Вот - Николай Федорович Кошанский, доктор философии, преподаватель российской и латинской словесности. Несколько чопорный, франтоватый, педантичный человек. Ему, как и Куницыну, к открытию Лицея нет и тридцати лет, и он также великолепно образован, большой знаток и ценитель античной поэзии и искусства. Лекции его, по отзывам воспитанников, можно было назвать эстетическими, исполненными занимательности и вкуса. На уроках он побуждал лицеистов к самостоятельному поэтическому творчеству, задавая темы для стихов и "требуя изобретательности в сюжете и изящности в изложении".
Однажды, окончив лекцию несколько раньше урочного часа, Кошанский сказал: "Теперь, господа, будем пробовать перья. Опишите мне, пожалуйста, розу стихами".
Перья заскрипели, но стихи ни у кого не клеились, "а Пушкин мигом прочел два четверостишия, которые всех нас восхитили" (И. Пущин)4.
Что это за стихи? Может быть, вот эти, которые датированы, правда, более поздним временем? Стихи действительно прелестны, они очаровывают и буйной ритмикой, и задорным настроением, и смелым образом:
роза - дитя зари:
Где наша роза,
Друзья мои?
Увяла роза,
Дитя зари.
Не говори:
Так вянет младость!
Не говори:
Вот жизни радость!
Цветку скажи:
Прости, жалею!
И на лилею
Нам укажи.
Кошанский, сам писавший стихи в старомодном, классическом стиле, не принимал "ветреной", "легковесной" поэзии юного Пушкина и выговаривал ему за отступления от канонов стихосложения, за то, что пишет поэт "не по правилам". Пушкин прозвал Кошанского "Аристархом" - по имени сурового древнегреческого критика - и посвятил ему довольно дерзкое послание:
Помилуй, трезвый Аристарх,
Моих бахических посланий,
Не осуждай моих мечтаний
И чувства в ветреных стихах...
Помилуй, сжалься надо мной
Не нужны мне, поверь, уроки
Твоей учености сухой.
Я знаю сам свои пороки.
Конечно, беден гений мой...
И в заключение:
А ты, мой скучный проповедник,
Умерь ученый вкуса гнев!
Поди кричи, брани другого
И брось ленивца молодого,
Об нем тихонько пожалев.
Во время длительной болезни Кошанского его замещал в течение 1814 года тридцатилетний адъюнкт-профессор философии Педагогического института Александр Иванович Галич (Говоров). Он учился за границей, был приверженцем философии Шеллинга, всю жизнь работал над капитальным трудом "Философия истории человечества". Этот добрейший и умнейший человек вел себя с воспитанниками как равный и скоро сделался всеобщим любимцем.
Уроки его проходили непринужденно, в веселых беседах и так, что воспитанники "даже не оставались на своих местах, а окружали толпой кафедру снисходительного лектора" (Я. К. Грот)12. Вечерами лицеисты запросто приходили к Галичу домой, где профессор предводительствовал за веселым застольем и соревновался с лицеистами в остротах, эпиграммах, розыгрышах. Конечно, Галич в глазах Пушкина являл собой прямой контраст с Кошанским, этим "угрюмым рифмотвором", ретивым творцом "холодных од". Галич - "верный друг бокала и жирных утренних пиров", "мудрец любезный".
Нет, добрый Галич мой!
Поклону ты не сроден.
Друг мудрости прямой
Правдив и благороден...
Своими знаниями Галич делился с лицеистами щедро, но незаметно.
Он имел обыкновение, прервав веселую беседу, говаривать, взяв в руки томик классики: "Теперь потреплем старика".
Пушкин вспоминал в "Евгении Онегине" о своем любимом профессоре, Чья благосклонная рука Потреплет лавры старика!
Галич одним из первых оценил талант юного Пушкина и, по собственным словам поэта, одобрял его на поэтическом поприще. Именно "добрый Галич" "заставил" Пушкина написать для экзамена 1815 года "Воспоминания в Царском Селе".
Положительным было и влияние на лицеистов адъюнкт-профессора исторических наук Ивана Кузьмича Кайданова. В 1811 году ему двадцать девять лет. Он, в частности, познакомил лицеистов с экономической жизнью России. Пущин рассказывал, что однажды Кайданов отечески оттрепал Пушкина за уши, прослушав его фривольные стихи.
Одного возраста с Кайдановым и преподаватель физико-математических наук Яков Иванович Карцев. Это человек насмешливый, острый, язвительный. Математика мало интересовала лицеистов, что поначалу бесило Карцева. Но вскоре он смирился с этим и развлекал воспитанников злыми анекдотами про обитателей Царского Села, включая и царствующих особ.
Лицеисты помирали со смеху, слушая его "вовсе не математические россказни" (М. Корф).
Однажды Карцев вызвал к доске Пушкина, который математики не любил и на занятиях тайком писал стихи. "Пушкин долго переминался с ноги на ногу", силясь решить заданную алгебраическую задачу, "молча писал какие-то формулы. Карцев спросил его наконец:
- Что же вышло? Чему равняется икс?
Пушкин, улыбаясь, ответил:
- Нулю!
- Хорошо! У вас, Пушкин, в моем классе все кончается нулем. Садитесь на свое место и пишите стихи"12.
Как видим, группа молодых, прекрасно образованных профессоров определяла духовный климат в Лицее. Лицею повезло и на директоров.
И В. Ф. Малиновский и сменивший его через некоторое время Е. А. Энгельгардт - оба добряки и "либералы" - стремились оградить лицеистов от муштры, казенщины в воспитании и обучении, мужественно отстаивали принципы "лицейской республики".
Были в Лицее, однако, и фигуры совсем иного рода: шпионы, наушники, иезуиты, агенты тайной полиции, ханжи и изуверы. Жить в царской России и быть свободным от нее оказывалось невозможным. Все отрицательные качества этих фигур наиболее ярко сочетались в Мартыне Пилецком - надзирателе по учебной и нравственной части.
Пилецкий "со своей длинною и высохшею фигурою, с горящим всеми огнями фанатизма глазом, с кошачьими походкою и приемами, наконец, с жестоко-хладнокровною и ироническою, прикрытою видом отцовской нежности строгостью, долго жил в нашей памяти, как бы какое-нибудь привидение из другого мира" (М. Корф)11.
Он неожиданно появлялся за спиной воспитанников, как только разговор принимал нежелательное направление, и записывал все слышанное в книжицу, с которой не расставался. Любил Пилецкий вести с провинившимися долгие наставительные беседы, взывая к откровенности, к признаниям, к раскаянию. "С достаточным образованием, с большим даром слова и убеждения, он был святошею, мистиком и иллюминатом, который от всех чувств обыкновенной человеческой природы, даже от врожденной любви к родителям, старался обратить нас исключительно - к Богу, и если бы мы долее оставались в его руках, непременно сделал бы из нас иезуитов, или то, что немцы называют Kopfhanger" [Kopfhanger - нытик, брюзга. - Г. В.] (М. Корф)11.
Уж если тишайшему, образцовому "пай-мальчику" Модиньке Корфу, которого лицеисты звали не иначе как "дьячок-мордан", Пилецкий представлялся таким, то можно себе вообразить, какое отвращение вызывал он у Пушкина, Пущина, Дельвига, Кюхельбекера!
"Симпатии" были взаимными, и Пилецкий особо пристально следил за Пушкиным. Впрочем, записные книжки Мартына Пилецкого и его брата надзирателя - сослужили добрую службу для потомства: они позволяют нам узнать кое-что дополнительно о Пушкине и его товарищах".
Гак мы узнаем, что в ноябре 1812 года наш юный поэт отличился следующим образом: "Пушкин 6-го числа в суждении своем об уроках сказал: "признаюсь, я логики, право, не понимаю, да и многие, даже лучшие меня оной не знают..."
16-го числа весьма оскорбительно шутил с Мясоедовым насчет IV-ro Департамента, зная, что его отец там служит, произнося какие-то стихи, коих мне повторить не хотел, при увещевании же сделал слабое признание, а раскаяния не видно было.
18-го толкал Пущина и Мясоедова, повторял им слова: что если они будут жаловаться, то сами останутся виноватыми, ибо я, говорит, вывертеться умею...
21-го за обедом вдруг начал громко говорить, что Вальховский г. инспектора боится, и, видно, оттого, что боится потерять доброе свое имя, а мы, говорит, шалуны, его увещеваниям смеемся... Вообще г. Пушкин вел себя все следующие дни смело и ветрено.
23-го, когда я у г. Дельвига в классе г. профессора Гауеншильда отнимал бранное на г. инспектора сочинение, в то время г. Пушкин с непристойной вспыльчивостью говорит мне громко: "как вы смеете брать наши бумаги, стало быть, и письма наши из ящика будете брать". Присутствие г. профессора, вероятно, удержало его от худшего еще поступка, ибо приметен был гнев его"2.
Так уже с юных лет Александр Сергеевич немало хлопот доставлял надзирателям и шпионам!
Мартын Пилецкий настолько восстановил всех лицеистов против себя, что они коллективно потребовали его удаления. В этом "бунте", конечно же, не последнюю роль играл Пушкин. "Мы удаляем Пилецкого", - записано в кратком плане его автобиографии. "Бунт" увенчался успехом, Пилецкого убирают в Петербург, и он уже открыто служит в полиции, а затем становится знаменит участием в мистических изуверствах одной религиозной секты.
Под стать этому блюстителю нравов профессор немецкой словесности Ф. М. Гауеншильд, исполнявший одно время обязанности директора Лицея, - среди лицеистов существовало подозрение, что он был австрийским агентом. Русского языка он не знал и читал свои лекции о немецкой словесности на французском языке, при этом постоянно жевал лакрицу (сладковатый корень, добавлявшийся в жевательный табак). Лицеистам не нравился этот преподаватель, который "при довольно заносчивом нраве... был человек скрытный, хитрый, даже коварный" (М. Корф)11, и они распевали чуть ли не прямо в лицо "австрийцу" сочиненную про него песню:
В лицейской зале тишина,
Диковинка меж нами:
Друзья, к нам лезет сатана
С лакрицей за зубами*.
Друзья, сберемтеся гурьбой,
Дружнее в руки палку,
Лакрицу сплюснем за щекой,
Дадим австрийцу свалку...
[*Гауеншильд имел привычку вечно жевать лакрицу. - М. Корф.]
Гауеншильд не упускал случая отомстить насмешникам. И мстил жестоко. Об одном из таких случаев рассказал Иван Пущин.
Он, Пушкин и Малиновский - три друга - "затеяли выпить гогельмогелю". Достали бутылку рома, яиц, сахар и принялись за дело у кипящего самовара. Вскоре надзиратели заметили необычное оживление среди воспитанников, стали принюхиваться, пошли допросы, розыски.
Друзья решили не ждать печального исхода и сами предстали перед начальством с повинной.
Гауеншильд сделал из этой ребячьей шалости событие чрезвычайное и донес министру. Собралась комиссия, которая постановила строго наказать виновных:
"1) Две недели стоять на коленях во время утренней и вечерней молитвы.
2) Сместить виновных на последние места за столом.
3) Занести фамилии их в черную книгу"4.
Последний пункт был особенно каверзен, ибо занесение в черную книгу могло оказать влияние на судьбу лицеистов и после их выпуска. К счастью, при выпуске директорствовал уже добрейший Энгельгардт, который, ужаснувшись записи в черной книге, сдал "дело" в архив.
Среди гувернеров любопытную фигуру являл собой Алексей Николаевич Иконников, совсем еще молодой человек, умница, оригинал, доморощенный поэт и страстный любитель театра. Он сочинял пьесы, которые разыгрывались лицеистами для царскосельской публики. Пушкин с особым вниманием наблюдал за этим человеком - самобытным, ярким, талантливым, но совершенно опустившимся от пьянства. Психологический портрет Иконникова лицеист Пушкин изобразил рукою подлинного мастера.
"Вчера, - читаем мы в его дневнике, - провел я вечер с Иконниковым.
Хотите ли видеть странного человека, чудака, - посмотрите на Иконникова. Поступки его - поступки сумасшедшего; вы входите в его комнату, видите высокого, худого человека в черном сюртуке, с шеей, окутанной черным изорванным платком. Лицо бледное, волосы не острижены, не расчесаны; он стоит задумавшись - кулаком нюхает табак из коробочки - он дико смотрит на вас - вы ему близкий знакомый, вы ему родственник или друг - он вас не узнает, вы подходите, зовете его по имени, говорите свое имя он вскрикивает, кидается на шею, целует, жмет руку, хохочет задушевным голосом, кланяется, садится, начинает речь, не доканчивает, трет себе лоб, ерошит голову, вздыхает. Перед ним карафин воды; он наливает стакан и пьет, наливает другой, третий, четвертый, спрашивает еще воды и еще пьет, говорит о своем бедном положении - он не имеет ни денег, ни места, ни покровительства - ходит пешком из Петербурга в Царское Село, чтобы осведомиться о каком-то месте, которое обещал ему какой-то шарлатан. Он беден, горд и дерзок, рассыпается в благодареньях за ничтожную услугу или простую учтивость, неблагодарен и даже сердится за благодеянье, ему оказанное, легкомыслен до чрезвычайности, мнителен, чувствителен, честолюбив.
Иконников имеет дарованья, пишет изрядно стихи и любит поэзию; вы читаете ему свою пиесу - наотрез говорит он: такое-то место глупо, без смысла, низко; зато за самые посредственные стихи кидается вам на шею и называет вас гением. Иногда он учтив до бесконечности, в другое время груб нестерпимо. Его любят - иногда, смешит он часто, а жалок почти всегда".
В плеяде лицейских блюстителей нравственности и порядка были и настоящие монстры. 20-летний Константин Сазонов, неусыпно бдивший о Пушкине в качестве его "дядьки", оказался профессиональным убийцей: за два года он совершил шесть или семь убийств. Имея в виду его и доктора Пешеля, который чуть было не "залечил" Пушкина, поэт написал следующее:
Заутра с свечкой грошевою
Явлюсь пред образом святым:
Мой друг! остался я живым,
Но был уж смерти под косою:
Сазонов был моим слугою,
А Псшель - лекарем моим.
Наконец, надо сказать о помощниках гувернеров - А. П. Зерновс и Ф. Ф. Селецком-Дзюрдзь. Это были "подлые и гнусные глупцы с такими ужасными рожами и манерами, что никакой порядочный трактирщик не взял бы их себе в половые" (М. Корф). Одного из этих "гнусных глупцов" - Зернова - хромого и с переломанным носом, звали, как и царя, Александром Павловичем. Пушкину приписывается едкая и смелая эпиграмма "Двум Александрам Павловичам":
Романов и Зернов лихой,
Вы сходны меж собою:
Зернов! хромаешь ты ногой,
Романов головою.
Но что, найду ль доьолыю сил
Сравненье кончить шницом?*
Тот в кухне нос переломил,
А тот под Австерлицем.
[* Шпиц (нем.) - здесь: острота, колкость]
Но как бы хороши ни были одни преподаватели и гувернеры и как бы ни были дурны другие, все это еще мало объясняет, почему Лицей стал купелью гения Пушкина, почему из стен его вместе с поэтом вышло столько людей незаурядных, столько характеров сильных, умов блистательных. Состав преподавателей мало изменился и в последующие годы, однако ни один последующий выпуск не сравним с пушкинским.
Ответ на этот вопрос следует искать еще и в особенностях политической и духовной жизни России в тот период, когда Пушкин был лицеистом, когда расцветала его муза.
Временной отрезок с 1811 по 1817 годы - период пребывания Пушкина в Лицее - совершенно исключительный для России по событиям и потрясениям, по резким и неожиданным поворотам и переменам в судьбах страны и в общественном сознании.
Точные и емкие слова находит для характеристики первых месяцев лицейской жизни Иван Пущин: "Жизнь наша лицейская сливается с политическою эпохою народной жизни русской: приготовлялась гроза 1812 года. Эти события сильно отразились на нашем детстве"4.
К 1811 году почти вся Европа лежала у ног Наполеона. За два с небольшим десятилетия старушка Европа пережила перемен и событий больше, чем за два столетия до этого. Кратером вулканических потрясений на континенте была Франция. Падение Бастилии, казнь Людовика XVI, якобинский террор, гильотина - все это привело европейские монархии в ужас. А затем термидор, и 18 брюмера, и громкая слава никому ранее не известного молодого генерала Наполеона Еюнапарта, имя которого скоро стало звучать зловеще и устрашающе.
Как карточные домики рушились - по воле самозваного французского императора - царства и троны, покорялись страны и народы; бывшие величественные монархи толпились в передней у "узурпатора", испрашивая милости. Все устои и авторитеты, все представления о божепомазанности монархов и незыблемости самодержавия были опрокинуты и растоптаны наполеоновскими армиями.
Об этом времени вспоминал в 1836 году Пушкин:
Припомните, о други, с той поры,
Когда наш круг судьбы соединили,
Чему, чему свидетели мы были!
Игралища таинственной игры,
Металися смущенные народы;
И высились и падали цари;
И кровь людей то Славы, то Свободы,
То Гордости багрила алтари.
В горниле битв, в крови сражений, во взлетах и падениях революционного порыва рождалась новая Европа, ковалась новая эпоха - эпоха быстрого буржуазного развития, индустриальной цивилизации. Лавина социальных перемен и потрясений освежающим ливнем прокатилась по континенту и стала могучим стимулом обновления духовной жизни. Во всех ее областях обнаружились умы недюжинные, поднимались настоящие исполины духа - Гете и Шиллер, Гегель и Гейне, Бетховен и Стендаль, Байрон и Вальтер Скотт, Сен-Симон и Гумбольдт.
Одна Россия оставалась в стороне от той политической и духовной горячки, которой была охвачена остальная Европа.
Но вот армии Наполеона вторглись в Россию и триумфально двинулись к Москве. И проснулось вдруг и раскрылось все, что было в русском характере подлинно великого, сильного, свободолюбивого, несгибаемого - истинно национального. Боль и горечь отступления, которому, казалось, не будет конца, вызвали бурный всплеск патриотического чувства. Огромная, неподвижная - словно окаменевшая в долгом летаргическом сне - империя сотрясалась под ударами чужеземных войск. Душа народа пробуждалась к самосознанию, чувству достоинства, гневу и действию, ожесточалась и мужала.
Россия готовилась к решительной схватке с неприятелем. Через Царское Село беспрерывным потоком шли полки. В народное ополчение записывались стар и млад.
Вы помните: текла за ратью рать,
Со старшими мы братьями прощались
И в сень наук с досадой возвращались,
Завидуя тому, кто умирать
Шел мимо нас... и племена сразились,
Русь обняла кичливого врага,
И заревом московским озарились
Его полкам готовые снега.
По утрам, после завтрака, лицеисты спешили в газетный закуток, где на столе всегда были свежие русские и иностранные журналы, газеты, реляции о ходе военных действий. "Читались наперерыв русские и иностранные журналы, при неумолкаемых толках и прениях; всему живо сочувствовалось у нас: опасения сменялись восторгами при малейшем проблеске к лучшему. Профессора приходили к нам и научали нас следить за ходом дел и событий, объясняя иное, нам недоступное" (И. Пущин)4.
Тон и язык статей изменился неузнаваемо. Слова жгли, проникали в душу, воспламеняли. Однажды лицеисты с радостью обнаружили в новом номере "Сына отечества" статью своего любимого профессора А. П. Куницына. Ее читали вслух:
"Пусть нивы наши порастут тернием, пусть села наши опустеют, пусть грады наши падут в развалинах; сохраним единую только свободу, и все бедствия прекратятся"13.
Фразы этой статьи сами походили на ратников - непреклонных и мужественных, готовых умереть, но отстоять родину.
Московский пожар потряс все русские сердца. Об этом сам Пушкин впоследствии скажет устами своей героини в "Рославлеве": "Неужели...
пожар Москвы наших рук дело? Если так... О, мне можно гордиться именем россиянки! Вселенная изумится великой жертве! Теперь и падение наше мне не страшно, честь наша спасена; никогда Европа не осмелится уже бороться с народом, который рубит сам себе руки и жжет свою столицу".
Война 1812 года стала в России войной подлинно народной, так что даже самый ничтожный и забитый из крепостных вдруг осознал себя частицей великой, непобедимой, самобытной силы, имя которой - народ русский. Об этом много свидетельств мы находим у декабристов, бывших пламенными участниками баталий 1812 года.
Иван Якушкин записывал: "Война 1812 г. пробудила народ русский к жизни и составляет важный период в его политическом существовании.
Все распоряжения и усилия правительства были бы недостаточны, чтобы изгнать вторгшихся в Россию галлов и с ними двунадесять языцы, если бы народ по-прежнему остался в оцепенении. Не по распоряжению начальства жители при приближении французов удалялись в леса и болота, оставляя свои жилища на сожжение. Не по распоряжению начальства выступило все народонаселение Москвы вместе с армией из древней столицы. По рязанской дороге, направо и налево, поле было покрыто пестрой толпой, и мне теперь еще помнятся слова шедшего около меня солдата:
"Ну, слава богу, вся Россия в поход пошла!" В рядах даже между солдатами не было уже бессмысленных орудий; каждый чувствовал, что он призван содействовать в великом деле"14.
Нам из далекого нашего XX века трудно себе представить всю новизну и необычность того чувства, которое простой солдат выразил в этой фразе: "вся Россия в поход пошла!" Впервые, может быть, русский народ со всей остротой осознал себя единой нацией и нацией великой, осознал, что слава и величие России - не в славе и величии царской фамилии, как внушали ему попы с амвонов, а в их - солдат, офицеров, партизан - мужестве и самоотверженности. Это чувство уверенности в могучих силах народных, впервые так полно тогда проявившееся, никогда уже не оставляло нашего самосознания, питая убежденность в великом будущем России.
Воплощением этого самосознания и явился Пушкин.
Без войны 1812 года, вернее, без разгрома Наполеона в войне 1812 года Пушкина как великого национального поэта не было бы, как не было бы и декабристов.
Обостренное чувство национальной гордости и национального величия проявилось тогда в злом и беспощадном обличении всего того низкого, малодушного, корыстного, кичливого, что присуще было "светской черни"
и что особенно контрастно выявлялось на фоне великого всенародного подъема.
По тем же самым дорогам, где раненые солдаты тащились пешком, падая от усталости и потери крови, на барских подводах везли вазы и зеркала, диваны и мраморные статуэтки. В соболиных шубах проносились на рысаках бегущие из своих имений баре, не обращая внимания на раненых. Обосновавшись с прежним шиком в Нижнем Новгороде, Пензе или Казани, отдаленных от театра военных действий, они громко кричали о своем патриотизме, о любви к матушке-России. "Патриотизм" этот заключался в том, что дамы на балах появлялись теперь в сарафанах и кокошниках, а мужчины щеголяли в наряде "а ля казак".
В "Рославлеве- Пушкин язвительно описал эту разительную перемену в "высшем обществе". Перед вторжением Наполеона в этом обществе модно было подражание французскому тону времен Людовика XV. Любовь к отечеству и всему отечественному высмеивалась. "Тогдашние умники"
с фанатическим подобострастием превозносили Наполеона, смеялись над нашими неудачами. Обо всем русском говорили с презрением и равнодушием, шутили по-французски, стихи писали по-французски, танцевали французские танцы, дефилировали по Кузнецкому мосту во французских нарядах.
"Вдруг, - пишет далее Пушкин, - известие о нашествии и воззвание государя поразили нас. Москва взволновалась. Появились простонародные листки графа Растопчина; народ ожесточился. Светские балагуры присмирели; дамы вструхнули. Гонители французского языка и Кузнецкого моста взяли в обществах решительный верх, и гостиные наполнились патриотами: кто высыпал из табакерки французский табак и стал нюхать русский; кто сжег десяток французских брошюрок, кто отказался от лафита и принялся за кислые щи. Все закаялись говорить по-французски; все закричали о Пожарском и Минине и стали проповедовать народную войну, собираясь на долгих отправиться в саратовские деревни".
Так Россия явственно разделилась на ничтожную и - великую, на дрожащую от страха в петербургских дворцах и саратовских имениях и - отважно сражающуюся.
Пробил час великих испытаний, а затем и час величия России.
И скоро силою вещей
Мы очутилися в Париже,
А русский царь главой царей
Русские войска освободили от наполеоновских войск свою родину, освободили и народы Европы. Победа в кровопролитной войне слилась в сознании народа со свободой. Народ, освободивший свою землю и другие народы, требовал свободы и для себя.
Верилось, чаялось - теперь и в России не может продолжаться прежняя жизнь под гнетом крепостного права, теперь и в России все должно пойти по-другому. Как писалось в "Сыне отечества", теперь народ русский, "одаренный сим характером и духом, пойдет исполинскими шагами и по стезе просвещения"15.
Казалось, не могла Россия после такой встряски остаться прежней!
Не могла не сбросить унизительных оков рабства и абсолютной монархии!
Но, увы, все не только осталось по-прежнему, но сделалось и еще хуже.
Надвигалось мрачное время аракчеевщины. Все надежды были разбиты, все живое задушено твердой рукой царского временщика Аракчеева - человека крайне ограниченного, фанатичного в своем рвении, в исполнении одной идеи - превратить Россию в казарму.
- Мы проливали кровь, - роптал народ, - а нас опять заставляют потеть на барщине. Мы избавили родину от тирана, а нас опять тиранят господа.
Вся эта бурливая и переменчивая эпоха пришлась как раз на лицейский период жизни Пушкина; она обожгла сердца лицеистов, воспламенила "души прекрасные порывы".
И снова через Царское Село шли полки - герои, овеянные славой.
И снова лицеисты обнимали своих "старших братьев". Они - эти старшие уже были не те зеленые и восторженные юнцы, которые "шли умирать" в 1812 году. Это были победители, зрелые мужи, сознающие всю полноту своей ответственности за судьбы освобожденной ими родины.
Они принесли из Европы новые идеи, новые представления. Они говорили о свободе, о долге гражданина, о том, что стыдно России оставаться крепостнической. "В продолжение двух лет, - писал Иван Якушкин, - мы имели перед глазами великие события, решившие судьбы народов, и некоторым образом участвовали в них; теперь было невыносимо смотреть на пустую петербургскую жизнь и слушать болтовню стариков, выхваляющих все старое и порицающих всякое движение вперед. Мы ушли от них на сто лет вперед"14.
Пушкин в это время "днюет и ночует" у офицеров лейб-гусарского полка, стоявшего в Царском Селе. Внимательно слушает их речи. Впитывает в себя их мысли и чувства, проникается их настроениями, размышляет. Годы пребывания в Лицее подходят к концу.
А. И. Герцен об этом периоде русской истории писал: "Не велик промежуток между 1810 и 1820 гг., но между ними находится 1812 год.
Нравы те же, тени те же, помещики, возвратившиеся от своих деревень в сожженную столицу, те же. Но что-то изменилось. Пронеслась мысль, и то, чего она коснулась своим дыханием, стало уже не тем, чем было"16.
Свободолюбивая мысль подспудно билась, искала выхода, клокотала.
В дворянских особняках вели жаркие споры будущие декабристы. Их было немало и среди офицеров, расквартированных в Царском Селе. Декабрист Федор Глинка, друживший с Пушкиным, вспоминал о молодых офицерах семеновского полка того времени:
Влюбившись от души в науки
И бросив шпагу спать в ножнах,
Они в их дружеских семьях
Перо и книгу брали в руки,
Сгибаясь, по служебном дне,
На поле мысли, в тишине...
Тогда гремел звучней, чем пушки,
Своим стихом лицейский Пушкин...17
Декабристы были дети 1812 года. И Пушкин - сын той же грозовой поры. Молнией политического действия - у декабристов - и молнией поэтического творчества - у Пушкина - отозвалась эта гроза и ярко осветила Россию.
Пока же будущие декабристы и будущий великий поэт России считают дни, оставшиеся до выпуска, размышляют о своем жизненном призвании, выбирают себе профессии. Задумываются о том, что ждет впереди лицеистов, и их профессора, наставники. Особенно беспокоится за их судьбы директор Лицея Егор Антонович Энгельгардт. Он давно уже по-отцовски наблюдает за ними, пытается понять склонности, характер, призвание каждого.
Вильгельм Кюхельбекер - "Кюхля" - долговязый, неуклюжий, предмет постоянных насмешек товарищей. Но они, однако, его и побаиваются:
характер у Кюхли необузданно вспыльчивый, сумасбродный. Он бредит поэзией, печататься стал одним из первых, но, порой, вкус ему изменяет и стихи выходят столь же длинны и неуклюжи, как и сам поэт. И Энгельгардт записывает против имени Кюхельбекера: "Читал все на свете книги обо всех на свете вещах; имеет много таланта, много прилежания, много доброй воли, много сердца и много чувства, но, к сожалению, во всем этом не хватает вкуса, такта, грации, меры и ясной цели. Он, однако, верная невинная душа, и упрямство, которое в нем иногда проявляется, есть только донкихотство чести и добродетели с значительной примесью тщеславия. При этом он в большинстве случаев видит все в черном свете, бесится на самого себя, совершенно погружается в меланхолию, угрызения совести и подозрения и не находит тогда ни в чем утешения, разве только в какомнибудь гигантском проекте" 10.
Егор Антонович прозорлив: верно, Кюхля найдет утешение в "гигантском проекте". Он будет на Сенатской площади во время восстания 14 декабря 1825 года. Он в кандалах пройдет через царские казематы, карцеры и умрет в далекой сибирской ссылке.
Энгельгардт останавливается на следующей фамилии - Александр Горчаков. Этот - полная противоположность Кюхле. Всегда владеет собой, во всем знает меру. Первый ученик, аристократ по крови, по воспитанию, по манерам. Представляя себе собранного, изящного, чуть надменного Горчакова, Энгельгардт записывает: "Сотканный из тонкой духовной материи, он легко усвоил многое и чувствует себя господином там, куда многие еще с трудом стремятся. Его нетерпение показать учителю, что он уже все понял, так велико, что он никогда не дожидается конца объяснения".
У Горчакова "проявляется немалое себялюбие, часто в отталкивающей и оскорбительной для его товарищей форме... От одних учителей он отделывается вполне учтивыми поклонами, а с другими старается сблизиться, так как у них находит или надеется найти поддержку своему тщеславию..."10.
Этот пойдет далеко. Он станет дипломатом, министром иностранных дел, канцлером, светлейшим князем.
Егор Антонович перебирает в воображении других лицеистов. Вот Иван Пущин - натура ясная, чистая, благородная, общий любимец лицеистов и профессоров. Директор спокоен за его судьбу. И напрасно...
Далее - юркий, ловкий Сергей Комовский, приятели метко окрестили его "фискалом", "лисичкой", "смолой". Начальство же отзывалось так:
"Благонравен, скромен, крайне ревнителен к пользе своей, послушен без прекословия, любит чистоту и порядок, весьма бережлив". И еще так:
"Прилежанием своим вознаграждает недостаток великих дарований"12.
С ним тоже все ясно - ограниченный, но ревностный служака, он будет подниматься вверх по служебной лестнице медленно, но верно. Дойдет "до степеней известных".
Комовского чаще всего можно видеть с Модестом Корфом. Да, им явно по пути. Корф также осторожен, благонравен, но и язвителен. Умудрился за все время лицейской жизни ни разу не провиниться. Желчен и высокомерен, хотя всячески это скрывает, ядовит и саркастичен, любит читать церковные книги - вот приятели и прозвали его "дьячок-мордан" [От французского слова "mordant" - едкий, колкий, язвительный.].
В лицейских песнях о нем пели:
Мордан-дьячок
Псалма стишок
Горланит поросенком12.
Уже через полгода после первого лицейского выпуска Энгельгардт напишет Ф. Ф. Матюшкину: "Корф в люди пошел, он великий фаворит министра юстиции князя Лобанова"12. Модест Корф - лицейский товарищ декабристов Пущина и Кюхельбекера - со временем напишет "О восшествии на престол имп. Николая I", где будут и страницы о восстании декабристов, гнусную фальсификацию событий, угодную императорскому дому, книгу, отталкивающую "по своему тяжелому, татарскому раболепию, по своему канцелярскому подобострастию и по своей уничиженной лести"
(А. И. Герцен)16.
Егор Антонович обращается мыслию к более приятным личностям.
Владимир Вальховский - юноша, который, как никто, умеет себя воспитывать и дисциплинировать. Настоящий спартанец, будущий Суворов.
Вот любимец Егора Антоновича - Федор Матюшкин, морская душа, мечтает стать адмиралом. Он им и станет.
Дойдя до Александра Пушкина, директор задумывается. Какой странный юноша! К нему никак не подберешь ключа. Как он колюч, эксцентричен, непоседлив. Любят ли его товарищи? Пущин и Кюхельбекер от него без ума. Горчаков и Илличевский явно ищут с ним дружбы. Он имеет какую-то власть над ними. И все же как он может быть зол и несправедлив в своих эпиграммах. Энгельгардт с досадой вспомнил злую карикатуру с эпиграммой, которую Пушкин набросал на него, своего директора, после, казалось бы, доброго и искреннего разговора с ним.
Талантлив ли? Безусловно. Но что талант без прилежания, упорных трудов? Да и, главное, большое ли у него сердце? Энгельгардт записывает:
"Высшая и конечная цель Пушкина - блистать и именно поэзией; но едва ли найдет она у него прочное основание, потому что он боится всякого серьезного учения, и его ум, не имея ни проницательности, ни глубины, совершенно поверхностный, французский ум. Это еще самое лучшее, что можно сказать о Пушкине. Его сердце холодно и пусто, в нем нет ни любви, ни религии; может быть, оно так пусто, как никогда еще не бывало юношеское сердце"2.
Егор Антонович тяжело вздыхает: нет, не сделает Пушкин хорошей карьеры ни по службе государственной, ни по военной. А рифмоплетство - да разве же это профессия!
Всегдашняя проницательность на этот раз изменила директору, не разглядел он чего-то главного в своем странном воспитаннике.
А Пушкин тем временем и сам задумывается о своей будущности. Он прислушивается к поэтическим струнам своей души, хочет верить, что поэзия - его призвание:
Я с трепетом склонил пред музами колени:
Опасною тропой с надеждой полетел, Мне жребий вынул Феб, и лира мой удел.
Как представляет он себе жизнь и предназначение поэта? Жизнь на лоне природы, в "мирном уголке", в неге и праздности, где является поэту его муза и поет он свои неприхотливые песни для услады слуха "милых дев", хотя, впрочем, "поэма никогда не стоит улыбки сладострастных уст".
В поэтическом таланте своем он вовсе не уверен и часто мучается тяжелыми сомнениями. Он делится ими с Дельвигом: "как дым, исчез мой легкий дар", с Илличевским: "мои стихи пускай умрут", с Горчаковым:
Душа полна невольной, грустной думой; Мне кажется: на жизненном пиру Один с тоской явлюсь я, гость угрюмый, Явлюсь на час - и одинок умру.
В послании товарищам "Прощанье" он говорит о разных дорогах, жизненных путях, их ожидающих:
Разлука ждет нас у порогу,
Зовет нас света дальний шум,
И всякий смотрит на дорогу
С волненьем гордых, юных дум.
Иной, под кивер спрятав ум,
Уже в воинственном наряде
Гусарской саблею махнул...
Иной, рожденный быть вельможей,
Не честь, а почести любя,
У плута знатного в прихожей
Покорным шутом зрит себя...
Что касается самого поэта, "во всем судьбе послушного", "беспечной лени верного сына", то он просит друзей оставить ему "красный колпак" фригийскую шапочку французских революционеров, символ свободы и единства.
Равны мне писари, уланы,
Равны наказ и кивера,
Не рвусь я грудью в капитаны
И не ползу в асессора;
Друзья! немного снисхожденья
Оставьте красный мне колпак.
Пока его за прегрешенья
Не променял я на шишак...
"ДРУЗЬЯ МОИ..."
Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он как душа неразделим и вечен
Неколебим, свободен и беспечен,
Срастался он под сенью дружных муз.
(А. ПУШКИН. "19 ОКТЯБРЯ". 1825 г.)
"...Поверьте, что на свете пег ничего более верного и отрадного, нежели дружба и свобода".
(А. ПУШКИН, ИЗ ПИСЬМА П. А. ОСИНОВОЙ, 1825 г.)
Трудно вообразить себе "живого" Пушкина, не рассказав о его друзьях. Дружбой освящена - освящена, иначе не скажешь! - вся его жизнь и вся его поэзия. Берусь утверждать, что никто из русских поэтов не воспел так дружбу, как Пушкин. И никто не сказал о неверной дружбе столько горьких слов!
Потребность в постоянном дружеском общении развилась в нем в настоящую духовную жажду, и ни от чего он так остро не страдал, как от долгой разлуки с друзьями. И как бурно, по-детски искренне радовался он встрече с ними. Как щедро дарил им себя, свое сердце. Как трогательно умел он восхищаться друзьями, как полно жил их радостями и невзгодами. Как отзывчив он на каждое искреннее проявление дружеского участия и как сторицей вознаграждает каждый сердечный дружеский порыв!
Анна Керн: "Я заметила... что в нем было до чрезвычайности развито чувство благодарности; самая малейшая услуга ему или кому-нибудь из его близких трогала его несказанно"2.
Пушкина явственнее всего представляешь себе в окружении пестрой толпы друзей, приятелей, просто знакомых. Все это вокруг него беспрестанно шумело, шутило, крутилось, заражалось его смехом, остротами, выходками. Когда же он оказывался в уединении, то к друзьям и приятелям летели стаями письма с трогательными дурашливыми обращениями и признаниями, с шутливыми прозвищами:
"Здоров ли ты, моя радость; весел ли ты, моя прелесть", "Напишешь ли мне, мой холосенький" (П. Б. Мансурову). "Милый друг... ты один изо всех моих товарищей... вспомнил обо мне.. " (Я. Н. Толстому). "Мне скучно, милый Асмодей, я болен, писать хочется - да сам не свой", "Прощай, моя прелесть" (П. А. Вяземскому). "Где и что Аипранди? Мне брюхом хочется видеть его" (Ф. Ф. Вигелю). "Милый мой Кривцов, помнишь Пушкина?.. Все мы разбрелись. Все мы переменились. А дружба, дружба..."
(Н. И. Кривцову).
"...Постарайся увидеть Никиту Всеволожского, лучшего из минутных друзей моей минутной младости. Напомни этому милому, беспамятному эгоисту, что существует некто А. Пушкин, такой же эгоист и приятный стихотворец" (А. А. Бестужеву). "Брат, обнимаю тебя и падам до ног [Падам до ног (польск.) припадаю к ногам.].
Обнимаю также и алжирца Всеволожского" (Л. С. Пушкину). "Милый мой поэт... Что не слышно тебя!" (П. А. Плетневу). "Что Карамзины?
я бы к ним писал, но боюсь приличия - а все люблю их от всего сердца"
(П. А. Вяземскому).
У Пушкина чуть ли не все - "милые друзья", всех он готов обнять в своем сердце. В его письмах крайне редко встретишь слова неприязни к кому-либо, тем паче ненависти. Даже заведомых своих недоброжелателей он готов всегда простить, готов пойти на мировую...
"...Пушкин был застенчив и более многих нежен в дружбе", - говорил о нем П. А. Плетнев. "Я не встречал людей, - вторит ему Н. М. Смирнов, которые были бы вообще так любимы, как Пушкин; все приятели его делались скоро его друзьями. Он знакомился скоро, и, когда ему кто нравился, он дружился искренно. В большом кругу он был довольно молчалив, серьезен, и толстые губы давали ему вид человека надувшегося, сердитого; он стоял в углу, у окна, как будто не принимая участия в общем веселии. Но в кругу приятелей он был совершенно другой человек; лицо его прояснялось, он был удивительной живости, разговорчив, рассказывал много, всегда ясно, сильно, с резкими выражениями, но как будто запинаясь и часто с нервическими движениями, как будто ему неловко было сидеть на стуле... Когда он был грустен, что часто случалось в последние годы его жизни, ему не сиделось на месте: он отрывисто ходил по комнате, опустив руки в карманы широких панталон, и протяжно напевал "грустно! тоска". Но анекдот, остроумное слово развеселяли его мгновенно: он вскрикиг.ал с удовольствием "славно!" и громко хохотал.
Он был самого снисходительного, доброго нрава; обыкновенно он выказывал мало колкости, в своих суждениях не был очень резок; своих друзей он защищал с необыкновенным жаром; зато несколькими словами уничтожал тех, которых презирал, и людей, его оскорбивших"4.
И особенно больно, особенно мучительно его ранит неблагодарность, предательство тех, кого он считал друзьями.
Тяжелой душевной драмой для Пушкина стало поведение Александра Раевского, который за глаза посмеивался над страстной влюбленностью поэта в Елизавету Воронцову, хотя и сам добивался у ней успеха. Повидимому, он также был причастен и к полудоносам на Пушкина, носившим политический характер, "неосторожно" разглашая в гостиных то, что поэт поведал ему интимно. Пушкин об этом скоро догадался и отвернулся от коварного друга. Раевский долго не понимал причину внезапной холодности к нему поэта. Пушкин же так описывал свое состояние:
Когда твой друг на глас твоих речей
Ответствует язвительным молчаньем;
Когда свою он от руки твоей,
Как от змеи, отдернет с содроганьем;
Как, на тебя взор острый нригвоздя,
Качает он с презреньем головою,
Не говори: "Он болен, он дитя,
Он мучится безумною тоскою";
Не говори: "Неблагодарен он;
Он слаб и зол, он дружбы недостоин;
Вся жизнь его какой-то тяжкий сон"...
Ужель ты прав? Ужели ты спокоен?
Ах, если так, он в прах готов упасть,
Чтоб вымолить у друга примиренье.
Если в дружеской размолвке недоразумение, поэт не посчитается своим самолюбием и первым протянет руку. Но если...
Но если ты святую дружбы власть
Употреблял на злобное гоненье;
Но если ты затейливо язвил
Пугливое его воображенье
И гордую забаву находил
В его тоске, рыданьях, униженье;
Но если сам презренной клеветы
Ты про него невидимым был эхом;
Но если цепь ему накинул ты
И сонного врагу предал со смехом,
И он прочел в немой душе твоей
Все тайное своим печальным взором,
Тогда ступай, не трать пустых речей
Ты осужден последним приговором.
Узнав о предательстве друга - "злобного гения", - Пушкин порывает с ним все отношения. И что же? Проходит год, и вот он уже без всякого следа обиды справляется о здоровье Александра Раевского у его брата Николая, а когда до поэта доходит весть об аресте бывшего друга после подавления декабрьского восстания, он пишет Дельвигу взволнованно:
"Милый барон! вы обо мне беспокоитесь, и напрасно. Я человек мирный.
Но я беспокоюсь - и дай бог, чтобы было понапрасну. Мне сказывали, что А. Раевский под арестом. Не сомневаюсь в его политической безвинности.
Но он болен ногами, и сырость казематов будет для него смертельна".
Некоторых пушкинистов ставило в тупик такое отношение Пушкина к Раевскому: они не могли себе представить, чтобы к одному человеку были обращены и горькие, обличительные стихи, и теплые слова участия.
Но в этом весь Пушкин! Его ранимость и его всепрощающее великодушие!
Отношения с Раевским не один тому пример. Известно, что даже Дантесу своему убийце - Пушкин перед смертью передал слова прощения.
Пожалуй, нигде так явно не проявилось величие личности Пушкина, как в его отношениях с друзьями. Можно сказать, что у него был особый дар, особый талант на дружбу. Талант этот, однако, благоприобретенный, он не сразу явился в нем.
В Лицее его взвинченность, эксцентричность, болезненно-ранимое самолюбие, за уколы которого он почитал долгом жестоко мстить своим самым сильным оружием - стихами, - все это многих раздражало и отталкивало.
Ивану Пущину - тонкому психологу - эта черта в юном Пушкине запомнилась: "Не то чтобы он разыгрывал какую-нибудь роль между нами или поражал какими-нибудь особенными странностями, как это было в иных; но иногда неуместными шутками, неловкими колкостями сам ставил себя в затруднительное положение, не умея потом из него выйти. Это вело его к новым промахам, которые никогда не ускальзывают в школьных сношениях. Я, как сосед (с другой стороны его нумера была глухая стена), часто, когда все уже засыпали, толковал с ним вполголоса через перегородку о каком-нибудь вздорном случае того дня; тут я видел ясно, что он по щекотливости всякому вздору приписывал какую-то важность, и его это волновало. Вместе мы, как умели, сглаживали некоторые шероховатости, хотя не всегда это удавалось. В нем была смесь излишней смелости с застенчивостью, и то и другое невпопад, что тем самым ему вредило.
Бывало, вместе промахнемся, сам вывернешься, а он никак не сумеет этого уладить. Главное, ему недоставало того, что называется тактом, это капитал, необходимый в товарищеском быту, где мудрено, почти невозможно, при совершенно бесцеремонном обращении, уберечься от некоторых неприятных столкновений вседневной жизни. Все это вместе было причиной, что вообще не вдруг отозвались ему на его привязанность к лицейскому кружку, которая с первой поры зародилась в нем... Чтоб полюбить его настоящим образом, нужно было взглянуть на него с тем полным благорасположением, которое знает и видит все неровности характера и другие недостатки, мирится с ними и кончает тем, что полюбит даже и их в друге-товарище. Между нами как-то это скоро и незаметно устроилось"4.
"Как-то скоро и незаметно устроилось" это и с Антоном Дельвигом, и с Вильгельмом Кюхельбекером. При всей разности характеров троих самых преданных друзей молодого поэта их объединяли некоторые общие черты: душевная щедрость и широта, рано определившееся устремление служить высоким общественным идеалам, искусству. Вряд ли кто в Лицее подозревал, что все трое (а также Владимир Вальховский) - постоянные посетители заседаний преддекабристского кружка "Священная артель".
Иван Пущин уже в Лицее оказывал большое влияние на своего гениального друга. "Мой первый друг, мой друг бесценный", "товарищ милый, друг прямой" - так трогательно обращался поэт к Пущину.
Иван Пущин еще в ранней молодости сознательно определил свое место на жизненном поприще, посвятив себя борьбе за искоренение царского деспотизма и крепостного рабства. "Эта высокая цель жизни самой своей таинственностью и начертанием новых обязанностей резко и глубоко проникла душу мою, вспоминал Пущин, - я как будто вдруг получил особенное значение в собственных своих глазах; стал внимательнее смотреть на жизнь во всех проявлениях буйной молодости, наблюдал за собою как за частицей, хотя ничего не значащею, но входящею в состав того целого, которое рано или поздно должно было иметь благотворное свое действие"4.
Очень хотелось Ивану Пущину открыться во всем Александру и ввести его в тайное общество, ибо "он всегда согласно со мною мыслил о деле общем (res publica), по-своему проповедовал в нашем смысле - и изустно, и письменно, стихами и прозой. Не знаю, к счастью ли его или несчастью, он не был тогда в Петербурге, а то не ручаюсь, что в первых порывах, по исключительной дружбе моей к нему, я, может быть, увлек бы его с собою. Впоследствии, когда думалось мне исполнить эту мысль, я уже не решался вверить ему тайну, не мне одному принадлежавшую, где малейшая неосторожность могла быть пагубна всему делу"4.
Пушкин не мог не заметить перемены в своем друге, который стал необычно и загадочно серьезен, значителен и производил впечатление человека, который знает больше, чем говорит. Поэт заподозрил истинную причину и забросал Пущина вопросами о тайном обществе.
"...Я, как умел, отделывался, успокаивая его тем, что он лично, без всякого воображаемого им общества, действует как нельзя лучше для благой цели: тогда везде ходили по рукам, переписывались и читались наизусть его "Деревня", "Ода на свободу", "Ура! В Россию скачет..." и другие мелочи в том же духе. Не было живого человека, который не знал бы его стихов"4.
Как показали дальнейшие события, Пущин поступил дальнозорко и мудро по существу спас поэта от каторги или виселицы, что ему неминуемо грозило, окажись он в рядах тайного общества. Смущало Ивана Пущина и некоторое легкомыслие своего друга, его стремление вертеться в придворных салонах, знаться с "тогдашними львами".
"Что тебе за охота, любезный друг, - говорил поэту Пущин, - возиться с этим народом; ни в одном из них ты не найдешь сочувствия..."4 Александр терпеливо выслушивал друга и принимался его "щекотать, обнимать, что обыкновенно делал, когда немножко потеряется".
"Странное смешение в этом великолепном создании! - удивлялся Пущин. Никогда не переставал я любить его; знаю, что и он платил мне тем же чувством; но невольно, из дружбы к нему, желалось, чтобы он наконец настоящим образом взглянул на себя и понял свое призвание...
Не заключайте, пожалуйста, из этого ворчания, чтобы я когда-нибудь был спартанцем, каким-нибудь Катоном; далеко от всего этого: всегда шалил, дурил и кутил с добрым товарищем. Пушкин сам увековечил это стихами ко мне, но при всей моей готовности к разгулу с ним, хотелось, чтобы он не переступал некоторых границ и не профанировал себя, если можно так выразиться, сближением с людьми, которые, по их положению в свете, могли волею и неволею набрасывать на него некоторого рода тень"4.
В этих словах характер взаимоотношений друзей рисуется достаточно ясно. Дороги жизни их вскоре разошлись, хотя сердца всегда тянулись друг к другу.
После выхода из Лицея Иван Пущин с энтузиазмом предается активной организаторской деятельности в тайном обществе. Отзывы о Пущине современников - единодушно восхищенные, это был, видимо, и в самом деле человек необыкновенной нравственной красоты. И окружали его люди столь же выдающиеся. Кондратий Рылеев писал о нем: "Кто любит Пущина, тот уже непременно сам редкий человек"18. Другой декабрист - Сергей Волконский назвал Пущина "рыцарем правды".
Иван Пущин, как и вообще декабристы, - человек действия. Он обуреваем жаждой служить отечеству практически, делать каждодневное, реальное, будничное дело на пользу народу, простым людям. И потому он увольняется с военной службы и определяется судьей Московского надворного суда.
Для дворянина должность судьи в те времена считалась в свете малодостойной, чуть ли не унизительной. Не так думали сами декабристы.
"Из-за желания помочь несчастным при тогдашнем судопроизводстве Рылеев променял военное поприще на место судьи в Петербургской уголовной палате, как сделал и другой декабрист - Пущин, надеясь своим примером побудить других принять на себя обязанности, от которых дворянство устранялось, предпочтя блестящие эполеты той пользе, которую оно могло принести, внося в низшие судебные инстанции тот благородный образ мыслей и те чистые побуждения, которые украшают человека в частной жизни и на общественном поприще" (декабрист Оболенский).
Когда Пущин узнал, что его опальный друг в ссылке, в Михайловском, он, пренебрегая запретами, поехал его навестить. И вот счастливая, трогательная минута встречи друзей; однажды ранним утром колокольчик зазвонил в воротах Михайловского, лошади протащили сани прямо к крыльцу и "засели в снегу нерасчищенного двора".
А на крыльцо уже выбежал Пушкин - "босиком, в одной рубашке, с поднятыми вверх руками. Не нужно говорить, что тогда во мне происходило. Выскакиваю из саней, беру его в охапку и тащу в комнату...
Смотрим друг на друга, целуемся, молчим".
Пушкин "как дитя, был рад нашему свиданию, несколько раз повторял, что ему еще не верится, что мы вместе. Прежняя его живость во всем проявлялась, в каждом слове, в каждом воспоминании: им не было конца в неумолкаемой нашей болтовне. Наружно он мало переменился, оброс только бакенбардами..."4
...Поэта дом опальный,
О Пущин мой, ты первый посетил;
Ты усладил изгнанья день печальный,
Ты в день его лицея превратил.
Увы, это была последняя встреча друзей. И когда Иван Пущин в свою очередь оказался в изгнании, как активный участник восстания декабристов, в сибирском остроге, Пушкин тоже не без риска прислал ему слова сердечного привета. "...Пушкин первый встретил меня в Сибири задушевным словом. В самый день моего приезда в Читу призывает меня к частоколу А. Г. Муравьева и отдает листок бумаги, на котором неизвестною рукой написано было:
Мой первый друг, мой друг бесценный!
И я судьбу благословил,
Когда мой двор уединенный,
Печальным снегом занесенный,
Твой колокольчик огласил.
Молю святое провиденье:
Да голос мой душе твоей
Дарует то же утешенье,
Да озарит он заточенье
Аучом лицейских ясных дней!
Псков. 13-го декабря 1826".
С Кюхлей у Пушкина сложились еще с Лицея иные дружеские отношения, чем с Пущиным. К этому нескладно скроенному, вечно попадающему в комические и нелепые ситуации человеку, словно родившемуся неудачником и фанатично влюбленному в поэзию, Пушкин относился слегка насмешливо, но тем не менее всегда трогательно и заботливо. Вильгельм мечтал о каком-нибудь великом деянии, которое прославит его в веках: он долго бредил идеей пробраться в лагерь французов и убить Наполеона. Когда перед ним открылись двери тайного общества, Кюхля стал одним из самых пламенных его участников.
Кюхельбекеру посвящено первое опубликованное стихотворение Пушкина "К другу стихотворцу", в котором он уверяет Кюхлю, что "не тот поэт, кто рифмы плесть умеет, и, перьями скрыпя, бумаги не жалеет", и призывает оставить поэтическую свирель. Последующие выпады были еще язвительнее. Одно из стихотворений кончалось так:
Вильгельм! Прочти свои стихи, Чтоб мне заснуть скорее.
Кюхельбекер обижался смертельно, приходил в бешенство, но так же скоро и остывал, продолжая нежно любить Пушкина.
Покидая Лицей, Пушкин прочел Кюхле посвященную ему "Разлуку", которая растрогала адресата до слез:
Лицейской жизни милый брат,
Делю с тобой последние мгновенья.
Прошли лета сосдиненья;
Разорван он, наш верный круг.
Прости! Хранимый небом,
Не разлучайся, милый друг,
С свободою и Фебом!..
Прости! Где б ни был я: в огне ли смертной битвы,
При мирных ли брегах родимого ручья,
Святому братству верен я.
И пусть (услышит ли судьба мои молитвы?),
Пусть будут счастливы все, все твои друзья!
Когда в 1820 году над Пушкиным нависла угроза ссылки, потрясенный Кюхля написал и прочел в литературном обществе стихи, где есть такие строки:
И ты - наш юный Корифей
Певец любви, певец Руслана!
Что для тебя шипенье змей,
Что крик и Филина и Врана?
Лети и вырвись из тумана,
Из тьмы завистливых времен19.
Вскоре после выхода из Лицея у Пушкина с Кюхельбекером дело дошло до дуэли. Кюхля частенько хаживал к Жуковскому, читал ему свои стихи, требовал оценки. Добрейший Василий Андреевич терпеливо слушал, похваливал, но и его долготерпение имело предел. Однажды Жуковский был куда-то зван на вечер и не явился. Объяснил он свое отсутствие так:
"Я еще накануне расстроил себе желудок; к тому же пришел Кюхельбекер, и я остался дома"2. Пушкин живо себе представил двойное страдание Василия Андреевича и изобразил его так:
За ужином объелся я,
Да Яков запер дверь оплошно
И было мне, мои друзья,
И кюхельбекерно, и тошно!
Стих Пушкина скоро дошел до Кюхли. Тот обиделся не на шутку и потребовал удовлетворения: обида должна была быть смыта кровью, и только кровью! Однако Кюхля вряд ли когда-либо до этого держал в руках пистолет и страдал к тому же сильной близорукостью. Секундантом его был Дельвиг. Когда Кюхля принялся целиться, Пушкин воскликнул:
- Дельвиг, стань на мое место, здесь безопаснее.
Кюхельбекер, которого и так било в нервной горячке, дернулся от возмущения, нажал курок и в самом деле прострелил фуражку Дельвига.
- Полно дурачиться, милый, - сказал ему Пушкин, - пойдем чай пить.
Друзья обнялись и помирились.
Впрочем, Кюхля отнюдь не был лишен чувства юмора, и таланта его хватало не только на высокопарные оды, но и на изящные стихи. Как-то он зашел к Пушкину в дом Клокачева на Фонтанке, в его холодную, давно нетопленную комнату, долго ждал друга, продрог и оставил на столе такие строки:
К тебе зашел согреть я душу;
А тело между тем сидит,
Сидит и мерзнет на досуге:
Там ветер за дверьми свистит.
Там пляшет снег в холодной вьюге;
Здесь не тепло; но мысль о друге,
О страстном, пламенном певце,
Меня ужели не согреет?
Ужели жар не проалеет
На голубом моем лице?
Нет! над бумагой костенеет
Стихотворяшая рука...
Итак, прощайте вы, пенаты
Сей братской, но не теплой хаты,
Сего святого уголка,
Где сыну огненного Феба,
Любимцу, избраннику неба,
Не нужно дров, ни камелька;
Но где поэт обыкновенный,
Своим плащом непокровенный,
И с бедной Музой бы замерз...19
Вильгельм преклонялся перед Пушкиным, понимал, что друг его в поэзии неизмеримо выше его самого, но самолюбиво шел своей трудной и неблагодарной стезей: "Люблю и уважаю прекрасный талант Пушкина, но, признаться, мне бы не хотелось быть в числе его подражателей..."20 Что ж, это делало честь Вильгельму.
Друзья находятся в разных литературных лагерях. Пушкин воюет с группой литераторов-архаистов (Шишков, Шихматов, Шаховской и другие), а Кюхля верно служит в этой "дружине славян". В одном из писем к Вильгельму Пушкин основательно и строго разбирает его комедию, без обиняков и "дипломатии" резко критикует его за ненатуральные стихи и кончает шутливо, ребячливо, чисто по-пушкински: "Ты видишь, мой милый, что я с тобою откровенен по-прежнему; и уверен, что этим тебя не рассержу - но вот чем тебя рассержу: князь Шихматов... бездушный, холодный, надутый, скучный пустомеля... аи-аи, больше не буду! не бей меня".
В письмах к друзьям из михайловской ссылки Пушкин часто справляется о Вильгельме. "Что мой Кюхля, - пишет он Вяземскому, - за которого я стражду, но все люблю?" Рылеев сообщает Пушкину о том, как был с Кюхельбекером у Плетнева, где читалась поэма "Цыганы", и восклицает: "Можешь себе представить, что делалось с Кюхельбекером. Что за прелестный человек этот Кюхельбекер. Как он любит тебя! Как он молод и свеж!"
Между тем жизнь Кюхли полна событиями необыкновенными. Осенью 1821 года он отправляется в качестве секретаря при одном вельможе в длительное странствие, посещает Францию, Германию (знакомится с самим Гете!), Италию. Вернувшись на родину, едет на Кавказ в действующую армию генерала Ермолова, где сближается с А. С. Грибоедовым, становится его другом. Неожиданная ссора с одним из чиновников и дуэль навлекает на него гнев Ермолова. И вот он в Москве. Вместе с В. Ф. Одоевским он издает альманах "Мнемозина", где страстно отстаивает свои литературные взгляды и убеждения.
Кюхельбекер ратует за возрождение и восприятие всего богатства древнего русского языка. Еще в 1821 году в Париже он выступил с блестящими публичными лекциями о русском языке. Он развил в них глубокую мысль о том, что язык - это "душа народа", и потому история его тесно связана с историей народа.
"История русского языка, - говорил Кюхельбекер в лекции, - быть может, раскроет перед вами характер народа, говорящего на нем. Свободный, сильный, богатый, он возник раньше, чем установилось крепостное рабство и деспотизм, и впоследствии представлял собою постоянное противоядие пагубному действию угнетения и феодализма. Русский московский язык, не считая кое-каких изменений, является языком новгородских республиканцев. ...Древний славянский язык превратился в русский в свободной стране; в городе торговом, демократическом, богатом, любимом, грозном для своих соседей, этот язык усвоил свои смелые формы, инверсии, силу - качества, которые без подлинного чуда не могли бы никогда развиться в порабощенной стране. И никогда этот язык не терял и не потеряет память о свободе, о верховной власти народа, говорящего на нем. Доныне слово вольность действует с особой силой на каждое подлинно русское сердце"21.
Какая смелость мысли, оригинальность и глубина ее у двадцатичетырехлетнего молодого человека! Нет, не обижен он был "искрой божьей".
Неприятие деспотизма, царского произвола становится у Кюхельбекера год от года все определеннее. Незадолго до восстания декабристов он становится членом Северного общества. Во время событий на Сенатской площади ведет себя героически и бесстрашно. Пытается застрелить великого князя Михаила и генерала Воинова, призывает матросов к штыковой атаке.
После разгрома восстания ему удается скрыться и проделать путь до самой Варшавы. Здесь он был схвачен. Осужден. Приговорен к смертной казни, которую "милостиво" заменили каторгой. Десять лет, десять долгих лет провел он в одиночных камерах, наедине с собой. Не сломился, не пал духом, много работал, размышлял. Ему удается даже переправлять свои произведения, письма на волю.
В 1828 году он пишет двум Александрам Сергеевичам - Грибоедову и Пушкину: "Любезные друзья и братья, поэты Александры. Пишу к Вам вместе: с тем, чтобы вас друг другу сосводничать. - Я здоров и, благодаря подарку матери моей - Природы, легкомыслию, не несчастлив... Пересылаю вам некоторые безделки, сочиненные мною в Шлюссельбурге. Свидания с тобою, Пушкин, ввек не забуду".
Речь идет о встрече 15 октября 1827 года на станции Залазы (между Боровичами и Петербургом). Кюхельбекера везли из Шлиссельбургской крепости в Динабургскую. Пушкин не сразу узнал своего друга.
"Один из арестантов стоял, опершись у колонны. К нему подошел высокий, бледный и худой молодой человек с черною бородою, в фризовой шинели... Увидев меня, он с живостию на меня взглянул. Я невольно обратился к нему. Мы пристально смотрим друг на друга - и я узнаю Кюхельбекера. Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили. Фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательством - я его не слышал. Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали".
До Кюхельбекера и через стены казематов доходят как-то вести с воли.
Он узнает, что Пушкин собирается жениться, и снова пишет ему:
"Любезный друг Александр. Через два года наконец опять случай писать к тебе. Часто я думаю о вас, мои друзья; но увидеться с вами надежды нет, как нет... А сердце голодно: хотелось бы хоть взглянуть на тебя!.. Я слышал, друг, что ты женишься: правда ли? Если она стоит тебя, рад...
Престранное дело письма: хочется тьму сказать, а не скажешь ничего.
Главное дело вот в чем: что я тебя не только люблю, как всегда любил, но за твою "Полтаву" уважаю, сколько только можно уважать..."
Кюхля просит Пушкина помочь опубликовать его произведения. И Пушкин совершает, казалось бы, невероятное: мистерия Кюхельбекера "Ижорский" выходит в свет в 1835 году, отпечатанная в типографии III отделения. Тем временем положение Кюхельбекера изменяется к лучшему, он покидает одиночную камеру и отправляется на поселение в Сибирь. Пушкин приглашает его печататься в "Современнике", пытается помогать материально...
Третий из лицейских "мушкетеров" Пушкина - Антон Дельвиг - "добрый Дельвиг", "мой парнасский брат", "художников друг и советник" флегматичный ленивец и необыкновенный фантазер, вымыслами которого лицеисты заслушивались. Начал печатать стихи раньше всех в Лицее. За свою короткую жизнь написал он немного, но среди этого немногого есть настоящие золотые крупицы песенной поэзии: "Ах ты, ночь ли, ноченька...", "Соловей мой, соловей...", "Не осенний мелкий дождичек..." стали народными песнями. А может ли быть лучшая награда для поэта?
Дельвиг был беден, ютился по квартирам, снятым внаем, постоянно нуждался, после Лицея служил в Департаменте горных и соляных дел, "тянул лямку", но не унывал, писал стихи, рассказывал приятелям анекдоты, был завсегдатаем холостяцких пирушек, по-мальчишески любил розыгрыши и проказы. Жил он тогда вместе с молодым талантливым поэтом Евгением Баратынским, стихами которого Пушкин не переставал восхищаться. Свое беззаботное житье-бытье поэты описали в шутливо-торжественных гекзаметрах.
Там, где Семеновский полк, в пятой роте, в домике низком,
Жил поэт Баратынский с Дельвигом, тоже поэтом.
Тихо жили они, за квартиру платили не много,
В лавочку были должны, дома обедали редко,
Часто, когда покрывалось небо осеннею тучей,
Шли они в дождик пешком, в панталонах трикотовых тонких,
Руки спрятав в карман (перчаток они не имели!),
Шли и твердили шутя: "Какое в россиянах чувство!"22
"Вы не можете себе представить, - вспоминала Анна Керн, - как барон Дельвиг был любезен и приятен, особенно в семейном кружке, где я имела счастие его часто видеть... Я не встречала человека любезнее и приятнее его. Он так мило шутил, так остроумно, сохраняя серьезную физиономию, смешил, что нельзя не признать в нем истинный великобританский юмор.
Гостеприимный, великодушный, деликатный, изысканный, он умел осчастливить всех, его окружавших. Хотя Дельвиг не был гениальным поэтом, но название поэтического существа вполне может соответствовать ему, как благороднейшему из людей"4.
Толстяк и добряк Дельвиг всегда был в ровном расположении духа и, даже когда случалось что-нибудь неприятное, говаривал с задумчивой улыбкой свое обычное: "Забавно!"
Если с Кюхельбекером Пушкин в разных литературных лагерях, то с Дельвигом его связывали общие литературные симпатии и антипатии, поэты понимали друг друга с полуслова. К мнению Дельвига о достоинствах или недостатках литературных произведений Пушкин всегда прислушивался. Для Дельвига же Пушкин был самым большим авторитетом, он гордился тем, что первым поверил в поэтический талант Пушкина и воспел его еще в ранних лицейских стихах. Об этом он пишет и позже, в 1822 году:
Я Пушкина младенцем полюбил,
С ним разделял и грусть и наслажденье,
И первый я его услышал пенье...23
В свою очередь, Пушкин высоко ценил "тихую", "скромную музу"
Дельвига, его идиллии, с горечью отмечал, что талант барона так и не был по достоинству оценен современниками, и склонен был даже уничиженно ставить себя в поэтическом отношении ниже своего друга:
С младенчества дух песен в нас горел,
И дивное волненье мы познали;
С младенчества две музы к нам летали,
И сладок был их лаской наш удел:
Но я любил уже рукоплесканья,
Ты, гордый, пел для муз и для души;
Свой дар как жизнь я тратил без вниманья,
Ты гений свой воспитывал в тиши.
Дельвиг вслед за Иваном Пущиным навестил ссыльного поэта в Михайловском. Пушкин с нетерпением ожидал друга - "Мочи нет, хочется Дельвига", - а когда он приехал, писал брату: "Как я был рад баронову приезду. Он очень мил! Наши барышни все в него влюбились - а он равнодушен, как колода, любит лежать на постеле..."
В другом письме Пушкин спрашивает: "Женится ли Дельвиг? опиши мне всю церемонию. Как он хорош должен быть под венцом! жаль, что я не буду его шафером" (П. А. Плетневу).
И самому Дельвигу Пушкин пишет по этому поводу: "Ты, слышал я, женишься в августе, поздравляю, мой милый - будь счастлив, хоть это чертовски мудрено. Целую руку твоей невесте и заочно люблю ее..."
Дельвиг умер, едва перешагнув за тридцатилетие. Незадолго до этого его вызвал шеф жандармов Бенкендорф, устроил грубый разнос за публикацию в издаваемой Дельвигом "Литературной газете" четверостишия французского поэта, посвященного памяти жертв французской революций.
Бенкендорф кричал, грозил Дельвигу и Пушкину ссылкой в Сибирь и, наконец, выгнал его из кабинета. Впечатлительный Дельвиг был столь потрясен случившимся, что впал в апатию. Здоровье его пошатнулось - он слег и больше уже не встал.
Никто не ожидал столь ранней смерти Дельвига. Трудно себе представить, что испытал Пушкин, узнав об этом: "Ужасное известие получил я в воскресение... Вот первая смерть, мною оплаканная... никто на свете не был мне ближе Дельвига. Изо всех связей детства он один оставался на виду около него собиралась наша бедная кучка. Без него мы точно осиротели" (П. А. Плетневу).
И в тот же день - к Е. М. Хитрово: "Смерть Дельвига нагоняет на меня тоску. Помимо прекрасного таланта, то была отлично устроенная голова и душа незаурядного закала. Он был лучшим из нас. Наши ряды начинают редеть..."
В этом же - 1831 году - на лицейскую годовщину Пушкин откликнулся одним из самых мрачных своих стихотворений:
Чем чаще празднует лицей
Свою святую годовщину,
Тем робче старый круг друзей
В семью стесняется едину,
Тем реже он; тем праздник наш
В своем веселии мрачнее;
Тем глуше звон заздравных чаш
И наши песни все грустнее.
Пущин и Кюхельбекер - "во глубине сибирских руд", умерли Дельвиг и Корсаков, Броглио погиб в Греции...
Кого недуг, кого печали
Свели во мрак земли сырой,
И надо всеми мы рыдали.
А далее следуют строки совсем уж пронзительные:
И мнится, очередь за мной,
Зовет меня мой Дельвиг милый,
Товарищ юности живой,
Товарищ юности унылой,
Товарищ песен молодых,
Пиров и чистых помышлений,
I уда, в толпу теней родных
Навек от нас утекший гений.
Пущин, Кюхельбекер, Дельвиг. Трое самых близких друзей поэта.
Каждый из них - частица жизни Пушкина, частица его сердца, души и характера. Высокая гражданственность жизненной позиции Пущина, цельность и благородство его натуры; непосредственность, порывистость, импульсивность, "сумасбродство" Кюхельбекера; душевная ясность, изящество, гармоничность и доброта Дельвига - - все это по-своему преломилось, выразилось и в характере Пушкина, в сложном внутреннем мире его личности.
Теперь он точно осиротел. Кто мог заменить в его сердце "лицейских братьев"? Жуковский и Вяземский? Конечно, теперь это были самые близкие для него люди. Но оба они значительно старше поэта, по давней привычке относятся к нему слегка по-менторски, считают своим долгом наставлять его на путь истинный. В принципе они единомышленники, но на многие события политические, литературные смотрят иначе, чем Пушкин. С годами эти расхождения растут. Жуковский и Вяземский чаще не понимают мотивов поступков поэта, его политических взглядов. Жуковский постоянно выговаривал Пушкину за то, что он не слишком любезен с царем и не очень угодливый придворный, а Вяземский зло иронизировал над патриотическими стихами Пушкина.
Кто оставался еще? Петр Плетнев? По собственному признанию Плетнева, он был для Пушкина "...всем - и родственником, и другом, и издателем, и кассиром"12. Пушкин бесконечно благодарен Плетневу за его постоянную помощь в издательских делах, относится к нему с теплотой и заботливостью, но близким другом все-таки Плетнев для него стать не мог - не было, видно, у Плетнева для этого душевной широты, индивидуальной яркости, что так покоряло Пушкина в людях.
Был Александр Иванович Тургенев - милый хлопотун "с душою прямо геттингенской", добрый гений Пушкина на протяжении всей его жизни.
Это он содействовал поступлению Пушкина в Лицей, он познакомил его с Карамзиным и Жуковским, снабжал Пушкина книжными новинками. Это он способствовал в 1823 году переводу поэта из Кишинева в Одессу, пропагандировал его творчество во всех литературных салонах Европы.
Александр Иванович - кладезь всевозможных познаний, лично знаком, кажется, со всеми выдающимися писателями и мыслителями Германии, Франции, Англии и Италии. Для Пушкина он неоценимый собеседник; поэт часто встречается с Тургеневым во время кратковременных наездов того в Россию, их политические позиции и взгляды на русскую историю во многом совпадают, но их отношения не выходят за рамки интеллектуального общения.
Лишь в последние месяцы жизни поэта они сошлись дружески коротко...
Был Сергей Соболевский - окололитературный остряк, весельчак, бонвиван, прожигатель жизни. Этому яркости не занимать! Его Пушкин любил сердечно, "жить без него не мог", ценил его литературные пристрастия, его библиофильский пыл. Но Соболевский бывал в частых заграничных разъездах, и друзья не виделись годами.
Тем человеком, который, можно сказать, заменил в сердце Пушкина умершего Дельвига, стал Павел Воинович Нащокин, "друг по душе".
Пушкин, знавший Нащокина еще с лицейских времен, тесно сближается с ним лишь после смерти Дельвига. В последние годы своей жизни Пушкин, по словам одного из своих ранних биографов, не имел друга более близкого, более любимого и преданного, чем Нащокин.
А между тем Нащокин не был ни литератором, ни мыслителем, ни политическим деятелем, а просто - типичным московским барином, жившим на широкую ногу, любителем кутежей, цыган и карт, что стяжало ему "почетную известность среди бонвиванов обеих столиц". Он щедро сорил деньгами, держал кошелек открытым для всех страждущих, часто проматывался в пух и прах, доходил чуть ли не до нищеты, но никогда не унывал, и вскоре возвращенный долг или неожиданно полученное наследство снова воскрешали его к прежней жизни.
Дом его - самый безалаберный во всей Москве, но и самый гостеприимный и хлебосольный. Пушкин, бывая в Москве в тридцатых годах, обычно останавливался у Нащокина и так описал его дом в одном из писем к жене: "Нащокин занят делами, а дом его такая бестолочь и ералаш, что голова кругом идет. С утра до вечера у него разные народы: игроки, отставные гусары, студенты, стряпчие, цыганы, шпионы, особенно заимодавцы. Всем вольный вход; всем до него нужда; всякий кричит, курит трубку, обедает, поет, пляшет; угла нет свободного - что делать? Между тем денег у него нет, кредита нет..."
Гоголь дополнил этот рассказ во втором томе "Мертвых душ", где изобразил Хлобуева, жившего по образу и подобию Нащокина: "Если "бы" кто заглянул в дом его, находившийся в городе, он бы никак не узнал, кто в нем хозяин. Сегодня поп в ризе служил там молебен, завтра давали репетицию французские актеры. В иной день какой-нибудь, не известный никому почти в дому, поселялся в самой гостиной с бумагами и заводил там кабинет, и это не смущало, не беспокоило никого в доме, как бы было житейское дело. Иногда по целым дням не бывало крохи в доме, иногда же задавали в нем такой обед, который удовлетворил бы вкусу утонченнейшего гастронома. Хозяин являлся праздничный, веселый, с осанкой богатого барина, с походкой человека, которого жизнь протекает в избытке и довольстве. Зато временами бывали такие тяжелые минуты, что другой давно бы на его месте повесился или застрелился"9.
При всем этом Павел Воинович был умен, остроумен, даровит, широко образован, имел тонкий художественный вкус, обладал обаянием, которому трудно было не поддаться.
И прав биограф Нащокина: у этой широкой и даровитой натуры все должно было выходить так колоритно, так полно стихийной удали и легкости, эта беззаботность среди тревог при живом уме и теплом сердце была до такой степени полна поэзии, что Пушкин не мог не быть очарован.
Он обладал талантом нравственно возвышаться над низкими обстоятельствами жизни, оставаясь всегда самим собой. По словам Анненкова, у него было редкостное умение сберечь человеческое достоинство, прямоту души, благородство характера, чистую совесть и неизменную доброту сердца в самых критических обстоятельствах жизни, на краю гибели, под ударами судьбы и несчастий, которые сам же на себя и накликал.
Некоторые биографические черты Нащокина, по-видимому, отражены в романе "Русский Пелам", задуманном, но не осуществленном Пушкиным.
Герой этого романа Пелымов, по замыслу Пушкина, - богатый и даровитый юноша, наделенный пылкими страстями и благородной душой. Кипучая натура бросает героя из одного увлечения в другое, запутывает его в чужие преступления, низводит его на время в мир полусвета, потом сближает с кружком будущих декабристов, - и всюду он быстро осваивается, всюду сохраняет ясность мысли и благородство души...
Пушкин не успел воплотить в жизнь свой замысел. Подобным замыслом впоследствии "заболел" Достоевский: "изобразить вполне прекрасного человека", прекрасного в самых дурных обстоятельствах, - и в результате явился в литературе князь Мышкин.
Впрочем, Пушкин мыслил своего "прекрасного человека" совсем иным, чем получился Мышкин. Пелымов, казалось бы, весь во власти и привычек и образа жизни "светской черни", ничем от нее не отличается внешне, но тем не .ленее, возвышаясь над ней неизмеримо, он нравственную чистоту, недюжинность, талантливость тщательно скрывает под обличьем такого же "доброго малого", как все. Безыскусственность, искренность, прямота - вот черты, которые Пушкин более всего ценил в своих друзьях. И ничто ему не было так отвратительно, как показная добропорядочность, маска елейности и ханжеского благочестия на лице порока.
Но вернемся к Нащокину. Не только по широте и ясности душевной был любезен Пушкину Павел Воинович. Он обладал, как уже говорилось, и умом самобытным, и тонким художественным вкусом, и интуитивным чутьем на людей. Был великолепным и остроумнейшим рассказчиком, умел живо, выпукло изобразить пикантные обстоятельства, в которые попадал, и многообразные характеры людей, с которыми сталкивала его судьба.
Для Пушкина, как для писателя, это был поистине кладезь, из которого он черпал полной мерой. В письмах к жене из московского дома Нащокина Пушкин признается, что "забалтывается с Нащокиным", наслаждается "нащокинскими разговорами", что "Нащокин мил до чрезвычайности... смешит меня до упаду", что без Нащокина "не с кем мне будет в Москве молвить слова живого, т. е. умного и дружеского".
Рассказами Нащокина навеяны сюжеты "Дубровского" и "Домика в Коломне". Именно при участии Нащокина Пушкин намеревался привлечь молодого Белинского к участию в "Современнике". Павел Воинович был знаком с Чаадаевым, дружен с Гоголем, Баратынским и другими выдающимися людьми своего времени.
В отношениях с Нащокиным проявилась одна характерная черта Пушкина. Будучи очарован широкой, даровитой натурой своего друга, наслаждаясь его рассказами, Пушкин не мог позволить, чтобы все это удивительное человеческое богатство пропало для литературы, для потомства.
Он одержим идеей заставить своего друга написать воспоминания, "мемории".
Засадить за письменный стол такого человека, как Нащокин, мудрено.
Но Пушкин настойчив и изобретателен. Он просит друга писать ему воспоминания в виде писем, настаивает на этих письмах, требует их.
Однажды под диктовку Нащокина начинает сам писать его "мемории", чтобы подтолкнуть нерадивого автора. Кое-какие записи Нащокина поэту удается наконец получить, и он редактирует их, переписывает, готовит к изданию.
Встречи с Нащокиным в Москве, разговоры с ним, дружеские излияния были отдушиной для Пушкина в последние годы его жизни. Ему всегда было необходимо тепло дружеского общения. Искреннюю привязанность Пушкин и находил в Нащокине, который любил трогательно и преданно "удивительного Александра Сергеевича", "моего славного Пушкина".
Этой взаимной любовью пронизана вся переписка друзей.
В 1831 году, проводя Пушкина в Петербург, Павел Воинович, тяжело страдая от разлуки, пишет вслед другу: "Ты не можешь себе представить, какое худое влияние произвел твой отъезд отсюда на меня, - я совершенно оробел, - расстройство нерв я более чувствую, чем когда-нибудь, всего боюсь - ни за что ни про што - не нахожу средств уединиться - одному же скучно... что со мной будет - право, не знаю - не стану говорить о привязанности моей к тебе - что же касается до привычки видеть и заниматься тобою, она без меры... Жить ты будешь счастливо, я в этом уверен, - следственно говорить и желать тебе мне нечего, не забудь меня, поминай меня, да не лихом - я с своей стороны тебе был друг искренний, по душе, или по чему другому, все равно. Сидя в карете, я плакал - и этому давнишнему удовольствию я тебе обязан".
Даже о других людях Нащокин судит по отношению их к Пушкину.
О Чаадаеве он сообщает поэту: "...человек весьма добрый - способен к дружбе, привязчив, честолюбив более, чем я - себя совсем не знает...
тебя очень любит - но менее, чем я..." О другом общем знакомом: "Он почти столь же тебя знает и любит, как и я, что доказывает, что он не дурак, тебя знать - не безделица".
Незадолго до трагической дуэли Пушкина суеверный Нащокин, словно предчувствуя недоброе, заказал два одинаковых золотых колечка с бирюзовыми камешками, как талисманы, предохраняющие от насильственной смерти. Из них одно он подарил Пушкину, другое носил сам. Рассказывали, что, торопясь на дуэль, Пушкин забыл надеть это колечко.
Трогательно и почти неправдоподобно звучит рассказ жены Нащокина о том, как Павел Воинович в своей московской квартире словно ощутил смертельный выстрел Дантеса, прозвучавший под Петербургом на Черной речке. В этот день он вдруг вошел к жене побледневший и страшно обеспокоенный:
- Я сейчас слышал голос Пушкина. Я слегка задремал на диване у себя в кабинете и вдруг явственно слышу шаги и голос: "Нащокин дома?"
Я вскочил и бросился к нему навстречу. Но передо мной никого не оказалось. Я вышел в переднюю и спрашиваю камердинера: "Модест, меня Пушкин спрашивал?" Тот, удивленный, отвечает, что, кроме его, никого не было в передней и никто не приходил... Это не к добру... С Пушкиным приключилось что-нибудь дурное!4 Поэт мечтал и после смерти быть рядом с другом:
- Знаешь, брат, ты вот все болеешь, может, скоро умрешь, так я подыскал тебе в Михайловском могилку сухую, песчаную, чтобы тебе было не сыро лежать, чтоб тебе и мертвому было хорошо, а когда умру я, меня положат рядом с тобой.
Нащокин надолго пережил Пушкина.
Кроме верных, преданных "друзей по душе", окружали Пушкина и друзья "сиюминутные" из числа бездумно веселящейся светской молодежи, офицерства. Таков был Никита Всеволожский, Алексей Вульф, Иван Beликопольский, Николай Алексеев. Пожалуй, наиболее яркий представитель этого типа приятелей Пушкина - граф Федор Иванович Толстой, по прозвищу Американец.
Лев Толстой как-то отозвался о своем дальнем родственнике (Американец двоюродный дядя великого писателя): "необыкновенный, преступный и привлекательный человек". Он был значительно старше Пушкина и ко времени их знакомства в 1818 - 1819 годах имел уже легендарную биографию. Он побывал в кругосветном плавании с экспедицией адмирала И. Ф. Крузенштерна. За буйное поведение, хулиганские выходки и строптивость его высадили на один из островов около Аляски (отсюда и прозвище - Американец), где он прожил среди местного населения несколько месяцев.
Свою подмоченную репутацию Толстой восстановил в боевых кампаниях Отечественной войны, где проявил безумную храбрость и смекалку.
После войны вышел в отставку, жил в Москве на широкую ногу, играл в карты и отчаянно дрался на дуэлях. В обоих этих занятиях бывал невероятно удачлив.
У Американца-Толстого много общего с Нащокиным, с которым он, кстати, был особенно дружен. Яркая, одаренная, недюжинная натура, человек, наделенный нечеловеческой энергией, волей, самообладанием, умом и растрачивающий себя в "удушливой пустоте и немоте русской жизни"
(А. И. Герцен)...
Герцен познакомился с Американцем уже после смерти Пушкина и так описывал его: "Один взгляд на наружность старика, на его лоб, покрытый седыми кудрями, на его сверкающие глаза и атлетическое тело показывал, сколько энергии и силы было ему дано от природы. Он развил одни буйные страсти, одни дурные наклонности, и это не удивительно:
всему порочному позволяют у нас развиваться долгое время беспрепятственно... Он буйствовал, обыгрывал, дрался, уродовал людей, разорял семейства... Женатый на цыганке, известной своим голосом и принадлежавшей к московскому табору, он превратил свой дом в игорный, проводил все время в оргиях, все ночи за картами..."16 Вместе с тем в молодости он слыл вольнодумцем и "горячей головой", громче всех "шумел" на офицерских сходках. Это о нем говорит Репетилов в "Горе от ума":
Но голова у нас, какой в России нету,
Не надо называть, узнаешь по портрету:
Ночной разбойник, дуэлист,
В Камчатку сослан был, вернулся алеутом,
И крепко на руку нечист;
Да умный человек не может быть не плутом.
Когда ж об честности высокой говорит,
Каким-то демоном внушаем:
Глаза в крови, лицо горит,
Сам плачет, и мы все рыдаем.
Американец, конечно, узнал себя в этом портрете и, встретив Грибоедова, сделал обиженную мину:
- Зачем ты обо мне написал, что я крепко на руку нечист? Подумают, что я взятки брал. Я взяток отродясь не брал.
- Но ты же играешь нечисто, - заметил Грибоедов.
- Только-то? Ну ты так бы и написал, - ответил Толстой и, собственноручно поправив строку Грибоедова на "В картишках на руку нечист", снабдил ее примечанием: "Для верности портрета сия поправка необходима, чтобы не подумали, что ворует табакерки со стола..."12 Будучи нечист на руку, Американец охотно разглагольствовал о чести, был умен, проницателен, широко образован, говорил на нескольких тзыках, любил музыку и литературу, много читал, вращался среди поэтов и артистов. Он запросто, по-приятельски общается с Пушкиным, Грибоедовым, Чаадаевым, впоследствии с Герценом. Жуковский к нему благоволит, Нащокин его любит.
Толстой - добрый малый, охотно помогает близким, не раздумывая вступается за честь друзей, рискуя собственной жизнью.
Однажды приятель Толстого попросил его быть секундантом на дуэли.
Толстой согласился, дуэль назначили на другой день в 11 часов утра.
В назначенное время дуэлянт явился к Американцу и застал его спящим.
Гот отмахнулся спросонья. Приятель напомнил:
- Разве ты забыл, что обещал быть моим секундантом?
- Это уже не нужно. Я его убил, - ответил Американец, позевывая.
Оказалось, что накануне он сам вызвал обидчика своего друга на дуэль, условился стреляться в 6 часов утра, убил его и спокойно лег спать24.
Один из многочисленных друзей Американца так отзывался о нем уже после его смерти, в разговоре с молодой дамой:
- Таких людей уж нет. Если б он вас полюбил и вам бы захотелось вставить в браслет звезду с небес, он бы ее достал. Для него не было невозможного, и все ему покорялось. Клянусь вам, что в его присутствии вы не испугались бы появления льва.
На склоне лет Федор Толстой стал суеверен. Тени убитых на дуэлях не давали ему покоя. Убитых было одиннадцать человек! Толстой аккуратно записал все их имена. У него было двенадцать детей, но одиннадцать из них умерли один за другим в младенчестве. И со смертью каждого ребенка Американец вычеркивал из своего списка фамилию убитого на дуэли и писал "квит". Когда он вычеркнул таким образом последнюю фамилию, то сказал:
- Ну, слава богу! Хоть мой курчавый цыганеночек будет жить12.
Ребенок действительно остался жив.
С таким-то человеком и столкнула судьба Пушкина накануне его ссылки.
Поэт потянулся к этой своеобразной личности, к человеку, о котором Вяземский в 1818 году написал восхитившие поэта строчки:
Под бурей рока - твердый камень!
В волненьи страсти - легкий лист...
Знакомство с Американцем чуть не стало роковым в жизни поэта.
Толстой решил посмеяться над Пушкиным и распустил по Петербургу сплетню, будто поэта вызвали в тайную канцелярию и высекли за вольнолюбивые стихи. Для чести дворянина такая сплетня была убийственной.
Можно представить себе, как потрясен был Пушкин. Ему казалось, что из этой позорной ситуации есть только два выхода: или покончить с собой, или убить императора Александра. Некоторое время он всерьез вынашивал планы на этот счет.
Имени клеветника Пушкин тогда не знал, он узнал его, будучи в кишиневской ссылке. С тех пор жажда мщения овладела его душой. В течение шести лет он усердно упражняется в стрельбе из пистолета, а чтобы натренировать руку, носит на прогулках тяжелую трость.
Вернувшись в сентябре 1826 года из ссылки, Пушкин просит С. А. Соболевского передать вызов на дуэль Толстому. Однако обида в душе поэта уже поостыла, да и Соболевский употребил все свое влияние, чтобы отговорить друга от дуэли, которая наверняка имела бы кровавый исход:
оба противника стреляли без промаха.
Короче говоря, противников помирили, и поэт снова раскрыл свою доверчивую душу Американцу. Его он через некоторое время попросил быть посредником в сватовстве к Наталье Николаевне Гончаровой.
Коварное предательство человека, которого он считал своим близким другом, все же долгое время было источником тяжелых переживаний для поэта.
Считается, что в стихотворении "Демон" Пушкин имел в виду Александра Раевского. Но сам поэт это отрицал, подразумевая собирательность образа "демона". Здесь, может быть, не только черты Раевского, но и черты Федора Толстого:
Неистощимой клеветою
Он провиденье искушал;
Он звал прекрасное мечтою;
Он вдохновенье презирал;
Не верил он любви, свободе;
На жизнь насмешливо глядел - И ничего во всей природе Благословить он не хотел.
Незадолго до создания этого стихотворения Пушкин писал Вяземскому о своем намерении "резкой обидой отплатить за тайные обиды человека, с которым расстался я приятелем и которого с жаром защищал всякий раз, как представлялся тому случай". Это намерение Пушкин реализовал в едких строчках, адресованных Толстому в послании "К Чаадаеву". И не только в них. Толстой долго еще мучил воображение поэта. Черты Американца явственно проглядывают в Зарецком - секунданте Владимира Ленского.
И не из-за таких ли "друзей", как Американец, как Александр Раевский, Пушкин, чье сердце было создано для дружбы, жило и питалось ею, пишет такие горькие, выстраданные строки:
Что дружба? Легкий пыл похмелья,
Обиды вольный разговор,
Обмен тщеславия, безделья
Иль покровительства позор.
Случайно ли, что Пушкин ни разу не изобразил в своих произведениях верной, преданной, самоотверженной дружбы (если не считать лирических обращений к лицейским товарищам), а так часто и настойчиво возвращался к теме соперничества, коварства и предательства в отношениях друзей?
Вспомним Ленского и Онегина, Моцарта и Сальери, Гринева и Швабрина...
Вспомним, например, такие строки из романа в стихах:
Я только в скобках замечаю,
Что нет презренной клеветы,
На чердаке вралем рожденной
И светской чернью ободренной,
Что нет нелепицы такой,
Ни эпиграммы площадной,
Которой бы ваш друг с улыбкой,
В кругу порядочных людей,
Без всякой злобы и затей,
Не повторил стократ ошибкой;
А впрочем, он за вас горой,
Он вас так любит... как родной!
Шли годы, круг друзей, добрых приятелей, единомышленников поэта становился все уже и уже. "Иных уж нет, а те далече..." К моменту трагической развязки своей жизни поэт оказался почти в полном одиночестве. Пущин и Кюхельбекер - в ссылке, Пестель и Рылеев - повешены, Дельвиг умер, Нащокин и Чаадаев - в Москве, Соболевский - за границей, с Вяземским и Жуковским отношения в последние месяцы жизни поэта как-то охладились. Одно утешение: во встречах и беседах на исторические и литературные темы с А. И. Тургеневым, с В. Ф. Одоевским, хлопоты с изданием "Современника".
Душу излить было некому.
Вяземский нашел в себе мужество написать после смерти поэта знаменательные строки: "Пушкин не был понят при жизни не только равнодушными к нему людьми, но и его друзьями. Признаюсь и прошу в том прощения у его памяти"25.
"Я УДАРИЛ ОБ НАКОВАЛЬНЮ РУССКОГО ЯЗЫКА...)
...И тяжким, пламенным недугом
Была полна моя глава:
В ней грезы нудные рождались;
В размеры стройные стекались
Мои послушные слова
И звонкой рифмой замыкались.
В гармонии соперник мой
Был шум лесов, иль вихорь буйный,
Иль иволги напев живой,
Иль ночью моря гул глухой,
Иль шепот речки тихоструйной.
(А. ПУШКИН. "РАЗГОВОР КНИГОПРОДАВЦА С ПОЭТОМ", 1824 г.)
Биографов Пушкина всегда поражает, как рано возмужал его гений.
Создается впечатление, будто Пушкин просто родился поэтом, что он сразу, как Афина, античная богиня мудрости, явился миру во всем блеске своего поэтического вооружения. Известный советский писатель и литературовед Юрий Тынянов писал даже, что "у Пушкина не было ученичества в том смысле, как оно было, например, у Лермонтова"26.
Это, конечно, преувеличение. Период ученичества у Пушкина, разумеется, был, только он необычайно сильно сжат во времени. Он начался еще в раннем детстве: ведь Пушкин, по свидетельству его брата Льва, уже на восьмом году жизни "сочинял на французском языке маленькие комедии и эпиграммы на своих учителей"4. Он продолжался и в первые лицейские годы, в стихах того времени звучит подражание и Державину, и Батюшкову, и дяде Василию Львовичу. Но вместе с тем все сильнее пробиваются уже и собственно пушкинские интонации.
Само по себе столь раннее пробуждение призвания у великих поэтов скорее не исключение, а правило. Да и в Лицее с самого первого курса чуть ли не все увлечены поэзией, чуть ли не все пишут стихи.
Пушкин, однако, среди них сразу и первый. "При самом начале - он наш поэт"4, - вспоминал Иван Пущин. Дельвиг и Кюхельбекер предвидели в молодом своем друге будущего гения. Всеобщее увлечение поэзией среди лицеистов подогревалось Пушкиным. А. Д. Илличевский, которого иные ставили в Лицее как стихотворца выше Пушкина, признавался в письме к своему приятелю весной 1812 года, то есть всего через полгода после поступления в Лицей: "Что касается до моих стихотворческих занятий, я в них успел чрезвычайно, имея товарищем одного молодого человека (Пушкина. - Г. В.), который, живши между лучшими стихотворцами, приобрел много в поэзии знаний и вкуса... и, читая мои прежние стихи, вижу в них непростительным ошибки. Хотя у нас, правду сказать, запрещено сочинять, но мы с ним пишем украдкою..."27 Сочинять вскоре было разрешено, более того, "сочинительство" всячески поощрялось. В Лицее выходили рукописные журналы с карикатурами, эпиграммами, рассказами и стихами лицеистов. Составлялись "лицейские антологии" - сборники стихотворений.
С. Д. Комовский вспоминал, что Пушкина не только в часы отдыха, но и в классах, и даже во время молитвы можно было видеть сочиняющим стихи: "...и тогда лицо его то помрачалось, то прояснялось, смотря по роду дум, кои занимали его в минуты вдохновения... от нетерпения он грыз обыкновенно перо и, насупя брови, надувши губы, с огненным взором читал про себя написанное"4.
Подлинная слава Пушкина как поэта зажглась в 1815 году, после прочтения на экзамене в присутствии Г. Р. Державина "Воспоминания в Царском Селе". Маститый поэт и царедворец был в восторге от стихов юного Пушкина, хотел его обнять. "Меня искали, но не нашли", - вспоминал Пушкин.
Вскоре Пушкин уже на дружеской ноге с В. Жуковским, П. Вяземским, П. Чаадаевым, К. Батюшковым. Он с ними - как равный с равными.
Жуковский, бывший в зените своей литературной известности, совершенно очарован встречей с юным Пушкиным и пишет Вяземскому: "Я сделал еще приятное знакомство с нашим молодым чудотворцем Пушкиным.
Я был у него на минуту в Сарском селе. Милое, живое творенье! Он мне обрадовался и крепко прижал руку мою к сердцу. Это надежда нашей словесности. Боюсь только, чтобы он, вообразив себя зрелым, не помешал себе созреть! Нам всем надобно соединиться, чтобы помочь вырасти этому будущему гиганту, который всех нас перерастет. Ему надобно непременно учиться и учиться не так, как мы учились! Боюсь я за него этого убийственного Лицея - там учат дурно! Учение, худо предлагаемое, теряет прелесть для молодой пылкой души, которой приятней творить, нежели трудиться и собирать материал для солидного здания! Он истощит себя.
Я бы желал переселить его года на три, на четыре в Геттинген или в какой-нибудь другой немецкий университет! Даже Дерпт лучше Сарского села. Он написал ко мне послание, которое отдал мне из рук в руки, - прекрасное! Это лучшее его произведение! Но и во всех других виден талант необыкновенный! Его душе нужна пища! Он теперь бродит около чужих идей и картин. Но когда запасется собственными, увидишь, что из него выйдет!"28 С этой встречи Пушкин обрел в Жуковском своего духовного отца, наставника и друга на всю жизнь. Василий Андреевич любовно и заботливо следит отныне за каждым шагом Пушкина и всегда готов прийти ему на помощь, дать совет, поддержать, выручить, пожурить, предостеречь, похлопотать. А главное добрая душа Василий Андреевич, одним из первых оценивший Пушкина, всегда сердцем болеет за то, чтобы этот гений развернулся в полную силу, чтобы Сверчок (прозвище Пушкина по литературному обществу "Арзамас") стал Орлом.
Вот образец милейшего письма Жуковского Пушкину:
"Ты уверяешь меня, Сверчок моего сердца, что ты ко мне писал, писал и писал - но я не получал, не получал и не получал твоих писем... Обнимаю тебя за твоего "Демона". К черту черта! Вот пока твой девиз.
Ты создан попасть в боги - вперед. Крылья у души есть! Вышины она не побоится, там настоящий ее элемент! дай свободу этим крыльям, и небо твое. Вот моя вера. Когда подумаю, какое можешь состряпать для себя будущее, то сердце разогреется надеждою за тебя. Прости, чертик, будь ангелом... Быть сверчку орлом и долететь ему до солнца"28.
Факт остается фактом: крупнейшие поэты России склонили свои увенчанные лаврами головы перед юношей Пушкиным, едва только он появился на литературном Парнасе. Не только "старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил".
Василий Жуковский жалуется, что Пушкин "мучит" его "своим даром, как привидение", и в 1820 году Сверчку-Пушкину дарит свой портрет с надписью: "Победителю-ученику от побежденного учителя..."
Николай Карамзин, признанный глава русской литературы начала века, специально приезжает в Лицей в 1816 году, чтобы приветствовать Пушкина: "Пари, как орел, но не останавливайся в полете".
Иван Дмитриев, современник Державина и соперник его по поэтической славе, называет лицейские стихи Пушкина "прекрасным цветком поэзии".
Константин Батюшков, один из создателей русской лирики, перед которым юный поэт благоговел, был потрясен стремительным взлетом пушкинского гения. Прочитав стихотворение "Юрьеву" (1820), где были приводившиеся уже строки:
А я, повеса вечно праздный,
Потомок негров безобразный,
Взращенный в дикой простоте,
Любви не ведая страданий,
Я нравлюсь юной красоте
Бесстыдным бешенством желаний,
Батюшков в порыве восхищения и доброй зависти воскликнул:
- О! как стал писать этот злодей!
Еще раньше князь Петр Вяземский - известный поэт, литературный критик, острослов, ставший вскоре одним из ближайших друзей поэта, писал Жуковскому о "чертенке-племяннике": "Стихи чертенка-племянника чудесно-хороши. В дыму столетий! Это выражение - город. Я все отдал бы за него, движимое и недвижимое. Какая бестия! Надобно нам посадить его в желтый дом: не то этот бешеный сорванец нас всех заест, нас и отцов наших (Вяземский имеет в виду "отцов" по поэзии, то есть, очевидно, Державина, Дмитриева, Батюшкова. - Г. В.). Знаешь ли, что Державин испугался бы дыма столетий? о прочих и говорить нечего"2.
Чем же так пленил Пушкин в своих стихах именитых современниковпоэтов? В чем состояло его новаторство? И затем поставим вопрос шире:
чем вообще обязана ему русская культура?
Ответим сразу же на последний вопрос: да тем обязана, что, собственно говоря, с Пушкина она, русская культура, и начинается как культура современная, как культура, к которой мы сами принадлежим, которой мы воспитаны, которая нас с детства окружает. Пушкин первый заговорил в поэзии так, как говорим мы сейчас, образовал, сформировал стихию народного языка нашего, показав все его выразительные возможности, его пластичность и гармоничность, он первым выразил тот богатейший мир чувств и мыслей, который стал нашим миром.
С Пушкина началась культура, которая, впитав, усвоив все достижения собственной и всей общеевропейской духовной жизни, на этой основе полно раскрывает особенности истинно самобытные, выражает подлинно русское мироощущение и тем самым обогащает и мировую культуру.
Пушкин - это та вершина, к которой дороги ведут со всех концов мироздания и с которой открывается взгляд к далеким горизонтам будущего.
Дальнейший путь уже возможен был только с этой вершины, им причудливо двигалась последующая русская литература, порой удаляясь от Пушкина, отталкиваясь от него, полемизируя с ним, отрицая его, но всегда, вольно или невольно, отмеряя свои шаги от этой исходной точки, от того рубежа, водораздела, который положен был Пушкиным.
Все реки русской литературы отныне берут начало с этого водораздела, все они питаются на этой вершине, и хотя разбегаются прочь, в разные стороны, но несут в себе заряд, темп, скорость, полученные там, на вершине. Вот почему с Пушкина культура русская пошла шагами исполинскими.
Пушкин для русской культуры-был тем, чем был Шекспир для английской, чем был Гете для немецкой. Он - основоположник русской литературы как явления общемировой значимости, литературы, прокладывающей новые пути общечеловеческому искусству.
Но спросим опять - какие же именно новые пути? В чем это новое?
Ведь были в России и до Пушкина большие поэты. Ведь были же у нас Кантемир, Ломоносов, Державин, Радищев, Фонвизин, были Тредиаковский, Сумароков, Княжнин, Востоков, Богданович. Старшими современниками Пушкина были и Жуковский, и Батюшков, и Крылов, и Дмитриев, и десятки других, теперь уже полузабытых, а тогда весьма модных писателей и поэтов. Пушкин у всех у них учился, он благодарно впитывал в себя каждый удачный поэтический образ, развивая собственную образную систему.
Уже в лицейских стихах обнаружилось явно то качество, которое можно назвать высоким артистизмом поэта, то есть тончайшим художественным вкусом, необыкновенно развитым чувством гармоничности, которое словно водит пером поэта, оберегая его от малейших диссонансов, от нарушения ритмики, размера, тональности. Пушкинский стих хочется сравнить со статуэткой античного мастера. Здесь все так же изящно, законченно, пластично, здесь та же воплощенная гармония, уравновешивающая противоположности, так что минор сменяется мажором, грусть жизнерадостным аккордом ("Печаль моя светла").
Античность несомненно отозвалась в пушкинских стихах. Но не в прямом подражании, не в тяжеловесных гекзаметрах, которыми тогда некоторые поэты экспериментировали, а в легчайших и звучных поэтических формах. Но это не просто "гладкие стихи", это не холодный мрамор. Это стихи обжигающие, опьяняющие, заражающие, исповедальнические, неизменно искренние и в то же время часто - трибунные, громкие, ораторские. Их можно петь, и их хочется читать во весь голос. Их можно шептать.
Нам сейчас трудно себе представить, какой переворот в умах, в воззрениях, вкусах современников, в духовной жизни общества произвела поэзия Пушкина, каким это было новым, неслыханным на Руси явлением!
"Неслыханным" - это выражение Белинского.
Всего через несколько лет после смерти Пушкина он, оглядывая с близкого тогда временного расстояния творческий путь поэта, сказал: "Явись теперь на Руси поэт, который был бы неизмеримо выше Пушкина, его появление уже не могло бы наделать столько шума, возбудить такой общий, такой страстный энтузиазм, потому что после Пушкина поэзия уже не невиданная, не неслыханная вещь"29.
Значит, чтобы понять, чем явилась для России поэзия Пушкина, нужно понять, что же было до него. Чтобы осознать, "как стал писать этот злодей", надо представить себе, как писали до него, что за литература была тогда на Руси.
XVIII век, век Просвещения, создал по французскому образцу своеобразный идеал поэзии; ее задачей считалось либо поучение, морализирование, изложение в стихах научных истин, открытий, то есть дидактика и риторика, либо - комплиментарное воспевание в торжественных одах крупных исторических событий, военных побед, восхождения на престол правителей, их "славных деяний".
Преимущественно в этих двух узких берегах и двигалась русская поэзия в течение всего XVIII века от Кантемира и Ломоносова до Фонвизина и Державина (талантливейшего из русских поэтов XVIII века, давшего первые образцы истинной лирики).
Поэт, словно склоняясь в почтительном реверансе перед царем или героем, в выспренних выражениях превозносил его заслуги. Он ораторствовал, голос его гремел, он, "восторгом грудь питая", употреблял выражения только "в высоком штиле".
Подобная поэзия была искусственной и часто уродливой пересадкой с чужой почвы, чурающейся родного языка, "корчащей" его на манер латинского, немецкого, французского.
Для современного читателя оды Ломоносова и Тредиаковского звучат куда более архаично, чуждо, мертво, чем оды античных поэтов, которых в России брали за образец.
Поэтический язык изобиловал церковнославянскими выражениями, латинизмами и галлицизмами, условностями и не имел ничего общего с тем языком, которым говорил, пел свои песни, сказывал свои сказки народ.
Тут надобно иметь в виду особенности культурного развития России.
На протяжении почти всего XVIII века поэзия, драматургия у нас были придворными. Голос поэтов звучал в дворцовых залах, пьесы ставились тоже, как правило, лишь для двора. Сколько-нибудь широкой читающей публики на Руси еще не было. Да и что было читать? Романов и повестей русских не было. Печать еще не осознала своей высокой миссии - выразителя общественного мнения. Мнение выражалось только царское. Провинциальное дворянство в большинстве своем было неграмотным и малограмотным, а столичное вельможное дворянство чуралось как проказы русского языка и изъяснялось, читало, мыслило по-французски, посылало "недорослей" своих за наукой в Германию, а за искусством - во Францию.
Основанная еще Петром I, Академия наук имела нескольких выдающихся ученых, но влияние их на интеллектуальное развитие общества не могло быть сколько-нибудь значительным. Учебные заведения высшего типа были лишь в Москве да Петербурге, и общее количество обучающихся в них составляло едва несколько сотен. К тому же обучение было по преимуществу либо военизированным, либо богословским.
Положение начало меняться в конце XVIII века. Усилия первых русских литераторов и просветителей давали свои плоды. Нация пробуждалась к духовной жизни. Появляются первые литературные журналы, альманахи, светские книги. В 1802 году Н. М. Карамзин опубликовал статью "О книжной торговле и любви ко чтению в России", где привел любопытные цифры и факты, свидетельствующие о глубоких переменах на рубеже двух веков.
"За 25 лет перед сим, - писал он, - были в Москве две книжные лавки, которые не продавали в год и на 10 тысяч рублей. Теперь их 20, и все вместе выручают они ежегодно около 200000 рублей. Сколько же в России прибавилось любителей чтения? Это приятно всякому, кто желает успехов разума и знает, что любовь ко чтению всего более им способствует"30.
Выдающийся русский просветитель времен Екатерины Н. И. Новиков был в Москве главным распространителем книжной торговли. До него, по словам Карамзина, расходилось московских газет не более 600 экземпляров.
Новиков сделал их гораздо богаче содержанием, прибавил в виде бесплатного приложения "Детское чтение". "Число пренумерантов [Пренумерант (архаичн.) - подписчик.] ежегодно умножалось и лет через десять дошло до 4000. С 1797 года газеты сделались важны для России высочайшими императорскими приказами и другими государственными известиями, в них вносимыми; и теперь расходится московских около 6000; без сомнения, еще мало, когда мы вообразим величие империи, но много в сравнении с прежним расходом; и едва ли в какой-нибудь земле число любопытных так скоро возрастало, как в России. Правда, что еще многие дворяне и даже в хорошем состоянии не берут газет; но зато купцы, мещане любят уже читать их. Самые бедные люди подписываются, и самые безграмотные желают знать, что пишут из чужих земель! Одному моему знакомцу случилось видеть несколько пирожников, которые, окружив чтеца, с великим вниманием слушали описание сражения между австрийцами и французами. Он спросил и узнал, что пятеро из них складываются и берут московские газеты, хотя четверо не знают грамоте; но пятый разбирает буквы, а другие слушают"30.
Что-то действительно сдвинулось в духовной жизни России, открывались новые пути и возможности для ее развития, пробуждались дремавшие ранее интеллектуальные силы. Приходили в движение, включались в духовное брожение новые пласты русского общества: мелкопоместное дворянство, чиновный люд, состоятельные и предприимчивые мещане. Литература ощущала токи живой жизни.
Все это явно обнаружилось значительно позднее, а пока новые веяния в культурной жизни были еще очень слабы и робки. Так называемое образованное русское общество все еще было чужеземцем среди своего собственного народа.
Литературный язык русский еще надлежало создать. Н. М. Карамзин, который почувствовал это одним из первых, писал в статье "Отчего в России мало авторских талантов": "Француз, прочитав Монтаня, Паскаля, 5 или 6 авторов века Людовика XIV, Вольтера, Руссо, Томаса, Мармонтеля, может совершенно узнать язык свой во всех формах; но мы, прочитав множество церковных и светских книг, соберем только материальное или словесное богатство языка, которое ожидает души и красот от художника.
Истинных писателей было у нас еще так мало, что они не успели дать нам образцов во многих родах; не успели обогатить слов тонкими идеями; не показали, как надобно выражать приятно некоторые, даже обыкновенные, мысли... Одним словом, французский язык весь в книгах (со всеми красками и тенями, как в живописных картинах), а русский только отчасти, французы пишут как говорят, а русские обо многих предметах должны еще говорить так, как напишет человек с талантом"30.
Писатели жаловались, что образованная публика признает только все французское, а публика эта сетовала, что и рада бы читать по-русски, да нечего. Героиня неоконченного пушкинского романа "Рославлев" так и говорит: "Дело в том, что мы и рады бы читать по-русски, но словесность наша, кажется, не старее Ломоносова и чрезвычайно еще ограниченна.
Она, конечно, представляет нам несколько отличных поэтов, но нельзя же ото всех читателей требовать исключительной охоты к стихам. В прозе имеем мы только "Историю Карамзина"; первые два или три романа появились два или три года назад, между тем как во Франции, Англии и Германии книги одна другой замечательнее следуют одна за другой. Мы не видим даже и переводов; а если и видим, то, воля ваша, я все-таки предпочитаю оригиналы. Журналы наши занимательны для наших литераторов. Мы принуждены всё, известия и понятия, черпать из книг иностранных; таким образом, и мыслим мы на языке иностранном (по крайней мере все те, которые мыслят и следуют за мыслями человеческого рода).
В этом признавались мне самые известные наши литераторы. Вечные жалобы наших писателей на пренебрежение, в коем оставляем мы русские книги, похожи на жалобы русских торговок, негодующих на то, что мы шляпки наши покупаем у Сихлера и не довольствуемся произведениями костромских модисток".
Подобно этой героине, Татьяна Ларина, как мы помним
...по-русски плохо знала.
Журналов наших не читала
И выражалася с трудом
На языке своем родном,
Итак, писала по-французски...
Что делать! повторяю вновь:
Доныне дамская любовь
Не изъяснялася по-русски.
Доныне гордый наш язык
К почтовой прозе не привык.
С наступлением XIX века литература наша из дворцовой становится салонной, круг образованных людей расширяется. Стихи, басни, эпиграммы, романсы звучат теперь во многих барских гостиных. Появляются первые лирические поэмы, закладываются основы литературной русской прозы.
Популярными становятся ухарские гусарские песни, которые и сочиняются самими гусарскими офицерами. Расходятся в списках озорные, часто нецензурные "поэмки", пользующиеся шумным успехом у светской молодежи.
Сергей Львович и Василий Львович Пушкины в числе этой молодежи и сами "балуются" не без успеха салонными стихами. О характере и уровне этой поэзии дает представление такое, например, буриме Василия Львовича:
Чем я начну теперь? Я вижу, что - баран
Нейдет тут ни к чему, где рифма - барабан;
Известно, вам, друзья, что галка не - фазан,
И что в поэтах я казак, а не - гетман,
Но вас душой люблю и это не - обман...
...Что наша жизнь? - Роман,
Что наша смерть? - Туман,
А лучше что всего? - Бифштекс и - лабардан.
Поэзия все еще творилась не для печати, не для широкой публики, а для круга близких и знакомых. Считалось дурным тоном отдавать свои творения в печать. На литераторов, продававших свои произведения издателям, смотрели с высокомерным презрением. И все же профессиональных писателей и журналистов становилось все больше.
Русская литература училась пробовать себя в новой тональности, прислушиваясь к звучанию родной, не чужеземной речи. Державин, Фонвизин, Богданович, Карамзин, Дмитриев, Крылов, Жуковский, Батюшков стояли на рубеже XVIII - XIX веков у истоков той революции в языке, которую завершил Пушкин.
С именем Николая Михайловича Карамзина связан новый период русской литературы в первые полтора десятилетия XIX века. Он попытался оживить мертвый парадный язык писателей живым человеческим чувством, вниманием к интимным душевным переживаниям. Это тоже было заимствование модных чужеземных веяний, попыткой пересадить на русскую почву английский и французский сентиментализм. Попытка не увенчалась успехом, но открыла перед русской литературой новый, не исследованный ею мир - мир внутренней жизни, тонких движений человеческой души.
Ко времени вступления в литературу Пушкина в разгаре была борьба двух литературных течений: "архаистов", ратовавших за избавление русского языка от чужеземного влияния и видевших это избавление в возврате к церковнославянской терминологии, и так называемых "стилизаторов" или "карамзинистов", объединившихся вскоре в литературный клуб "Арзамас".
Архаисты, главой которых был А. С. Шишков, "громоздили громадье"
псевдославянских од и трагедий и настойчиво предлагали всюду заменять иностранные слова русскими, часто искусственными, надуманными, уродливыми словообразованиями. Пушкин потешался над предложением Шишкова употреблять вместо "тротуар" - "топталише", вместо "фонтан" - "водомет", вместо "бильярдный кий" - "шаротык", вместо "целуй меня" - "да лобжет мя лобзанием".
Со своей стороны "шишковисты" высмеивали слезливый тон и вычурный, витиеватый, "изысканный" стиль "карамзинистов", изобиловавший условными украшениями стихотворства. Помните, у Грибоедова, который был близок к "шишковистам":
Словечка в простоте не скажут, все с ужимкой...
Пушкин, в лицейской своей молодости благоговевший перед Карамзиным и зло задиравший "архаистов", вскоре отошел от "односторонней"
позиции и уже в 1822 году подверг резкой критике манеру писать "с ужимкой", которая стала модной и заполнила журналы.
Считалось, что негоже литератору написать прозаическое слово "лошадь", - он выводил: "Благороднейшее изо всех приобретений человека было сие животное гордое, пылкое и т. д.". Считалось, что нельзя упомянуть слово "дружба", не прибавив: "сие священное чувство, коего благородный пламень..." Нужно было сказать: "рано поутру", а они высокопарно изрекали: "едва первые лучи восходящего солнца озарили восточные края лазурного неба". Если какой-нибудь рецензент хотел сказать нечто об актрисе, он бойко выводил: "Сия юная питомица Талии и Мельпомены, щедро одаренная Аполлоном". "Боже мой, - восклицал Пушкин, приведя эти строки, - да поставь - эта молодая хорошая актриса - и продолжай..."
Впрочем, по вычурности, искусственности, усложненности язык "шишковистов" никак не уступал языку "карамзинистов". Чистый литературный русский язык еще не явился миру во всей своей ясности. Он только "вылупливался", только сбрасывал скорлупу в комедиях Фонвизина, в баснях Крылова, в балладах Жуковского, в лирике Батюшкова.
Жуковский и Батюшков - прямые учителя Пушкина в поэзии. В их творчестве русский литературный язык приобрел легкость, мелодичность, гибкость и вместе с тем способность выражать тонкие душевные переживания. В ранних стихах Пушкина можно обнаружить влияние обоих поэтов:
он впитал в себя их поэтические достижения. Но насколько стих Пушкина богаче, многограннее, ярче по сравнению с многословной мистической музой Жуковского, насколько он совершеннее художественно изящных и легких, как мотыльки, стихов Батюшкова! Изящность и легкость Батюшкова, как и пластичность, напевность Жуковского, только в пушкинском стихе и выявились вполне и определенно.
И ранний Жуковский и в еще большей степени Батюшков грешили, случалось, риторикой, пространным пустым краснословием, когда вообще-то поэту сказать нечего. Стих их порой назидал и поучал. Пушкин от всего этого поразительно быстро избавился.
С Пушкиным впервые появились на Руси стихи, которые бросились читать все, владевшие грамотой, которые писались русским поэтом для всякого русского, понятны были всем сословиям. Стихи Пушкина переписывались, заучивались наизусть, перелагались на музыку, пелись как романсы и как народные песни. Вышли в свет поэмы "Руслан и Людмила", "Цыганы", "Кавказский пленник", наконец "Евгений Онегин", "Полтава", чудесные пушкинские сказки. Впервые русский национальный характер, русская жизнь выразились с такой огромной художественной силой в поэзии.
Как вдруг раскрылось богатство и красота русского языка, который, оказывается, мог превратить в высокую поэзию самые обыденные, самые "низкие" темы! Мужицкий, бурлацкий, кучерской язык оказался языком необыкновенной выразительности, красоты, пластичности, художественности. Это было какое-то чародейство, превращение лягушки в красавицуцаревну.
Это в самом деле был уже язык не салонов, не дворцовых зал, а художественно обработанный язык русского народа.
Литературные староверы были возмущены им, он оскорблял их слух.
Смешно нам сейчас читать, но тогда находились критики, которые сурово выговаривали Пушкину за то, что он употребил в "Евгении Онегине"
"мужицкое" слово "корова", а в "Полтаве" такие "низкие", "бурлацкие"
выражения, как "усы", "визжать", "вставай", "рассвет", "ого", "пора".
Когда вышла в свет поэма "Руслан и Людмила", вызвавшая много ожесточенных споров, один из этих "староверов", брюзжа и негодуя, сравнивал в "Вестнике Европы" появление пушкинской поэмы с такой картиной: "Если бы в Московское благородное собрание как-нибудь втерся (предполагаю невозможное возможным) гость с бородою, в армяке, в лаптях и закричал бы зычным голосом: здорово, ребята! Неужели бы стали таким проказником любоваться! Бога ради, позвольте мне, старику, сказать публике посредством вашего журнала, чтобы она каждый раз жмурила глаза при появлении подобных странностей".
Раздраженный гонитель Пушкина и не подозревал, как верно и точно он изобразил этой картинкой явление на Руси народного поэта. В самом деле, словно в напудренное, расфранченное "благородное собрание", говорящее по-французски вперемежку с искусственными, на чужой манер построенными русскими галантными фразами, вдруг ворвался, распахнув широко двери, некто юный и гаркнул с озорной улыбкой:
- Здорово, ребята! Гоже ли нам все рядиться в чужое? Не пора ль заговорить попросту, по-русски?
Перечитаем, вдумаемся в известные с детства строки:
Наша ветхая лачужка
И печальна и темна.
Что же ты, моя старушка,
Приумолкла у окна?
Или бури завываньем
Ты, мой друг, утомлена,
Или дремлешь под жужжаньем
Своего веретена?
Кто до Пушкина в России мог о таком так написать, кто мог сделать эту прозаичнейшую картину дремлющей за веретеном старухи шедевром поэтической лирики?
Или вот эта уж подлинно "мужицкая" по своему складу, характеру, по доброй легкой усмешливости речь - разве не высокая поэзия?
Сват Иван, как пить мы станем,
Непременно уж помянем
Трех Матрен, Луку с Петром
Да Пахомовну потом.
Мы живали с ними дружно,
Уж как хочешь - будь что будь
Этих надо помянуть,
Помянуть нам этих нужно,
Поминать так поминать,
Начинать так начинать,
Лить так лить, разлив разливом.
Начинай-ка, сват, пора.
Трех Матрен, Луку, Петра
В первый раз помянем пивом,
А Пахомовну потом
Пирогами да вином,
Да еще ее помянем:
Сказки сказывать мы станем
Мастерица ведь была
И откуда что брала.
А куды разумны шутки,
Приговорки, прибаутки,
Небылицы, былины
Православной старины!..
Слушать, так душе отрадно.
И не пил бы и не ел,
Все бы слушал да сидел.
Кто придумал их так ладно?
Народной русской речью, сказками да прибаутками Пушкин заслушивался с детства, любил толкаться по базарам, ярмаркам, пускался в долгие беседы со старухами, богомольцами, нищими у церквей.
Однажды он записал: "Разговорный язык простого народа (не читающего иностр "анных" книг и, слава богу, не выражающ "его", как мы, своих мыслей на французском языке) достоин также глубочайших исследований. Альефиери [Альфьери Витторио ( 1749 - 1803) - итальянский поэт и драматург, сторонник объединения Италии. - Г. В.] изучал итальянский язык на флорентийском базаре:
не худо нам иногда прислушиваться к московским просвирням (просвирни выпекали особые хлебцы для церковного богослужения. - Г. В.). Они говорят удивительно чистым и правильным языком".
Конечно, народность пушкинской поэзии вовсе не только в колорите "мужицкого" языка (поэт не часто прямо обращался к этому колориту)
и не только в том, чтобы изображать быт и жизнь простонародную (Пушкин, конечно же, главным образом изображает светское общество, быт и нравы, душевный мир русского дворянина).
Тут глубоко прав Гоголь, который, говоря о Пушкине как о национальном поэте, пояснял: "Он при самом начале своем уже был национален, потому что истинная национальность состоит не в описании сарафана, но в самом духе народа. Поэт даже может быть и тогда национален, когда описывает совершенно сторонний мир, но глядит на него глазами своей национальной стихии, глазами всего народа, когда чувствует и говорит так, что соотечественникам его кажется, будто это чувствуют и говорят они сами"31.
Но в чем же эта "национальная стихия" русского взгляда на вещи выражается? В чем его особенности? Сам Пушкин об этом сказал мимоходом так: "Некто справедливо заметил, что простодушие... есть врожденное свойство французского народа; напротив того, отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться..."
И веселое лукавство ума, и насмешливость, и живописный способ выражаться чудесным образом отразились, засверкали, заискрились в пушкинской поэзии.
Какое очарование ей придает эта лукавая насмешливость! Поэт словно все время слегка подтрунивает и над собой, и над своими чувствами и переживаниями, и над своими героями. Посмеивается, но добродушно, незлобиво, будто хитровато улыбается одними глазами. Он иронизирует, но чаще всего над самим собой. Эта милая самоирония придает пушкинской поэзии характер особой откровенности, доверительности и интимности, когда исчезает барьер между автором и читателем. И читатель, узнавая, что герой "Онегина" "такой же добрый малый, как вы, да я, как целый свет", воспринимает повествование как рассказ и о нем и о его близких знакомых: на страницах романа читатель встречает Вяземского, Дельвига, Чаадаева, Шаховского, Истомину, Семенову, Баратынского. И он, читатель, охотно следует за веселым авторским рассказом "доброго малого", охотно посмеивается вместе с ним и над родней, и над собой тоже.
Роман в стихах и начинается с шутливого пародирования одной из басен Крылова. И, читая "Мой дядя самых честных правил...", современник Пушкина вспоминал крыловское: "Осел был самых честных правил..."
Как метко изображает поэт нравы и быт светского общества, его обычаи, психологию, взгляды, его предрассудки, "привычки милой старины".
Вот описывает он альбомьд уездных и светских барышень, в которые должно, по обычаю, вписывать комплименты хозяйке, и замечает:
И шевелится эпиграмма
Во глубине моей души,
А мадригалы им пиши!
Его ирония становится язвительной, когда поэт рисует светское общество или московских обывателей, которые одни никогда не меняются:
Но в них не видно перемены;
Все в них на старый образец:
У тетушки княжны Елены
Вот тот же тюлевый чепец;
Все белится Лукерья Львовна,
Все то же лжет Любовь Петровна,
Иван Петрович так же глуп,
Семен Петрович так же скуп,
У Пелагеи Николаевы
Все тот же друг мосье Финмуш,
И тот же шпиц, и тот же муж;
А он, все клуба член исправный,
Все так же смирен, так же глух
И так же ест и пьет за двух.
От главы к главе пушкинский юмор мужает, обретает все более и более тона сатирические, что в полной мере должно было бы обнаружиться в последней, десятой главе "Онегина", уничтоженной поэтом. Но и по сохранившимся отрывкам видно, что Пушкин владел "бичом Ювенала"
столь же прекрасно, как и даром проникновенного лирика. Здесь, в десятой главе, поэт хотел воплотить свое давнишнее желание, выраженное им в известных строчках:
О муза пламенной сатиры!
Приди на мой призывный клич!
Не нужно мне гремящей лиры,
Вручи мне Ювеналов бич!
Не подражателям холодным,
Не переводчикам голодным,
Не безответным рифмачам,
Готовлю язвы эпиграмм!
О, сколько лиц бесстыдно-бледных,
О, сколько лбов широко-медных!
Готовы от меня принять
Неизгладимую печать!
Легкий, ненавязчивый юмор Пушкина, словно смягченный до полутонов, зоркая, смекалистая насмешливость человека бывалого, тертого и перетертого жизнью, но сохранившего ясный, незамутненный, широкий взгляд на вещи, способность как добродушно посмеиваться и над собой и над обстоятельствами, так и возвыситься до гневного обличения - все эти черты личности поэта и черты его поэзии еще ждут своего исследователя, и без уяснения их невозможно понять и народности пушкинской поэзии.
Как все же описать небывалость пушкинского стиха? Достанет ли для этого слов? "Неистовый Виссарион" нашел такие слова: "...он нежен, сладостен, мягок, как ропот волны, тягуч и густ, как смола, ярок, как молния, прозрачен и чист, как кристалл, душист и благовонен, как весна, крепок и могуч, как удар меча в руке богатыря. В нем и обольстительная, невыразимая прелесть и грация, в нем ослепительный блеск и кроткая влажность, в нем все богатство мелодии и гармонии языка и рифмы, в нем вся нега, все упоение творческой мечты, поэтического выражения. Если 6 мы хотели охарактеризовать стих Пушкина одним словом, мы сказали бы, что это по превосходству поэтический, художественный, артистический стих, - и этим разгадали бы тайну пафоса всей поэзии Пушкина..."31 Принято говорить о гармоничности пушкинской поэзии. В самом деле, его стихам присуща уравновешенность настроений, просветленность, примиряющая противоположное, непримиримое, казалось бы. И если поэт начинает описывать мучительное состояние неразделенной любви, то заканчивает так:
Вот страсть, которой я сгораю!..
Я вяну, гибну в цвете лет,
Но исцелиться не желаю...
Сентиментальные поэтические жалобы вдруг окрашиваются шаловливой улыбкой самоиронии, и стих становится очаровательной миниатюрой. Как в послании "Друзьям":
Богами вам еще даны
Златые дни, златые ночи,
И томных дев устремлены
На вас внимательные очи.
Играйте, пойте, о друзья!
Утратьте вечер скоротечный;
И вашей радости беспечной
Сквозь слезы улыбнуся я.
Поэт меланхолически наблюдает за веселящимися товарищами, думая о бренности сущего, о скоротечности жизни, и заканчивает "сквозь слезы улыбнуся я". Эта улыбка сквозь слезы, усмешка сквозь грусть постоянно проявляется в пушкинской поэзии. И поэтому часто к ней применяют слова:
солнечная, лучезарная, жизнерадостная, исполненная чувства меры.
А Белинский даже сказал - елейная. И более того, по его мнению, она кроткая, созерцательная, страдающая от диссонансов, но примиряющая их, признающая их неизбежность. И не видящая "идеала лучшей действительности и веры в возможность его осуществления".
Вот, оказывается, до чего гармония и чувство меры доводят!
Неосторожное суждение это потом на разные лады повторялось многократно. Пушкинской "гармонией и мерой" критики потом нередко укоряли и меряли других поэтов.
И понятны гневные строки великой русской поэтессы Марины Цветаевой:
Критик - ноя, нытик - вторя:
"Где же пушкинское (взрыд)
Чувство меры?" Чувство - моря
Позабыли - о гранит
Бьющегося?..32
Вот это образ - точный. Пушкинская гармония, мера - грани морской набережной. А само море - то бушующее девятибалльными штормами, то синеющее лучезарной голубизной, то хмурящееся, то искрящееся, то набегающее шаловливой волной - вечно изменчивая, вечно бунтующая, мятущаяся стихия!
У Пушкина целая палитра эмоциональных красок, со всеми мельчайшими тонами, полутональностями, оттенками.
Какой ураган чувств в пушкинском шедевре "Я помню чудное мгновенье". И - укрощенный ураган в другом шедевре:
Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам бог любимой быть другим.
Кто из поэтов мог бы так написать? Лермонтов бы не смог: другой был человек, другой характер. Подражать Пушкину нельзя, да и никто из больших поэтов и не стремился следовать за ним, понимая, что тайна пушкинского стиха вовсе не в найденных им канонах, а в неповторимости его личности.
Пушкин мера? Пушкин - море!
Одна из характернейших черт пушкинской поэзии - это лаконизм, предельная сжатость, спрессованность содержания. Никаких длиннот, никакого "разжевывания", ничего лишнего. Даже, напротив, Пушкин часто недоговаривает, набрасывая лишь прерывистые штрихи образа, давая возможность читателю самому домыслить, достроить в своем воображении полную картину.
Черта эта особенно проявилась в лирике последних лет, в маленьких трагедиях, в "Медном всаднике". Современники поэта сетовали на эскизность, незавершенность, недосказанность, сложность этих произведений. А дело было в том, что Пушкин обращался уже к новому, грядущему читателю, который способен не только на пассивное восприятие, но и на активное сотворчество с поэтом, на собственную работу интеллекта, фантазии, воображения, на реконструкцию недоговоренного, недосказанного поэтом. Тут не недостаток, а высочайшее достоинство пушкинской лиры, ее образно-смысловая объемность, многоплановость, бездонность, неисчерпаемость, а значит - и бессмертность!
Никто в свое время не сказал так много верного и глубокого о Пушкине, как Белинский. Но и его критической прозорливости оказалось мало.
Нам, далеким потомкам, из нашего далека - виднее. И нам странно, например, читать у Белинского, что пушкинская поэзия - более чувство, нежели мысль, и потому пора ее "миновала совершенно".
Но как раз едва ли не главное достоинство пушкинского стиха, достоинство, неподражаемое в своем совершенстве, - это единство мысли и образа, причем такое единство, когда образ не привлечен в качестве иллюстрации, а когда сама мысль - образ, когда глубокое размышление передается образом и вызывается им, а не навязывается читателю насильственно.
Перечитаем хоть его "Бесов":
Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Еду, еду в чистом поле;
Колокольчик дин-дин-дин...
Страшно, страшно поневоле
Средь неведомых равнин!
Волосы встают дыбом, когда вчитываешься в эти строки, в эти скачущие, словно колдовские, шаманящие звуки:
"Эй, пошел, ямщик!.." - "Нет мочи:
Коням, барин, тяжело;
Вьюга мне слипает очи;
Все дороги занесло;
Хоть убей, следа не видно;
Сбились мы. Что делать нам!
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам..."
Что это? Страхи заблудившегося одинокого путника, закруженного метелью? Конечно. Но и другие ассоциации вызывает эта жуткая пляска бесов. Это не снежная равнина только, это вся Россия в круговерти метели и зимней стужи, это Россия после подавления декабрьского восстания, когда рухнули все надежды, когда впереди "хоть убей, следа не видно" - "мутно небо, ночь мутна" - и судьба человека во власти бесовской пляски. И полная безысходность:
Сил нам нет кружиться доле;
Колокольчик вдруг умолк;
Кони стали...
Пушкин писал это в 1830 году, вовсе не зимой, а осенью, писал в Болдине, отрезанный от мира холерными карантинами, - сердцем болел за Россию, придавленную жестоким деспотизмом, умирающую от страшной эпидемии, от беспросветности, от нищеты.
Образ-мысль у Пушкина имеет широчайший диапазон: от, так сказать, "философии сердца", "философии житейской" до таких художественных обобщений, которыми охватываются судьбы человечества и мироздания.
Вращается весь мир вкруг человека, - Ужель один недвижим будет он?
Давно замечено, мышление образами - самая объемная, самая "экономная" форма человеческого мышления, где содержание словно спрессовано до взрывчатой силы и способно от читательской искры вспыхнуть фейерверком ассоциаций. Приходит в действие "цепная реакция" - образ возбуждается непосредственно от образа, минуя длинные логические переходы и рассудочные каталогизирования и рождая аналогии удивительные, обнаруживая сходство в несхожем, сталкивая несопоставимые для холодного рассудка стороны действительности, позволяет постигнуть ее и мысленно глубже, вернее.
Всякий подлинно великий поэт - мыслитель, открывающий перед нами новые миры, новые вселенные. Но.чем более он велик, тем последовательнее он ищет новые образные системы, тем - добавим - смелее, неожиданнее его поэтические образы! Как помним, Вяземский восхитился метафорой Пушкина "в дыму столетий". Для нас сейчас этот образ кажется привычным, а тогда это было невиданным поэтическим дерзанием, прорывом в новую образную систему мышления, которой не знали ни Державин, ни Батюшков. Помните, Вяземский заметил: "Державин испугался бы дыма столетий".
До Пушкина, пожалуй, ни один русский поэт не сказал бы "телега жизни", не посмел бы изобразить всю жизнь человеческую, от удалой юности до старости, в виде седока, трясущегося в телеге, где - опять же дерзкая метафора! - "ямщик лихой, седое время, везет, не слезет с облучка". Или известные строки из "Евгения Онегина":
И даль свободного романа Я сквозь магический кристалл Еще не ясно различал.
Последующие поэты наши, особенно поэты XX века, стали, конечно, много изощреннее, смелее, неожиданнее в метафорах. Но именно Пушкин первый показал, как богаты и неисчерпаемы возможности русского языка и в этом отношении.
Сравнивая Пушкина с Гете, Белинский видел преимущество Пушкина в его художественности, а "неизмеримое преимущество" великого немецкого поэта и мудреца в том, что он - "весь мысль". Верно, Гете часто философствовал в своих стихах, обожествляя природу, и оставил великолепные образцы интеллектуальной лирики. Мыслитель прежде всего виден и во многих его художественных произведениях. Но, пожалуй, подлинные его поэтические шедевры - в лирике последних лет жизни (кстати, она создавалась примерно в то же время, что и лирика Пушкина). Эти миниатюры Гейне сравнил с легкокрылыми, нежно-воздушными, порхающими и ускользающими мотыльками. "Эти песни Гете, - продолжает Гейне, - полны дразнящего изящества, совершенно невыразимого. Гармонические стихи обвивают твое сердце, как нежная возлюбленная, образ смело обнимает тебя, в то время как мысль тебя целует".
Строки эти можно, может быть с еще большим правом, отнести к лирике Пушкина.
Пушкин явил России и миру образец такого эстетического освоения действительности, когда, по выражению Маркса, "чувства стали теоретиками". Маркс употребил это выражение, размышляя о духовном богатстве человека будущего, о полном развитии и гармонии его способностей к теоретическому и художественному постижению мира, по законам логики и по законам красоты.
Законы красоты непременно включают в себя законы логики. Прекрасное это и Истинное и Доброе вместе. В этом-то и кроется причина того, почему поэзия может оказывать такое могучее воздействие на общество.
В Пушкине вообще удивительно то, как рано, еще на лицейской скамье, осознал он, сколь велико общественное призвание поэзии, сколь богаты, не раскрыты еще возможности поэзии в ее воздействии на общество.
В лице Пушкина поэзия впервые явилась выразителем и возбудителем общественного мнения в России, воспитателем художественного, эстетического вкуса общества.
Поэзия - выразитель? Да. Поэзия - воспитатель? Да! Поэзия - эхо русского народа? Да! Поэзия - борец против тирании, деспотизма за свободу, за просвещение? Да! Все это непременные черты пушкинского поэтического идеала. Однако здесь следует сказать и "но". Но - при одном непременном условии, если поэзия остается поэзией, если она не превращается в голое поучение, в навязчивую дидактику. Гениальная мысль Пушкина о назначении поэзии заключалась именно в том, что она сама по себе, своими собственно художественными, эстетическими достоинствами способна оказать огромное воздействие на общество, воздействие, облагораживающее чувство и проясняющее, воспламеняющее мысль.
И если поэзия неспособна "собственными средствами" выполнить эти задачи, если она привлекает себе в помощь морализирование, риторику, проповедь - пафос педагога, философа, публициста, политического деятеля, то это лишь свидетельство ее немощи. Это уже не поэзия, а рифмование.
Если понять это, то понятны и многие признания самого Пушкина о назначении поэзии, шокировавшие критиков, понятна и его творческая эволюция.
После первых свободолюбивых "песен" Пушкина, громко, смело, возбуждающе прозвучавших на всю Россию ("Деревня", "Вольность", "Сказки. Noel", "К Чаадаеву"), передовая русская общественность ждала еще более трибунных и гражданственных, политических обличений в стихах, а он печатал "Руслана и Людмилу", "Цыганы", "Черную шаль", "Вакхическую песнь"...
Даже весьма умеренный либерал Жуковский, прочитав "Цыган", в недоумении пишет Пушкину в Михайловское весной 1825 года: "Я ничего не знаю совершеннее по слогу твоих Цыган! Но, милый друг, какая цель!
Скажи, чего ты хочешь от своего гения? Какую память хочешь оставить о себе отечеству, которому так нужно высокое..." Пушкин же отвечает на это: "Ты спрашиваешь, какая цель у Цыганов? вот на! Цель поэзии - поэзия - как говорит Дельвиг (если не украл этого). Думы Рылеева и целят, а все невпопад".
Дерзкий девиз - "цель поэзии - поэзия" - вовсе не означает, что Пушкин выступает против гражданственности поэзии, отказывает ей в высоком общественном призвании. Подлинно художественной поэзии Россия еще не знала, а вот дидактической, поучающей, морализующей, проповедующей - такой было сколько угодно. Поэтому для Пушкина главное - это создать истинную поэзию, показать ее возможности, выразить передовой дух времени в совершеннейшей художественной форме. "Думы"
будущего декабриста Кондратия Рылеева били смело, прямолинейно по крепостничеству и царизму. Но в воздействии на общество они, по мнению Пушкина, проигрывали от недостатков чисто художественных, от этой прямолинейности. Пушкин замечает в письме к брату: "Говорят, что в стихах - стихи не главное. Что же главное? проза? должно заранее истребить это гонением, кнутом, кольями..."
И поэт подчеркнуто тенденциозно, несколько утрированно даже излагает свою позицию в ряде специально для этого написанных стихотворений.
В более позднем стихотворении "Поэт и толпа" (1828) Пушкин изображает узколобых критиков, которые требуют от поэзии "пользы", утилитарного применения, не ведая, не понимая, что высшая "польза" поэзии в ее художественном совершенстве, так же как "польза" от музыки Моцарта, от картин Рембрандта.
И толковала чернь тупая:
"Зачем так звучно он поет?
Напрасно ухо поражая,
К какой он цели нас ведет?
О чем бренчит? чему нас учит?
Зачем сердца волнует, мучит,
Как своенравный чародей?
Как ветер, песнь его свободна,
Зато как ветер и бесплодна:
Какая польза нам от ней?"
Чернь призывает поэта "давать ей смелые уроки", а тот гневно отказывается, замечая, что сметать сор с грязных улиц - полезное, конечно, дело, но занимаются этим дворники, а не жрецы поэзии:
Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.
Манифест гордого отшельника-певца, услаждающего лишь самого себя поэзией и проклинающего всех остальных? Нет, конечно. Это позиция поэта, который не хочет идти на поводу у прихотей и вкусов толпы, откликаться на сиюминутные ее требования, который должен быть верным самому себе, своему призванию, служить народу не "смелыми уроками", а создавая прекрасное, приобщая общество к прекрасному. В этом и есть высшая смелость поэта. К этой мысли Пушкин обращается вскоре вновь в стихотворении "Поэту". Он говорит, что поэт, услышав "суд глупца и смех толпы холодной", должен остаться "тверд, спокоен и угрюм".
Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.
Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить умеешь ты свой труд.
Ты им доволен ли, взыскательный художник?
Итак, не просто "сладкие звуки и молитвы", а подвижничество, подвиг взыскательного, требовательного к себе художника, самая строгая критика своих произведений, их усовершенствование.
И только тогда, только при этом условии поэзия может быть понастоящему "полезна" обществу, может вести его и воспитывать его, может пророчествовать.
Да, поэт - пророк. Но опять же только в том случае, когда говорит он не языком "празднословным и лукавым", когда взгляд его становится вещим, "как у испуганной орлицы", когда сердце его как "угль, пылающий огнем", когда он способен внять и
...неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
Вот тогда пророк, внемля своему призванию, может, должен восстать и, обходя моря и земли, глаголом жечь сердца людей.
Короче говоря, пушкинскую эстетическую и пушкинскую гражданственную позицию не следует противопоставлять, как это часто делалось.
Цель поэзии - поэзия. Это значит, что чем ближе поэзия к своей цели подлинно художественного произведения, подлинного искусства, - тем более она может служить и социальным, гражданственным целям.
Красота, художественность - высшая ценность, высшее достояние искусства. Но, повторим, Прекрасное - это облик Истины, Добра, Справедливости. Таков был великий общечеловеческий идеал, выношенный еще античностью. И Пушкин его усвоил и блистательно воплотил в созданиях своего гения. Зло не может быть красивым. Гений и злодейство - две вещи несовместные. Прекрасное не терпит суеты и пустоты. Оно прекрасно тогда, когда исполнено высоких дум и чувств.
Пушкинский стих выковался, конечно, на русской национальной почве, но, он впитал в себя и достижения поэтической мировой культуры.
Свое высокое предназначение как национального поэта Пушкин видел в том, чтобы не только образовать русский литературный язык, но и показать на собственном опыте, что языком этим возможно создавать произведения, не уступающие величайшим шедеврам мирового искусства.
Пушкина нередко обвиняли в подражании западным образцам: Вольтеру, Байрону, Шекспиру... Но Пушкин никогда не сводил дело к рабскому копированию, эпигонскому подделыванию под образец. Усваивая творческую манеру того или иного мастера, он стремился идти дальше его, своим собственным путем.
Сам поэт вполне определенно высказался об этом: "Талант неволен, и его подражание не есть постыдное похищение - признак умственной скудости, но благородная надежда на свои собственные силы, надежда открыть новые миры, стремясь по следам гения, - или чувство, в смирении своем еще более возвышенное: желание изучить свой образец и дать ему вторичную жизнь".
Открыть новые миры, стремясь по следам гения! - вот кредо Пушкина в его отношении к шедеврам мирового искусства, вот тайна всемирности и всечеловечности его собственного гения. Пушкин перепробовал свои силы не только в разных жанрах, но и в разных национальных стилях поэзии, усвоил великое разнообразие направлений, методов творчества, технических приемов, манер, композиций, представленных в мировой литературе.
Все это он усердно стремился перенести на родную стихию русского языка.
И не просто перенести, а творчески преобразовать в соответствии с природой этой стихии. Валерий Брюсов, специально проанализировавший эту сторону деятельности поэта в статье "Пушкин - мастер", верно подметил, что Пушкин, встретившись с тем или другим литературным направлением, словно задавался вопросом: "А можно ли это же самое сделать по-русски?" И делал. Именно по-русски.
В самом деле можно, как показал Брюсов, обозреть всю историю человечества, весь цикл разноязычных литератур и почти отовсюду найти отголоски в творчестве Пушкина.
Древний Восток звучит в подражаниях "Песне песней", в "Гавриилиаде", в "Юдифи", в библейских сюжетах.
Античный мир, помимо того, что уже говорилось, представлен подражаниями Анакреону, Афинею, Ксенофонту, Ювеналу, Катуллу, Горацию.
Средние века - стихами, навеянными "Божественной комедией" Данте, а также "Сценами из рыцарских времен", рядом набросков.
Восток выступает с разных сторон: здесь и Турция ("Стамбул гяуры нынче славят..."), и арабская, персидская поэзия, "Подражания Корану", и "Татарская песня" из "Бахчисарайского фонтана", и даже Китай ("Мудрец Китая...").
О Франции говорить пришлось бы долго: Пушкин знал ее искусство досконально. Он вникал в творческую манеру Вольтера, Шенье, знал Мериме, Гюго, Мюссе и многих других.
Англия отозвалась в произведениях Пушкина духом творчества Шекспира, Байрона, Корнуолла, Вальтера Скотта.
Италия - это Ариосто, Альфьери, Пиндемонте, Мадзони.
Испания, Португалия - в ряде баллад, песен, в "Каменном госте".
Германия - это соперничество с Гете (например, в сценах из "Фауста"), с Шиллером, Гейне.
Много у Пушкина попыток творческого воссоздания духа сербской, польской, украинской, молдавской поэзии.
Все это богатство Пушкин усвоил, преобразовал, сделал достоянием русской поэзии. Все эти тропинки он ей проложил, все возможности открыл.
Дальше можно было уже уверенно двигаться в любом направлении. Русская поэзия не только выступила наследницей всей мировой культуры, она с именем Пушкина сама стала величайшим ее завоеванием. Пушкин пришел к глубокому убеждению в самобытности русского народа, черпающего из недр своей жизни все богатство родного языка с его образностью и песенностью, с его многокрасочностью. И он первый все это выразил.
С детства очарованный этим языком, его неисчерпаемыми возможностями, Пушкин, как Аладдин в пещере сокровищ, по-настоящему сумел увидеть, ощутить, насладиться этими несметными богатствами, полной горстью зачерпнуть их. Он огранил, отшлифовал некоторые из драгоценных камней народной сказки, песни, былины, и они засверкали перед изумленным человечеством как шедевры мирового искусства.
В Пушкине соединились, сплавились, слились органически и естественно в животворное начало два чужеродных до того потока - самобытная, глубинная, национальная, подлинно русская духовность и духовность западноевропейской культуры, имеющая истоком своим ценности античной цивилизации.
Вся солнечность, лучезарность поэзии и прозы Пушкина идет от свежего, светлого, утреннего ощущения молодости, мощности пробуждающихся сил России, от гордости за ее историю и уверенности в ее великом будущем. Его рождение как поэта совпало с духовным рождением нации. Великая общенациональная встряска 1812 года застала его еще подростком и опалила его воображение. После Лицея обстоятельства складывались так, что он постоянно был в кругу самых талантливых людей своего времени.
Родись он десятилетием позже, мы имели бы в нем, быть может, талантливого писателя, но не такого масштаба и значения. Он захватил раннюю весну русской культуры.
"То было ранней весной, - писал А. В. Луначарский, - такою ранней, когда все еще покрыто туманом, когда в воздухе с необыкновенной силой кружились и роились болезнетворные микробы, - весной ветреной, серой, грязноватой. Но те, кто пришли раньше Пушкина, не видели весеннего солнца, не слышали журчанья ручьев. Не оттаяли их сердца, косны были их губы и бормотали в морозном воздухе неясные речи. А те, что пришли после Пушкина, оказались в положении продолжателей, ибо самые-то главные слова Пушкин уже сказал"31.
В воспоминаниях А. С. Андреева о Пушкине есть любопытнейший эпизод, относящийся к 1827 году. Автор был свидетелем того, как поэт на художественной выставке рассматривал одну из картин и принялся проводить параллели между живописью и поэзией:
"В Италии дошли до того, что копии с картин столь делают похожими, что, ставя одну оборот другой, не могут и лучшие знатоки отличить оригинала от копии. Да, это как стихи, под известный каданс можно их наделать тысячи, и все они будут хороши. Я ударил об наковальню русского языка, и вышел стих - и все начали писать хорошо"4.
Это верно не только по отношению к подражателям, эпигонам, которых расплодилось великое множество уже при жизни Пушкина и которые писали гладенькие, вполне приличные вирши. Это верно и в другом, более широком смысле. С Пушкина, повторим, начинается эпоха русской поэзии и русской литературы вообще, как великого явления общемировой культуры.
"...КЛИМ СТРАШНЫЙ ГЛАС)
...Глядит задумчивый певец
На грозно спящий средь тумана
Пустынный памятник тирана,
Забвенью брошенный дворец
И слышит Клии страшный глас
За сими страшными стенами...
(А. ПУШКИН. "ВОЛЬНОСТЬ", 1817 г.)
Начиная с юношеского "Воспоминания в Царском Селе" (1814 год!), голос Клии (Клио) - богини истории, одной из девяти муз, покровительниц искусств и наук, - постоянно звучит в творчестве Пушкина. К нему, к этому "страшному гласу", он прислушивается всю свою жизнь, стремясь постигнуть ход истории, причины возвышения и падения, славы и бесславия великих полководцев и мятежников, законы, управляющие судьбами народов и царей.
Поражаешься, как много у него произведений исторического звучания.
Вся наша история проходит перед читателем Пушкина: Русь древнейшая, старинная открывается нам в "Песне о вещем Олеге", в "Вадиме", в сказках; Русь крепостная - в "Русалке", в "Борисе Годунове", восстание Степана Разина - в песнях о нем; великие деяния Петра - в "Медном всаднике", в "Полтаве", в "Арапе Петра великого"; восстание Пугачева - в "Капитанской дочке"; убийство Павла I, правление Александра I, война 1812 года, история декабризма - в целом ряде стихотворений, эпиграмм, в последней главе "Евгения Онегина".
События европейской истории, особенно связанные с Французской революцией и войнами Бонапарта, также все время в центре поэтических размышлений Пушкина.
Наконец, он заявляет о себе и как профессиональный историк. Плодом его тщательных архивных изысканий, поездок, расспросов бывалых людей, изучения мемуарной литературы явилась "История Пугачева".
Вслед за "Историей Пугачева" последовала работа над "Историей Петра" грандиозная по замыслу и объему. Работу эту прервала роковая дуэль. Кроме того, в бумагах Пушкина остались наброски истории Украины, истории Камчатки. Пушкин намеревался написать также историю Французской революции, историю Павла I - "самого романтического нашего императора". Сохранились наброски, относящиеся к истории допетровской России.
Пушкин внимательно изучал исторические труды как отечественных авторов (Феофана Прокоповича, Татищева, Голикова, Болтина, Щербатова, Карамзина), так и зарубежных (Тацита, Вольтера, Юма, Робертсона, Шатобриана, Гиббона, Сисмонди, Лемонте, Вильмена, Тьерри, Гизо, Минье, Баранта, Тьера, Нибура). В его библиотеке хранилось более четырехсот книг по истории!
В итоге этих исторических занятий у зрелого Пушкина - собственный взгляд на ход развития человеческой цивилизации вообще и, в особенности, на судьбы России.
Историческое миропонимание Пушкина не сразу сложилось в определенную и самостоятельную систему воззрений, оно развивалось и укреплялось с каждым новым этапом его творчества. Не нужно особой проницательности, чтобы заметить, что ощущение, восприятие истории в "Онегине"
и "Борисе Годунове" совсем иное, нежели в "Кавказском пленнике" и "Цыганах", и, в свою очередь, разнится от "Истории Пугачева" и "Медного всадника".
Б. В. Томашевский справедливо обратил внимание на то, что исторические сюжеты в творчестве раннего Пушкина в сущности несут на себе печать вневременного взгляда на действительность, присущего французским просветителям XVIII века. Идеалы "естественного права", "равенства и справедливости" выводились ими из свойств, якобы исконно присущих человеку. Ни конкретные обстоятельства экономической и политической жизни общества, ни черты определенной эпохи не имели для них при этом значения. Вся история казалась собранием образцов, примеров, характеров, имеющих свое значение вне времени и места. И потому идеи, порожденные преддверием Французской революции, легко вкладывались драматургами в уста античных героев и героинь. В свою очередь, сюжеты из античности переносились в современность, просто накладываясь на нее.
Основное значение имел характер героя, его "страсти", а в какой реальной исторической среде он действовал, было делом фантазии и произвола автора: мысли и поступки героя с определенной исторической эпохой никак не соотносились. "Цыганы", "Братья разбойники" носят на себе явную печать таких взглядов.
"Онегин" и "Борис Годунов" рисуют нам уже совсем иное взаимоотношение между личностью и средой. Здесь центр внимания автора переключается на определенную социально-историческую обстановку, в которой действуют герои и которая формирует этих героев и определяет их поступки. Со времени создания "Онегина" и "Годунова" можно говорить с полным правом уже не только об историческом мироощущении Пушкина, но и его историзме, принципе, сознательно реализуемом в поэтическом творчестве.
Начало размышлениям Пушкина о путях исторического процесса было положено лекциями лицейских профессоров и особенно трудом Н. М. Карамзина "История государства Российского", который поэт назвал гражданским и человеческим подвигом.
Пушкин был восторженным слушателем бесед Николая Михайловича Карамзина еще в свои лицейские годы, а вскоре после выхода из Лицея он взахлеб прочитал первые восемь томов "Истории государства Российского".
Книга его потрясла. В ней впервые история России предстала как история могучего и самобытного народа, имевшего ярких государственных деятелей, воинов и полководцев. Этой историей можно было гордиться, оказывается, не меньше, чем французы гордились своей, а англичане своей историей, она была полна славных и героических деяний людей мужественных, самоотверженных, целеустремленных. Все это изображалось Карамзиным сочными красками, прекрасным литературным языком.
И все же чем больше Пушкин размышлял над "Историей...", тем двойственнее становилось отношение к ней. Смущала сквозная идея: вся история нашего народа представлялась Николаю Михайловичу историей становления государственности, сильной, единой, абсолютной власти. Такая власть была в глазах Карамзина высшим благом, обеспечивая единство, силу и величие самой России, ее уверенное поступательное развитие. С этой меркой историк судит события и личности. И он оказывается, естественно, защитником самодержавия и противником всего, что угрожает устойчивости государственного механизма, усмиряющего гигантскую Русь, что чревато волнениями, расколами, распрями. Бунты и смуты, считал историк, никогда не приносили России ничего, кроме зла.
Конечно, Карамзин, как передовой человек своего времени, защищал не всякий абсолютизм, а абсолютизм просвещенный, такой монархизм, который не противопоставляет свой произвол интересам общества в целом, а, напротив, исходит из этих интересов как из высшего для себя закона.
"Царь должен не властвовать только, - писал он, - а властвовать благодетельно: его мудрость как человеческая, имеет нужду в пособии других людей и тем превосходнее в глазах народа, чем мудрее советники им выбираемые... Царь должен опасаться не мудрых, а коварных или бессмысленных советников". Значит, все доброе, как и плохое, в государстве - от царя, от его мудрости.
Рабство, рассуждал Карамзин, конечно, позорная вещь. Но оно не устраняется мятежами и революциями. Свободу должно прежде всего завоевать в своем сердце, сделать ее нравственным состоянием души. Лишь тогда может быть благодательно и реальное освобождение крестьян от рабства, освобождение "по манию царя".
Откровенно верноподданнический, охранительный дух карамзинской "Истории..." не мог не вызвать протеста и раздражения у оппозиционно настроенной молодежи, в кругу которой вращался Пушкин. Поэт выразил это отношение злой и точной эпиграммой на своего учителя:
В его "Истории" изящность, простота
Доказывают нам, без всякого пристрастья,
Необходимость самовластья
И прелести кнута.
Пушкин, конечно же, попал в цель. Но этой эпиграммой далеко не исчерпывалось его отношение к "Истории..." Карамзина. Многое в рассуждениях историка было близко Пушкину, многое он разделял. Многое затем долгие годы обдумывал. Шел многолетний мысленный диалог с "первым историком России".
Пушкину становилось все яснее и яснее, что, несмотря на реакционную тенденцию некоторых выводов, труд Карамзина - явление грандиозное, плод ума могучего, светлого, проникнутого любовью к родине, что им наложен отпечаток на всю духовную жизнь России, что можно соглашаться или не соглашаться с историком, но нельзя недооценивать значение его научного подвига во славу России.
Именно Карамзин "заразил" юного поэта любовью к русской истории, стремлением понять ее истоки и глубинные процессы, чтобы постигнуть настоящее и будущее России. Пушкин отныне и навсегда "заболел" историей. И "болезнь" эта с годами все прогрессировала.
Пожалуй, впервые свой взгляд на причины трагических событий в истории Пушкин с юношеской категоричностью и запальчивостью высказал в оде "Вольность". Известные обстоятельства создания этой оды стоит напомнить.
В последние лицейские годы и особенно сразу после окончания Лицея Пушкин постоянно - в окружении пылких молодых умов, настроенных весьма решительно против абсолютизма и крепостничества. Среди них немало будущих декабристов или людей, им сочувствующих: Чаадаев, Вяземский, Лунин, Якушкин, Катенин, Глинка, братья Тургеневы. Разговоры идут острые, речи произносятся нередко бунтарские.
Среди этих молодых людей - Александр Пушкин. Он после выхода из Лицея особенно сблизился с Николаем Тургеневым, часто бывает у него.
Это тот самый Тургенев, о котором поэт впоследствии вспоминал в "Евгении Онегине", рисуя первые сходки будущих декабристов:
Одну Россию в мире видя,
Преследуя свой идеал,
Хромой Тургенев им внимал
И, плети рабства ненавидя,
Предвидел в сей толпе дворян
Освободителей крестьян.
Николай Тургенев - воспитанник Геттингена, англоман, человек широкого государственного ума - занимал в то время видный пост в департаменте, был на виду у самого императора, и тот, отдавая ему должное, считал, что только Николай Тургенев мог бы заменить могущественного тогда либерального советника царя М. Сперанского.
Одна огненная страсть владела Николаем Тургеневым - ненависть к крепостничеству, об этом он неустанно и горячо говорил, где только можно.
Он считал, что глупо мечтать о политической свободе, о парламенте, пока не уничтожено крепостное право: "Непозволительно мечтать о политической свободе там, где миллионы несчастных не знают даже простой человеческой свободы"34.
Один из доносов обращал внимание Александра I на Николая Тургенева, одного из организаторов преддекабристского "Союза благоденствия": он "ни мало не скрывает своих правил, гордится названием якобинца, грезит гильотиною и, не имея ничего святого, готов всем пожертвовать в надежде выиграть все при перевороте. Его-то наставлениями и побуждениями многим молодым людям вселен пагубный образ мыслей"33.
"Хромой Тургенев" присматривался к юному поэту, замечал, как восторженно загорались его глаза, едва разговор переходил на "опасные темы", подначивал: "Все ахи да охи, молодой человек, в ваших стихах. Не стыдно ли вам оплакивать самого себя и несчастную свою любовь, когда Россия стонет от Петербурга до Камчатки".
В то же время брат Николая Сергей записывал в своем дневнике: "Мне опять пишут о Пушкине, как о развертывающемся таланте. Ах, да поспешат ему вдохнуть либеральность, и вместо оплакиваний самого себя пусть первая его песнь будет: Свобода"6.
Пожелание исполнилось менее чем через месяц. Ода "Вольность" была написана прямо вслед вот за таким душещипательным, но мастерским стихом:
Не спрашивай, зачем душой остылой
Я разлюбил веселую любовь
И никого не называю милой
Кто раз любил, уж не полюбит вновь;
Кто счастье знал, уж не узнает счастья.
На краткий миг блаженство нам дано:
От юности, от нег и сладострастья
Останется уныние одно...
И вслед за этим - пламенный, трибунный стих "Вольности".
Дело было так. У Николая Тургенева собрались молодые вольнодумцы. Речь зашла о Павле I, кто-то подвел Пушкина к окну, показал на Михайловский замок, расположенный напротив, - последнюю резиденцию Павла, где он был убит с молчаливого соизволения своего сына Александра:
- Тиран и народ. Задушенный душитель вольности. Вот тема для поэта!
Пушкин вскочил на большой стол у окна, растянулся на нем (он любил писать лежа) и тут же, глядя на мрачный дворец, написал большую часть знаменитой оды. На следующий день он принес ее Тургеневым оконченную и переписанную набело.
Ода произвела действие взрывчатое; спокойно читать ее было невозможно, каждая строка разила, жгла, влекла на бой, клеймила позором:
Питомцы ветреной Судьбы...
Тираны мира! трепещите!
А вы мужайтесь и внемлите,
Восстаньте, падшие рабы!
Никогда еще после Радищева поэтический стих на Руси не звучал так набатно, так обличительно, гражданственно:
Увы! куда ни брошу взор
Везде бичи, везде железы,
Законов гибельный позор,
Неволи немощные слезы;
Везде неправедная Власть
В сгущенной мгле предрассуждений
Воссела - Рабства грозный Гений
И Славы роковая страсть.
Поэт обращается к истории Франции и России, чтобы понять истоки тирании. Они там, по мнению поэта, где нарушаются принципы сочетания "вольности святой" с законами "естественного права и равенства", где закон необязателен для владык и для народа.
И горе, горе племенам,
Где дремлет он неосторожно,
Где иль народу, иль царям
Законом властвовать возможно!
Мысли Пушкина навеяны идеями французских просветителей, "Законами" Монтескье, "Общественным Договором" Руссо. Согласно Руссо, государство результат негласной договоренности всех членов общества, их принятой на себя добровольно обязанности взаимно выполнять свой гражданский долг. Это и есть высший закон, стоящий над царями и народами. Если монарх нарушает этот договор и притесняет народ "неправедной властью", то с ним может случиться то, что случилось с Людовиком XVI. Однако его казнь, как кажется Пушкину, - еще большее злодейство и вероломство, за которое восставший народ расплатился тиранией Наполеона. Поэт проклинает этого "самовластительного злодея"
и обращается к другому "увенчанному злодею" - императору Павлу I, самодурство которого переходило всякие границы. Его убийство - урок царям, ныне живущим:
И днесь учитесь, о цари:
Ни наказанья, ни награды,
Ни кров темниц, ни алтари
Не верные для вас ограды.
Склонитесь первые главой
Под сень надежную Закона,
И станут вечной стражей трона
Народов вольность и покой.
Смелость неслыханная: восемнадцатилетний поэт дает уроки царям и народам, угрожает им "страшным гласом Клии"! Имя Пушкина сразу стало известно всей читающей России (ода расходилась в списках). Не было такого образованного офицера, который не знал бы оды "Вольность", "Деревню", "К Чаадаеву" наизусть.
Конечно, в тираноборческих рассуждениях поэта еще много наивного, книжного, ученического, много от ходячих предрассудков светского общества, от его "священного ужаса" перед крайностями якобинской диктатуры, от карамзинских либерально-утопических мечтаний о просвещенной монархии, ограниченной лишь "праведными законами".
И в отношении к Французской революции, к Наполеону Пушкин также еще явно односторонен. Наполеон для него - исчадье ада, "ужас мира, стыд природы", упрек богу на земле.
Всего через четыре года Пушкин в стихотворении "Наполеон" судит о нем уже совсем иначе - умом зрелым, проницательным, многообъемлющим. Теперь Наполеон для поэта уже не иррациональное олицетворение зла, а "великий человек", который волею обстоятельств призван к власти и который кончил дни "изгнанником вселенной". От деяний Наполеона осталась в мире не только "память кровавая", но и осененность славой.
Над его могилой "народов ненависть почила и луч бессмертия горит". Его восхождение к славе связано с Французской революцией, в суждениях о которой поэт теперь также изменил свою одностороннюю точку зрения: Пушкин понимает, что казнь Людовика на "площади мятежной" означала, что "день великий, неизбежный - Свободы яркий день вставал".
Наполеон смирил "буйность юную" новорожденной свободы, и это было началом его блистательных побед и началом его конца. Попранная свобода собственного народа, порабощенные народы Европы, пылающая Москва - все это обратилось против завоевателя:
И длань народной Немезиды
Подъяту видит великан:
И до последней все обиды
Отплачены тебе, тиран!
Поразительны по глубине и парадоксальности мысли последние строки стихотворения: Пушкин клеймит позором не Наполеона, а, напротив, того малодушного, "кто возмутит укором его развенчанную тень". Он поет Наполеону хвалу:
Хвала! он русскому народу
Высокий жребий указал
И миру вечную свободу
Из мрака ссылки завещал,
Что имеет в виду Пушкин? Война с Наполеоном разбудила Россию, продемонстрировала всему миру ее могущество, явила лучшие черты русского национального характера, принесла Европе избавление от ига завоевателя, в результате сыны России устремили к свободе все свои лучшие помыслы.
Наполеон основательно встряхнул старушку феодальную Европу, круша старые порядки, сметая остатки крепостничества, открывая простор для новой эпохи - эпохи буржуазного развития. И в этом отношении фигура Наполеона как исторической личности тоже неоднозначна, она, казалось Пушкину, завещает миру "вечную свободу". Опустошительные, кровавые войны Наполеона, кончившиеся столь плачевно, должны были бы лучше всего убедить Европу в их бессмысленности.
Еще тремя годами позже - в 1824 году - Пушкин вновь обращается к теме Наполеона:
Вещали книжники, тревожились цари,
Толпа пред ними волновалась,
Разоблаченные пустели алтари,
Свободы буря подымалась.
И вдруг нагрянула...
Упали в прах и кровь,
Разбились ветхие скрижали,
Явился Муж судеб, рабы затихли вновь,
Мечи да цепи зазвучали.
И горд и наг пришел Разврат,
И перед ним сердца застыли,
За власть Отечество забыли,
За злато продал брата брат.
Рекли безумцы: нет Свободы,
И им поверили народы.
Здесь кульминация революции - не казнь короля. Об этом вообще не говорится. Здесь эта кульминация связывается с 18-м брюмера Наполеона Бонапарта: он не только порождение революции, но и душитель ее.
С его воцарением торжество буржуазных идеалов, о которых когда-то "вещали книжники", приобретает самые гнусные формы ("за злато продал брата брат"). Ясно, что буржуазное общество не может дать народу обещанной свободы.
Каким широким взглядом окидывает теперь поэт историю, ее истоки и горизонты! Как раздвинулись рамки его воззрений на судьбы человека и человечества!
Впрочем, свои исторические и политические взгляды Пушкин редко поверяет бумаге со всей откровенностью. В своих беседах он был гораздо менее осторожен. Кое-что из этих бесед донеслось и до нас в воспоминаниях современников.
Однажды в мае 1822 года Пушкин за обедом у генерала Инзова, будучи, как обычно, душою общества и средоточием беседы, повел разговор о Наполеоне, о политических переворотах в Европе и, между прочим, сказал следующее: "Прежде народы восставали один против другого, теперь король Неаполитанский воюет с народом, Прусский воюет с народом, Гишпанский тоже; нетрудно расчесть, чья сторона возьмет верх"4.
П. И. Долгоруков, записавший эти слова в своем дневнике, замечает, что после них за столом наступило глубокое молчание, оно продолжалось несколько минут, и лишь потом Инзов неуклюже повернул разговор на другие темы.
Замешательство наместника царя в Бессарабии можно было понять: его неугомонный подопечный высказал мысль весьма крамольную, ведущую к выводам опасным. И вместе с тем логика рассуждений такова, что против нее не поспоришь. В самом деле, мог думать Инзов, в Европе творятся странные вещи: троны шатаются, везде смуты, везде мятежи, везде народ заявляет о своих правах, и монархи вынуждены считаться с этим. "Старый добрый" феодальный порядок, которому Французская революция и наполеоновские войска нанесли смертельный удар, явно доживает последние дни.
Каково! Монархи, вместо того чтобы воевать друг с другом, воюют с собственным народом! Войны межгосударственные перерастают в гражданские, повсеместно зреют революции - в Италии, Испании, Франции, Пруссии! Останется ли Россия исключением? По Пушкину, выходит, что нет. За его крамольной фразой целая концепция: крах абсолютизма и крепостничества историческая неизбежность. Народ рано или поздно возьмет всюду власть в свои руки. Как писал поэт в дерзком послании "К Чаадаеву":
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!
Добряк Инзов пытается охладить горячую голову молодого поэта, отечески его наставляет, просит хотя бы попридержать язык за зубами.
Но куда там!
Тот же Долгоруков в своем дневнике с ужасом записывает, что этот "безнравственный" молодой человек "вместо того, чтобы прийти в себя и восчувствовать, сколько мало правила, им принятые, терпимы быть могут в обществе... всегда готов у наместника, на улице, на площади всякому на свете доказать, что тот подлец, кто не желает перемены правительства в России"4.
В другой раз за обедом, когда Инзова не было, Пушкин совсем разошелся. В дневнике Долгорукова от 20 июля 1822 года рассказывается, как Пушкин, почувствовав себя свободнее, начал развивать любимую тему о правительстве в России. Переводчик Смирнов пытался с ним спорить и чем более опровергал молодого поэта, тем более тот распалялся, бесился и выходил из себя. "Наконец, полетели ругательства на все сословия. Штатские чиновники подлецы и воры, генералы скоты большею частию, один класс земледельцев почтенный. На дворян русских особенно нападал Пушкин. Их надобно всех повесить, а если б это было, то он с удовольствием затягивал бы петли"4.
Возможно, Пушкин прочитал при этом и свой вольный перевод строк Жана Мелье:
Мы добрых граждан позабавим
И у позорного столпа
Кишкой последнего попа
Последнего царя удавим.
Четверостишие это гуляло по Петербургу еще до ссылки поэта. И его одного, конечно, было более чем достаточно, чтобы упечь поэта в ссылку.
Но за ним тогда числилось и многое другое "противу правительства".
Рассказывали, например, что Пушкин в театре показывал портрет рабочего Лувеля, заколовшего кинжалом в феврале 1820 года герцога Беррийского, наследника французского престола. На портрете красовалась собственноручно выведенная Пушкиным надпись: "Урок царям".
Для таких поступков и настроений у Пушкина, как и у многих передовых людей того времени, было достаточно оснований.
О том, какое разочарование охватило русское общество после триумфальной победы над Наполеоном и возвращения наших войск из Парижа, уже говорилось. Александр I никак не оправдывал надежд, которые на него возлагались либеральными кругами и которые сам император постоянно гальванизировал своими посулами и обещаниями.
Это вообще была натура крайне противоречивая и по своим душевным качествам и по своим политическим позициям и убеждениям, что наложило отпечаток на всю долгую эпоху его царствования с 1801 по 1825 год. Этот человек всегда играл какую-нибудь заранее придуманную для себя роль, за которой трудно было угадать истинные намерения.
Будучи еще предполагаемым наследником престола, Александр хотел казаться прекраснодушным, благородным, щепетильно-честным человеком, которому претит жизнь при дворе, интриги и козни придворных, который сердцем болеет, видя все злоупотребления, совершаемые в империи, и менее всего желает взять руль правления в свои руки. В 1796 году он откровенничал в одном из писем к преданному ему вельможе: "Придворная жизнь не для меня создана. Я всякий раз страдаю, когда должен являться на придворную сцену, и кровь портится во мне при виде низостей, совершаемых другими... Одним словом, мой любезный друг, я сознаю, что не рожден для того высокого сана, который ношу теперь, и еще менее для предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или другим образом... В наших делах господствует неимоверный беспорядок; грабят со всех сторон; все части управляются дурно; порядок, кажется, изгнан отовсюду - а империя, несмотря на то, стремится лишь к расширению своих пределов. При таком ходе вещей возможно ли одному человеку управлять государством, а тем более исправить укоренившиеся в нем злоупотребления; это выше сил не только человека, одаренного, подобно мне, обыкновенными способностями, но даже и гения, а я постоянно держался правила, что лучше совсем не браться за дело, чем исполнять его дурно".
Какие похвальные мысли и чувства, не правда ли? Но вот Александру становится известно, что венценосный отец и в самом деле может лишить его престолонаследия. Тут уже не до игры в инфантильность. Сынок дает согласие оппозиции на устранение папаши, но хочет сохранить при этом позу рыцарского благородства.
- Надеюсь, - говорит он Палену, одному из заговорщиков, - государь не подвергнется личной опасности?
- Ваше высочество, мы надеемся, что все обойдется благополучно.
Все обошлось как нельзя более "благополучно": Павла I оглушили табакеркой и придушили петлей ("удавкой"), а 24-летний Александр взошел на престол. Это дало повод позднее французской писательнице мадам де Сталь пошутить, что Россия - это страна абсолютного самодержавия, ограниченного удавкой.
Первые годы своего правления Александр либеральничал, желая создать выгодное впечатление по контрасту с жестоким деспотизмом отца.
Он играл тогда в "просвещенного монарха", был мягок и любезен в обхождении, постоянно улыбался, цитировал французских просветителей, приглашал ко двору "вольнодумцев", благосклонно выслушивал их проекты. Осуществились некоторые прогрессивные меры - издан указ о вольных хлебопашцах, основаны новые университеты, утвержден принцип религиозной терпимости, проведены и другие преобразования, связанные с именем либерально настроенного государственного деятеля М. М. Сперанского.
В это время все были "без ума" от Александра. Поэты хором слагали в его честь мадригалы и оды. Хорошо уже было то, что при Александре можно было "не бояться бояться", как при Павле, можно было надеяться на лучшее, можно было даже подавать государю проекты об освобождении крестьян, об учреждении конституции и более того - об ограничении самодержавия!
Но шли годы. Проекты оставались проектами. Царь продолжал любезничать и улыбаться, заигрывая и с либералами и с реакционерами, вызывая теперь уже недовольство и тех и других.
Он решил освободиться от либерала Сперанского. В марте 1812 года состоялась их последняя беседа, временщик был обласкан, а когда он возвратился домой, то обнаружил, что его ждет арестантская карета.
Когда в 1820 году известный скульптор Торвальдсен изваял бюст Александра I, то многим бросилось в глаза странное несоответствие грозно нахмуренного чела и медово улыбающихся губ. Пушкин по этому поводу писал:
Напрасно видишь тут ошибку:
Рука искусства навела
На мрамор этих уст улыбку,
А гнев на хладный лоск чела.
Недаром лик сей двуязычен.
Таков и был сей властелин:
К противочувствиям привычен,
В лице и в жизни арлекин.
Предельно точная характеристика Александра I!
Заниматься переустройством России Александру быстро наскучило, он попытался переключиться на внешнюю политику, возомнив себя великим полководцем. Он бросил вызов Наполеону и осрамился, потерпев сокрушительное поражение под Аустерлицем. Позорный Тильзитский мир затем вызвал уже всеобщее возмущение в России.
Александру открыто намекали на судьбу его отца и прочили в преемницы сестру - Екатерину Павловну. Император театрально хватался за голову:
- Боже мой! Я это знаю, я это вижу, но что же я могу сделать против жребия, который меня ведет?
Если бы не победа русских войск в войне 1812 года, вряд ли бы Александр долго продержался на троне. Сам он к этой победе не имел никакого отношения. Когда наполеоновские полки продвигались к Москве, он, сняв с себя всякую ответственность, готовился спешно удрать в случае опасности из петербургского дворца.
Но нежданно-негаданно для него русская армия оказалась победительницей, и тогда Александр соизволил возглавить ее, самоотверженно взвалив на себя нелегкое бремя славы.
Все это с убийственной иронией запечатлено в пушкинской эпиграмме на Александра I:
Воспитанный под барабаном,
Наш царь лихим был капитаном:
Под Австерлицем он бежал,
В двенадцатом году дрожал,
Зато был фруктовой профессор!
Но фрунт герою надоел - Теперь коллежский он асессор По части иностранных дел!
Последние строки станут понятными, если учесть, что после завершения войны Александр решил поблистать на международной арене, стал вместе с австрийским канцлером Меттернихом организатором "Священного союза" реакционного договора России, Австрии, Германии о совместных действиях против "революционной заразы". Александру льстила его новая роль "жандарма Европы", он беспрестанно разъезжал из одной европейской столицы в другую, произносил, становясь в позу, речи, обещал дать России конституцию, отменить крепостное право. Посулам этим давно уже никто не верил. Над царем открыто посмеивались, и язвительнее всех - Пушкин.
В среде будущих декабристов он прочитал однажды ноэль - род сатирической рождественской песенки. Начинается она с описания приезда Александра в Россию: "Ура! в Россию скачет кочующий деспот..." Царь торжественно вещает о своих подвигах:
"Узнай, народ российский,
Что знает целый мир:
И прусский и австрийский
Я сшил себе мундир.
О радуйся, народ: я сыт, здоров и тучен;
Меня газетчик прославлял;
Я пил, и ел, и обещал
И делом не замучен".
Далее император клянется дать отставку продажным чиновникам и учредить закон вместо произвола:
"И людям я права людей,
По царской милости моей,
Отдам из доброй воли".
Царевым речам наивно внимал, открыв рот, младенец:
От радости в постеле
Запрыгало дитя:
"Неужто в самом деле?
Неужто не шутя?"
А мать ему: "Бай-бай! закрой свои ты глазки;
Пора уснуть уж наконец,
Послушавши, как царь-отец
Рассказывает сказки!"
Вместо конституции и свободы Александр пожаловал России в управители Аракчеева - фанатичного, злобного и узколобого служаку. С изуверской жестокостью и непреклонностью Аракчеев проводил в жизнь чудовищную идею царя: превратить деревни в казармы, а крестьян от мала до велика одеть в мундиры - сделать военными поселенцами. Деревни уничтожались, а крестьян вместе с семьями сгоняли в некоторое подобие концлагерей без колючей проволоки, где они по команде должны были обедать, ложиться спать, строем ходить на полевые работы, совмещая тяжкий подневольный труд с солдатчиной и муштрой. Император недоумевал, почему крестьяне в военных поселениях не чувствуют себя наверху блаженства и, вместо того чтобы челом бить царю за такое благодеяние, повсеместно берутся за колья и топоры.
Бунтом была чревата не только деревня, все слои населения имели основания быть недовольными правлением Александра I.
Декабрист А. Бестужев так описывал ситуацию: "Солдаты роптали на истому ученьями, чисткою, караулами; офицеры - на скудость жалованья и непомерную строгость; матросы - на черную работу, удвоенную по злоупотреблению, морские офицеры - на бездействие. Люди с дарованиями жаловались, что им заграждают дорогу по службе, требуя лишь безмолвной покорности; ученые на то, что им не дают учить, молодежь - на препятствия в учении. Словом, во всех углах виделись недовольные лица, на улицах пожимали плечами, везде шептались - все говорили:
к чему это приведет? Все элементы были в брожении. Одно лишь правительство беззаботно дремало над вулканом: одни судебные места блаженствовали, ибо только для них Россия была обетованною землею...
В казне, в судах, в комиссариатах, у губернаторов, у генерал-губернаторов, везде, где замешался интерес, кто мог, тот грабил, кто не смел, тот крал.
Везде честные люди страдали, а ябедники и плуты радовались..."35 Понятны теперь пушкинские слова: тот подлец, кто не желает перемены правительства в России!
Кипела политическими страстями Франция, в Испании восставший народ заставил короля объявить конституцию, бурлили Португалия и Италия "тряслися грозно Пиренеи, вулкан Неаполя пылал..." - Греция боролась за освобождение от турецкого ига. Казалось, в одной только России часы истории остановились, и стрелки их по-прежнему показывали здесь середину давно прошедшего XVIII века с его дикими феодальными обычаями, самодурством сановников, со свистом шпицрутенов, которыми солдат засекали до смерти за малейшую провинность.
Как и в XVIII веке,
Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,
Здесь рабство тощее влачится по браздам
Неумолимого владельца.
Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,
Надежд и склонностей в душе питать не смея...
Дальше так продолжаться не могло. Нужно было действовать! Нужно было встряхнуть Россию, помочь ей пробудиться от оцепенения. Возникали кружки заговорщиков, где произносились пылкие речи, обсуждалось будущее России, выносился смертный приговор Александру. "...Россия не может быть более несчастна, как оставаясь под управлением царствующего императора", говорил в "Союзе спасения" Иван Якушкин и вызывался лично убить царя14.
Меланхолический Якушкин,
Казалось, молча обнажал
Цареубийственный кинжал...
Пушкин (если судить по десятой, дошедшей до нас в отрывках главе "Онегина") был осведомлен о ходе развития декабристского движения, о помыслах и речах чуть ли не каждого из главных заговорщиков.
Как уже говорилось, Пушкин не был членом декабристских кружков, но он знал лично чуть ли не всех: Рылеева, Пестеля, Михаила Орлова, Лунина, Николая Тургенева, Сергея Трубецкого, - с ними спорил, с ними негодовал, жил мыслями и интересами декабристов, дышал предгрозовой атмосферой, ею разгорался. "Я, - признавался он Жуковскому, - наконец был в связи с большею частью нынешних заговорщиков".
В политических беседах с ними созревали его собственные взгляды на прошлое, настоящее и будущее России. Пути политического переустройства России Пушкин пытался найти в истории страны.
Политика и история для него неразрывны. Его политические умонастроения невозможно понять, не принимая во внимание взглядов исторических. И, с другой стороны, именно насущный политический интерес, больные проблемы России "теперешней" побудили Пушкина глубоко заняться историей своей страны. Происходящие на глазах поэта события осмысливались им как нечто, придающее новый смысл цепи событий уже прошедших, а само строение этой цепи позволяло угадывать их дальнейший ход.
Современность с ошеломляющей быстротой становилась историей. Такие грандиозные потрясения, как война 1812 года, как восстание декабристов в 1825 году, по масштабам своим, по значению для судеб народа были событиями эпохальными.
История же - даже далекая - переживалась остро, как современность, как нечто происходящее сейчас, могущее сейчас снова повториться.
Знаменательно, что резкое обострение интереса Пушкина к трагедийным событиям истории страны происходит в самый канун декабрьского восстания: "Бориса Годунова" он заканчивает 7 ноября 1825 года. Поэт словно провидит, предчувствует и предрекает конец Александрова царствования, описывая конец царствования Бориса Годунова. Он настолько уверен в этом, что решается на прямое пророчество, определяя срок своего возвращения из ссылки при новом правлении. 19 октября 1825 года, когда рукопись "Бориса Годунова" лежала перед ним почти в готовом виде, он пишет лицейским друзьям:
Предчувствую отрадное свиданье;
Запомните ж поэта предсказанье:
Промчится год, и с вами снова я,
Исполнится завет моих мечтаний;
Промчится год, и я явлюся к вам!
Предсказание исполнилось поразительно точно: осенью 1826 года Пушкин вернулся из ссылки.
Но обратимся к трагедии "Борис Годунов". Она начинается с диалога между боярами Шуйским и Воротынским - взойдет ли на царство Борис Годунов? Борис у Пушкина, как и Александр, перед восшествием на престол лицедействует, ломает комедию, позволяет себя упрашивать принять царский венец, делает вид, что власть ему претит. А Шуйский, хорошо зная двуличие Годунова, ворчит:
Народ еще повоет да поплачет,
Борис еще поморщится немного,
Что пьяница пред чаркою вина,
И наконец по милости своей
Принять венец смиренно согласится;
А там - а там он будет нами править
По-прежнему.
Шуйский уверен, что Годунов жаждет трона, что именно поэтому совершил он убийство царевича Димитрия, пролил кровь законного наследника престола.
А Борис, всходя на трон, говорит, что принимает власть велику "со страхом и смирением". Пимен же произносит мрачные слова:
Прогневали мы бога, согрешили:
Владыкою себе цареубийцу
Мы нарекли.
В исключенном Пушкиным из печатного издания отрывке Борис назван "лукавым" ("Беда тебе, - Борис лукавый"), так же Пушкин именовал и Александра ("властитель слабый и лукавый").
Разумеется, когда поэт создавал "Бориса", перед взором его стоял не только цареубийца Александр I. Его замысел бесконечно шире нравоучительной аналогии двух царствований. Пушкина занимает прежде всего вопрос о природе народного мятежа, о мнении народном, которое сильнее неправой власти державной и которое рано или поздно карает эту власть.
Народное мнение, а не цари и самозванцы творят суд истории - вот великая мысль Пушкина в "Борисе Годунове". Мысль, во многом противостоящая главной концепции Карамзина и полемизирующая с ней.
Народное мнение и есть "Клии страшный глас", прозвучавший смертным приговором над Годуновым. Проклятие тяготеет и над его сыном Феодором. И потому боярин Пушкин уверен в победе самозванца Димитрия.
Когда Басманов, командующий войсками Феодора, говорит с усмешкой превосходства боярину Пушкину, что у Димитрия войска "всего-то восемь тысяч", Пушкин отвечает, нимало не смущаясь:
Ошибся ты: и тех не наберешь
Я сам скажу, что войско наше дрянь,
Что казаки лишь только селы грабят,
Что поляки лишь хвастают да пьют,
А русские... да что и говорить...
Перед тобой не стану я лукавить;
Но знаешь ли, чем сильны мы, Басманов?
Не войском, нет, не польскою помогой,
А мнением; да! мнением народным.
Борис восстановил против себя это мнение не только убийством царевича Димитрия, но и тем, по Пушкину, что отменил Юрьев день [Формально Юрьев день отменил еще Иван Грозный. - Г. В.], когда крепостные вольны были уйти от своего хозяина. Крестьянин стал теперь полностью бесправным, стал вещью, собственностью землевладельца.
И боярин Пушкин говорит Шуйскому:
...Попробуй самозванец
Им посулить старинный Юрьев день,
Так и пойдет потеха.
Не подумал ли, написав эти строки, поэт Пушкин: что, если сейчас храбрый офицер, командующий войсками, посулит отмену крепостного права и выступит против правительства?
Напомним вновь: трагедия окончена Пушкиным за месяц до восстания на Сенатской площади. Срока восстания он, конечно, не знал. Но то, что восстание назревает, он не мог не чувствовать. Не мог не размышлять он о его удаче или неудаче, будет ли оно поддержано мнением народным?
Будут ли царские генералы с восставшими? Почему бы и нет? Было известно, что генерал Ермолов, адмирал Мордвинов втайне сочувствуют заговорщикам.
И в пьесе Басманов, полководец Годунова, а затем Феодора, склоняется на доводы боярина Пушкина присягнуть, пока не поздно, Самозванцу:
Он прав, он прав; веэде измена зреет
Что делать мне? Ужели буду ждать,
Чтоб и меня бунтовщики связали
И выдали Отрепьеву? Не лучше ль
Предупредить разрыв потока бурный
И самому...
Далекий предок поэта, выведенный в трагедии, безоговорочно на стороне "бунтовщиков", и Годунов бросает по его адресу: "Противен мне род Пушкиных мятежный". К этому роду с гордостью причисляет себя и сам поэт. Сам он сердцем всегда на стороне мятежа, на стороне восставших и во времена былые и в настоящем.
Не случайно вводит поэт в трагедию своих собственных предков. Тут, по верному замечанию Д. Д. Благого, особый расчет: дать возможность читателям услышать собственный голос поэта без какого-либо нарушения исторической правды.
Да, поэт сердцем, как и его предки, всегда на стороне мятежа. А спокойный, трезвый, аналитический взгляд на историю ему говорит, что мятеж - это кровь, насилие, гибель многих и многих людей. И часто ли мятеж оканчивается успехом?
Как отвечает на этот вопрос Пушкин своим "Борисом"? Самозванцу сопутствует удача, Басманов в конце концов присягнул ему, боярин Пушкин убедил московский люд приветствовать "нового царя". А в это время приверженцы Самозванца пробираются в царские палаты, где в ужасе прячутся "Борисовы щенки" - Ксения и Феодор - и их мать Мария. Слышится женский плач, визг, предсмертные крики. Перед народом появляется один из убийц Мосальский - и провозглашает:
" - Народ! Мария Годунова и сын ее Феодор отравили себя ядом. Мы видели их мертвые трупы.
Народ в ужасе молчит.
- Что ж вы молчите? кричите: да здравствует царь Димитрий Иванович!
Народ безмолвствует".
Так лаконично и многозначительно заканчивает Пушкин свою трагедию.
Народ в ужасе молчит. Народ безмолвствует. Вот приговор Димитрию Самозванцу и всему его отчаянному предприятию.
Мнение народное произнесло свой приговор над Борисом Годуновым, убийцей царевича Димитрия, произнесло устами юродивого:
- Нельзя молиться за царя ирода!
Но и тот, который воспользовался именем Димитрия и стал орудием возмездия, орудием суда истории, запятнал себя детскою кровью.
Да здравствует царь Димитрий Иванович?! Народ молчит. И в этом молчании вновь слышится "Клии страшный глас".
В те же примерно месяцы, когда Пушкин писал "Бориса", из-под его пера вышло стихотворение "Андрей Шенье", посвященное молодому французскому поэту, казненному во времена якобинской диктатуры. В его уста Пушкин вкладывает такие слова:
Мы свергнули царей. Убийцу с палачами
Избрали мы в цари. О ужас! о позор!
Но ты, священная свобода,
Богиня чистая, нет, - не виновна ты,
В порывах буйной слепоты,
В презренном бешенстве народа
Сокрылась ты от нас; целебный твой сосуд
Завешен пеленой кровавой:
Но ты придешь опять со мщением и славой,
И вновь твои враги падут;
Народ, вкусивший раз твой нектар освященный,
Все ищет вновь упиться им;
Как будто Вакхом разъяренный,
Он бродит, жаждою томим;
Так - он найдет тебя...
Выше говорилось, что для раннего Пушкина были характерны приемы исторической "перелицовки" сюжетов, прямого наложения прошлого на настоящее. Тогда это было выражением самого отношения Пушкина к истории, чертой его незрелого еще исторического мышления. В последующие годы, усвоив подлинно исторический взгляд на события прошлого и настоящего, Пушкин все же иногда продолжает сознательно пользоваться прежними приемами для того, чтобы зашифровать свои мысли и настроения, выдать их за мысли и настроения того или иного исторического лица.
Пожалуй, в наиболее явной форме это проявилось в "Андрее Шенье".
Напрасно было бы искать в этой элегии следы действительного отношения Пушкина к реальным событиям Французской революции. Под Андреем Шенье, осужденным якобинцами на тюрьму и казнь, Пушкин разумеет и самого себя. "Палачи самодержавные", о которых идет речь в элегии, - не Марат и Робеспьер [В те времена взгляд на Марата и Робеспьера как на тиранов был общепринятой официальной версией. - Г. В.], а Александр I и его приспешники. Когда поэт восклицает:
Ты презрел мощного злодея;
Твой светоч, грозно пламенея,
Жестоким блеском озарил
Совет правителей бесславных;
Твой бич настигнул их, казнил
Сих палачей самодержавных;
Твой стих свистал по их главам;
Ты звал на них, ты славил Немезиду;
Ты пел Маратовым жрецам
Кинжал и деву-эвмениду!
то это не о Шенье только, а и о себе самом с гордостью говорит он, это его - пушкинский - стих как бич свистал по головам бесславных правителей России, это он воспевал "цареубийственный кинжал".
Сам поэт в письме к Вяземскому из своего Михайловского заточения дал понять, что смысл его элегии - двойной, скрытый, тайный: "Суди об нем, как езуит - по намерению".
И чтобы не оставалось никаких сомнений насчет действительного смысла элегии, он в другом письме к Вяземскому будто случайно роняет такую фразу: "Грех гонителям моим! И я, как А. Шенье, могу ударить себя в голову и сказать: "И у avait quelque chose la..." (Здесь кое-что было...). Эти слова Шенье произнес перед казнью. Пушкин свое многолетнее изгнание ощущал предельно трагично - как духовную смерть.
Шенье (а в действительности - сам Пушкин) обращается к тирану, то есть к Александру, с резким обличением и зловещим пророчеством:
...а ты, свирепый зверь,
Моей главой играй теперь:
Она в твоих когтях.
Но слушай, знай, безбожный:
Мой крик, мой ярый смех преследует тебя!
Пей нашу кровь, живи, губя:
Ты все пигмей, пигмей ничтожный.
И час придет... и он уж недалек:
Падешь, тиран! Негодованье
Воспрянет наконец. Отечества рыданье
Разбудит утомленный рок.
Без сомнения, именно эти строки имел в виду Пушкин, когда, узнав о смерти Александра I, писал: "Я пророк, ей-богу, пророк! Я "Андрея Шенье" велю напечатать церковными буквами..."
Наиболее сильные строки из "Андрея Шенье" с надписью "На 14 декабря" широко распространялись в списках после декабрьского восстания.
Теперь они были обращены к Николаю I.
Накануне казни декабристов с особой остротой читались по России такие строчки из "Андрея Шенье":
Заутра казнь, привычный пир народу;
Но лира юного певца
О чем поет? Поет она свободу:
Не изменилась до конца!
"ИСТОРИЯ НАРОДА ПРИНАДЛЕЖИТ ПОЭТУ"
"Дикость, подлость и невежество не уважает
прошедшего, пресмыкаясь перед одним
настоящим".
(А. ПУШКИН. "ОПРОВЕРЖЕНИЕ НА КРИТИКИ" 1830 г.)
Весть о восстании декабристов на Сенатской площади в Петербурге, о кровавом разгроме его застала Пушкина в Михайловском, "в глуши, во мраке заточенья".
Он ожидал это восстание давно и нетерпеливо, с "томленьем упованья", он предчувствовал его неизбежность, он возлагал на него большие надежды и для судеб России и для себя лично. Теперь все рухнуло. "Минута вольности святой" не длилась и мгновения. Во всем, что произошло, предстояло разобраться, понять причины неудачи, определив свое отношение, взглянуть на трагедию взором историка, мыслителя, художника - "взором Шекспира".
Чем больше Пушкин узнавал об обстоятельствах, связанных с восстанием 14 декабря 1825 года, тем яснее становилось, что оно, увы, было заранее обречено на провал.
Горстка "безумцев" - смелых, отчаянных, благородных - против всей громады самодержавия, покоившегося на вековых традициях рабства и верноподданничества, на темноте и невежестве народа, самодержавия, освященного религией, подпираемого штыками, охраняемого густой сетью жандармов, шпионов, наушников. "Необъятная сила правительства"!
Горстка борцов за идеалы народной свободы, которая боялась народного восстания больше, чем самодержавия, готовила свое выступление, вынашивала его цели в глубокой тайне не столько от правительства, сколько от солдат, крестьян, ремесленного люда.
Зачинщики восстания подняли войска утром 14 декабря, не объясняя солдатам своих истинных намерений, под предлогом, будто бы Николай не является законным наследником престола и надо присягать не ему, а его брату Константину.
Можно ли тут было рассчитывать на настоящую поддержку мнения народного?
К тому же не было единодушия и в рядах самих заговорщиков. Одни ратовали за конституционную монархию, другие - за республику. Одни - за немедленные и решительные действия, другие сомневались в них. Накануне восстания в штаб-квартире Кондратия Рылеева стало известно, что план восстания выдан Николаю. Рылеева это мало смутило, он сказал Н. Бестужеву:
- К сомнениям нашим теперь, конечно, прибавятся новые препятствия. Но мы начнем. Я уверен, что погибнем, но пример останется. Принесем собой жертву для будущей свободы отечества!
В эти решающие часы накануне восстания Рылеев словно повторил свои собственные пророческие строки из поэмы "Наливайко":
Погибну я за край родной,
Я это чувствую, я знаю...
И радостно, отец святой,
Свой жребий я благославляю!21
Событие такого значения, как восстание декабристов, этот человек мерил более широким масштабом, нежели успех или неуспех предприятия, жизнь или смерть его участников. Перед его взором вставали судьбы будущих поколений. Даже если восстание будет разгромлено - оно не напрасно. Оно передаст эстафету будущим борцам за свободу, вдохновит их.
Кондратий Рылеев возвысился тут над своим временем и над своими современниками с их "общим мнением", что выступление декабристов было бесславной, если не преступной, акцией, лишь уничтожившей цвет дворянской интеллигенции и отбросившей Россию на 50 лет назад, повлекшей за собой мрачные времена политического удушья.
Этому "общему мнению" вместе с Рылеевым противостоял Пушкин, который ведь писал в Сибирь сосланным друзьям-декабристам:
Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.
И верил:
Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут - и свобода
Вас примет радостно у входа,
И братья меч вам отдадут.
Когда настанет день освобождения для сибирских узников? Пушкину хотелось верить, что скоро. Он даже возлагал надежды на милосердие нового императора. Надеялся на "перемену судьбы" и для себя лично, так как к восстанию был формально непричастен.
Новый император между тем являл России свой "норов". Молодой, 29-летний, огромного роста, с большими навыкате глазами, он в первый же день своего царствования, 14 декабря, показал, что обладает хладнокровием, решительностью, способен иногда на личную храбрость, не остановится ни перед чем в достижении цели. Он, как и Наполеон в свое время, отдал приказ артиллерии стрелять картечью по восставшим и по безоружной толпе. Угрызения совести на этот счет его никогда не мучили.
Воспитанный, как и его брат, "под барабаном", Николай любимым своим занятием почитал военную муштру. О его грубом солдафонстве и жестокости было широко известно еще до его воцарения.
Скандальную известность получил, например, инцидент в Измайловском полку, которым Николай командовал. Своей грубостью и прямыми оскорблениями он так возмутил офицеров, что они решили поочередно подать в отставку. Николай вынужден был "слегка извиниться". Рассказывают, что он заявлял офицерам:
- Господа, займитесь службою, а не философией: я философов терпеть не могу, я всех философов в чахотку вгоню.
Полковник Николай Романов говорил совсем как полковник Скалозуб у Грибоедова:
Я князь-Григорию и вам
Фельдфебеля в Волтеры дам,
Он в три шеренги вас построит,
А пикнете, так мигом успокоит.
Николай вогнал-таки "всех философов в чахотку": лучшие представители мыслящей дворянской интеллигенции умерли медленной смертью на каторге и в ссылке.
Но как вогнал! С каким лицемерием, с каким актерством! Он сам допрашивал арестованных декабристов, обнаружив недюжинные способности палача-иезуита. На одних он действовал криком, грубой бранью, угрозами, других - вкрадчиво увещевал, ибо ведь "у вас дети, жена", третьим обещал прощение, если они исповедуются во всех "грехах". С четвертыми был по-приятельски ласков, чуть ли не обнимал, приговаривая:
- Что же это вы, батюшка, с Россией наделали?
Прикладывал платок к глазам, давая понять, что он сам всеми помыслами с декабристами, сам мечтал освободить крестьян, дать конституцию, да вот теперь - вы, бунтовщики, Россию-матушку на полвека назад отбросили. Пеняйте на себя!
Некоторые декабристы принимали актерство Николая за чистую монету: писали исповеди, советовали, как реформировать Россию. П. Каховский с жаром говорил Николаю о бедствиях народа, тот прочувствованно поддакивал, Каховский писал ему из крепости: "Добрый государь, я видел слезы сострадания на глазах ваших"10.
"Добрый государь" велел Каховского повесить вместе с Рылеевым, Пестелем, Муравьевым-Апостолом, Бестужевым-Рюминым... Но при этом позаботился, чтобы в глазах света выглядеть милосердным: заменил для многих других декабристов смертную казнь вечной каторгой.
Слава о милосердии и добром сердце государя быстро распространялась вместе со славою о его храбрости, мудрости, деятельной любви к России. Сам Николай изображал из себя сильную личность, а ля Петр I, и не совсем безуспешно. Даже такой проницательный человек, как Александр Бестужев, писал Николаю из крепости: "Я уверен, что небо даровало в вас другого Петра Великого"10.
Николай демонстративно презирал людей изнеженных и интеллигентных. Он спал на походной кровати, укрываясь шинелью. От его зычного окрика слабонервные падали в обморок и, говорят, случалось, даже умирали.
На этом, пожалуй, сходство с Петром и кончалось. Пушкин в 1834 году записал в дневнике: "Кто-то сказал о государе: в нем "много от прапорщика и немного от Петра Великого".
Но это ясно стало позднее. В первые же месяцы правления Николая многие надеялись и верили, что кровавое начало его царствования - суровая, но неизбежная необходимость, от чего сам государь жестоко страдает.
Что ж, ведь и Петр I начал с казни стрельцов. И, выражая общее желание видеть в нем нового Петра Великого, Пушкин пишет:
В надежде славы и добра
Гляжу вперед я без боязни:
Начало славных дней Петра
Мрачили мятежи и казни.
Но правдой он привлек сердца,
Но нравы укротил наукой,
И был от буйного стрельца
Пред ним отличен Долгорукой.
Но, увы, "Петр Великий" - это была маска льва, в которой щеголял шакал. Будучи, как и старший брат Александр, лицедеем по натуре, Николай обычно появлялся перед окружающими в той или иной "роли", которую он тщательно отрабатывал: репетировал жесты, "примерял маски"
перед зеркалом. "Маска" грозного, сурового Зевса - метателя молний, "маска" обворожительного дамского угодника, "маска" воплощенной значительности, торжественности, помпезности. Эта черта императора бросалась в глаза даже случайным наблюдателям. Французский путешественник маркиз де Кюстин так его описал: "Император ни на минуту не может забыть ни того, кто он, ни того внимания к себе, которое он постоянно вызывает у всех его окружающих. Он вечно позирует и потому никогда не бывает естествен, даже тогда, когда кажется искренним. Лицо его имеет троякое выражение, но ни одно из них не свидетельствует о сердечной доброте. Самое обычное, это - выражение строгости; второе - выражение какой-то торжественности и, наконец, третье - выражение любезное. Император всегда в своей роли, которую он исполняет, как большой актер.
Масок у него много, но нет живого лица, и когда под ним ищешь человека, всегда находишь только императора"12.
Да и как было без масок? Будучи человеком, в сущности, малодушным, он должен был быть человеком отчаянно храбрым, твердым и решительным; будучи сластолюбцем и развратником, он хотел слыть строгим блюстителем нравственности и семейной верности; будучи солдафоном и мракобесом, он любил рядиться в тогу просвещенного государя, мецената, покровителя и любителя наук и искусств.
Было в этой черте, верно, что-то наследственное от бабки Екатерины, которой ведь удавалось слыть в Европе самой просвещенной императрицей:
вела переписку с самим Вольтером! В то же время это она сослала в Сибирь Радищева, сгноила в Шлиссельбургской крепости русского просветителя Новикова. Об этом мало кто знал в Европе, а вот о дружбе с Вольтером знали все. И восхищались: исполнилась мечта древних, царский скипетр и мудрость философа - соединились!
Николай, как уже говорилось, "философов" терпеть не мог, но знал, что имя Пушкина известно уже и в Европе.
В ходе следствия над декабристами имя опального поэта всплывало постоянно. И людям такого типа, как Николай, приходилось только удивляться, как мог какой-то "стихоплет и вертопрах" оказать такое огромное воздействие на умы и настроения передовой русской молодежи. Неужели поэзия может быть могучей силой в обществе?
Петр Бестужев, например, на вопрос, что привело его к декабристам, показал: "Мысли свободные зародились во мне уже по выходе из корпуса, около 1822 года, от чтения различных рукописей, каковы: "Ода на свободу", "Деревня", "Мой Аполлон", разные "Послания" и проч., за которые пострадал знаменитый... поэт наш А. Пушкин"10.
Другой декабрист, Владимир Штейнгель, восклицал в письме к Николаю: "Кто из молодых людей, несколько образованных, не читал и не увлекался сочинениями Пушкина, дышащими свободою"10. Другой арестованный по делу 14 декабря, Петр Громницкий, свидетельствовал, что Михаил Бестужев-Рюмин пользовался произведениями Пушкина и, в частности, его стихотворением "Кинжал" для агитации за цареубийство.
Этот факт фигурировал в обвинительном заключении по делу Бестужева-Рюмина в числе других, мотивирующих смертный приговор: "Читал наизусть и раздавал приглашаемым в общество (возмутительные вольнодумческие) сочинения Пушкина и других".
Что же можно было ожидать от царского правосудия самому поэту?
Будущий шеф жандармов Бенкендорф после декабрьского восстания доносил царю, что "кумиром партии", пропитанной либеральными идеями, мечтающей о революции и верящей в возможность конституционного правления в России, "является Пушкин, революционные стихи которого, как "Кинжал", "Ода на вольность" и т. д., переписываются и раздаются направо и налево"10.
Над поэтом нависла смертельная угроза. Декабристов специально допрашивали, надеясь получить улики, свидетельствующие о принадлежности Пушкина к тайному обществу, о его участии в заговоре. Но как ни бились, ничего определенного на этот счет получить не удалось.
Тогда в Псковскую губернию, где томился в ссылке поэт, был послан сыщик Бошняк с поручением собрать компрометирующие поэта сведения.
Жандармы так были уверены в успехе этой миссии, что выдали сыщику ордер на арест Пушкина. Но миссия провалилась. Помещики и чиновники, которых расспрашивал Бошняк, ничего предосудительного о Пушкине не сообщили.
Тогда у Бенкендорфа рождается другой коварный замысел: что, если "приручить" поэта? Что, если "направить его перо и его речи"? "Это будет выгодно", - советует Николаю первый жандарм России36.
И вот в начале сентября 1826 года Пушкина с фельдъегерем везут в Москву, где Николай празднует свою коронацию. Для встречи с поэтом император надевает самую располагающую и милостивую из своих масок.
Он заранее уже предвкушает, как назавтра вся Россия будет говорить о его добром сердце, снисходительности, всепрощении.
- Пушкин, принял бы ты участие в 14 декабря, если б был в Петербурге?
- Непременно, государь, все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нем. Одно лишь отсутствие спасло меня, за что я благодарю бога!2 Пушкин некоторое время колеблется, но наконец дает царю обещание ничего не писать "противу правительства". За это Николай дарует ему право жить в Петербурге, обещает сам быть цензором его произведений.
Как пишет Н. И. Лорер со слов брата Пушкина, император вывел затем поэта в соседнюю комнату и представил царедворцам:
- Господа, вот вам новый Пушкин, о старом забудем.
В тот же день на балу он мимоходом бросает во всеуслышанье одному из приближенных:
- Знаешь, что я нынче говорил с умнейшим человеком России?
- С кем же?
- С Пушкиным2.
Спектакль сыгран.
Что же с Пушкиным? Действительно ли теперь он "его императорского величества Николая I придворный поэт"? Что происходит в его душе?
Надобно знать эту душу, которая всегда порывалась чувством благодарности за доброе к себе отношение. Надобно понять его наивное, ребяческое желание вопреки всему верить в просвещенность и -милосердие нового императора, вопреки всему надеяться на это.
Ах, обмануть меня не трудно!..
Я сам обманываться рад!
Что же еще оставалось, кроме как самообманываться надеждой?
Но никогда Пушкин не был и не мог быть придворным поэтом. Ни на миг не мог забыть Пушкин, что между ним и Николаем - могилы повешенных декабристов, десятки товарищей, закованных в кандалы и сосланных на каторгу.
Поэт и царь заключили между собой своего рода договор, но каждый из них хорошо понимал, что в душе они остаются врагами. Однако каждый надеялся извлечь из договора максимальную пользу для себя. Царь рассчитывал обезопасить вольнодумца и направить его перо в нужную сторону. Поэт рассчитывал употребить свое влияние на общественное мнение, на самого императора с тем, чтобы иметь возможность делать "хоть каплю добра" во имя прежних идеалов, чтобы смягчить участь осужденных декабристов, чтобы хоть в скрытой, завуалированной форме пропагандировать свои идеи, спасти все, что можно было спасти.
Согласно одной из версий, возможно легендарной, когда Пушкин предстал перед Николаем, в его кармане лежал листок с стихотворением "Пророк". В нем были такие строки окончания:
Восстань, восстань, пророк России,
В позорны ризы облекись,
Иди, и с вервием на выи
К У. Г. явись.
"У. Г.", по догадке М. А. Цявловского, расшифровывается как "убийце гнусному". Гнусным убийцей был Николай для поэта. Таковым и оставался.
Но теперь, когда император вдоволь насладился местью декабристам, теперь он, может быть, наконец смягчится? Если государь милостив с ним, с Пушкиным, несмотря на все его "возмутительные" (то есть возмущающие спокойствие. - Г. В.) стихи, то почему бы ему не проявить свою милость и к сосланным декабристам? Можно ли пропускать такой шанс, как бы мал он ни был!
Да и откуда было ждать "перемены судьбы" в николаевской России, где все замерло в страхе и ужасе? Где вся свобода сконцентрировалась в свободе действий одного человека, где он один творил суд?
Если бы Пушкин мог вырваться из удушающих объятий Николая, если б он мог уехать из России - а он так рвался уехать куда угодно, хоть в Турцию, хоть в Китай, - наверное, мы имели бы в нем предтечу Герцена в борьбе с царизмом. Но Николай "объятий" не разжимал. И Пушкину оставалось действовать только, так сказать, легальными средствами.
В этом видел он свой святой долг перед погибшими и сосланными, перед народом и историей, перед Россией!
Судьба тех, кто "во глубине сибирских руд" хранил "гордое терпенье", теперь самая больная его боль и самая тяжелая дума. И эта боль и эта дума отзывались в том, что он писал, в тех темах, которые он выбирал для стихов и поэм.
Поэт ищет в истории русской образ правителя, который мог бы служить примером и укором для Николая. И обращается к личности Петра I, тем более что, как говорилось, сам Николай тщится на него походить. И вот появляются стансы "В надежде славы и добра...". Поэт размышляет: пусть были мятежи и казни, они были и при Петре, но Петр умел не только карать, но и великодушно прощать, "он смело сеял просвещенье, не презирал страны родной", привлекал к правлению людей выдающихся. И, описывая славные деяния Петра, Пушкин прямо обращается к Николаю:
Семейным сходством будь же горд;
Во всем будь пращуру подобен:
Как он, неутомим и тверд,
И памятью, как он, незлобен.
Няня поэта, Арина Родионовна, возносила к небесам трогательную молитву "об умилении сердца владыки и укрощении духа его свирепости".
В отличие от нее, поэт пытался пробудить милосердие царя стихами. И то и другое имело равный эффект.
И все же поэт продолжает размышлять в своих произведениях над темой о жестокости и милосердии.
Эта тема звучит в поэме "Тазит", оставшейся неоконченной, и с особой силой - в поэме "Анджело". Современники не поняли эзоповского языка поэмы и приняли ее прохладно. Пушкин был раздосадован: "Наши критики не обратили внимания на эту пиесу и думают, что это одно из слабых моих сочинений, тогда как ничего лучше я не написал"37.
Поэт придавал этой маленькой поэме, созданной по мотивам пьесы Шекспира "Мера за меру", особое значение. Надеялся, что читатели поймут то потаенное, что он хотел сказать ею. Лишь в наше время пушкинисты (Б. Мейлах прежде всего) приблизились к разгадке этой "загадочной поэмы".
О чем она? О лицемере и ханже, которого случаю было угодно поставить у руля государства. О деспоте, который всю строгость законов применяет против всякого, исключая лишь самого себя. О злобном тиране, который готов жестоко карать за малейшую провинность, но не способен прощать.
С первых же строк, характеризующих Анджело, мы узнаем в нем российского Николая Палкина:
Был некто Анджело, муж опытный, не новый
В искусстве властвовать, обычаем суровый,
Бледнеющий в трудах, ученье и посте,
За нравы строгие прославленный везде,
Стеснивший весь себя оградою законной,
С нахмуренным лицом и с волей непреклонной...
Некоторым казалось, что выведен здесь Аракчеев. Конечно, художественный образ всегда собирателен; возможно, что и Аракчеев послужил тут прототипом. Но когда писалась поэма, грозный временщик был уже на покое. Николай же разворачивался вовсю. Не при нем ли:
Пружины ржавые опять пришли в движенье,
Законы поднялись, хватая в когти зло,
На полных площадях, безмолвных от боязни,
По пятницам пошли разыгрываться казни,
И ухо стал себе почесывать народ
И говорить: "Эхе! да этот уж не тот".
Как-никак, а при Александре казней не было. Формально они были отменены еще в XVIII веке Елизаветой Петровной. Николай повелел отыскать в законоуложеньях основание для казни декабристов, было исполнено: "пружины ржавые опять пришли в движенье..."
"Угрюмый Анджело в громаде уложенья" открыл один закон, который "в том городе никто не помнил, не слыхал". Закон карал смертью за прелюбодейство. Первой жертвой этого закона стал молодой Клавдио. Он приговорен. Его сестра Изабела приходит к правителю молить о помиловании, о милосердии. Изабела взывает к "жестокосердному блюстителю закона":
"Поверь мне, - говорит, - ни царская корона,
Ни меч наместника, ни бархат судии,
Ни полководца жезл - все почести сии
Земных властителей ничто не украшает,
Как милосердие. Оно их возвышает..."
Анджело отвечает, следуя логике палача декабристов:
Карая одного, спасаю многих я.
Палач на троне между тем разглядел, что Изабела прекрасна. Он говорит, что есть одно средство к спасению ее брата: "Люби меня, и жив он будет". Пушкин комментирует:
Устами праздными жевал он имя бога,
А в сердце грех кипел.
Изабела в гневе так говорит об Анджело:
Тот грозный судия, святоша тот жестокий,
Чьи взоры строгие во всех родят боязнь,
Чья избранная речь шлет отроков на казнь,
Сам демон; сердце в нем черно, как ад глубокий,
И полно мерзостью.
"Анджело" создан Пушкиным в 1833 году, когда поэт давно уже оставил все надежды на милосердие Николая. Нравственный облик "убийцы гнусного" и ханжи стал ему совершенно ясен.
Слова Изабелы о том, что "земных властителей ничто не украшает, как милосердие", - прямое развитие темы более раннего стихотворения "Герой": поэт ценит милосердие властителя выше всех его ратных подвигов, а его друг скептически замечает, что трогательный рассказ о милосердии повелителя не более как выдумка льстецов. Однако прекраснодушный поэт предпочитает верить в "возвышающий обман", чем в "низкую истину".
Тьмы низких истин мне дороже
Нас возвышающий обман...
Оставь герою сердце! Что же
Он будет без него? Тиран...
Собеседник отвечает на это поэту одним надрывным словом:
Утешься...
Нет, "героя" из Николая не вышло. "Нас возвышающий обман" - не более как ирония заведомого самообмана. Оставалось только утешиться.
Пушкин вновь обращается к истории. Фигура мятежного Пугачева теперь все более и более его привлекает и завораживает. Тему эту Пушкин в конце концов решает в двух планах: и в качестве профессионального историка в "Истории Пугачева", и в качестве писателя в "Капитанской дочке".
Сначала было создано произведение историческое. Пушкин скрупулезно собирал факты и свидетельства для этого труда. Он объездил несколько губерний, где еще помнили Пугачева, где еще были живы люди, его знавшие, где гуляли из уст в уста предания о нем. Все это было записано поэтом-историком и передано потомству с самой строгой объективностью, пунктуальностью и деловитостью.
Сам Пушкин гордился высоким, профессионально-научным уровнем "Истории Пугачева" - тем, что он впервые ввел в научный оборот "исторические сокровища", а именно: множество неизвестных в литературе документов, писем, свидетельств, мемуаров, что все это было проанализировано с добросовестностью и осмотрительностью исследователя. "Я прочел со вниманием все, что было напечатано о Пугачеве, - писал Пушкин, - и сверх того 18 толстых томов in folio разных рукописей, указов, донесений и проч. Я посетил места, где произошли главные события эпохи, мною описанной, поверяя мертвые документы словами еще живых, но уже престарелых очевидцев, и вновь поверяя их дряхлеющую память историческою критикою".
Пушкин словно намеренно отрешается от всяких эмоций, от всякого субъективного, пристрастного суждения о лицах и событиях. Он хочет говорить языком самой истории. Он приводит факты и свидетельства, освещающие события с разных сторон, порой противоречивые. Пусть читатель делает выводы сам, пусть размышляет над фактами.
С какой целью предпринял Пушкин этот нелегкий труд, эти утомительные поездки, исследования архивных материалов? "История Пугачева"
заведомо не сулила большого успеха, она была рассчитана лишь на узкий круг читателей.
Нередко можно встретить мнение, что "История Пугачева" проникнута сочувствием поэта к главарю повстанцев, что он будто бы хотел разоблачить бытовавшее о Пугачеве представление как о бесчеловечном злодее и разбойнике. По отношению к "Капитанской дочке" это, пожалуй, и справедливо, а вот к "Истории Пугачева" - нет.
Сетования на то, что Пушкин не изобразил Пугачева романтическим героем, раздавались сразу же после выхода книги. Поэт-историк по этому поводу писал И. И. Дмитриеву: "Что касается до тех мыслителей, которые негодуют на меня за то, что Пугачев представлен у меня Емелькою Пугачевым, а не Байроновым Ларою, то охотно отсылаю их к г. Полевому, который, вероятно, за сходную цену, возмется идеализировать это лицо по самому последнему фасону".
Отказываясь идеализировать историческое лицо, Пушкин приводит в своей книге такие вопиющие, страшные факты о жестокости Пугачева и его окружения, о зверствах, ими чинимых, что волосы встают дыбом.
Рассказывает об этом хладнокровно, составляя своего рода хронологию событий и каталог злодеяний.
Так же тщательно он собирает и приводит факты, говорящие о жестокости правительственных войск, подавлявших мятежников. Кровь тут, кровь там. Жертвы и зверства и с одной и с другой стороны. Реки крови народной. Тысячи и тысячи убитых, повешенных, замученных.
Пушкин имел все основания писать Бенкендорфу: "...я по совести исполнил долг историка: изыскивал истину с усердием и излагал ее без криводушия, не стараясь льстить ни силе, ни модному образу мыслей".
Прежде всего возник вопрос о причинах восстания Пугачева. Оно было вызвано притеснениями яицких казаков со стороны правительства. И об этом Пушкин говорит сразу же и без обиняков. Казаки, селившиеся между Волгой и Яиком (Уралом), обладали издавна невиданной в других местах вольницей: "Совершенное равенство прав; атаманы и старшины, избираемые народом, временные исполнители народных постановлений; круги, или совещания, где каждый казак имел свободный голос и где все общественные дела решены были большинством голосов; никаких письменных постановлений; в куль, да в воду - за измену, трусость, убийство и воровство: таковы главные черты сего управления".
Правительство косо смотрело на вольных казаков и стремилось наложить и на них свою тяжелую руку. Введены были большие налоги на рыбные промыслы, казаков обязали нести царскую службу, постепенно вводилось военно-чиновничье управление взамен народовластия.
Казаки неоднократно жаловались императрице, посылали гонцов в столицу, но безуспешно. Наконец, в 1771 году вспыхнул первый открытый мятеж, жестоко подавленный правительственными войсками. Прежнее казацкое правление было уничтожено совсем. Зачинщиков жестоко наказали: одних били кнутом, других сослали в Сибирь, третьих отдали в солдаты.
Первая вспышка мятежа угасла, но причины, ее породившие, не устранились, а, напротив, умножились.
- То ли еще будет, - говорили казаки, - так ли мы тряхнем Москвою.
"Тайные совещания, - заключает первую главу Пушкин, - происходили по степным уметам [Умет - постоялый двор (прим. А. С. Пушкина)] и отдаленным хуторам. Все предвещало новый мятеж. Недоставало предводителя. Предводитель сыскался".
Пушкин-историк, по существу, опроверг официальную версию, что мятеж был вызван происками "Емельки", "злодейством" возмутившего народ.
Напротив, Пугачев "сыскался" для дела, которое уже объективно созрело в силу ряда социальных и политических причин. Не будь Пугачева, "сыскался" бы другой предводитель восстания.
В этом взгляде на причины больших социальных потрясений полностью раскрылся зрелый историзм пушкинского мышления, к характеристике которого мы еще вернемся.
Мятеж вызвали несправедливые притеснения со стороны правительства.
Оно, а не казаки виновны в нем. Вот главный вывод Пушкина!
Так началась "пугачевщина", охватившая огромные пространства Российской империи, "поколебавшая государство от Сибири до Москвы и от Кубани до Муромских лесов". Пугачев подошел к Нижнему Новгороду и угрожал Москве. Правительство Екатерины II дрожало, ее военачальники не раз терпели сокрушительное поражение от "Емельки", силы которого умножались.
Затем счастье начало изменять Пугачеву. Тогда, разбитый наголову, он бежал с кучкой соратников, но через короткое время снова появлялся во главе огромных крестьянских ополчений, наводя ужас на всех.
Пушкин пишет о самом последнем периоде восстания Пугачева: "Никогда успехи его не были ужаснее, никогда мятеж не свирепствовал с такою силою. Возмущение переходило от одной деревни к другой, от провинции к провинции. Довольно было появления двух или трех злодеев, чтоб взбунтовать целые области".
В чем же причина столь сильной взрывоопасности? "Пугачев объявил народу вольность, истребление дворянского рода, отпущение повинностей и безденежную раздачу соли".
Плохо вооруженные, разрозненные повстанцы, руководимые неграмотными казаками, которые не умели вести крупных военных операций, не могли, конечно, долго противостоять регулярным правительственным войскам.
Восстание было подавлено. Пугачев четвертован: "...и повелено все дело предать вечному забвению. Екатерина, желая истребить воспоминание об ужасной эпохе, уничтожила древнее название реки, коей берега были первыми свидетелями возмущения. Яицкие казаки переименованы были в Уральские, а городок их назвался сим же именем. Но, - заканчивает Пушкин свое исследование, - имя страшного бунтовщика гремит еще в краях, где он свирепствовал. Народ живо еще помнит кровавую пору, которую - так выразительно - прозвал он пугачевщиною".
Что же все-таки хотел сказать Пушкин своей "Историей Пугачева"?
Что толкнуло его к теме крестьянского бунта, потрясшего Россию за шестьдесят лет до этого? Давно прошедшие времена!
Да, но всего за два года до создания "Пугачева" Россия вновь пережила нечто подобное. В 1831 году в городе Старая Русса, что недалеко от Петербурга, вспыхнуло восстание военных поселенцев, которое стремительно распространилось на соседние области и приобрело угрожающие масштабы и мощь. О военных поселениях - этой изуверской идее блаженного Александра и фанатичного Аракчеева - уже говорилось. Николай убрал Аракчеева, но поселения оставил.
Начальник старорусских военных поселений генерал-майор Маевский описывал вверенное ему хозяйство так: "Представьте дом, в котором мерзнут люди и пища; представьте сжатое помещение, - смешение полов без разделения; представьте, что корова содержится как ружье, а корм в поле получается за 12 верст; что капитальные леса сожжены, а на строение покупаются новые из Порхова, с тягчайшей доставкою; что для сохранения одного деревца употреблена сажень дров для обстановки его клеткою, и тогда получите вы понятие о государственной экономии. Но при этом не забудьте, что поселянин имеет землю по названию; а общий образ его жизни - ученье и ружье"25.
А тут еще эпидемия холеры. В тесноте, нищете, скученности казарменного житья в военных поселениях холера обильно пожинала свою жатву.
В сознании поселенцев слепая стихия эпидемии холеры и дикий произвол начальства слились в одно. Поползли слухи, что эпидемия вызвана лекарями-немцами, что начальство вознамерилось отравить "весь нижний класс народа".
То была спичка, поднесенная к давно заполненной пороховой бочке.
Вспыхнув в Старой Руссе, восстание перекинулось на новгородские поселения. Восставших поддержали гренадерские дивизии. Ждали, что восставшие вот-вот двинутся на Петербург.
Бунт был кровав и беспощаден. Пушкин писал в августе 1831 года Вяземскому: "...ты, верно, слышал о возмущениях Новгородских и Старой Руси. Ужасы. Более ста человек генералов, полковников и офицеров перерезаны в новгородских поселениях со всеми утончениями злобы. Бунтовщики их секли, били по щекам, издевались над ними, разграбили дома, изнасильничали жен; 15 лекарей убито; спасся один при помощи больных, лежащих в лазарете; убив всех своих начальников, бунтовщики выбрали себе других - из инженеров и коммуникационных... Но бунт Старо-Русский еще не прекращен. Военные чиновники не смеют еще показаться на улице. Там четверили одного генерала, зарывали живых, и проч. Действовали мужики, которым полки выдали своих начальников. - Плохо, Ваше сиятельство. Когда в глазах такие трагедии, некогда думать о собачьей комедии нашей литературы".
С трудом подавив мятеж, правительство превзошло восставших в жестокости и изуверстве.
Не об этом ли и писал Пушкин в своем "Пугачеве"? Не до литературной грызни ему было тогда, не до полемики с Гречем и Булгариным.
Пушкин с головой ушел в историю пугачевского бунта, чтобы понять кровавые трагедии, разыгравшиеся на его глазах, чтобы сказать России словами яицких казаков:
- То ли еще будет! Так ли мы тряхнем Москвою.
То ли еще будет, если, усмиряя мятеж, не искореняют причин, его породивших, а лишь усугубляют их. То ли еще будет, если бессмысленным притеснениям и средневековому угнетению крестьян не положить конец.
"Весь черный народ был за Пугачева, - писал Пушкин, подводя итоги своему труду. - Духовенство ему доброжелательствовало, не только попы и монахи, но архимандриты и архиереи. Одно дворянство было открытым образом на стороне правительства. Пугачев и его сообщники хотели сперва и дворян склонить на свою сторону, но выгоды их были слишком противуположны".
В 1774 - 1775 годах дворянство одно было на стороне правительства против "черного люда". Через полвека, в декабре 1825 года, дворянство в лице лучших своих представителей выступило против правительства, но без "черного люда". Две эти силы остались разрозненными. А если они объединятся? То ли еще будет!
В 1834 году в разговоре с великим князем Михаилом Павловичем Пушкин обронил:
- Этакой страшной стихии мятежей нет и в Европе.
Иногда пишут, что Пушкин будто бы показал в "Истории Пугачева"
бессмысленность крестьянского бунта: "Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!"
Беспощадный, жестокий - да. Бессмысленный - только в том отношении, что это - неуправляемая страшная стихия, лишенная строгой организации и определенных целей, хорошо продуманных действий. Но не в том, что восстание не принесло никаких плодов, не имело смысла для исторических судеб России. Сам поэт-историк говорит: "Нет зла без добра: Пугачевский бунт доказал правительству необходимость многих перемен, и в 1775 году последовало новое учреждение губерниям. Государственная власть была сосредоточена; губернии, слишком пространные, разделились; сообщение всех частей государства сделалось быстрее, etc.".
Строки эти, как и слова о том, что мятежникам не удалось тогда склонить на свою сторону дворянство, были написаны в "замечаниях о бунте", предназначавшихся специально для Николая I: ведь Екатерина пошла на определенные, хотя и очень незначительные реформы после пугачевского бунта. Николай же не сделал никакого вывода ни из событий 14 декабря, ни из событий в Старой Руссе.
Желая извлечь из истории пугачевского бунта урок для настоящего и будущего России, Пушкин, конечно же, не сводил свою задачу к роли поучающего, морализирующего историографа. Напротив, какое-либо предвзятое, тенденциозное отношение к историческому прошлому, стремление взять из него лишь иллюстрации для сентенций по поводу современных проблем было глубоко чуждо Пушкину как ученому-историку. Он требовал от историка "точных известий и ясного изложения происшествий", без всяких "политических и нравоучительных размышлений", требовал "добросовестности в трудах и осмотрительности в показаниях". Не субъективная позиция историка, а сама беспристрастно и объективно изложенная история должна была яснее ясного бросить свет не только на современные читателю "больные проблемы", но и на сокровенные законы всего исторического процесса. В этом контексте, очевидно, и должно понимать замечание Пушкина: "Вольтер первый пошел по новой дороге - и внес светильник философии в темные архивы истории".
Размышляя над прошлым России, Пушкин утвердился в ясном понимании того, что люди отнюдь не свободны в выборе целей и средств своей деятельности. Великие люди - тем более. Есть нечто, что диктует направление применению их энергии и воли. Это нечто - назревшие потребности общественно-экономического развития, выраженные явно или неявно в общественном сознании, общественном мнении, или, как говорит сам Пушкин, "дух времени".
"Дух времени" является источником нужд и требований государственных. Этот дух времени, то есть назревшая потребность перемен, и вызывает к жизни энергию великих людей и крупных исторических деятелей, формирует из них определенные личности. И так на исторической арене появляются Годунов, Ажедмитрий, Петр I, Пугачев...
И потому-то, подчеркнем еще раз, повествуя о Пугачеве, Пушкин доискивается до социально-экономических и политических причин, вызывавших бунт, а не сводит дело к личным мятежным намерениям лихого яицкого казака. Пушкин приводит "замечательные строки" из письма Бибикова к Фонвизину: "Пугачев не что иное, как чучело, которым играют воры, Яицкие казаки: не Пугачев важен, важно общее негодование". Не было бы Пугачева, сыскался бы другой "вожатый".
И Пушкин показывает, что Пугачев принимает свои решения часто под властью обстоятельств, под давлением окружающих его казацких старшин.
"Пугачев не был самовластен. Яицкие казаки, зачинщики бунта, управляли действиями пришельца, не имевшего другого достоинства, кроме некоторых военных познаний и дерзости необыкновенной. Он ничего не предпринимал без их согласия; они же часто действовали без его ведома, а иногда и вопреки его воле. Они оказывали ему наружное почтение, при народе ходили за ним без шапок и били ему челом; наедине обходились с ним как с товарищем, и вместе пьянствовали, сидя при нем в шапках и в одних рубахах и распевая бурлацкие песни. Пугачев скучал их опекою. "Улица моя тесна", - говорил он..."
Мысль эта еще более развита Пушкиным в "Капитанской дочке". Вся повесть эта освещает Пугачева с двух разных и, кажется, несовместимых сторон: Пугачев сам по себе, в своих личных отношениях с Гриневым.
И Пугачев как вожак бунтарей, как верховное выражение стихии мятежа, как его олицетворение и его слепое орудие.
В первом плане - это смекалистый, по-мужицки умный, проницательный человек, ценящий мужество и прямоту в людях, по-отечески помогает полюбившемуся ему барчуку. Словом, человек, необыкновенно располагающий к себе.
Во втором - палач, безжалостно вешающий людей, казнящий, не моргнув глазом, ни в чем не повинную старую женщину, жену коменданта Миронова. Человек отвратительной и бессмысленной, кровавой жестокости, фиглярствующий под "государя Петра III".
Действительно, злодей! Но, дает понять Пушкин, злодей поневоле.
В "Истории Пугачева" грозный главарь мятежников произносит перед своей казнью примечательную фразу:
- Богу было угодно наказать Россию через мое окаянство.
Он сам понимает, что хорошо ли, плохо ли, но лишь играл "главную роль" в стихии мятежа и был обречен, как только эта стихия пошла на убыль. Те же самые старшины, которые сделали из него "вожатого", выдали его правительству связанным.
И все-таки не был он просто "чучелом" в руках этих старшин. Пушкин показывает, с какой энергией, мужеством, настойчивостью, даже талантом выполняет "Емелька" выпавшую на его долю роль, как много он делает для успеха восстания. Да, он вызван на историческую арену силою обстоятельств, но и творит эти обстоятельства в полную меру своих возможностей.
Он, властвуя над ними, все же в конечном счете всегда оказывается во власти их. Такова угаданная Пушкиным, как историком и как писателем, диалектика исторического процесса и исторической личности, этот процесс выражающей.
Власть, размышлял Пушкин, имеет свои законы и формирует по-своему человека, ею обладающего. Доказательством тому была не только история Пугачева или история Петра I, но и, увы, современная ему российская действительность.
В июле 1834 года, как раз тогда, когда поэт работал над "Капитанской дочкой", он в письме к жене роняет такую фразу: "На того я перестал сердиться, потому что, toute reflexion faite (в сущности говоря), не он виноват в свинстве его окружающем. А живя в нужнике, поневоле привыкаешь к ..., и вонь его тебе не будет противна... Ух, кабы мне удрать на чистый воздух".
"Тот" - это император Николай I. Пушкин готов был великодушно оправдать императорское "свинство" полицейской слежки за его интимной перепиской с женой. Но это уж всецело от великодушия и всепрощенчества.
Ибо никакой "исторической необходимостью" этой нравственной низости объяснить, конечно, было нельзя.
Очень тонко подметила Марина Цветаева: Пушкин "всем отвращением от Николая I был отброшен к Пугачеву"32, "к злодею поневоле", от человека, который привносит собственную низость и безнравственность в поступки государственные, к человеку, который, "несмотря на свинские обстоятельства", способен на сердечную чистоту и великодушие.
И опять же права Марина Цветаева, что Пушкин в "Капитанской дочке" нередко себя самого ненароком подставляет на место Гринева. И конечно же, есть "жутко автобиографический элемент"32 в диалоге Пугачева с Гриневым:
"Пугачев - Гриневу:
- А коли отпущу, так обещаешься ли ты по крайней мере против меня не служить?
- Как могу тебе в этом обещаться?
Николай I - Пушкину:
- Где бы ты был 14-го декабря, если 6 был в городе?
- На Сенатской площади, Ваше величество!"32.
Гринев не обещал "самозванцу" не служить против него, и "темный мужик" оценил это как акт настоящего мужества и отблагодарил за это.
Пушкин "законному" властителю империи в конце концов такое обещание дал, но тот до самого конца терзал поэта, требуя благодарности и покорности за то, что "отпустил".
Причудливо переплетаются в сознании поэта история и современность, судьбы России и судьбы отдельных русских людей, либо кружащихся в потоке истории, либо стремящихся его обогнать, либо пытающихся плыть против течения, либо, наконец, направляющих его в новую стремнину. Последнее как раз - великое дело великого Петра.
Как и в Пугачеве, в Петре Пушкина привораживала мятежная натура, личность, не желающая плыть по течению. Пугачев с помощью восстания "черного люда" хотел занять трон царей московских. Петр был революционером на троне, был человеком, перевернувшим, перетряхнувшим Россию - не снизу, а сверху. И это была единственная, на взгляд Пушкина, "революция" российская, увенчавшаяся успехом.
Петр I - революционер. Но и тиран, деспот, самодержец. Властелин "полумира", создатель великой империи, но и ее душитель. Человек, разрушающий властью своей все старое, одряхлевшее в обществе и прокладывающий ему новые пути. И Пушкин, прекрасно постигая всю многомерность и противоречивость этой исторической фигуры, восхищаясь ею и ужасаясь одновременно, находит предельно лаконичные и емкие слова для ее характеристики:
"Средства, которыми совершают переворот, не те, которыми его укрепляют. Петр I - одновременно Робеспьер и Наполеон (воплощенная революция)".
Робеспьер и Наполеон, объединенные в Петре I! Тут целая концепция революций в различных условиях России и Франции. И концепция необычайно смелая, оригинальная, глубокая. Робеспьер - вождь мятежной Франции, олицетворяющий революцию как отрицание, как решительное устранение пут феодализма, как полное и последовательное уничтожение всего, что поддерживает старое общество.
Но революция не может остановиться на одном отрицании, на одном резком прорыве вперед. Наступает момент отрезвления, когда необходимо заняться будничной работой строительства нового общества, укрепления тех завоеванных результатов революции, которые исторически оправданы, и отказа от тех, которые эту историческую необходимость предваряют.
И для этого, как правило, необходимы уже новые люди, иные характеры, иные натуры. И так на смену Робеспьеру - сокрушителю монархии приходит Наполеон - созидатель великой империи. Робеспьер - это революция, чем она хочет стать. Наполеон - это революция, чем она стала, во что вылилась и воплотилась, переродясь. И в этом смысле, по Пушкину, Наполеон "воплощение революции".
Так было во Франции конца XVIII века.
Россия же начала этого века совместила обе фигуры в одном лице!
Обе задачи - и отрицающая, разрушительная, и утвердительная, закрепляющая завоевания нового, - решены здесь "сверху" волею и гением самодержца. Тут был пример человека, который мог, казалось, предугадать поворот в течении истории и повернуть Россию в ее новое русло, мог, выходит, стать "властелином судьбы" - не только своей собственной, но всей России.
О мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы?
Петр поднял Россию на дыбы, но и на дыбу. Как и Пугачев, Петр I у Пушкина последних лет угадан как бы в двойном освещении; уже в "Полтаве": "лик его ужасен... он прекрасен". Лик и личность. Личность исполинская, творящая историю, и человек во власти обстоятельств. Самодержец и самодур. Человек власти, этой властью развращенный, употребляющий ее на великое и низкое. Великий человек, унижающий достоинство других людей. Такое примерно впечатление Пушкин вынес о Петре и резюмировал сам его следующим образом:
"Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плоды ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом. Первые были для вечности, или по крайней мере для будущего, - вторые вырвались у нетерпеливого, самовластного помещика".
Пушкин приводит много "тиранских указов" царя. Среди них есть и такой: "Под смертною казнью запрещено писать запершись. Недоносителю объявлена равная казнь". Вот вам и просвещенный государь, запрещающий под страхом смерти даже писать в уединении!
Обычно считается, что Пушкин "воспел" Петра, романтизировал и возвеличил его образ, что он был страстным почитателем императора и преклонялся перед ним. Да, но Пушкин был, пожалуй, и первым резким обличителем тирании Петра, его жестокости и самодурства.
Поэт-историк отлично понимал, что объективная характеристика Петра цензурой не будет пропущена. За неделю до смерти в беседе с П. А. Плетневым он сказал, что "Историю Петра" "пока невозможно писать, то есть ее не позволят печатать". И все-таки он продолжал упорно работать над своим гигантским трудом, ни на йоту не отступая от истины.
Никто из царей русских не сделал столько для просвещения России, для освобождения ее от варварства, для приобщения к европейской культуре, к ходу научно-технического и экономического прогресса, как Петр I.
Но никто так ярко и полно не выразил своей жизнью, деяниями идею абсолютизма, неограниченной, сильной власти самодержца, олицетворяющего собой все государство и попирающего все и всяческие свободы.
Это Пушкин понял еще в 1822 году, когда писал о Петре: "История представляет около его всеобщее рабство... все состояния, окованные без разбора, были равны пред его дубинкою. Все дрожало, все безмолвно повиновалось".
Гегель, как известно, считал, что прогресс человеческой истории есть прогресс в сознании свободы, что цивилизация проходит в своем развитии ряд этапов: от общества, где лишь один человек свободен, к обществу, где некоторые свободны, и, наконец, к обществу, где все свободны. История Англии, Франции да и Германии в XVIII - начале XIX веков как будто доказывала эту мысль философа. История России казалась вопиющим исключением: Карамзин вольно или невольно показал своим трудом, что в то время как история других народов - повесть их освобождения, русская история - развитие крепостного состояния и самодержавия.
Именно Петр I "придал мощно бег державный рулю родного корабля" возвел идею сильной государственности и абсолютной власти в высшую степень исторической добродетели, перед которой личные человеческие судьбы ничто. Они лишь строительный материал для гигантской машины управления империей.
"Деспотизм, - замечает Пушкин, - окружает себя преданными наемниками, и этим подавляется всякая оппозиция и независимость". При таком неограниченном самодержавии, размышлял Пушкин, при таком могуществе, сосредоточенном в руках одного человека, Петру I нечего было страшиться "народной свободы, неминуемого следствия просвещения".
И вновь, сравнивая двух великих "владык полумира", Пушкин замечает, что Петр I "презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон".
Словно комментируя эту мысль Пушкина, Герцен писал: "Петр I - самый полный тип эпохи или призванный к жизни гений-палач, для которого государство было все, а человек ничего, он начал нашу каторжную работу истории, продолжающуюся полтора века и достигнувшую колоссальных результатов".
Слова эти можно было бы поставить эпиграфом к "Медному всаднику", да и не исключено, что именно этой пушкинской поэмой они и были навеяны Герцену.
Наверно, ни одно пушкинское произведение не вызвало столько разнотолков с момента своего появления, как "Медный всадник". Эту поэму принимали люди противоположных политических взглядов и убеждений.
В ней видели апофеоз сильной государственной власти, имеющей право пренебрегать судьбами отдельной личности ради общего блага, ради высшей справедливости. И наоборот - видели весь смысл поэмы в безумном протесте "бедного Евгения" против истукана на бронзовом коне, олицетворяющего самоуверенный и сильный деспотизм.
С одной стороны - гимн "тоталитаризму", с другой - гуманизму, гимн "маленькому человеку", восставшему против всего дела Петра. Можно было при желании усмотреть в угрозе Евгения бронзовому Петру на Сенатской площади "Ужо тебе!" - завуалированный намек на восстание "безумцев" 14 декабря. В "бедном Евгении" можно было увидеть и прототип Чаадаева, и поэта Адама Мицкевича, подавленного неудачей польского восстания 1831 года, и, наконец, самого Пушкина, которого ведь действительно преследовал с "тяжелым топотом" истукан самодержавия, "куда бы он стопы ни обращал".
Все это в поэме как будто есть. И есть многое другое, что не укладывается ни в какие логические схемы. В том-то и сила и преимущество образного мышления перед понятийным, что оно неизмеримо богаче, объемнее, живее, что оно неисчерпаемо для работы фантазии и мысли.
Что оно призвано не давать готовые, однозначные ответы, а будить воображение читателя.
В поэме этой историческое яснозрение Пушкина проявилось во всем спектре красок, исключающем какую-либо одномерность и односторонность. И потому в центральном поединке двух персонажей, один из которых (Медный Всадник) символизирует деятельную деспотию, "необъятную силу правительства", а другой (Евгений) - обычного человека, собственно нет побежденного и победителя. Евгений, едва бросив свой вызов кумиру, в ужасе от собственной дерзости бежал прочь. Сломленный, раздавленный, жалко кончил он свои дни. А что же горделивый Всадник, "державец полумира"? С молчаливым презрением, высокомерно проигнорировал он слабый вопль протеста своей жертвы? Если бы Пушкин изобразил дело так, не было бы и великой поэмы. Все напряжение ее, вся кульминация - в жуткой, мистической, ирреальной картине, которая последовала за вызовом Евгения:
"Добро, строитель чудотворный!
Шепнул он, злобно задрожав,
Ужо тебе!.." И вдруг стремглав
Бежать пустился. Показалось
Ему, что грозного царя.
Мгновенно гневом возгоря,
Лицо тихонько обращалось...
И он по площади пустой
Бежит и слышит за собой
Как будто грома грохотанье
Тяжело-звонкое скаканье
По потрясенной мостовой.
И, озарен луною бледной,
Простерши руку в вышине,
За ним несется Всадник Медный
На звонко-скачущем коне...
Этого жалкого выкрика бедного безумца оказалось достаточно, чтобы "горделивый истукан" потерял покой, чтобы он снялся со своего торжественного пьедестала и бросился в погоню за обидчиком! Евгений смертельно испуган, но ведь и Всадник ранен этой угрозой не на шутку, если с сатанинским рвением преследует свою жертву.
Несколькими строками ранее этой сцены мы видим Всадника таким:
Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе!
Какая сила в нем сокрыта!
А в сем коне какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
И что же? Где опустил гордый конь свои копыта минуту спустя? На мостовую, в суетной погоне за сумасшедшим! Какая дума теперь на челе Всадника? Догнать, разорвать, отомстить, повергнуть! Забыв о своем державном, монументальном величии, о великих думах, он теперь просто преследователь жалкой жертвы.
И во всю ночь безумец бедный,
Куда стопы ни обращал,
За ним повсюду Всадник Медный
С тяжелым топотом скакал.
У Евгения - мания преследования. У Всадника - медного символа самодержавия - мания преследователя. И кто из них безумнее?
После пушкинской поэмы иначе воспринимается величественный памятник Петру: всегда наготове вздыбленный конь, всегда готов размозжить передними копытами головы противников, всегда бдителен и строг взор медной главы императора.
Да ведь Пушкин в своей удивительной поэме, начав восторженным гимном делу Петра, кончает убийственнейшей иронией над "горделивым истуканом" самодержавия, которое лишается покоя от протеста маленького человека и тем самым делает себя смешным и жалким.
Любопытное сопоставление имеется у одного из виднейших пушкинистов наших - Д. Д. Благого. В пушкинских рукописях оказывается, есть рисунок, изображающий пьедестал памятника Петру: скала, на ней вздыбленный конь, но Всадник отсутствует. А текст трагедии вспоминается при этом такой:
Басманов:
Всегда народ к смятенью тайно склонен:
Так борзый конь грызет свои бразды...
Но что ж? конем спокойно всадник правит...
Борис:
Конь иногда сбивает седока.
В финале "Медного всадника" во время погони за бедным Евгением пьедестал памятника - символа самодержавия - вообще остается пустым!
Символика многозначительная.
"Ужо тебе!.."
ПУШКИН И ЧААДАЕВ.
ВЫСОКОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ РОССИИ.
"Россия вспрянет ото сна..."
(А. ПУШКИН. "К ЧААДАЕВУ", 1818 г.)
"Россия! встань и возвышайся!.."
А. ПУШКИН. "БОРОДИНСКАЯ ГОДОВЩИНА", 1831 г.)
"Освобождение Европы придет из России".
А. ПУШКИН. "ЗАМЕТКА ПРИ ЧТЕНИИ "ПУТЕВЫХ ОЧЕРКОВ" ГЕЙНЕ", 1835 г.)
На протяжении всего XIX столетия самым больным для русской общественной мысли был вопрос о судьбах России, о ее ничтожестве и величии, о путях ее развития в будущем.
По пути ли России с культурным и экономическим развитием капиталистического Запада? Должна ли она слепо следовать за ним?
Есть ли у русской духовной культуры собственные истоки или ей остается только перенимать и усваивать духовные ценности Запада? Предстоит ли ей сыграть яркую роль в истории социально-политического и культурного развития мировой цивилизации?
Мы знаем о резкой, взволнованной полемике Гоголя с Белинским, о долголетних спорах "западников" и "славянофилов", об идеях "общинного социализма" Герцена и Чернышевского, о переписке народников с Марксом и Энгельсом по поводу возможного своеобразного "русского"
пути к социализму на основе крестьянской общины. Мы хорошо знаем, что научная концепция исторического развития цивилизации была впервые разработана основоположниками марксизма, что на основе ее был разрешен и больной вопрос о дальнейших судьбах России: сначала теоретически в работах молодого Владимира Ульянова, а затем и практически - всем ходом, всем бурным развитием русской культурн и экономики, всем комплексом социально-экономических и политических потрясений, завершившихся первой в мире социалистической революцией.
Но и за сто лет до Октября русская общественная мысль уже стала выдвигать этот вопрос, и над ним всю свою недолгую жизнь напряженно размышлял Пушкин. Уже говорилось, что само обращение поэта к истории своей страны, к ее узловым, наиболее динамическим процессам, к ее наиболее ярким личностям не было самоцелью, а диктовалось потребностью понять, осмыслить настоящее и будущее России.
"В Пушкине было верное пониманье истории, - писал П. А. Вяземский. Принадлежностями ума его были: ясность, проницательность и трезвость"4. А. И. Тургенев ему вторит: "Я находил в нем сокровища таланта, наблюдений и начитанности о России, особенно о Петре и Екатерине, редкие, единственные. Никто так хорошо не судил русскую новейшую историю"38.
Взгляд на историю, выработанный Пушкиным самостоятельно, формировался в тесной связи с интеллектуальными веяниями эпохи, с развитием передовой философско-эстетической мысли Европы.
Что представляла она собой тогда? В какой степени оказала влияние на Пушкина? Все это вопросы нерешенные и необычайно интересные.
Начало XIX века принесло с собой поистине революционную ломку всех прежних представлений о ходе развития человеческого общества.
Именно тогда и стал складываться взгляд на общество как на организм непрерывно изменяющийся, развивающийся, прогрессирующий по определенным общим законам, то есть взгляд исторический. Сам XIX век получает общепризнанное название "исторического" в отличие от "просветительского" XVIII века.
Иван Киреевский, близкий знакомый Пушкина, призывал в 1830 году к уважению действительности, которое составляет "средоточие той степени умственного развития, на которой теперь остановилось просвещение Европы и которая обнаруживается историческим направлением всех отраслей человеческого бытия и духа". "История, - продолжал он, - в наше время есть центр всех познаний, наука наук, естественное условие всякого развития; направление историческое обнимает все..."39 Ту же мысль еще более определенно высказал Белинский: "Век наш - по преимуществу исторический век. Историческое созерцание могущественно и неотразимо проникло собой все сферы современного сознания.
История сделалась теперь как бы общим основанием и единственным условием всякого живого знания; без нее стало невозможно постижение ни искусства, ни философии".
События, происходящие в настоящем, обусловлены прошлым течением исторических процессов, и потому в истории народа кроется объяснение настоящего и указание на направление движения в будущем. Вместе с тем каждый новый период представляет собой нечто новое по сравнению с предшествующим, новую и, как правило, более высокую ступень общественного прогресса. Такой взгляд, теперь для нас само собой разумеющийся, был тогда откровением. Он резко отличался от просветительского мировоззрения XVIII века, которому ход развития общества не представлялся еще единой цепью социального прогресса, где исторические события вытекают одно из другого, а не просто друг с другом соседствуют.
Исторический взгляд на вещи был естественным следствием целой эпохи социальных потрясений, которую переживала Франция, а с нею и вся Европа начиная с 1789 года. Эти потрясения со всей очевидностью показали, что история - это не пестрая чехарда событий, в которую играют полководцы и императоры, что она определяется не их капризами, не их счастливой или несчастливой "звездой", не личными свойствами ума и характера, как казалось ранее. Становилось все яснее, что не они творят историю, не они в конце концов направляют судьбы народов, государств, течение войн, а скорее напротив - ход исторического развития распоряжается судьбами великих личностей, избирает их своим орудием, возносит на вершины славы и величия, когда их деятельность и личные качества соответствуют потребностям исторического момента, и низвергает в бездны забвения тогда, когда они пытаются идти против веления времени.
Ярким примером тому была судьба Наполеона, как и судьбы множества ниспровергнутых монархий в Европе.
С этой точки зрения вся история человечества обретала какую-то скрытую от глаз логику развития, внутреннюю закономерность, единонаправленность развития, некую равнодействующую в борьбе различных и противоположно направленных сил. Что это за "крот истории", который неслышно роет под землей, прокладывая пути дальнейшего развития общества, со всей ясностью и научностью показали только Маркс и Энгельс.
Но и до них многие мыслители - историки, философы, экономисты обращали свое внимание на политические и экономические условия жизни народных масс как на основные причины, вызывающие социальные катаклизмы мятежи, бунты, революции - и наталкивали на мысль, что смена феодальных порядков буржуазными есть непреложная объективная необходимость. Более того, как раз в 20-х годах XIX века во Франции, Англии, Германии получают распространение идеи социалистов-утопистов, которые сам новоявленный буржуазный строй считают обреченным и предсказывают появление бесклассового общества.
Большая заслуга в развитии исторического миропонимания принадлежала плеяде французских историков периода реставрации, так называемой романтической школе. Эти историки пытались нащупать, понять движущие силы общественных процессов и видели их в "силе обстоятельств", которая складывается из переплетения и борения интересов миллионов людей, преследующих свои частные цели, из их противоречивых индивидуальных усилий. В итоге, однако, получаются общезначимые результаты, вырисовывается некая равнодействующая, определяющая сила в этом кажущемся хаосе событий. В клубке взаимносталкивающихся интересов французские историки усматривали борьбу не только индивидов, но и больших общественных групп, объединенных общими целями, то есть борьбу классов. Открытие классовой борьбы как движущей силы истории было выдающимся завоеванием общественной мысли того времени. Маркс и Энгельс, создавая исторический материализм, непосредственно использовали идеи французских историков.
И в этой связи особый интерес и важность приобретает тот факт, что Пушкин, оказывается, был прекрасно осведомлен о всех течениях западной историографии и социальной мысли начиная с Вольтера. Пушкин имел возможность ознакомиться в петербургской библиотеке Вольтера с такими его историческими работами, которые были неизвестны и западным авторам. Внимательно изучал Пушкин многих представителей "старой школы", историков: Юма, Робертсона, Гиббона, Сисмонди, Лемонте. Последнего он особенно ценил, восхищался его книгой о царствовании Людовика XIV.
Одно время, как мы уже успели убедиться, и Пушкин разделял предрассудки этой школы, считавшей, что законы, устанавливаемые правительством, являются первопричиной добродетелей и пороков народов, а потому все дело в том, чтобы "придумать хорошую конституцию" и убедить правительства принять ее (Сисмонди). В этих мечтах о "хорошей конституции", которыми, кстати, "болел" весь декабризм, было что-то от утопически-просветительского взгляда: выработать сначала разумную идею, а затем преобразовать общество в соответствии с ней.
"Новая школа" историков ставила вопрос иначе: конституции, законоположения - не причина, а следствие общественных преобразований. Прежние историки выдвигали задачу изучить "природу человека", его страсти, чтобы понять природу общества; новая школа, напротив, считала, что природа определенного общества, "дух эпохи", дух времени создает и определенного человека, поэтому изучать нужно прежде всего именно общество на той или иной исторической стадии его развития, его особенности, его потребности, образ мыслей, его нравы, его психологию.
Этот поворот к новому взгляду на историю начался во Франции к концу второго десятилетия века и оформился в 20-х годах, то есть шел почти одновременно с формированием исторического мышления Пушкина.
Представителей "новой школы" Пушкин сразу же заметил, заинтересовался ими, следил за их публикациями. Основные идеи Вильмена, Тьерри, Гизо, Тьера, Баранта им осмысливаются почти сразу после их появления в печати. С Проспером де Барантом Пушкин познакомился в последние месяцы своей жизни лично и не раз беседовал с ним.
Любопытно, что от проницательного взгляда Пушкина не ускользнуло даже то, что стимулом для поворота к новому миропониманию послужили французским историкам романы Вальтера Скотта. "Новая школа французских историков образовалась под влиянием шотландского романиста", - писал он в 1830 году. Много позднее, уже после смерти нашего великого поэта, Огюстен Тьерри (отец классовой борьбы, по выражению Маркса)
признал, что действительно романы Вальтера Скотта впервые натолкнули его на новые исторические идеи.
Тьерри писал: "Я глубоко восхищался этим великим писателем. Восхищение мое увеличивалось по мере того, как я сравнивал его изумительное понимание прошлого с убогой и тусклой ученостью крупнейших современных историков... С восторгом я приветствовал появление шедевра "Айвенго". Вальтер Скотт бросил свой орлиный взгляд на тот исторический период, на который вот уже в течение трех лет были направлены все усилия моей мысли... Он поэтически изобразил сцену той долгой драмы, которую я старался воспроизвести с терпением историка.
Все, что было правдивого в основе его произведения: общие черты эпохи...
политическое положение страны, различные нравы и взаимоотношения людей, принадлежащих к разным классам, - все согласовалось с линиями плана, который складывался тогда в моем уме. Признаюсь, что посреди сомнений, сопровождающих каждую добросовестную работу, мое воодушевление и уверенность удвоились благодаря той косвенной санкции, которую получила одна из любимых моих идей со стороны того, кого я считаю величайшим из когда-либо существовавших мастеров исторической фантазии".
Я не случайно привел столь длинную цитату: она имеет отношение и к Пушкину, который в Михайловском зачитывался Вальтером Скоттом, как "пищей для души". Она позволяет понять, какое влияние и в каком направлении могли оказать романы Вальтера Скотта на историческое мышление Пушкина. Поэт работал тогда над "Онегиным" и замышлял "Бориса".
В обоих произведениях изображена именно определенная историческая эпоха определенной страны, формирующая людей, их умонастроения, цели, интересы, их психологический облик.
Пушкин не раз подчеркивал, что "Борис" - трагедия "романтическая".
Создание такой трагедии он считал делом новаторским, литературным подвигом, революцией в драматургии. Но что вкладывал он в понятие "романтическая"? Не имел ли он в виду при этом свою солидарность с принципами новой школы историков, которая именовала себя романтической? Во всяком случае, "романтизм" трагедии понимался поэтом как ее историзм и реализм. Он писал: "Отказавшись добровольно от выгод, мне представляемых системою искусства, оправданной опытами, утвержденной привычкою, я старался заменить сей чувствительный недостаток верным изображением лиц, времени, развитием исторических характеров и событий, - словом, написал трагедию истинно романтическую".
Верное изображение времени, эпохи, исторических характеров - это как раз то, что требовали французские историки-романтики, вдохновляясь, в частности, произведениями Вальтера Скотта. Иначе говоря, Пушкин идет "вровень" с новым историческим миропониманием.
Тот факт, что в принципе идеи французских историков созвучны концепции исторического процесса, складывавшейся у Пушкина, не означал, однако, что он во всем с ними соглашался. Со многими их представлениями поэт-историк прямо или косвенно полемизирует.
Созвучна, конечно, историкам-романтикам мысль Пушкина, что "дух времени" является "источником нужд и требований государственных".
Пушкину, безусловно, импонировала также мысль Вильмена, родоначальника романтической историографии: чтобы постигнуть великую историческую личность, нужно постигнуть эпоху, ее породившую, причем историк в освещении минувших событий должен быть полностью беспристрастен; его задача не выбирать произвольно факты, чтобы доказать желаемое, а обрисовать возможно более объективную и полную картину происходившего, понять его причины.
Конечно, автор "Бориса Годунова" и "Истории Пугачева" согласен был и с мнением Тьерри, что субъектом истории должен быть сам народ.
Признавая человека орудием исторических обстоятельств, Пушкин, как и Барант, не снимает при этом вопроса о собственной нравственной ответственности личности за свои действия.
Французские историки, подчеркивая взаимообусловленность происходящих событий, их детерминированность, строгую логику, иногда слишком увлекались, рисуя картину фатальной предопределенности происходящего, непреложность, однолинейность хода истории. Пушкин резонно видел в этом односторонность. История, по его убеждению, вовсе не исключает случайностей, она полна ими. "Общий ход событий", их основное направление можно и должно историку "угадать", вывести из него "глубокие предположения, часто оправданные временем", но невозможно "предвидеть случая - мощного, мгновенного орудия провидения". Если бы было иначе, то "историк был бы астроном, и события жизни человечества были бы предсказаны в календарях, как и затмения солнечные".
За этим высказыванием у поэта-историка таятся, в сущности, глубокие размышления о взаимоотношении законов развития общества и законов природы, о том, в чем они сходны и в чем существенно различаются.
Далее. Мы не ошибемся, если предположим, что Пушкин разделял мнение Гизо о высшей ценности общественного мнения, "мнения народного"
в движении истории, о просвещении народных масс как средстве решения социальных проблем, о грядущей победе идеалов справедливого и нравственного общества. Не спорил он и с тем утверждением Гизо, что во Франции из века в век имел место последовательный прогресс в развитии просвещения и свободы: "сквозь темные, кровавые, мятежные и наконец рассветающие века". Но можно ли под эту "формулу Гизо" подогнать и Россию? Тут Пушкин решительно против. История России, утверждает он, "требует другой мысли, другой формулы, как мысли и формулы, выведенные Гизотом из истории христианского Запада".
Что имел в виду Пушкин, нетрудно разгадать. О каком прогрессе свободы в истории России можно было говорить? Скорее, напротив - о "прогрессе" во все большем упрочении самодержавия, деспотизма, закабаления крестьян.
Иван III покончил с многовековой вольницей торговых республик Новгорода и Пскова. Иван Грозный отменил Юрьев день. Василий Шуйский впервые объявил себя самодержцем, Петр I - императором. По словам Пушкина, история представляет около Петра "всеобщее рабство", "все состояния, окованные без разбора, были равны пред его дубинкою", "все дрожало, все безмолвно повиновалось". Наконец, Екатерина "раздарила около миллиона государственных крестьян (то есть свободных хлебопашцев) и закрепостила вольную Малороссию и польские провинции". Вот он, "прогресс" по-российски! Можно ли его уложить в "формулу Гизо"?
К тому же, по убеждению Пушкина, в России не было феодализма в том виде, в каком он существовал, например, во Франции, где феодалы не зависели от центральной власти, а "короли, избираемые вначале владельцами, были самовластны токмо в собственном своем участке". Общины имели привилегии. Отсюда сохранилась и в народе "стихия независимости".
Вот такого именно феодализма "у нас не было, и тем хуже", заключает поэт-историк. Он явно пытается разобраться, почему во Франции восторжествовала революция, а в России продолжало торжествовать и все укрепляться самодержавие.
Да, Россия имела и имеет собственную судьбу! Это не значит, конечно, что Пушкин считал, будто Россия развивается изолированно от европейских стран. Нет. Просто он призывал не мерить ее "общим аршином".
Каково же предназначение России в исторических судьбах цивилизации?
Вопрос этот со всей остротой встал в многолетнем диалоге Пушкина с Чаадаевым. Чаадаев сыграл особую роль в личной и духовной судьбе поэта. И на этом хочется остановиться подробнее.
И. В. Киреевский как-то написал Чаадаеву: "Невозможно рассказывать жизнь Пушкина, не говоря о его отношениях к Вам"40.
На небосклоне духовной жизни общества новая звезда никогда не появляется в одиночестве, она вспыхивает как эпицентр целого созвездия.
Гений получает возможность созреть и развернуть свои способности в атмосфере мощного интеллектуального накала, которая создается живым общением и взаимодействием недюжинных умов, людей высокого духовного полета, смелого дерзания мысли, в обстановке "предгрозового", освежающего дыхания новой эпохи, ее предчувствия, предваряющей молнию мысли и молнию поэзии.
Мысль высекает искры при столкновении с другой мыслью. Талант получает могучий импульс к саморазвитию в общении с другим талантом, с другой высокоодаренной натурой. Для молодого Гете, как он сам признавал, было счастливым подарком судьбы знакомство с историком и философом Гердером, а затем - дружба с Шиллером. Сам Гете явился "духовным отцом" для Гегеля, работы которого породили сильное умственное брожение в Германии и России. Тут следует подчеркнуть особое значение именно живого, личного, а не только "книжного" общения для созревания гения.
Мысль Пушкина мужала в общении с такими незаурядными умами, как Карамзин, Вяземский, Жуковский, братья Тургеневы, несколько позднее Пестель, Рылеев, М. Ф. Орлов, А. Мицкевич... Казалось, все, что в России было талантливого, смелого, умственно дерзкого, недюжинного, - все это объединилось вокруг молодого Пушкина, пестовало его, как того и желал Жуковский в 1816 году.
И среди всех этих источников и стимуляторов духовной энергии поэта Чаадаев выделялся особенно, ибо он, пожалуй единственный, обладал ярко выраженным философским складом ума. Его с полным правом можно было назвать мыслителем. Одним из первых русских оригинальных мыслителей.
Такой глубокой, всепоглощающей, можно сказать фанатичной, страсти к исследованию Истины не было и не могло быть ни у искрометного острослова Вяземского, ни у поэтического мечтателя, большого знатока французской и немецкой эстетико-философской мысли Жуковского, ни у возвышенного и обстоятельного "летописца" Карамзина, ни у желчного скептика Александра Раевского, ни у политических радикалов Пестеля и Рылеева. Конечно, каждый из них по-своему и весьма щедро обогащал внутренний мир Пушкина, но именно Чаадаев, по удачному выражению одного из современников, "поворотил его на мысль". Необыкновенно восприимчивый ко всему Пушкин жадно внимал беседам своих более опытных, начитанных старших товарищей, впитывал в себя их мудрость, спорил с ними и быстро, как-то незаметно перерастал их, оставляя далеко позади.
Так происходило со всеми. Так случилось и с высокомерным, "недосягаемым" Чаадаевым.
Взаимовлияние двух таких могучих интеллектов, как Чаадаев и Пушкин, их взаимопритяжение и отталкивание на протяжении двадцати лет (1816 - 1836) не могло не явиться событием в духовной жизни России, не могло не наложить на нее свой отпечаток.
Петр Яковлевич Чаадаев - одна из самых ярких и недюжинных натур пушкинского периода, своего рода могучий интеллектуальный магнит, властно притягивающий, привлекающий к себе, в свое поле тяготения всех мыслящих людей, оказывающихся рядом. Человек этот был словно создан для того, чтобы возглавлять умственное брожение своего времени и быть для него дрожжами. Быть вдохновенным пророком, ведущим за собой массы, либо мудрым государственным деятелем и законодателем. Но будто по роковой ошибке попавшим не в ту эпоху и от того превратившимся в конце концов в трагикомическую фигуру несостоявшегося гения - претенциозного чудака, сумасброда, человека "не от мира сего".
Юный Пушкин со своей поразительной интуицией сразу же понял это:
Он вышней волею небес
Рожден в оковах службы царской;
Он в Риме был бы Брут, в Афинах - Периклес,
А здесь он - офицер гусарский.
Они познакомились летом 1816 года в доме у Карамзиных: двадцатидвухлетний щеголь-корнет лейб-гвардии гусарского полка, овеянный славой боевых сражений Бородина, Тарутина, Кульма и Лейпцига, прошедший с победоносной русской армией весь путь до Парижа, - и семнадцатилетний юнец-лицеист с горящими любопытством и восхищением глазами.
Как-то так получилось, что они быстро сблизились и, несмотря на разницу в возрасте, стали приятелями, потом друзьями. Они встречались чуть ли не ежедневно: либо у Карамзиных, где маститый историк читал избранной публике рукопись своего многотомного труда, либо на веселых гусарских пирушках. А чаще всего бродили вместе по тенистым аллеям царскосельского парка. За ними иногда увязывались и другие лицеисты, и Чаадаев шутя называл внимавших ему юнцов "философами-перипатетиками" [Перипатетики - участники философской школы Аристотеля, последователи его философии.].
Этот красавец гусар резко отличался от своих товарищей. Он не был большой охотник до бесшабашных и удалых развлечений. Его бледное, словно выточенное из мрамора лицо с необыкновенно высоким, прекрасным лбом было малоподвижно и носило отпечаток постоянных и глубоких размышлений. Познания его удивляли своей обширностью: он читал не только французских просветителей, но и английских и немецких философов (знал Аокка, Канта, Шеллинга), что в те времена - довольно редкое явление в среде русского дворянства.
Он судил о сложнейших явлениях жизни с прозорливостью и с убежденностью, с неколебимой уверенностью в своей правоте.
О чем могли беседовать между собой юный поэт и мыслитель-гусар, рожденный в оковах "службы царской"? Какими идеями воспламенял Чаадаев Пушкина?
В то время Петр Яковлевич был, безусловно, одним из самых радикально мыслящих представителей нового поколения дворянской интеллигенции. Европа поразила его на всю жизнь: она являла слишком резкий контраст с крепостнической, самодержавной, непросвещенной Россией.
Больно было за великий народ, проливший кровь свою за освобождение других народов, но продолжавший сам оставаться под игом жесточайшей деспотии. Ненависть к самодержавию, доходившая до мысли о цареубийстве ("Он в Риме был бы Брут"), идеал демократии, свободного волеизъявления народа ("в Афинах - Периклес") - вот чем прежде всего вдохновлялся Чаадаев.
Но, видимо, и тогда уже нередко находило на него мрачное облачко безысходного скептицизма, отчаяния, неверия в то, что можно что-то сделать существенное для счастья и свободы родины.
Эти приступы тяжелой меланхолии Пушкин разрушал веселым смехом и юным, пламенным энтузиазмом. Не отголоском ли их споров явилось знаменитое первое послание "К Чаадаеву", с характерным призывом: "Товарищ, верь!" Пушкин здесь не только декларирует свое кредо, но, отвлекая своего ментора и друга от горьких дум, убеждает его посвятить отчизне "души прекрасные порывы", он - поэт - уверен, что:
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена.
Пожалуй, ничего более "взрывного", огнедышащего, тираноборческого Пушкин никогда не писал. И не случайно связан этот прекрасный, огненный порыв души поэта с именем Петра Чаадаева.
В первые послелицейские годы дружба Пушкина с Чаадаевым продолжала крепнуть. Пушкин частенько засиживался в кабинете Петра Яковлевича, который тот оборудовал себе в гостинице Демута в Петербурге.
Кабинет весь был уставлен книгами. Здесь у камина в неторопливой беседе и размышлениях незаметно текло время. Перед умственным взором поэта развертывались во всей сложности проблемы политические, исторические, эстетические, философские, "метафизические". Чаадаев внушает, что поэзия есть мысль, облаченная в поэтическую форму, что истинный поэт - выразитель потребностей своего века, "духа времени", должен постичь этот дух, постичь направление дум и мыслей передовых людей эпохи, встать с ними вровень и возвыситься над ними. Его призвание: быть "властителем дум", раздвигать умственные горизонты человечества.
Об этих беседах Пушкин с благодарностью вспомнит в кишиневской ссылке. Во втором послании "Чаадаеву" (1821) он спешит заверить своего друга, что его советы не пропали даром, что он здесь "познал и тихий труд и жажду размышлений", что он стремится "в просвещении стать с веком наравне".
С трогательнейшими словами любви и признательности обращается поэт к Чаадаеву как к "единственному другу", "неизменному другу", который был для него и спасителем и целителем души и сердца:
Ты сердце знал мое во цвете юных дней;
Ты другу заменил надежду и покой;
Во глубину души вникая строгим взором,
Ты оживлял ее советом иль укором;
Твой жар воспламенял к высокому любовь...
Поэт лелеет надежду вновь посетить кабинет "мудреца" и "мечтателя", бесстрастного наблюдателя ветреной толпы, "милого домоседа", и тогда вновь потекут "беседы прежних лет", "пророческие споры", вновь оживут "вольнолюбивые надежды".
Что касается Чаадаева, то время живого многолетнего общения с молодым поэтом он потом относил к лучшим, счастливым годам своей жизни.
В 1854 году, после того как биограф поэта П. И. Бартенев опубликовал материалы о жизни Пушкина и почти ничего не сказал в этой связи о Чаадаеве, тот был глубоко оскорблен и высказал всю горечь и обиду в письме к С. П. Шевыреву.
Чаадаев говорит о том значении, которое имела дружба с Пушкиным для него самого, и дает понять, что именно роднило их духовно в те далекие времена: "Не пустое тщеславие побуждает меня говорить о себе, но уважение к памяти Пушкина, которого дружба принадлежит к лучшим годам жизни моей, к тому счастливому времени, когда каждый мыслящий человек питал в себе живое сочувствие ко всему доброму, какого бы цвета оно ни было, когда каждая разумная и бескорыстная мысль чтилась выше самого беспредельного поклонения прошедшему и будущему. Я уверен, что настанет время, когда у нас всему и каждому воздастся должное..."40 "Пушкин гордился моею дружбою, - пишет Чаадаев и подчеркивает эти и последующие слова, - он говорит, что я спас от гибели его и его чувства, что я воспламенял в нем любовь к высокому..."40 О каком "спасении от гибели" идет речь? Не имеется ли в виду известный случай из биографии поэта, когда он был на грани самоубийства или цареубийства? Из-за сплетни, пущенной Федором Толстым-Американцем: будто Пушкин был вызван в тайную канцелярию и высечен там.
Я уже упоминал об этой истории. Трудно представить себе, как ранен был этой сплетней болезненно самолюбивый поэт.
В его бумагах сохранился черновик неотправленного письма Александру I. В нем, в частности, говорилось: "До меня позже всех дошли эти сплетни, сделавшиеся общим достоянием, я почувствовал себя опозоренным в общественном мнении... - мне было 20 лет в 1820 "году" - я размышлял, не следует ли мне покончить с собой или убить В (предположительно Ваше Величество. - Г. В.).
В первом случае я только подтвердил бы сплетни, меня бесчестившие, во втором - я не отомстил бы за себя, потому что оскорбления не было, я совершил бы преступление..."
С этими настроениями Пушкин и отправился тогда к Чаадаеву. Петр Яковлевич проявил еще одно свое незаурядное качество - "целителя душевных ран". Он внимательно выслушал поэта, успокоил его, внушил, что в такой ситуации лучший выход - это гордое презрение к клеветникам и сплетникам, к людской молве, что этой грязью они не могут испачкать честного человека, а сами окажутся по уши в грязи. И что ему - Пушкину, великому поэту, - что ему до жалких ничтожеств, до грязных забав светской черни? Достойно ли вообще реагировать на это?
Пушкин внимал своему старшему другу и, постепенно успокаиваясь, трезвел, словно перерождался, взрослел. Стал смотреть на вещи тем спокойным, снисходительным, мудрым, отстраненным взором, которым смотрел на мир Петр Чаадаев.
Терпенье смелое во мне рождалось вновь;
Уж голос клеветы не мог меня обидеть,
Умел я презирать, умея ненавидеть.
Что нужды было мне в торжественном суде
Холопа знатного, невежды при звезде,
Мне ль было сетовать о толках шалунов,
О лепетанье дам, зоилов и глупцов
И сплетней разбирать игривую затею,
Когда гордиться мог я дружбою твоею?
Как жаль, что не было Чаадаева рядом с Пушкиным в конце 1836 - начале 1837 годов, в трагические месяцы перед его последней дуэлью!
Быть может, "исповедальнику" Чаадаеву удалось бы снова пролить целительный бальзам на раны затравленного поэта (он сам был уверен, что спас бы Пушкина)? Но Петр Яковлевич в это время переживал страшную трагедию своей жизни: за несколько месяцев до убийства Пушкина рукою Дантеса царское правительство духовно убило и Чаадаева. Неслыханным эдиктом царя Чаадаев был официально объявлен сумасшедшим.
Судьба этого необыкновенно одаренного человека вообще сложилась странно. Ему прочили блестящую карьеру. Он был адъютантом командира гвардейского корпуса, генерал-адъюнкта Васильчикова. Александр I лично знал молодого красавца и мудреца и благоволил к нему. В то же время Чаадаев близок и с будущими декабристами, они считают его своим, он вместе с Грибоедовым, Пестелем, Волконским, Муравьевым-Апостолом активный член масонских лож.
Надо заметить, что усердная служебная карьера и оппозиция правительству не исключали тогда друг друга. Александр I боялся тайных обществ, запретил масонские ложи, но не решался бороться энергично с "либералами": "Не мне их судить".
В 1820 году, вскоре после высылки Пушкина из Петербурга, резко изменилась вдруг и жизнь Чаадаева.
Вспыхнуло восстание в лейб-гвардии Семеновском полку, в котором он когда-то служил. Восстание было вызвано зверским обращением с солдатами полковника Шварца. С донесением о происшедших событиях был послан к царю Чаадаев.
Вот тут-то и столкнулись непримиримо дела служебные и убеждения личные: Чаадаев должен был доносить на своих товарищей по оружию.
Тут он, видимо, впервые пережил тяжелую душевную драму, о которой никто и не догадывался.
Кончилось все неожиданно для "света". Чаадаев поручение выполнил, доклад царю о происшествии сделал, возможно изложив при этом свои взгляды на причины восстания. Было известно, что вскоре он должен был получить высокий пост адъютанта самого императора. Но... тут блестящий молодой офицер совершает поступок, абсолютно непонятный скалозубам и Фамусовым: вместо благодарности и верноподданнических чувств - ответил просьбой о немедленной отставке. Все были шокированы и ничего не могли понять. Скорее всего, в душевной борьбе, обуревавшей Чаадаева, победило чувство чести и долга гражданина, а не армейского служаки.
В письме к тетушке он объяснил свой "сумасбродный" поступок так:
"Сначала не хотели верить, что я серьезно домогаюсь этого (то есть отставки. - Г. В.), затем пришлось поверить, но до сих пор не могут понять, как я мог решиться на это в ту минуту, когда я должен был получить то, чего, казалось, желал, чего так желает весь свет и что получить молодому человеку в моем чине считается в высшей степени лестным...
Дело в том, что я действительно должен был получить флигель-адъютанта по возвращении Императора, по крайней мере, по словам Васильчикова.
Я нашел более забавным презреть эту милость, чем получить ее. Меня забавляло выказывать мое презрение людям, которые всех презирают. Как видите, все это очень просто... Вы знаете, что во мне слишком много истинного честолюбия, чтобы тянуться за милостью и тем нелепым уважением, которое она доставляет"40.
Все "очень просто"! Чаадаев совершил акт высокого гражданского мужества. Он своей отставкой высказал пренебрежение царю и царской дворне и не скрывал, что получил от этого громадное удовольствие честолюбца.
Что дальше? Теперь он - прототип Чацкого и Онегина - "пошел искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок". Сел в карету и укатил сначала в имение своей тетушки, а затем в чужие края.
"Куда ж нам плыть?" Чаадаев решил плыть к Западу: он побывал в Англии, Франции, Италии, Швейцарии, Германии. Он познакомился с великими учеными и мыслителями Европы - Гумбольдтом, Кювье, Шеллингом, Ааменне... Всех поражал своим "резким, охлажденным" умом, самостоятельностью суждений, их непохожестью на какие-либо устоявшиеся мнения. Шеллинг, бывший тогда в зените своей славы, нашел, что Чаадаев - один из замечательных людей "нашего времени" и, уж конечно, самый замечательный из всех известных ему, Шеллингу, русских.
Петр Яковлевич, будучи в Европе, усердно изучал философию, историю искусств и историю религии, учения мистиков. Особенно углубился в религиозные искания, много размышлял.
Контраст между духовной и политической жизнью буржуазной Европы и крепостной России испепелял его сердце. Нищета, отсталость, дикость России в сравнении с Западной Европой казалась ему теперь еще более разительной и безысходной, чем после первого своего пребывания за границей.
В беседах с друзьями он не жалел мрачных красок, когда говорил о России. Один из них, Д. И. Свербеев, встретившись с Петром Яковлевичем в Берне, с ужасом вспоминал, что тот "обзывал Аракчеева злодеем, высших властителей - военных и гражданских - взяточниками, дворян - подлыми холопами, духовных - невеждами, все остальное - коснеющим и пресмыкающимся в рабстве"41.
Чаадаев вопрошал слушателей, сам же себе отвечая:
" - Во Франции на что нужна мысль? - Чтобы ее высказать!
- В Англии? - Чтоб ее привести в исполнение.
- В Германии? - Чтоб ее обдумать.
- У нас? - Ни на что!"
В Россию Чаадаев вернулся как раз в то драматическое время, когда царь творил расправу над декабристами. Петра Яковлевича держали некоторое время под арестом, допрашивали, но отпустили за неимением явных улик. Царь не сослал его, но Чаадаев сделал это сам, добровольно на многие годы заточив себя в "фиваиду" - "темницу" духовного уединения и полной отрешенности от мира.
Он переживал острый духовный кризис. Он мучительно искал выхода из тупика, куда, как ему казалось, зашла Россия. Искал и не находил его.
Он впал в глубокую депрессию. Ладья его "пристала к подножию креста":
он обратил свой взор к религии.
Наконец, после пятилетнего отсутствия, Чаадаев вновь появляется в Английском клубе и гостиных и имеет теперь вид человека, которому одному открылась горькая и трагическая "истина нашего времени".
Что это за истина, читающая Россия узнала значительно позднее, в 1836 году, когда было опубликовано одно из "Философических писем"
Чаадаева. Близкие же друзья и знакомые, в их числе Пушкин, знали, конечно, "кредо" Чаадаева еще в 1829 - 1830 годах, когда он обдумывал и излагал его на бумаге.
Известно, что в марте 1829 года Пушкин приезжает в Москву, видится с Чаадаевым, и наверняка тот открывается поэту. Но Чаадаева ждало разочарование: Пушкин отнюдь не в восторге от новых идей своего старшего друга, он вовсе не принимает их как божественное откровение, на что так надеялся в гордыне своей Чаадаев. Поэт не признал его пророком и мессией и отказался следовать за ним. Это был уже не тот лицейский Пушкин, который смотрел в рот своему старшему другу, ловя каждое его слово. Да и Чаадаев был не тот.
О постигшей Чаадаева неудаче в попытке приобщить Пушкина к открытой мыслителем "тайне века" явно говорит сохранившееся письмо к поэту от марта - апреля 1829 года: "Мое самое ревностное желание, друг мой, - пишет Чаадаев Пушкину, - видеть вас посвященным в тайны века.
Нет в мире духовном зрелища более прискорбного, чем гений, не понявший своего века и своего призвания. Когда видишь, что человек, который должен господствовать над умами, склоняется перед мнением толпы, чувствуешь, что сам останавливаешься в пути. Спрашиваешь себя: почему человек, который должен указывать мне путь, мешает мне идти вперед?
Право, это случается со мной всякий раз, когда я думаю о вас, а думаю я о вас так часто, что устал от этого. Дайте же мне возможности идти вперед, прошу вас. Если у вас не хватает терпения следить за всем, что творится на све.те, углубитесь в самого себя и в своем внутреннем мире найдите свет, который безусловно кроется во всех душах, подобных вашей".
Это слова мудреца - непосвященному, пастыря - заблудшему. Слова человека, ослепленного прозрением истины, - незрячему, блуждающему в потемках. Это слова Христа - к одному из своих апостолов. Слова Бога - к падшему ангелу. Так, с таким сознанием своего превосходства мог с Пушкиным говорить во всей России только Чаадаев.
Но что же это была за истина, что за "тайна века", до которой так упрямо не хотел подняться Пушкин, продолжая упорно "склоняться перед мнением толпы"? Что за озарение посетило Чаадаева в его отшельничестве, в его "фиваиде"? Тут надо обратиться к его "Философическим письмам".
Больная, выстраданная в заграничных скитаниях и в ските духовного уединения мысль Чаадаева была, конечно, мыслью о бедственной судьбе России, о ее убожестве и отсталости. Это был "крик боли и упрека", "протест личности, которая за все вынесенное хочет высказать часть накопившегося в душе" (А. И. Герцен)16. Это было какое-то истерическое саморазоблачение, самораздевание, самоистязание национального русского чувства. То посыпание головы пеплом и раздирание одежд на себе, которому предаются от вида торжествующей смерти. Автор словно хотел, говоря словами Маркса, "заставить народ ужаснуться самого себя, чтобы вдохнуть в него отвагу".
В конце опубликованного в 1836 году - первого - письма стояло (словно это - адрес отправителя) "Necropolis", что значит "город мертвых". Автор держит суровую обвинительную речь русской истории, русскому народу, русской культуре, самому русскому человеку, его характеру.
Россия занимает огромные пространства между Востоком и Западом.
Упираясь одним локтем в Китай, другим - в Германию, она должна была соединить в себе оба великих начала духовной природы, рассуждает автор.
Но, продолжает он, ничего этого не произошло. Мы - русские - пришли в мир "подобно незаконным детям, без наследства, без связи с людьми, жившими на земле раньше нас" 40.
Русские, по мнению Чаадаева, будто бы ничего не унаследовали от мировой культуры, не развили ничего своего на ее основе. Не дали миру ни мудрецов, ни мыслителей, "...ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины; ни одна великая истина не вышла из нашей среды; мы не дали себе труда ничего выдумать сами, а из того, что выдумали другие, мы перенимали только обманчивую внешность и бесполезную роскошь"40.
Чаадаеву мнилось, что Россия и истории-то как таковой не имела, ибо ее история не была прогрессом просвещения и цивилизации. "Сначала - дикое варварство, потом грубое невежество, затем свирепое и унизительное чужеземное владычество, дух которого позднее унаследовала наша национальная власть, - такова печальная история нашей юности... Этого периода бурной деятельности, кипучей игры духовных сил народных, у нас не было совсем. Эпоха нашей социальной жизни, соответствующая этому возрасту, была заполнена тусклым и мрачным существованием, лишенным силы и энергии, которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства".
Чаадаев увлекался все больше и больше, явно теряя чувство реальности: "Окиньте взглядом все прожитые нами века, все занимаемое нами пространство, - вы не найдете ни одного привлекательного воспоминания, ни одного почтенного памятника, который властно говорил бы вам о прошлом, который воссоздавал бы его пред вами живо и картинно. Мы живем одним настоящим в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мертвого застоя"41.
Даже характер, даже взгляд русского человека представляется Чаадаеву неоформленным, неопределенным, неуверенным. И даже "в нашей крови есть нечто враждебное прогрессу..."!
Итак, нет уже у России не только прошлого, но и будущего. Тут, впрочем, Чаадаев одергивал себя, задумывался и делал робкие оговорки, вроде того, что нас, конечно, не постигнет ни китайский застой, ни греческий упадок. "...Но кто может сказать, когда мы обретем себя среди человечества и сколько бед суждено нам испытать, прежде чем исполнится наше предназначение?"40 Если отбросить крайности и экстравагантности чаадаевского письма, то основная его мысль следующая. Россия не впитала еще в себя всего того духовного богатства, которое выработало человечество, не сделала его еще своим, оставив заимствованным, внешним. А в этом богатстве европейской культуры - главное и ценнейшее достояние, по Чаадаеву, - это богатство нравственное, нравственно-религиозное, воспитанное усилиями католической церкви. Все беды России в конце концов оттого произошли, что в ней господствующей стала православная, а не католическая религия.
Это-то и явилось причиной того, что Россия развивалась не вместе со всей Европой, а вне ее.
Вот до каких "великих" истин додумался Чаадаев и вот в какую "тайну века" пытался он посвятить Пушкина!
Можно представить себе, какую реакцию вызвали у поэта "философические" откровения его давнего друга. Мог ли принять их человек, все творчество, весь гений которого брал исток свой из родника духовных сил народа, питался ими постоянно, вдохновлялся любовью к истории земли русской, к недюжинности характера русского народа, его ума и таланта?
В октябре 1836 года поэт пишет письмо Чаадаеву (но не отправляет его), где прямо высказывает свое отношение к "философическим" идеям своего друга касательно русской истории.
В самом ли деле явилась бедствием для России так называемая "схизма", то есть разделение церкви на католическую и православную? Да, отвечает Пушкин, действительно, схизма отъединила нас от остальной Европы, и Россия долго не принимала участия в ее политической и духовной жизни. Но значит ли это, что Россия не сыграла никакой выдающейся роли во всемирной истории средних веков? Значит ли это, что она ничего не дала миру? Конечно, нет!
"...У нас было свое особое предназначение, - писал поэт в письме к Чаадаеву. - Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех".
В черновом варианте письма имеется весьма важная фраза, бросающая свет на отношение Пушкина ко всей "религиозной" аргументации Чаадаева: "Религия чужда нашим мыслям и нашим привычкам. К счастью, но не следовало этого говорить".
Мысль Чаадаева была: религия не имела у нас той силы и влияния, которое она получила на Западе. И это ужасно! Мысль Пушкина: да, это так. Ну и прекрасно!
Не только данной фразой, но и всем своим творчеством Пушкин отвергал излюбленную мысль Чаадаева, что религиозно-нравственная идея - источник прогресса в истории. Раз в России эта идея не возобладала, считал Петр Яковлевич, значит, не было здесь и прогресса. Поэт-историк словно отвечает на это: такая идея, положим, в России не господствовала, "религия чужда нашим мыслям и привычкам", и тем не менее прогресс был и есть. Источник его вовсе не в религии. Тут столкнулись две философии истории.
И Пушкин продолжает свой заочный диалог с Чаадаевым.
В самом ли деле юная Россия не имела того периода "бурной деятельности, кипучей игры духовных сил народных", который составляет "героический период" европейских народов? В самом ли деле у нас нет славного исторического прошлого? Такой вывод Пушкин отвергает категорически и страстно: "Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы - разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие - печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, - как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел вас в Париж?.."
Чаадаев склонен был скептически оценивать даже результаты Отечественной войны 1812 года и отзывался о декабрьском восстании как о "громадном несчастьи, отбросившем нас на полвека назад". Что мог ответить на это Пушкин в письме, которое могло попасть в руки жандармов Николая?
Мы знаем, что боль его о страдавших в Сибири товарищах никогда не утихала, что "скорбный труд" их он не считал напрасным и пропавшим для будущего. Отбросило ли восстание на Сенатской площади Россию назад, отъединило ли еще больше от остальной Европы? Пушкин отвечает предельно лаконично, ссылаясь на "будущего историка": "...И (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка?
Думаете ли вы, что он (историк. - Г. В.) поставит нас вне Европы?"
"И вот, - восклицал Чаадаев, - я спрашиваю вас, где наши мудрецы, где наши мыслители?"
Пушкин не отвечает прямо на этот риторический вопрос, но мы хорошо знаем, как он гордился именами Ломоносова, Новикова, Радищева, Карамзина...
Страстно защищая величие и значительность всего достигнутого Россией в ее политической и духовной жизни, Пушкин дает понять, что он вовсе не удовлетворен "деяниями" и политикой императора: "Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора - меня раздражают, как человека с предрассудками - я оскорблен, - но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал".
Тут наступает кульминация всего диалога. Оговорив свое принципиальное несогласие с рядом тезисов Чаадаева, поэт полностью разделяет чувства "боли и ужаса", которыми проникнуто письмо друга, - чувства страдания за унизительное, рабское, жалкое положение народа, который призван быть великим, чувства отвращения ко всем мерзостям русской общественной жизни, к давящему гнету царского деспотизма, омертвляющему все живое, убивающему в зародыше все талантливое. Обо всем этом Пушкин говорит удивительно смело для "подцензурного" письма: "Поспорив с вами, я должен вам сказать, что многое в вашем послании глубоко верно.
Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь - грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству - поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко".
Пушкинское неприятие "грустных вещей" русской общественной жизни гораздо определеннее и глубже по существу, чем чаадаевское. Чаадаев вовсе не делал акцента на отсутствии в России общественного мнения, свободы слова и печати. Пушкин же именно в этом видит существенное недоразвитие России по сравнению с Западом.
Чаадаев лишь сетовал по поводу отсутствия в России крупных мыслителей и мудрецов, великих идей и идеалов. А Пушкин говорит о причине этого: о циничном презрении к человеческой мысли и достоинству. Со стороны кого? Со стороны правительства, конечно, - царя и его окружения. И иронически звучат в этом контексте слова поэта о "сердечной привязанности" к царю! Какая уж тут сердечность, если поэт, по его собственным словам, глубоко оскорблен и раздражен.
Чаадаев, наконец, считает источником всех несчастий отсутствие в России идей "долга, справедливости, права, порядка". Пушкин, отвечая ему, отбрасывает право и порядок. Чье право? Право на что? Прав у правительства хоть отбавляй. С "порядком" в николаевской России тоже все в порядке. И Пушкин опять-таки заостряет чаадаевскую мысль: пишет о равнодушии "ко всякому долгу, справедливости и истине". Говорить истину о бедах России в тогдашних условиях было невозможно.
Любопытно, что в некоторых пассажах чаадаевского письма явно чувствуется внимательный читатель пушкинских произведений. Так, Чаадаев восклицает: "Взгляните вокруг себя. Не кажется ли, что всем нам не сидится на месте? Мы все имеем вид путешественников. Ни у кого нет определенной сферы существования, ни для чего не выработано хороших привычек, ни для чего нет правил; нет даже домашнего очага; нет ничего, что привязывало бы, что пробуждало бы в вас симпатию или любовь, ничего прочного, ничего постоянного; все протекает, все уходит, не оставляя следа ни вне, ни внутри вас. В своих домах мы как будто на постое, в семье имеем вид чужестранцев, в городах кажемся кочевниками, и даже больше, нежели те кочевники, которые пасут свои стада в наших степях, ибо они сильнее привязаны к своим пустыням, чем мы к нашим городам"40.
Не навеяно ли это образом Евгения Онегина? Ведь это он, Онегин, "человек без определенной сферы существования", без домашнего очага, без чего бы то ни было "прочного, постоянного". Это он "кочевник", который приходит и уходит, "не оставляя следа". Вспомним при этом, что Онегин, в свою очередь, отчасти "списан" с самого Чаадаева и ему подобных. Круг замыкается, бумеранг возвращается.
Чаадаев, всматриваясь в художественный образ, одним из прототипов которого послужил сам, приходит к широким теоретическим обобщениям, рисуя социально-психологический портрет целого поколения русских людей. И передает эстафету через несколько десятилетий русской истории Федору Михайловичу Достоевскому.
Достоевский для своих рассуждений о натуре русского интеллигента отталкивается также от образа Онегина и его предтечи в пушкинском творчестве - Алеко из "Цыган". Уже в Алеко, по мысли Достоевского, Пушкин "отыскал и гениально отметил того несчастного скитальца в родной земле, того исторического русского страдальца, столь исторически необходимо явившегося в оторванном от народа обществе нашем"7.
"Эти русские бездомные скитальцы, - развивал свою мысль Достоевский в речи при открытии памятника А. С. Пушкину в 1880 году, - продолжают и до сих пор свое скитальчество и еще долго, кажется, не исчезнут. И если они не ходят уже в наше время в цыганские таборы искать у цыган в их диком своеобразном быте своих мировых идеалов и упокоения на лоне природы от сбивчивой и нелепой жизни нашего русского - интеллигентного - общества, то все равно ударяются в социализм, которого еще не было при Алеко, ходят с новою верой на другую ниву и работают на ней ревностно, веруя, как и Алеко, что достигнут в своем фантастическом делании целей своих и счастья не только для себя самого, но и всемирного. Ибо русскому скитальцу необходимо именно всемирное счастье, чтобы успокоиться: дешевле он не примирится, - конечно, пока дело только в теории"7.
Так художественные обобщения Пушкина своеобразно отразились в размышлениях Чаадаева и Достоевского.
Несмотря на всю туманность и абстрактность чаадаевской критики русской действительности, она произвела впечатление необычайное. Герцен сравнил действие ее с выстрелом, раздавшимся в темной ночи.
"Что, кажется, значат, - писал он, - два-три листа, помещенных в ежемесячном обозрении? А между тем такова сила речи сказанной, такова мощь слова в стране, молчащей и не привыкнувшей к независимому говору, что "Письмо" Чаадаева потрясло всю мыслящую Россию. Оно имело полное право на это. После "Горя от ума" не было ни одного литературного произведения, которое сделало бы такое сильное впечатление. Между ними - десятилетнее молчание, 14 декабря, виселицы, каторга, Николай.
Петровский период переломился с двух концов. Пустое место, оставленное сильными людьми, сосланными в Сибирь, не замещалось. Мысль томилась, работала - но еще ни до чего не доходила. Говорить было опасно - да и нечего было сказать; вдруг тихо поднялась какая-то печальная фигура и потребовала речи, для того, чтобы сказать свое lasciata ogni speranza (оставьте всякую надежду!). Появился, наконец, человек с душой, переполненной горечью; он нашел страшные слова, чтобы сказать с погребальным красноречием, с убийственным спокойствием все, что накопилось за десять лет горького на душе образованного русского. Строгий и холодный, автор требует отчета у России о всех страданиях, которыми она наделяет всякого, кто осмелился бы выйти из состояния скотины. Он хочет знать, что мы этой ценой покупаем, чем мы заслужили такое положение. Да, этот мрачный голос послышался только для того, чтобы сказать России, что она никогда не жила по-человечески, что ее прошлое было бесплодно, ее настоящее излишне и что у ней нет никакой будущности"16.
Да, "подтекстом" письма Чаадаева был протест против официальной идеи "самодержавия, православия и народности", против самодовольного, охранительного, "квасного патриотизма" будущих славянофилов, который был глубоко чужд и Пушкину. И хотя прямо бунтарского, мятежного в письме Чаадаева не было, оно было наполнено мыслями, идеями, полно умом и талантом, какой-то интеллектуальной дерзости. А ум, талант, дерзость вызывали всегда у Николая безотчетный страх.
В стране, где царствовали тупость бездумного исполнительства, серая посредственность, ура-патриотические и верноподданнические идеи, где выдвигались люди "без ума, без чувств, без чести", - умный человек должен был казаться белой вороной, чем-то ненормальным.
И если он видел и сознавал дикость и безумие окружающего его мира, то и мир смотрел на него глазами Фамусова и Скалозуба, видел в нем смутьяна и сумасшедшего. Впрочем, смутьян и сумасшедший в глазах фамусовых синонимы.
Неудивительно поэтому, что Николай после опубликования в сентябре 1836 года статьи Чаадаева в журнале "Телескоп" высочайше повелел объявить его сумасшедшим.
В конце января 1837 года, как раз тогда, когда Пушкин доживал свои последние дни, Чаадаев не без сарказма описывал свое положение брату:
"Статья вышла без имени, но тот же час была мне приписана или, лучше сказать, узнана, и тот же час начался крик. Чрез две недели спустя издание журнала прекращено, журналист и цензор призваны в Петербург к ответу, у меня, по высочайшему повелению, взяты бумаги, а сам я объявлен сумасшедшим... Развязки покамест не предвижу, да и, признаться, не разумею, какая тут может быть развязка? Сказать человеку, "ты с ума сошел", не мудрено, но как сказать ему: "ты теперь в полном разуме"?
Окончательно скажу тебе, мой друг, что многое потерял я невозвратно, что многие связи рушились, что многие труды останутся неоконченными и, наконец, что земная твердость бытия моего поколеблена навеки"40.
Что было дальше? Чаадаева скоро освободили от досмотра психиатра.
Он снова бывает в свете. И снова, как вспоминал Герцен, стоит молча, сложа на груди руки, "где-нибудь у колонны, у дерева на бульваре", выделяясь своим неподвижным мраморным лицом - "чело, как череп голый". Серо-голубые глаза его печальны и вместе с тем имеют что-то доброе, тонкие губы, напротив, улыбаются иронически. "Старикам и молодым было неловко с ним, не по себе; они, бог знает отчего, стыдились его неподвижного лица, его прямого смотрящего взгляда, его печальной насмешки, его язвительного снисхождения"16.
К тому времени, когда злополучное письмо вышло из печати, - а вспомним, что опубликовано оно было через несколько лет после его написания, взгляды Чаадаева на судьбы России уже изменились. И изменились не в последнюю очередь под влиянием бесед с Пушкиным. А их было несколько за эти годы. На многие вещи Чаадаев стал смотреть иначе:
трезвее, глубже, прозорливее. В 1835 году он говорит о "философических"
идеях уже так: "...Мои убеждения, отчасти поржавевшие и готовые уступить более современным, более национальным". Случилось, следовательно, так, что не Пушкин пошел за ним, как на то надеялся Чаадаев, а сам он - за Пушкиным.
Чаадаева теперь особенно ранили сыпавшиеся отовсюду упреки в отсутствии у него патриотизма, чувства любви к родине. И он в 1837 году отвечает своим оппонентам блестящей и страстной "Апологией сумасшедшего", где о любви к родине говорится словами, под которыми, думаю, подписался бы и Пушкин:
"Больше, чем кто-либо из вас, поверьте, я люблю свою страну, желаю ей славы, умею ценить высокие качества моего народа... Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло... Я люблю мое отечество, как Петр Великий научил меня любить его. Мне чужд, признаюсь, этот блаженный патриотизм, этот патриотизм лени, который приспособляется все видеть в розовом свете и носится со своими иллюзиями и которым, к сожалению, страдают теперь у нас многие дельные умы"40.
Читал ли Чаадаев к этому времени неотосланное письмо к нему Пушкина? Более чем вероятно. Текст письма был известен А. И. Тургеневу, Жуковскому и другим. После смерти поэта письмо находилось у Жуковского, и известно, что Чаадаев 5 июня 1837 года просил Жуковского прислать ему хотя бы копию письма. Вряд ли Жуковский ему отказал.
Письмо Пушкина так или иначе нашло своего адресата уже после смерти поэта. В "Апологии сумасшедшего" мы явственно ощущаем, что Чаадаев все время имеет в виду это письмо, развивая свою аргументацию, уточняя свои идеи.
О прошлом России он теперь говорит: "...я очень далек от приписанного мне требования вычеркнуть все наши воспоминания". О будущем России: "...У меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество. Я часто говорил и охотно повторяю: мы, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества"40.
Против этого Пушкину также нечего было бы возразить. Да и вся "Апология сумасшедшего" написана, словно исповедь перед погибшим поэтом, словно запоздалое признание в его правоте. Учитель поэта признал победу своего ученика над собой. Такое, как мы знаем, не раз случалось при жизни Пушкина. Теперь произошло и посмертно.
И самое любопытное: одна из причин, по которой Чаадаев стал более оптимистично смотреть на судьбы России, в том, что ведь это она, Россия, подарила миру Пушкина.
"...Может быть, - роняет Чаадаев тоном извиняющегося, - преувеличением было опечалиться хотя бы на минуту за судьбу народа, из недр которого вышли могучая натура Петра Великого, всеобъемлющий ум Ломоносова и грациозный гений Пушкина"40.
Многолетний диалог двух умнейших людей России о предназначении и судьбах своей родины заканчивается этим признанием, как последним аккордом.
"ЭТО РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК... ЧЕРЕЗ ДВЕСТИ ЛЕТ"
Любовь и тайная свобода
Внушали сердцу гимн простой,
И неподкупный голос мой
Был эхо русского народа.
(А. ПУШКИН. "К Н. Я.. ПЛЮСКОВОЙ", 1818 г.)
Из всего, что когда-либо было сказано о Пушкине, самым верным и глубоким мне лично представляется неожиданное, на первый взгляд, и даже парадоксальное суждение Гоголя, которое уже приводилось и которое хочется осмыслить заново. Вот оно. Пушкин - "это русский человек в конечном его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет"31.
Эти слова завораживают. Словно и вправду человек зрит сквозь целые столетия и через столетия приглашает людей будущего полюбоваться их собственным портретом в начале XIX века. Или, напротив, дерзает в волшебном "чудо-зеркальце" пушкинского творчества разглядеть (разгадать!) Русь будущую, которая грядет, увидеть (угадать?) русский характер в его полном развитии.
Скорее последнее.
Гоголь, конечно, меньше всего имел в виду воскурить своей формулой фимиам поэту, представить его идеальной личностью "без тени и упрека", лакированным совершенством, собранием всех возможных добродетелей при отсутствии всех возможных недостатков, эдакой иконой, на которую станут молиться будущие поколения людей русских и которую будут брать себе как образец для подражания.
Мы знаем, что Пушкин отнюдь не был идеальным человеком ("и меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он", - скажет поэт о себе в приступе душевного самобичевания), хотя и всю жизнь стремился к нравственному и интеллектуальному совершенству, пересоздавая и формируя совсем другого человека, чем был он в легкокрылой молодости.
Гоголь хочет сказать нечто совсем иное.
Пушкин в своих произведениях впервые показал миру, что такое русский человек. Каковы особенности национального склада его характера, его взгляда на вещи, его духовного мира. Как он чувствует, любит, страдает, тоскует. Каков его быт и нравы. Каковы те социальные проблемы, которые его волнуют.
В первой половине XX века много было на Западе разговоров о "загадочной" русской душе. О "загадочности" заговорили потому, что увидели в русском человеке нечто самобытно-национальное, характерное именно для русских. А увидели это через призму великой русской литературы.
Пушкин первый начал раскрывать эту "загадку".
В начале XIX века никто на Западе, наверное, и не подозревал о какой-то особой "русской душе". В русских барах, разъезжающих по заграницам, видели богатых представителей полуварварской страны, которые настолько стыдятся ее, что из кожи лезут вон, чтобы больше походить на иностранцев, и у которых, видимо, родной язык настолько беден, что они даже между собой не говорят по-русски. Чацкий у Грибоедова имел основания посетовать:
Воскреснем ли когда от чужевластии мод?
Чтоб умный, бодрый наш народ
Хотя по языку нас не считал за немцев.
И вот явился поэт, который едва ли не с первых же своих юношеских стихов почувствовал неодолимое призвание стать "эхом русского народа", рассказать - не человечеству сначала, а самому этому народу, что же он собой представляет, какие силы дремлют в нем, какие возможности скрыты в его духовных тайниках. Показать ему прежде всего, как звучен, певуч, прекрасен русский язык, как он пластичен, как способен передать любые нюансы чувств и переживаний, любые переходы мысли, многообразные формы и поэтические интонации других народов. Показать, какая бездна поэзии скрыта в русской истории, даже в ее бунтах и смутах.
Мы все ощутили себя русскими с появлением Пушкина. С ним мы почувствовали, что значит быть русским, с ним научились испытывать гордость за русский народ, за его славную историю. С ним исполнились веры в великое будущее России.
И теперь, когда протекла уже большая часть из отмеренных Гоголем 200 лет, в нашем сознании средоточием всех черт истинно русского человека, русского характера запечатлен образ Пушкина и его творений. В этом смысле опять-таки глубоко прав Гоголь, который назвал Пушкина "первым русским человеком".
Достоевский в своих статьях о Пушкине очень хорошо сказал о народности поэта. В самом деле, во времена Пушкина многие просвещенные русские дворяне прямо-таки кричали о страданиях русского народа, жалели народ этот, сокрушались, сколь низок он в своем развитии, сколь ниш и беден, сколь убог в своих пороках и "смердящих привычках", в своих звериных нравах. Они "сожалели откровенно, что народ наш столь низок, что никак не может подняться до парижской уличной толпы". В сущности же, эти радетели о народе народа боялись, не понимали и презирали его. Они привыкли видеть в народе раба и только раба, говорящее животное, призванное им служить.
"Пушкин, - утверждает Достоевский, - первый объявил, что русский человек не раб, и никогда не был им, несмотря на многовековое рабство.
Было рабство, но не было рабов (в целом, конечно, в общем, не в частных исключениях) - вот тезис Пушкина. Он даже по виду, по походке русского мужика заключал, что это не раб и не может быть рабом (хотя и состоит в рабстве), - черта, свидетельствующая в Пушкине о глубокой непосредственной любви к народу. Он признал и высокое чувство собственного достоинства в народе нашем (опять-таки в целом, помимо всегдашних и неотразимых исключений), он предвидел то спокойное достоинство, с которым народ наш примет и освобождение свое от крепостного состояния - чего не понимали, например, замечательнейшие образованные русские европейцы уже гораздо позднее Пушкина..."7 Какие великолепные, подлинно русские характеры и типажи зажили в произведениях Пушкина! Вспомните хоть Савельича из "Капитанской дочки", который трогательно, до самопожертвования любит своего молодого барина, любит не как холуй, а по-отцовски, как старший, более умудренный сердцем и опытом жизни.
В самом деле, разве Савельич раб? В его отношениях с Гриневым есть что-то от отношений самого Александра Сергеевича с няней Ариной Родионовной, которая была ему ближе и роднее родной матери и которая, как и Савельич, готова была на все для счастья и благополучия своего питомца.
А Пугачев? Разве это не яркий русский типаж с его широкой удалью, мятежностью, способностью на самый отчаянный риск, с его лукавством, плутовством и насмешливостью, с размахом - "казнить так казнить, жаловать так жаловать!" - с его способностью сторицей платить добром за добро?
Пушкин писал, как мы помним, и о такой черте русского характера, как "живописный способ выражаться". И вот как говорит у него хозяин постоялого двора с Пугачевым:
"Эхе, - сказал он, - опять ты в нашем краю! Отколе бог принес?"
Вожатый мой мигнул значительно и отвечал поговоркою: "В огород летал, конопли клевал, швырнула бабушка камушком, да мимо. Ну, а что ваши?"
- Да что наши! - отвечал хозяин, продолжая иносказательный разговор. Стали было к вечерне звонить, да попадья не велит: поп в гостях, черти на погосте.
"Молчи, дядя, - возразил мой бродяга, - будет дождик, будут и грибки; а будут грибки, будет и кузов. А теперь (тут он мигнул опять)
заткни топор за спину: лесничий ходит..."
В другой раз Пугачев рассказывает Гриневу притчу об орле и вороне опять же полную живописной иносказательности: "Нет, брат ворон, - говорит орел, - чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что бог даст!"
Реальный Пугачев в исторических исследованиях Пушкина выражается столь же живописно. Когда главаря мятежников привезли в деревянной клетке в Симбирск, граф Панин стал его допрашивать. "Кто ты таков?" - спросил он у самозванца. "Емельян Иванов Пугачев", - отвечал тот. "Как же смел ты, вор, назваться государем?" - продолжал Панин. "Я не ворон (возразил Пугачев, играя словами и изъясняясь, по своему обыкновению, иносказательно), я вороненок, а ворон-то еще летает".
Посылая "Историю Пугачева" легендарному герою 1812 года, поэтупартизану Денису Давыдову, Пушкин писал полушутливо:
Вот мой Пугач: при первом взгляде Он виден - плут, казак прямой!
В передовом твоем отряде Урядник был бы он лихой.
То, что русский мужик - не раб, что согнуть, унизить, поработить его нельзя, то, что душевно он богат несказанно, то, что в родниках русского духа таятся силы необъятные, - все это, пожалуй, лучше всего выразили пушкинские сказки. В них высказалось с ясной прозрачностью мироощущение русского человека, раскрылась подлинно сама душа русского народа. В них и его мудрость, и веселая усмешливость, и его нравственная высота, с которой уничижаются жадность, зависть, глупость и торжествуют добро, красота и мужество.
И как заговорила эта душа в пушкинских сказках! Какие возможности открылись у "мужицкого" языка!
Его лаконизм, простота и живописность, лукавство озорное:
Жил-был поп,
Толоконный лоб.
Пошел поп по базару
Посмотреть кой-какого товару.
Навстречу ему Балда
Идет, сам не зная куда.
Его напевность, пластичность, "складность":
Как весенней теплою порою
Из-под утренней белой зорюшки,
Что из лесу, из лесу из дремучего
Выходила медведиха
Со милыми детушками медвежатами
Погулять, посмотреть, себя показать.
Его чарующая поэтичность:
У лукоморья дуб зеленый,
Златая цепь на дубе том...
Сказки Пушкина, как и некоторые его стихи, ставшие народными песнями, это обобщенный образ русского человека. Может быть, они - наиболее бессмертное из всего, что он создал. С колыбели они вводят каждого из нас в стихию русского языка, мироощущения, характера, приобщают к истокам народной мудрости.
Но вернемся к конкретным типажам русского человека в созданиях пушкинского гения. Ярчайший из них, безусловно, Татьяна Ларина.
О ней, как образе русской женщины, писано-переписано. Я хочу обратить внимание лишь на самое существенное.
Это характер законченного совершенства. Татьяна, как античные скульптуры великих мастеров, восхищает именно совершенством, законченностью, идеальностью нравственно-духовного облика. И, как античная скульптура, она будет пленять нас и через двести лет. Она, ничем, в общемто, особенным не выделяющаяся, ничего чрезвычайного не совершающая, обычная русская женщина начала XIX века, так чисто и вдохновенно выписана художником, что оказалась созданной для бессмертия.
Повторяю: это "обычная" женщина. Пушкин знал такой тип в жизни:
это и Мария Волконская, и Вера Вяземская, и Екатерина Карамзина, и Александра Смирнова-Россет... Но он сумел разглядеть в этом обычном красоту необычайную. И явление жизни, ставшее явлением большого искусства, художественного обобщения, приобретает само огромную нравственно-притягательную силу, отражается в душах новых и новых поколений, как бы переливается в эти души, формируя их "по образу и подобию".
Через сто с лишним лет после опубликования "Онегина" очень хорошо об этом сказала другая русская женщина - Марина Цветаева. Она писала:
"Если я потом всю жизнь по сей последний день всегда первая писала, первая протягивала руку - и руки, не страшась суда, - то только потому, что на заре моих дней лежащая Татьяна в книге, при свечке, с растрепанной и переброшенной через грудь косой, это на моих глазах - сделала.
И если я потом, когда уходили (всегда - уходили), не только не протягивала вслед рук, а головы не оборачивала, то только потому, что тогда, в саду, Татьяна застыла статуей"32.
И разве в каждой русской женщине, в том числе и в наших современницах, не отозвалось что-то от Татьяны? Так же или иначе, как отразилось, отозвалось в Марине Цветаевой? Разве и сейчас не продолжает давать она Татьяна Ларина - урока смелости, верности, урока судьбы и чистоты неразделенной любви?
Как бесконечно много сделал Пушкин одним только своим "Онегиным", одним только обликом Татьяны в нем, чтобы русский человек "через двести лет" стал таким, каким мечтал его видеть Гоголь!
Пушкин своими творениями постоянно, из поколения в поколение формирует в нас того русского человека в его полном развитии, который "явится через двести лет".
Если говорить о самом Евгении Онегине, то это совсем иной характер, нежели Татьяна, но тоже истинно русский, хотя и не вневременной, а определенной исторической эпохой созданный и верный только для этой эпохи.
Онегин - тип "декабриста без декабря". Эти люди были близки к декабристам, сочувствовали им, были сформированы всем духовным напряжением преддекабрьских событий. На них декабристы опирались, на их поддержку рассчитывали - и не получили ее в решающий момент.
"Онегины" - передовые, просвещенные люди, которым было душно в России, которым невмоготу стало от рабства, нищеты, убожества российского, от тупого, бессмысленного, вялого помещичьего существования.
Они желали бы, чтобы все это изменилось. Но как? Да как-нибудь само собой бы устроилось.
И потому удел Онегиных - ожидание, неопределенность мечтаний и намерений, хандра, скептицизм и мировая тоска, скитания по России и бегство из России.
Я молод, жизнь во мнс крепка;
Чего мне ждать? тоска, тоска!..
Мог ли декабризм победить, опираясь на таких людей? В характере Онегина, каким он сразу же предстает перед нами, уже задана, угадана и вся неудача декабризма. Задана, угадана судьба таких "декабристов без декабря", как Вяземский, Чаадаев, Николай Тургенев...
Онегин и ему подобные - это первое поколение русских людей, недовольных жизнью и не принимающих ее такой, какова она есть, какой она досталась им от предшествующего поколения. Онегину нет места в этой жизни, сколько бы он ни метался и ни искал. Здесь нет для него ничего прочного на российской земле, во что можно было бы пустить корни.
И потому для него неприемлема сама мысль о семейном счастье, и легко отвергает он любовь Татьяны и дружбу Ленского. Он сам - живой протест против всего уклада окружающей его жизни. Пассивный протест.
Сколько потом - в других поколениях, в других произведениях - будет наследников Онегина!
Насколько Савельич и Пугачев олицетворяют два противоположных типажа русского крестьянства, настолько же Татьяна и Онегин - диаметрально противоположные типажи русского дворянства.
Благоразумие, положительность, преданность хозяевам, рассудительность, осмотрительность Савельича - и мятежность, неистовость, "рисковость", непокорность силе обстоятельств у Пугачева. Опять ,же - положительность, совершенство, духовная гармоничность, цельность Татьяны - и демон сомнения, неудовлетворенности, отрицания, искушающий Онегина.
Тот же перепад противоположностей и крайностей видим мы в образах Пимена и Гришки Отрепьева, Кочубея и Мазепы, Старого цыгана и Алеко, Лизы и Германна, Петра из "Медного всадника" и Евгения.
В таком широком размахе двух могучих крыльев русской души и характера идет полет пушкинского гения. Он и сам "совпадение" этих противоположностей.
В столкновении, конфликте начал уравновешенности, устойчивости, консервативности - и мятежности, отрицания, протеста в душе русского человека искал Пушкин и ответа на постоянно мучивший его вопрос о путях совершенствования русского общества. Какое из этих начал окажется доминирующим в грядущих испытаниях? Какое одержит верх?
Гринев в "Капитанской дочке", описывая ужасные последствия "пугачевщины", бедствия селений, ограбленных и разоренных дважды - и бунтовщиками и их карателями, - пожары, безвинные жертвы, восклицает, как мы помним: "Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный".
Не подлежит сомнению, что в уста Гринева Пушкин вложил свое собственное искреннее убеждение. Но тут надобно ударение сделать не на словах "русский бунт", но в первую очередь на слове "бессмысленный", то есть обреченный на поражение.
Подавление восстания Пугачева, декабристов, бунта в Старой Руссе - вот что вставало перед глазами Пушкина, когда он писал эти строки. Горы трупов, море крови народной, повешенные и засеченные кнутом насмерть, закованные в кандалы и сосланные в сибирскую каторгу. А в итоге торжествующий Николай Палкин.
Такой бунт видеть снова - не приведи бог.
"Бунт и революция, - писал Пушкин Вяземскому, - мне никогда не нравились..." Надо, однако, иметь в виду, что писалось это в июле 1826 года, под свежим впечатлением от разгрома декабристского восстания, и писалось в расчете на "полицейский глаз".
На самом деле, конечно, его отношение к революции и бунту много сложнее. Во всяком случае, оно лишено какой бы то ни было односторонней ограниченности. Что это так, мы видели уже на примере его отношения к Французской буржуазной революции. Пушкин оценивал ее не как пристрастный деятель той или иной политической группировки, а как художник, историк и мыслитель, зорко различая не только тень и свет в происходящих событиях, но и весь спектр оттенков. Он рассматривал их на широком фоне исторического развития европейской цивилизации.
И аналогичным было его отношение к "российскому бунту" вообще и к трагедии декабристов в частности. Сам он об этом достаточно прозрачно для подцензурного письма сказал в послании к Дельвигу в начале февраля 1826 года: "Не будем ни суеверны, ни односторонни - как французские трагики; но взглянем на трагедию взглядом Шекспира".
Это значило, по-видимому: не впадать в безысходность и уныние. Не рисовать происшедшее только черной и кровавой краской. Оценивать декабризм исторически: со всеми его достоинствами и недостатками. Не только негодовать и ужасаться, но - понимать. Сохранить веру в будущее России. Верить, надеяться, что "скорбный труд" декабристов не пропадет, что "оковы тяжкие падут", что настанет время освобождения узников и новой борьбы с мечом в руках ("И братья меч вам отдадут").
Да разве вся пушкинская поэзия не была бунтом, призывом к бунту, воспеванием вольности и бунта? Разве не тянуло все время Пушкина к изображению мятежного человека, преступающего рамки обыденности, преступающего закон неправой власти, дерзающего?
Всем творчеством своим, глубинными его мотивами Пушкин, конечно, бунтарь. Он, конечно же, понимает правоту Пугачева, Стеньки Разина, Дубровского. Он, конечно же, был бы, если б смог, 14 декабря 1825 года на Сенатской площади вместе со своими друзьями и единомышленниками.
И разделил бы судьбу Пестеля и Рылеева либо Пущина и Кюхельбекера.
Судить о взглядах Пушкина на бунт, на революцию следует не на основании цитат из писем и произведений, официально верноподданнических заявлений, к которым поэта вынуждали обстоятельства, а всей мерой (и всем безмерием!) его творчества, его личности.
Есть в пушкинском творчестве вообще и в поэзии его в особенности одна характерная черта, о которой уже говорилось. Оно не расслабляет читателя, не вгоняет его в пустую мечтательность, в тоску и меланхолию, в тупик безысходности, не бьет по нервам. Оно всегда удивительно жизнеутверждающе. Оно оставляет свет надежды в безнадежных, трагических ситуациях. Оно продолжает оставаться таким и в Михайловской ссылке и в страшном 1826 году, и во все последующее время удушающего николаевского правления. Как бы ни было самому поэту тяжело и безысходно, он остается в своем творчестве щедрым дарителем света и тепла, мудрости и глубины, уверенности и достоинства.
Скольким людям пушкинская поэзия помогала выжить, не сломиться, не согнуться в самые тяжелые моменты! Они припадали к пушкинской поэзии, как к чистому роднику, и заряжались энергией и надеждой.
И потому-то без Пушкина не утвердилась бы столь прочно вера народа в свое величие, в свою талантливость, в свое высокое историческое призвание в духовной работе всего человечества. Можно согласиться с Достоевским: "...не было бы Пушкина, не определились бы, может быть, с такою непоколебимою силой (в какой это явилось потом, хотя все еще не у всех, а у очень лишь немногих) наша вера в нашу русскую самостоятельность, наша сознательная уже теперь надежда на наши народные силы, а затем и вера в грядущее самостоятельное назначение в семье европейских народов"7.
Только теперь к этому высказыванию потребовался бы ряд поправок.
Давно уже никто не сомневается, что Россия внесла выдающийся вклад в развитие мировой культуры во всех областях и сферах духовной и материальной жизни.
И забавно для современного читателя звучит осторожная оговорка Достоевского: "Главное, все это покажется самонадеянным: "это нам-то, дескать, нашей-то нищей, нашей-то грубой земле такой удел? Это нам-то предназначено в человечестве высказать новое слово?" Что же, разве я про экономическую славу говорю, про славу меча или науки? Я говорю лишь о братстве людей и о том, что ко всемирному, ко всечеловечески-братскому единению сердце русское, может быть, изо всех народов наиболее предназначено, вижу следы сего в нашей истории, в наших даровитых людях, в художественном гении Пушкина"7.
Какой гигантский все-таки скачок совершила некогда убогая и нищая наша родина с тех пор, как были написаны эти слова! Достоевский говорит лишь о братской любви к всечеловеческому единению, живущей в сердце русского человека. "И впоследствии, - заявляет он, - я верю в это, мы, то есть, конечно, не мы, а будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и всесоединяющей, вместить в нее с братскою любовью всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!"7 Достоевский и не подозревал, как скоро исполнится его пророчество.
Всего через 37 лет после того, как оно прозвучало, Советская Россия обратила призыв народов к миру, мирному соревнованию и провозгласила идею братства трудящихся всех стран, пролетарской солидарности. Но только не по "Христову евангельскому закону", а в согласии с великими идеалами марксизма-ленинизма.
Но так или иначе, а в одном Достоевский прав совершенно. Общечеловеческое, гуманистическое содержание творчества Пушкина, всемирность и всечеловечность его гения ("ведь мог же он вместить чужие гении в душе своей, как родные"7 ) глубоко созвучны исторической тенденции, тенденции к культурному, хозяйственному, а затем, в итоге политических и экономических преобразований, и к социальному единению народов земли. И именно нашей стране выпала честь первой прокладывать путь в этом направлении для всего человечества.
Пушкин словно интуитивно угадал своим творчеством эту будущность родной страны, которая и Достоевскому мерещилась еще словно в туманной далекой дымке. "Нет, положительно скажу, - восклицал он, - не было поэта с такою всемирною отзывчивостью, как Пушкин, и не в одной только отзывчивости тут дело, а в изумляющей глубине ее, а в перевоплощении своего духа в дух чужих народов, перевоплощении почти совершенном, а потому и чудесном, потому что нигде, ни в каком поэте целого мира такого явления не повторилось. Это только у Пушкина, и в этом смысле, повторяю, он явление невиданное и неслыханное, а по-нашему, и пророческое, ...ибо тут-то и выразилась наиболее его национальная русская сила, выразилась именно народность его поэзии, народность в дальнейшем своем развитии, народность нашего будущего, таящегося уже в настоящем, и выразилась пророчески. Ибо что такое сила духа русской народности, как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко Бесчеловечности? Став вполне народным поэтом, Пушкин тотчас же, как только прикоснулся к силе народной, так уже и предчувствует великое грядущее назначение этой силы. Тут он угадчик, тут он пророк"7.
Прежде чем наша культура влилась в общеевропейскую и заняла в ней подобающее место, Пушкин, как уже говорилось, своим творчеством породнил нас с достижениями других народов, вместил чужие гении в свою душу, чтобы братски помериться с ними силами, чтобы собственный свой гений развить в борении с ними, в усвоении их опыта и средств художественного мастерства, чтобы показать, что и на почве русской культуры возможны шедевры, сравнимые с самыми титаническими достижениями человеческого духа.
Во времена Пушкина расхожей была мысль, что русский народ обладает одним талантом - даром переимчивости, усвоения чужого, рабского копирования иностранного. Мнение это было распространено и среди иностранцев, рассуждавших о России, и среди самих русских. Мадам де Сталь, известная французская писательница, побывавшая в России, писала:
"В цивилизации славян, развивавшейся позднее и поспешнее, чем у прочих народов, доныне сильно заметна подражательность в ущерб самобытности.
То, что в них европейского, имеет французское происхождение. Восточные элементы (то есть собственно народные. - Г. В.) так мало развиты, что их писатели еще не могли проявить подлинный характер, который был бы для них естественным"42.
Это было написано еще до появления Пушкина на поэтическом поприще.
После Пушкина написать такое - значило бы клеветать на русскую литературу.
Конечно, прав Достоевский, говоря, что Пушкин явил миру талант переимчивости, как никто до него. Но это только полправды, пол-истины.
Ибо Пушкин явил своим творчеством и нечто совсем иное. Он опроверг версию о "пассивной женственности" русского народа, его неспособности создать оригинальные, самобытные шедевры искусства, выработать собственные духовные ценности всемирного значения, обогатить человечество истинно русским вкладом в мировую цивилизацию и культуру.
Ибо пушкинская "всемирная отзывчивость" - не переимчивость заимствования и перелицовки, а творческое усвоение, которое служит лишь разбегом по проторенной дорожке для головокружительного прыжка в неведомое, для подъема в такие сферы духовности, которых человечество еще не знало. И никогда не узнало бы без Пушкина. Без него не развернулись бы так смело последующие русские таланты, не ощутили бы в себе дерзкого и властного призыва - не следовать за Западом в художнических исканиях, а самим указывать ему - Западу - новые пути и возможности.
Без пушкинского новаторства в художественных открытиях не было бы новаторства Гоголя, Лермонтова, Достоевского, 1 олстого...
Значит, Пушкин и в самом деле предвосхитил появление того массового типа русского человека, нашего современника, который сознательно стремится овладеть всем богатством, выработанным до него человечеством, критически его переработать, сделать своим это богатство, превратить в творческие способности к созиданию, приумножению новых достижений и ценностей. Такой вот человек, как массовое явление, и появился у нас не через двести лет после Пушкина, а значительно раньше.
Пушкин явил образец той гармонично развитой, универсально образованной личности, органически объединившей художественно-образное и понятийное мышление, эстетическое и научно-теоретическое освоение действительности, постижение ее как по законам красоты, так и по законам логики, - личности, осваивающей духовное богатство всего человечества и множащей это богатство собственным творчеством, формирование которой стало самоцелью развития в нашем, социалистическом обществе.
Но зададимся вопросом, провидел ли Пушкин появление такого общества? Или, если сформулировать вопрос несколько иначе: какая Россия виделась Пушкину в близком и далеком будущем через сто и двести лет? Каков, так сказать, его социальный идеал?
Если говорить о ближайшем будущем, о программе преобразований, которые он считал незамедлительными, то это, конечно, прежде всего отмена крепостного права, убежденным противником которого Пушкин всегда был. Затем - распространение просвещения. Воспитанный на идеалах века Просвещения, сам его наследник, Пушкин придавал огромное, можно сказать, решающее значение пробуждению народного самосознания, распространению в широких массах наук и искусств, совершенствованию нравов.
В этом он, как и многие представители передовой дворянской интеллигенции того времени, видел основной стержень общественного прогресса. На распространение просвещения - пусть медленное - он возлагал основные надежды. И потому:
Да здравствуют музы, да здравствует разум!
Ты, солнце святое, гори!
Как эта лампада бледнеет
Пред ясным восходом зари,
Так ложная мудрость мерцает и тлеет
Пред солнцем бессмертным ума.
Да здравствует солнце, да скроется тьма!
Разум человеческий, его бессмертный гений восторжествует наконец над силами тьмы, невежества, варварства и деспотизма. И на разумных основаниях должно будет тогда строить все социальные институты. Что же это за разумные основания?
По своему происхождению, воспитанию, положению в обществе Пушкин был аристократом, и на все социально-политические воззрения его этот аристократизм наложил заметный отпечаток. Он открыто гордился своей родовитостью, потомственным дворянством, своими предками, которые не ладили с царями. На этот счет он в свое время получил довольно резкую отповедь Рылеева: "Чванство дворянством непростительно особенно тебе.
На тебя устремлены глаза России; тебя любят, тебе верят, тебе подражают.
Будь Поэт и гражданин".
Однако причины этого "чванства" следует понять, здесь не просто какая-то смешная, карикатурная и недостойная черта характера, как думалось Рылееву. Потомственное дворянство представлялось Пушкину олицетворением ума, долга, чести в российском обществе. Они - носители интеллигентности и просвещенности. Они - единственная сила в России, противостоящая царскому абсолютизму, самодержавию, окружающему себя беспринципными выскочками чиновными сановниками, которые быстро получали личное дворянство и оттесняли более самостоятельное и достойное, как казалось Пушкину, дворянство потомственное.
К тому же в России двадцатых годов Пушкин не видел, да и не мог видеть иной революционной силы, кроме декабристов, дворянских революционеров. И потому "демократическая ненависть" к дворянству, звучащая со страниц продажных изданий Ф. Булгарина и Н. Греча после подавления восстания на Сенатской площади, вызвала у Пушкина страстную отповедь: "Каков бы ни был образ моих мыслей, никогда не разделял я с кем бы то ни было демократической ненависти к дворянству. Оно всегда казалось мне необходимым и естественным сословием великого образованного народа".
Призыв восставших во времена Великой французской революции "Аристократов на фонарь! Повесим их, повесим! Qa ira! (Пойдет! - Г. В.)"
в России после 1825 года, естественно, приобретал совершенно иной смысл: эти слова были бы вполне уместны в устах Николая I по адресу декабристов, многие из которых принадлежали к самым аристократическим семьям российского дворянства. И потому Пушкин попал в цель, когда, желая уничтожить Булгарина как прихвостня Николая I, сравнил его выпады против дворянской интеллигенции с криками: "Аристократов на фонарь, на фонарь! Повесим их, повесим!"
Имея в виду Булгарина и компанию, Пушкин писал: "И на кого журналисты наши нападают? ведь не на новое дворянство, получившее свое начало при Петре I и императорах и по большей части составляющее нашу знать, истинную, богатую и могущественную аристократию - pas si bete (они не настолько глупы. - Г. В.). Наши журналисты перед этим дворянством вежливы до крайности. Они нападают именно на старинное дворянство, кое ныне, по причине раздробленных имений, составляет у нас род среднего состояния, состояния почтенного, трудолюбивого и просвещенного, состояния, коему принадлежит и большая часть наших литераторов.
Издеваться над ним (и еще в официальной газете) нехорошо - и даже неблагоразумно. [Положим, что эпиграммы демократических французских писателей приуготовили крики les aristocratesa la lanterne (аристократов на фонарь); у нас таковые же эпиграммы хоть и не отличаются их остроумием, могут иметь последствия еще пагубнейшие...] Подумай о том, что значит у нас сие дворянство вообще и в каком отношении находится оно к народу... Нужно ли тебе еще объяснений?"
Пушкин высказался более чем прозрачно для цензурной печати. Он явно дал понять, какое именно дворянство и каких его представителей он защищает. Это - "род среднего сословия, - говорит поэт, - то есть того сословия, которое во Франции и совершило революцию, у нас же за неимением третьего сословия самой революционной и просвещенной силой является старинное дворянство, оно не враг народу, а само заинтересовано в освобождении его от крепостного права".
Конечно, во всем этом было много наивного и иллюзорного. Краткий период дворянской революционности после декабря 1825 года кончился, но Пушкин долго еще продолжал жить иллюзиями на возрождение сильной дворянской оппозиции царскому деспотизму.
Он полагал, что источником всех бед потомственного русского дворянства было отсутствие в России майората, то есть закона, по которому наследство не делилось, а передавалось целиком старшему в роду. Отсутствие майората привело к дроблению, мельчанию и упадку древних родов.
Другая причина - "табель о рангах", введенная Петром I. С тех пор дворянство стало жалованным, звание это давалось за личные заслуги перед троном. Деспотизм получил возможность окружать себя "преданными наемниками", возводя их в графское и княжеское достоинство.
Петр I положил начало целому сословию дворянской бюрократии, угнетающей народ.
Отсюда мечты Пушкина о "контрреволюции революции Петра", надежда, что Николай I сам начнет эту контрреволюцию. Поэт видел только один путь к ограничению самодержавия и деспотизма: устранение придворной бюрократии, назначаемой царем, и восстановление могущественной потомственной аристократии, независимой от самодержавия, просвещенной и допущенной к кормилу государственного правления. Это был тот идеал, который исповедовали многие из декабристов. Пушкин держался его и упорно отстаивал вплоть до смерти.
Просвещенное конституционное государство, однако, в представлении Пушкина не походило на буржуазные государства типа Англии, Франции, Америки. Поэт-историк имел возможность убедиться, что буржуазное развитие в этих странах не только не принесло обещанных свободы, равенства и братства, но ввергло народ в еще большую нищету, в самую жестокую эксплуатацию, подчинила самой унизительной власти чистогана.
Возможность буржуазного развития России не только не вдохновляла Пушкина, она его пугала, как пугала впоследствии Герцена и Чернышевского.
В черновике "Путешествия из Москвы в Петербург" Пушкин, размышляя о судьбе русского крестьянина, обращается устами своего героя с вопросом к англичанину: "...что может быть несчастнее русского крестьянина?"
Тот отвечает: "...Английский крестьянин...
Как! Свободный англичанин, по вашему мнению, несчастнее русского раба?"
Завязывается спор о том, что такое свобода, и англичанин говорит о фиктивности буржуазной свободы: "...разве народ английский участвует в законодательстве? разве власть не в руках малого числа? разве требования народа могут быть исполнены его поверенными?"
Пушкин возражает в том смысле, что неограниченное самодержавие и крепостное право еще больше способствуют злоупотреблениям. Англичанин отвечает: "Злоупотреблений везде много. Прочтите жалобы английских фабричных работников - волоса встанут дыбом. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! какое холодное варварство с одной стороны, с другой - какая страшная бедность! Вы подумаете, что дело идет о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идет об сукнах господина Шмидта или об иголках г-на Томпсона. В России нет ничего подобного".
Затем англичанин спрашивает своего собеседника, был ли тот в Англии.
"Не удалось...
Так вы не видали оттенков подлости, отличающих у нас один класс от другого. Вы не видали раболепного maintien (поведения) нижней каморы перед верхней; джентльменства перед аристокрацией; купечества перед джентльменством; бедности перед богатством; повиновения перед властию. - А нравы наши... а продажные голоса, а уловки министерства, а тиранство наше с Индиею, а отношения наши со всеми другими народами?.."
Поистине:
Нет правды на земле,
Но правды нет и выше...
Многие обращали в те времена взоры надежды к американскому континенту, к нации молодой, цветущей, набирающей силы, гордой своими демократическими устоями и законами, созданными на принципах разума и справедливости, избавленной от какого бы то ни было наследия монархизма и феодализма, с оружием в руках завоевавшей свою независимость от Англии.
Там, в Северо-Американских Штатах, новый буржуазный строй развивался, так сказать, в своем чистом виде.
Пушкину хватало исторического кругозора, чтобы не обольщаться и на этот счет. Он ясно видит, что тут "в чистом виде" проявились отнюдь не гуманистические, а торгашеские идеалы, что буржуазная демократия предстала тут "в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве". И продолжает: "Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую - подавлено неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort); большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принужденный к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой: такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами..."
Как видим, Пушкин был в России одним из первых, самых резких и бескомпромиссных критиков буржуазного строя (хотя в этой критике и есть кое-что от дворянского снобизма). Он надеялся, что Россию-матушку сия судьба минует.
Нарождающееся в стране "третье сословие" - купцы, разночинцы, ремесленники, чиновники - не могло быть в его глазах передовой общественной силой. Купечество было невежественно и хамовато. Чиновничество - угодливо и убого. Разночинная интеллигенция только нарождалась, и ее первые представители в журналистике - Греч и Булгарин были зрелищем достаточно гнусным. От таких "просветителей" и "идеологов" добра для России ждать не приходилось. И Пушкин, сам причислявший себя иногда к мещанам, ибо жил за счет собственного литературного труда, а не за счет мизерных доходов от поместий, смотрел, однако, на это "сословие" подозрительно и большого будущего за ним не видел.
И если для объяснения предшествующей истории России требовалась, по мысли Пушкина, "другая формула", нежели для истории Западной Европы, то, очевидно, надеялся он, и ее будущая история реализуется также по "другой формуле" - не через гнусности буржуазной демократии и циничное торжество денежного мешка.
Итак, буржуазный строй и буржуазную революцию для России Пушкин не принимал. Тем более не принимал он и феодальной монархии. Для ближайшего времени он мечтал о монархии просвещенной, конституционной. За далекими же горизонтами ему, думается, грезилось нечто среднее между псковской вечевой вольницей на новый лад и сен-симонистским идеалом общества, где царствует аристократия ума и талантов.
О том, что Пушкин был знаком с идеями утопического социализма еще в конце 20-х годов, свидетельствуют, в частности, следующие строки из воспоминаний Адама Мицкевича о нашем поэте: "Он любил рассуждать о высоких вопросах, религиозных и общественных, которые и не снились его соотечественникам. Очевидно, в нем происходил какой-то внутренний переворот. Как человек, как художник, он несомненно находился в процессе изменения своего прежнего облика, или, вернее, обретения своего настоящего облика... Но к чему он готовился?.. Что творилось в его душе?
Прониклась ли она в тиши тем духом, который вдохновлял творения Манцони [Манцони (М андзони) Алессандро ( 1785 - 1873) - итальянский писатель, участник движения за освобождение Италии от австрийского ига. - Г. В.] или Пеллико?.. [Пеллико Сильвио (1789 - 1854) - итальянский писатель, участник движения карбонариев, много лет проведший в тюрьмах. - Г. В.] А может быть, его воображение было возбуждено идеями в духе Сен-Симона или Фурье? Не знаю. В его стихотворениях и в разговорах можно было приметить следы обоих этих стремлений..."
На "аристокрацию ума и талантов" Пушкин возлагал особые надежды, размышляя над путями дальнейшего преобразования общества. "Очевидно, писал он в "Путешествии из Москвы в Петербург", - что аристокрация самая мощная, самая опасная - есть аристокрация людей, которые на целые поколения, на целые столетия налагают свой образ мыслей, свои страсти, свои предрассудки. Что значит аристокрация породы и богатства в сравнении с аристокрацией пишущих талантов? Никакое богатство не может перекупить влияние обнародованной мысли. Никакая власть, никакое правление не может устоять противу всеразрушительного действия типографического снаряда... Мысль! великое слово! Что же и составляет величие человека, как не мысль? Да будет же она свободна, как должен быть свободен человек..."
Любопытно, что идеи эти отразились в нереализованном полностью замысле пьесы "Сцены из рыцарских времен". В ней поэт рассчитывал изобразить успешное восстание народа против феодалов. Причем успех восстания обеспечивает то, что во главе народа становятся поэт и изобретатель. Монах Бертольд изобретает порох, против которого не могут устоять стены рыцарских замков. В конце пьесы должен был появиться Фауст в качестве изобретателя книгопечатания. Весь план пьесы кончается словами: "Книгопечатание - та же артиллерия".
Как удалось выяснить в свое время Б. В. Томашевскому, слова эти заимствованы Пушкиным из мемуаров Ривароля, публициста времен Французской революции. Автор отвечает на вопрос, где источник идеологической подготовки революции: "...общая причина - свобода печати. Философы научили народ смеяться над священниками, и священники уже не в состоянии были внушать уважение к царям. Вот источник ослабления власти. Книгопечатание артиллерия мысли"39.
В самом деле, если невозможно создать армию слушателей, то возможно создать армию читателей.
"Никакая власть, никакое правительство не может устоять противу всеразрушительного действия типографического снаряда!" Мог ли представить себе Пушкин, когда писал эти строки, предстоящую роль "типографического снаряда" в штурме Зимнего дворца, в социальном переустройстве России? Думалось ли ему, какую роль сыграет русская художественная литература, публицистика, литературная критика, наконец, политическая печать в пробуждении революционного самосознания народа в ближайшие десятилетия русской истории?
"Ум человеческий, по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения", - словно отвечал на это поэт.
Сохранилась чрезвычайно любопытная запись Пушкина по-французски, относящаяся к последним годам его жизни. Вот она:
"Освобождение Европы придет из России, потому что только там совершенно не существует предрассудков аристократии. В других странах верят в аристократию: одни презирая ее, другие ненавидя, третьи из выгоды, тщеславия и т. д. В России ничего подобного. В нее не верят".
Запись найдена между страниц книги Генриха Гейне "Путевые картины". На этих страницах немецкий поэт рассуждает как раз о России.
Резко изобличая реакционную политику Англии, Гейне иронически заключает, что в сравнении с ней даже международная политика Николая I выглядит революционной, а сам он чуть ли не знаменосцем свободы. Гейне имеет в виду русско-турецкие войны, которые способствовали освобождению Греции от турецкого ига.
Далее, продолжая рассуждать в ироническом тоне, Гейне обосновывает парадоксальный вывод, что и с точки зрения перспектив внутреннего развития крепостная Россия более свободное государство, чем буржуазнодемократическая Англия. "...Вся Англия застыла в своих не поддающихся омоложению средневековых учреждениях, за которыми аристократия окопалась и ждет смертного боя".
Гейне противопоставлял этому ситуацию в России, где свобода якобы развивается "на основе принципов" и где потомственная аристократия не имеет веса.
Вот это место, без сомнения, и привлекло пристальное внимание Пушкина, результатом чего и явилась приведенная выше его запись: "Освобождение Европы придет из России..."
Пушкин, как всегда, предельно лаконичен, а здесь даже и загадочен.
Запись нуждается в осмыслении и расшифровке, в реконструкции отсутствующих логических ходов. Что он имеет в виду, говоря об отсутствии в России предрассудка аристократии и связывая это с освобождением Европы из России? О каком освобождении идет речь? Освобождении от чего?
Мы видели, какое значение для судеб России Пушкин придавал тому, что в ней потомственное дворянство - аристократия - не имеет силы и влияния на управление страной. Он рассматривал это как факт крайне отрицательный для освобождения России. Теперь же именно на этой посылке он строит самые радужные прогнозы. Переменил ли он в корне мнение? Или он рассматривает проблему теперь в ином свете?
Он мог рассуждать примерно так.
В Англии потомственная аристократия, по существу, правит страной, восседая в палате лордов. Знатные фамилии во Франции, Италии и Испании также все еще имеют большой политический вес. Поэтому имеет силу и принцип конституционной монархии в этих странах. Поэтому во Франции, скажем, вновь воцарились Бурбоны. Аристократия не только ограничивает самодержавие, но и дает монархизму опору, прочность, является его фундаментом. Аристократия там испокон веков в почете, в силе, она у власти, ей поклоняются или ее ненавидят. Но так или иначе без нее не мыслится и сам институт монархии.
"Б России ничего подобного". Наемные сановники, которым сегодня доверяется власть, завтра бесследно исчезают и сменяются другими, которых никто не знал. Они сами по себе не представляют никакой силы, на них нет ореола законной власти, нет наследственного права распоряжаться судьбами страны.
Они фавориты и временщики, "калифы на час". Сегодня над страной тиранствует конюх императрицы Анны Иоанновны - Бирон, завтра фаворит Анны Леопольдовны - Минних... При Александре I ужас на страну долгое время наводит Аракчеев, при Николае - Бенкендорф, Нессельроде...
Беда стране, где раб и льстец Одни приближены к престолу.
Вспомним также и такие слова поэта: "...деспотизм окружает себя преданными наемниками, и этим подавляется всякая оппозиция и независимость". Подавляется оппозиция легальная, законная, открыто влияющая на общественное мнение. Верно. Но это не значит, что она устраняется вообще, она лишь загоняется в подполье и становится значительно более опасной для существующего режима, чем оппозиция, открыто действующая. Одна из любимых, часто повторяемых мыслей Пушкина была та, что отсутствие в России возможности открыто выражать общественное мнение, то есть легальной оппозиции, привело к возникновению тайных обществ и к трагедии 14 декабря.
Николаевская же Россия в отношении свободы слова и свободы печати по сравнению с александровской, что темная удушливая ночь после сумерек. А следствием этого должно было быть неминуемое нарастание скрытого протеста, скопление взрывной энергии, не находящей естественного выхода. Значит, рано или поздно неминуемы бунт, мятеж, революция.
И если осуществятся идеалы декабристов и установится в той или иной форме дворянское правление, то продержится ли оно долго в России? Нет!
Потому что в "аристократию в России не верят", потому что она в России никогда у власти не была и управлять не умеет. Потому что она не обладает достаточным авторитетом для этого.
Значит, следует неизбежный вывод: Россия быстрее избавится от реликвий и пережитков монархизма и аристократизма в политической жизни, чем страны Западной Европы. Великие перемены в ней будут более радикальными и глубокими, она быстрее и дальше сможет продвинуться по пути прогресса, чем западные державы, ревниво охраняющие лоскутья политического прошлого.
Не отсюда ли и вывод: "освобождение Европы придет из России"?
Учитывая также известное Пушкину обстоятельство, что Россия, в отличие от развитых стран Западной Европы, не знала в те времена также и деспотии денежного мешка и финансовой плутократии, то и тут, казалось, было у нашей страны преимущество в расчетах на будущее.
Так или примерно так можно реконструировать "задним числом" ход размышлений поэта, конспективно (конспиративно?) скупо переданных в приведенной записи. Конечно, это лишь одна из возможных расшифровок, лишь приблизительно-вероятностно отражающая подлинные размышления Пушкина о будущем родной страны.
Однако если собрать и постараться свести в единую систему разрозненные высказывания Пушкина о России, какой бы он ее хотел видеть в будущем, то картина приобретает более определенные очертания.
Прежде всего будущая Россия для Пушкина - это:
Русь свободная, избавленная от рабства, крепостничества, угнетения.
Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный
И рабство, падшее по манию царя,
И над отечеством свободы просвещенной
Взойдет ли наконец прекрасная заря?
Значит:
Русь просвещенная. Как мы знаем, Пушкин вкладывал в это понятие многостороннее содержание. Образованность народа, улучшение системы воспитания, свободу печати и проявления общественного мнения. Торжество разума и справедливости во всех формах общественного и государственного устройства. Разум, мудрость народная будут править государством, а не вельможная и чиновная спесь и глупость. Аристократия умов и талантов займет наконец надлежащее место в обществе. Просвещение коснется всех народов и народностей многонациональной страны и выведет их из того дикого состояния, в котором они пребывали.
Русь гуманная, где осуществятся задушевные мечты Пушкина о самодовлеющем значении человеческой личности, о ее достоинстве, самоценности, неприкосновенности, независимости, где никто "для власти, для ливреи" не будет "гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи", где "самостоянье человека - залог величия его".
Далее:
Русь могучая, победоносная.
Сильна ли Русь? Война, и мор,
И бунт, и внешних бурь напор
Ее, беснуясь, потрясали
Смотрите ж: все стоит она!
Победа! сердцу сладкий час!
Россия! встань и возвышайся!
Следовательно:
Русь великая. Не плетущаяся в хвосте у других держав, не действующая по их указке, а указывающая им своим примером путь социального и духовного прогресса.
В далекой перспективе:
Русь - в условиях "вечной свободы" и "вечного мира".
Еще в 1821 году во время пребывания в Кишиневе Пушкин горячо исповедовал идею вечного мира. Так, Екатерина Орлова писала тогда брату о Пушкине: "Он убежден, что правительства, совершенствуясь, постепенно водворят вечный и всеобщий мир, что тогда не будет проливаться иной крови, как только "кровь людей с сильными характерами и страстями..."
В бумагах Пушкина имеется и его собственная запись на этот счет:
"1. Не может быть, чтобы людям со временем не стала ясна смешная жестокость войны, так же как им стало ясно рабство, королевская власть и т. п.
2. Так как конституции, - которые являются крупным шагом вперед человеческой мысли, шагом, который не будет единственным, - необходимо стремятся к сокращению численности войск, ибо принцип вооруженной силы прямо противоположен всякой конституционной идее, то возможно, что менее через 100 лет не будет уже постоянной армии".
Понятно, что Пушкин тут, следуя за французскими просветителями (аббатом Сен-Пьером и Руссо), исходит из абстрактного принципа разумности и неразумности социальных явлений. Раз рабство, королевская власть, войны неразумны, с ними будет покончено. Как только людям станет ясна "смешная жестокость войны", воцарится вечный мир. Руссо понимал, однако, что воцарению вечного мира будут препятствовать "частные интересы" и что его можно будет ввести в жизнь "только силой", "средствами ужасными и жестокими". И потому этот "прекрасный план" неосуществим.
Пушкин явно не согласен с этим последним выводом, и по смыслу полемики с Руссо его вовсе не пугает мысль об "ужасных средствах", то есть революции. По поводу же тех, кто в мире не заинтересован, Пушкин пишет категорически:
"3. Что касается великих страстей и великих воинских талантов, для этого останется гильотина, ибо общество вовсе не склонно любоваться великими замыслами победоносного генерала: у людей довольно других забот, и только ради этого они поставили себя под защиту законов". Речь идет, по существу, о законах, карающих за проповедь войны.
Мысли эти явно перекликаются со строками из стихотворения "Наполеон": "...И миру вечную свободу из мрака ссылки завещал".
Наконец:
Русь - в братской семье народов.
Пушкин, как и Адам Мицкевич, с которым он в конце 20-х годов делился "чистыми мечтами", думал:
...о временах грядущих,
Когда народы, распри позабыв,
В великую семью соединятся.
Разумеется, эти черты социального идеала Пушкина - лишь упрощенная схема. Мировоззрение "живого" Пушкина неизмеримо сложнее, противоречивее, его взгляды и убеждения претерпевали на протяжении жизни резкие колебания, порой от полюса до полюса. На его отношение к политическим событиям влияли иногда определенные иллюзии и заблуждения.
Мы видим, следовательно, что Пушкин и в шедеврах своей поэзии, и в своих высоких мыслях и идеалах не принадлежит только XIX веку, он подлинно "русский человек в своем развитии", и через столетия он является к нам нашим современником и собеседником. Так же, как явится, думаю, и поколениям грядущим.
Великие произведения искусства, как и великие мысли, бессмертны и сквозьвременны. Они рождаются, чтобы стать вечными спутниками человечества.
Великие личности становятся современниками и собеседниками грядущих поколений потому, что полно воплощают все то прекрасное, доброе и истинное в народе, чему предстоит развиваться и крепнуть.
Удивительно сказал один крестьянин в конце прошлого века, размышляя о Пушкине:
"...В нем все вместе как-то есть: русская жизнь, добро и красота"43.
"ДРУЖИНА УЧЕНЫХ И ПИСАТЕЛЕЙ..."
"...дружина ученых и писателей, какого о
рода они ни были, всади впереди во
всех набегах просвещения, на всех при
ступах об разованности".
(А. ПУШКИН. "ОПРОВЕРЖЕНИЕ НА КРИТИКИ" "1830"
В общих чертах мы проследили ход глубочайших размышлений поэта об исторических судьбах России и цивилизации земли. Уже эти размышления дают право судить о Пушкине не только как о великом поэте, но и как о глубоком мыслителе.
"Жажда размышлений", о которой поэт говорил в послании к Чаадаеву из кишиневской ссылки, никогда не оставляла его, напротив, она крепла год от году, превратившись в неутоляемую духовную потребность.
В южной ссылке поэт изучает, критически переосмысливает все то в наследии европейской культуры, что не успел усвоить в лицейские годы. В Кишиневе, Каменке, Одессе он отнюдь не находится в умственной изоляции, а общается с такими выдающимися умами, как П. И. Пестель, М. Ф. Орлов, В. Ф. Раевский, с деятелями греческого повстанческого движения, а также с заезжими англичанами и французами, здесь он в центре интеллектуально-революционного брожения, а вовсе не на его периферии.
В Михайловском поэт оказывается наедине с самим собой, если не считать интенсивной переписки с друзьями, которая, конечно, не может заменить живого интеллектуального общения. Но и это обстоятельство он обращает на пользу своего духовного самосовершенствования. По его просьбе книги в Михайловское доставлялись ему целыми телегами. Здесь во всей бездонности открылось перед ним шекспировское мироощущение истории и человека. Здесь решительно были отброшены поэтом все условности и каноны драматургии и создан был "Борис Годунов" - трагедия, которая удостоилась похвалы... самого Пушкина! Закончив ее, поэт пишет Вяземскому: "Трагедия моя кончена; я перечел ее вслух, один, и бил в ладоши и кричал, аи да Пушкин, аи да сукин сын!" Здесь он почувствовал, что его духовные силы достигли полного развития.
В 1826 году Пушкин вернулся из шестилетней своей ссылки. Он образованнейший человек своего времени. Он не только охватил умом духовные богатства европейской культуры от античности до своего времени, но сформировал на этой основе глубоко продуманные собственные убеждения, идеалы, принципы - эстетические, политические, нравственные.
Его бывшие приятели, знавшие поэта по проказам и чудачествам в первые послелицейские годы, с удивлением встретили поэта-мыслителя, поэтамудреца, поражавшего окружающих проницательными суждениями чуть ли не по всем проблемам русской и европейской общественной жизни.
Первым удивился Николай I. Царская дворня постаралась создать поэту еще в глазах Александра I репутацию человека легкомысленного, порочного, вздорного, безответственного. Николай таким и ожидал увидеть Пушкина, вызвав его на аудиенцию из Михайловского в Москву.
Однако когда перед ним предстал человек совсем иного склада и масштаба, император при всей антипатии к уму и таланту не мог не ощутить незаурядность и духовную мощь своего собеседника.
- Я говорил сейчас с умнейшим человеком России, - отозвался, как мы помним, Николай о Пушкине.
Потом это происходило неоднократно с самыми разными людьми: все они удивлялись и поражались, обнаружив в поэте не легкого рифмоплета и острослова, а человека с умом недюжинным, словно поэт не может быть умным человеком!
Приятель писателя Н. И. Лажечникова, познакомившись в 1832 году с Пушкиным, писал: "С любопытством смотрел я на эту небольшую, худенькую фигуру и не верил, как он мог быть забиякой... На лице Пушкина написано, что у него тайного ничего нет. Разговаривая же с ним, замечаешь, что у него есть тайна - его прелестный ум и знания. Ни блесток, ни жеманства в этом князе русских поэтов. Поговоря с ним, только скажешь: "Он умный человек. Такая скромность ему прилична"4.
Иван Киреевский, познакомившись с Пушкиным, записал: "В Пушкине я нашел больше, чем ожидал. Такого мозгу, кажется, не вмещает ни один русский череп, по крайней мере ни один из ощупанных мною"25.
Проспер Мериме имел все основания сделать вывод о пушкинской поэзии: "Всякое его стихотворение является плодом глубокого размышления"44.
Графиня А. С. Сиркур писала, что ум Пушкина, "отличавшийся способностью угадывать все, что могло быть воспринято только с помощью интеллекта", поражал ее так же, как и "тот поэтический облик, который бессознательно придавала всякой вещи его воспринимающая мысль"45.
П. А. Плетнев - А. Пушкину: "...Разговор с книгопродавцем верх ума, вкуса и вдохновения. Я уж не говорю о стихах: меня убивает твоя логика. Ни один немецкий профессор не удержит в пудовой диссертации столько порядка, не поместит столько мыслей и не докажет так ясно своего предложения. Между тем какая свобода в ходе! Увидим, раскусят ли это наши классики?"
Ксенофонт Полевой, который не был в числе людей, особенно благоволивших Пушкину, высоко оценивал необыкновенный интеллект поэта и говорил, что перед ним показались бы бледны "профессорские речи" весьма популярных в те времена во Франции историков и публицистов Вильмена и Гизо.
"Вообще, - продолжал К. А. Полевой, - Пушкин обладал необычайными умственными способностями. Уже во время славы своей он выучился, живя в деревне, латинскому языку, которого почти не знал, вышедши из Лицея. Потом, в Петербурге, изучил он английский язык в несколько месяцев, так что мог читать поэтов. Французский знал он в совершенстве. "Только с немецким не могу я сладить! - сказал он однажды. - Выучусь ему и опять все забуду: это случалось уже не раз".
Он страстно любил искусства и имел в них оригинальный взгляд. Тем особенно был занимателен и разговор его, что он обо всем судил умно, блестяще и чрезвычайно оригинально"4.
Добавим, что, помимо французского, английского, немецкого и латинского языков, Пушкин в зрелые годы изучал также древнееврейский и испанский языки, знал церковнославянский, читал по-польски.
Универсальность гения Пушкина проявилась не только в литературе, где он, как уже говорилось, охватил все жанры и усвоил все приемы, разработанные европейской поэзией и прозой, но и в науках - в истории, философии, эстетике, лингвистике, этнографии, политической экономии, в том, что он интересовался также достижениями в механике, геометрии...
О Пушкине как профессиональном историке говорилось уже достаточно.
Профессиональным философом его, конечно, не назовешь: собственно философских произведений у него нет. Вкуса к абстрактным размышлениям он не имел. Но разве его поэтическое мышление не окрашено определенным философско-эстетическим отношением к миру?
Его поэзия, конечно, не миропонимание, но мироощущение, в котором это определенное понимание присутствует скрытно, ненавязчиво, - дано намеком, образом, символом. Он исследует художническими средствами, но именно исследует феномен любви и феномен дружбы, феномен жизни и феномен смерти.
Он не пишет программно-эстетических трактатов, но самой поэзией своей ведет борьбу за эстетический идеал, где прекрасное выступает как квинтэссенция Истины и Добра. Он осмысливает тему - поэт и общество, поэт и гражданин, призвание и назначение поэзии.
Он подвергает поэтическому самоанализу и самое психологию творчества. Исследует психологию человека власти и психологию честолюбца, психологию труса и поведение человека, опасность и смерть презирающего, духовное состояние гения и завистника, скареды и убийцы, мятежника и тирана.
В немногих строчках "Онегина", например, рисуется "философия эпохи":
Мы почитаем всех нулями,
А единицами - себя.
Мы все глядим в Наполеоны;
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно;
Нам чувство дико и смешно.
Его творчество - продолжение античной культурной традиции, где искусство, философия и наука выступают в своей слитности. Словно отзвук этого единства мы находим в прелестной пушкинской миниатюре:
Движенья нет, сказал мудрец брадатый.
Другой смолчал и стал пред ним ходить.
Сильнее бы не мог он возразить;
Хвалили все ответ замысловатый.
Но, господа, забавный случай сей
Другой пример на память мне приводит:
Ведь каждый день пред нами солнце ходит,
Однако ж прав упрямый Галилей.
Сложнейшая философская проблема несовпадения и даже противоречивости чувственной достоверности и научной истинности получает тут у Пушкина удивительно точное, но вместе с тем легкое, изящное, образное выражение. Ирония философских блужданий в поисках истины выливается в иронию поэтическую, достойную пера Вольтера.
Надо сказать, что вместе с античными поэтами, трагиками и мудрецами, незримыми учителями и спутниками жизни Пушкина, начиная с детских лет, были поэты, драматурги и мыслители эпохи французского Просвещения. В его библиотеке было восемь томов сочинений Платона в переводе на французский язык Виктора Кузена, одного из почитателей и пропагандистов Гегеля во Франции. Пушкин читал и перечитывал Монтескье, Вольтера, Дидро, Руссо, Гольбаха, Гельвеция.
В черновиках седьмой главы "Онегина" описана библиотека героя, а скорее всего - собственная библиотека Пушкина, где:
Юм, Робертсон, Руссо, Мабли,
Барон д'Ольбах, Вольтер, Г ельвепий,
Лок, Фонтенель, Дидрот...
В библиотеке Пушкина, кроме того, хранились сочинения Сен-Симона, Франклина, Гоббса, Лапласа, Лафатера, Лейбница, Макиавелли, Мирабо, Вико, Паскаля, Сенеки, Саллюстия, Плиния, Тацита, Бюффона, Кювье и других мыслителей и ученых.
В этом "причете" Вольтер занимает, конечно, особое место по своему влиянию на Пушкина. Вольтер, для которого не было ничего святого, который все устоявшиеся к тому времени духовные и нравственные ценности подверг язвительной критике и циничной насмешке, который смехом своим ниспровергал все авторитеты, включая и самого господа бога, - был кумиром русской дворянской молодежи начала XIX века. Вольтеровский скептицизм и деизм оказался заразительным для многих, включая молодого Пушкина. Богохульная "Гавриилиада" навеяна Пушкину столь же богохульными поэмами Вольтера и Парни. И "афеизм", то есть атеизм, Пушкина начала 20-х годов, очевидно, вольтерьянского же происхождения.
Пушкин характеризует Вольтера как "великана" предреволюционной эпохи во Франции, как "разрушительный гений", который все высокие чувства, драгоценные человечеству, приносит "в жертву смеха и иронии".
"Любимым орудием ее (то есть эпохи. - Г. В.) была ирония, холодная и осторожная, и насмешка, бешеная и площадная".
Вольтер, подчеркивает Пушкин, "овладел и стихами как важной отраслию умственной деятельности человека". Он "написал эпопею, с намерением очернить кафолицизм (католицизм. - Г. В.). Он 60 лет наполнял театр трагедиями, в которых... заставил он свои лица кстати и некстати выражать правила своей философии. Он наводнил Париж прелестными безделками, в которых философия говорила общепонятным и шутливым языком..."
"Влияние Вольтера, - продолжает поэт, - было неимоверно... Все возвышенные умы следуют за Вольтером. Задумчивый Руссо провозглашается его учеником; пылкий Дидрот есть самый ревностный из его апостолов. Англия в лице Юма, Гиббона и Вальполя приветствует Энциклопедию. Европа едет в Ферней на поклонение. Екатерина вступает с ним в дружескую переписку. Фридрих с ним ссорится и мирится. Общество ему покорено".
Ясно, что Пушкина Вольтер привлекает как литератор и мыслитель, который превращает свое перо в орудие невиданной силы, который господствует над душами и умами миллионов людей, перед которыми почтительно склоняют головы коронованные властители.
Мысль о великом общественном значении литературы была излюбленной мыслью самого поэта. Пушкин мысленно, очевидно, сравнивал свое собственное воздействие на духовную жизнь русского общества с тем, которое имел Вольтер. В одном черновом письме к Бенкендорфу он бросил такую любопытную фразу: "Могу сказать, что в последнее пятилетие царствования покойного государя я имел на все сословие литераторов гораздо более влияния, чем министерство..."
Пушкин размышляет и над тем, что смех Вольтера прозвучал во Франции в канун революции и вместе с хохотом Бомарше, вместе с идеями французских просветителей эту революцию приуготовил.
Человечество, смеясь, расстается со своим прошлым, как скажет впоследствии Маркс. Человечество должно сначала осознать зло как смешное и ничтожное, как пережившее самое себя, чтобы решительно покончить с ним. Великие писатели и мыслители проникаются осознанием этого раньше всех, и их смех - предвестник революционного взрыва. Искусство - чуткий сейсмограф эпохи - вообще раньше всего реагирует на все социальные колебания, на все подспудные, малозаметные пока толчки - предвестники землетрясений. И оно не просто реагирует, оно эти толчки усиливает и умножает. Оно раскатами смеха вызывает раскаты грома, - сдвигает с гор снежные лавины.
Во времена Пушкина, впрочем, мало кто понимал это. Пушкин был в числе этих немногих. Заканчивая характеристику Вольтера, которая приводилась выше, он пишет:
"Смерть Вольтера не останавливает потока. Министры Людовика XVI нисходят в арену с писателями. Бомарше влечет на сцену, раздевает донага и терзает все, что еще почитается неприкосновенным. Старая монархия хохочет и рукоплещет.
Старое общество созрело для великого разрушения. Все еще спокойно, но уже голос молодого Мирабо, подобный отдаленной буре, глухо гремит из глубины темниц, по которым он скитается..."
Как помнит читатель, в другое время и в другой связи Пушкин выразился еще определеннее, заметив, что эпиграммы демократических французских писателей "приуготовили крики "аристократов на фонарь!". Напомним также, что его собственные - пушкинские - эпиграммы и стихотворения немало способствовали пробуждению декабристского революционного самосознания.
И еще одно обстоятельство привлекало Пушкина в фигуре Вольтера, он в одном лице совмещал в себе поэта, философа, ученого.
И ты, Вольтер, философ и ругатель,
(Поэт, астроном, умственный Протей)...
Впрочем, Вольтер не мог и не разочаровывать. Он был голым отрицанием без утверждения. Он разрушал, не указывая, как и на чем нужно строить, на какой почве держаться. Он не оставлял надежды.
Своего рода противовесом этому холодному "разрушительному скептицизму" Вольтера Пушкин считал немецкую социально-философскую и эстетическую мысль.
Он хорошо знал Гете, Шлегеля, Винкельмана, был много наслышан о системах Канта, Фихте и Шеллинга.
С эстетическими взглядами Шеллинга Пушкин познакомился еще на лицейской скамье: вспомним, что "добрый Галич" был пылким шеллингианцем и, конечно, горячо проповедовал его идеи лицеистам. О философских взглядах Шеллинга Пушкин мог составить себе представление из бесед с А. И. Тургеневым и П. Я. Чаадаевым, которые были лично знакомы с немецким мыслителем, и через "любомудров". В этот кружок любознательной московской молодежи входили Д. В. Веневитинов, С. П. Шевырев, В. Ф. Одоевский, И. В. Киреевский, В. П. Титов. Со всеми этими чрезвычайно интересными и талантливыми людьми Пушкин близко сошелся после возвращения из Михайловской ссылки.
С. П. Шевырев в своих воспоминаниях свидетельствует о Пушкине:
"В Москве объявил он свое живое сочувствие тогдашним молодым литераторам, в которых особенно привлекала его новая художественная теория Шеллинга, и под влиянием последней, проповедовавшей освобождение искусства, был написан стих "Чернь".
Один из участников кружка "любомудров" так описал характер занятий и интересов в нем: "Тут господствовала немецкая философия, то есть Кант, Фихте, Шеллинг, Окен, Геррес и др. Тут мы иногда читали наши философские сочинения, но всего чаще и по большей части беседовали о прочтенных нами творениях немецких любомудров. Начала, на которых должны были основаны всякие человеческие знания, составляли преимущественный предмет наших бесед; христианское учение казалось нам пригодным только для народных масс, а не для нас, любомудров. Мы особенно высоко ценили Спинозу, и его творения мы считали много выше евангелия и других священных писаний. - Мы собирались у кн. Одоевского... Он председательствовал, а Д. Веневитинов всего более говорил и своими речами часто приводил нас в восторг" 46.
Не исключено, что через московских "любомудров" Пушкин познакомился и с принципами философии Гегеля. Философия эта приобрела популярность в России позднее, с начала 40-х годов. Но Иван Киреевский, один из бывших "любомудров", уже в 1830 - 1831 годах слушал лекции Гегеля и его учеников в Берлинском университете и даже побывал в гостях у великого немецкого философа. Вернувшись в Россию, Киреевский с восторгом отзывался об учении Гегеля. Философско-исторические идеи Гегеля нашли отзвук в статье Киреевского "Девятнадцатый век".
Пушкин с особой теплотой относится к Киреевскому, он поддержал в печати первые его критические выступления, часто встречался и беседовал с ним в начале 30-х годов. Учитывая острый интерес Пушкина в это время к философско-исторической мысли Запада, трудно предположить, чтобы поэт не "вытянул" из своего молодого друга-"любомудра" всего, что тот наслышался на лекциях Гегеля. Добавим, что о Гегеле Пушкин мог узнать от А. И. Тургенева и П. Я. Чаадаева.
Пушкин неоднократно и всегда одобрительно отзывался о "школе московских литераторов", которая "основалась под влиянием немецкой философии".
Поэт полагал, и, как оказалось потом, совершенно справедливо, что немецкая философия окажет на русскую интеллигенцию более благотворное влияние, чем французская. Вот только в характере этого влияния он намеренно, по цензурным соображениям, или ненамеренно "заблуждался", заявляя от имени благонадежного и верноподданного путешественника из Москвы в Петербург: "Философия немецкая, которая нашла в Москве, может быть, слишком много молодых последователей, кажется, начинает уступать духу более практическому. Тем не менее влияние ее было благотворно: оно спасло нашу молодежь от холодного скептицизма французской философии и удалило ее от упоительных и вредных мечтаний, которые имели столь ужасное влияние на лучший цвет предшествовавшего поколения!"
Да, немецкая философия спасла русскую молодежь от холодного скептицизма, но приобщила таких людей, как Герцен, к диалектике как алгебре революции.
Если Пушкин не разглядел "взрывного" характера диалектики немецкой классической философии, то он удивительно верно постиг значение ее для развития естественных наук, увязших в ползучем эмпиризме. "Мы не принадлежим к числу подобострастных поклонников нашего века, - писал поэт-мыслитель в 1836 году, - но должны признаться, что науки сделали шаг вперед. Умствования великих европейских мыслителей не были тщетны и для нас. Теория наук освободилась от эмпиризма, возымела вид более общий, оказала более стремления к единству. Германская философия (тут Пушкин повторяет свою излюбленную мысль. - Г. В.), особенно в Москве, нашла много молодых, пылких, добросовестных последователей, и хотя говорили они языком мало понятным для непосвященных, но тем не менее их влияние было благотворно и час от часу становится более ощутительно".
Этот вывод Пушкина очень скоро полностью подтвердился.
Рядом с трудами историков и философов в библиотеке Пушкина - труды экономистов. Так же, как Онегин, Пушкин "читал Адама Смита", знаком он был и с работами Сисмонди, Сея, с экономическими работами Николая Тургенева и Михаила Орлова.
У него сложился самостоятельный и трезвый взгляд на политэконома ческие проблемы. На искушенность Пушкина в этих вопросах впервые обратили внимание Маркс и Энгельс, едва познакомившись с "Евгением Онегиным" в подлиннике. "В поэме Пушкина, - писал Маркс, - отец героя никак не может понять, что товар - деньги. Но что деньги - товар, это русские поняли уже давно..." (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, с. 158).
Энгельс в письме к русскому экономисту Н. Ф. Даниельсону противопоставляет прозорливость Пушкина в экономических вопросах ошибочным суждениям классика политической экономии Адама Смита: "Когда мы изучаем реальные экономические отношения в различных странах и на различных ступенях цивилизации, то какими удивительно ошибочными и недостаточными кажутся нам рационалистические обобщения XVIII века - например, доброго старого Адама Смита, который принимал условия, господствовавшие в Эдинбурге и в окрестных шотландских графствах, за нормальные для целой вселенной! Впрочем, Пушкин, уже знал это
...и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог".
Пушкин имел более, ясное представление о некоторых сложнейших экономических вопросах не только по сравнению с учеными XVIII века, но и по сравнению со своими современниками. Так, он совершенно прав в критике ряда положений книги М. Ф. Орлова "О государственном кредите", в частности в том, что "никто не изобретал кредита", что "он проистекает сам собою, как условие, как сношение". Иначе говоря, Пушкин рассматривает кредит как объективное экономическое отношение. Прав он и в том, что налог вовсе не слеп и не "падает без разбора на все состояния", как утверждал Орлов, а преимущественно затрагивает интересы одного какого-либо слоя населения.
Знал бы Маркс об этих соображениях Пушкина, он, по-видимому, отметил бы это в примечаниях к "Капиталу"!
Глубокие познания в истории, философии, политической экономии позволяли Пушкину легко разбираться в событиях международной политической жизни. Видеть их смысл, их направленность, их возможный ход развития.
Осведомленность поэта в международной политике поражала современников. Адаму Мицкевичу при встречах и беседах с Пушкиным казалось, что тот только что прибыл с прений в европейских парламентах. "Когда говорил он (Пушкин. - Г. В.) о политике внешней и отечественной, можно было думать, что слушаешь человека, заматеревшего в государственных делах и пропитанного ежедневным чтением парламентарных прений"4.
А. О. Смирнова-Россет в шутку называла поэта "министром иностранных дел на русском Парнасе".
И в самом деле, в суждениях Пушкина о политических событиях и политических деятелях своего времени виден человек большого государственного ума и, как ни странно, - трезвый и практичный политик. Перспектива самому влиять на государственные дела была для него одно время притягательной. Он, однако, быстро разуверился в возможности влиять на политику Николая своими советами.
Пушкин интересовался самыми неожиданными областями знания. Так, известный египтолог и дешифровщик иероглифов И. А. Гульянов, разговорясь с Пушкиным у Нащокина, не мог надивиться его познаниями в археологии и языковедении. В бумагах ученого сохранился рисунок пирамиды, под которым имеется надпись по-французски: "Начертанная поэтом Александром Пушкиным во время разговора, который я имел с ним сегодня утром о моих трудах вообще и об иероглифических знаках в частности.
(Москва, 13/25 декабря 1831 г.)"47.
Магистра философии и латиниста С. С. Мальцева Пушкин как-то застал за изучением Марциала. Мальцев с огорчением посетовал, что "вот никак не удается проникнуть в смысл одного текста. Пушкин тотчас же прочел и объяснил ему это место, да так, что он не мог надивиться верности и меткости его заметок"37.
Однажды в Московском университете в присутствии студентов разгорелся жаркий спор между Пушкиным и профессором М. Т. Каченовским о подлинности "Слова о полку Игореве". Подлинность эта тогда многими оспаривалась, Пушкин же горячо ее защищал и, как потом подтвердилось, оказался совершенно прав.
В бумагах поэта сохранились свидетельства его разносторонних увлечений и интересов: материалы по соколиной охоте, о русских песнях, "Путешествие в Сибирь" Шаппа Д'Отроша, о жизни американских индейцев, материалы по истории освоения Камчатки и о нравах и обычаях камчадалов. Он тщательно изучает, конспектирует книгу академика С. П. Крашенинникова "Описание земли Камчатки" и собирается писать статью на эту тему.
Известно, что поэт в 1829 году намеревался отправиться с научной экспедицией и с посольством в Сибирь и Китай и деятельно, увлеченно готовился к этой поездке:
Поедом, я готов; куда бы вы, друзья,
Куда 6 ни вздумали, готов за вами я
Повсюду следовать, надменной убегая:
К подножию ль стены далекого Китая,
В кипящий ли Париж...
Разрешения на эту поездку он от Николая не получил. А жаль - экспедиция обещала быть интересной! В ее составе находились люди незаурядные: барон Шиллинг и китаевед Н. Я. Бичурин (отец Иакинф).
С ними Пушкин уже давно водил компанию. М. П. Погодин вспоминал, что у В. Ф. Одоевского - сказочника, автора фантастических повестей, алхимика, мистика, философа и музыкального критика, у этого экзотического человека "сходились веселый Пушкин и отец Иакинф (Бичурин)
с китайскими сузившимися глазками, толстый путешественник... Шиллинг, возвратившийся из Сибири"45.
Пушкин и китаеведение! Известно, что еще в Одессе и Михайловском поэт читал статьи о жизни Бичурина и о его исследованиях по истории Китая. Познакомившись с Пушкиным лично в конце 20-х годов, Бичурин "в знак истинного уважения" дарит ему свои книги "Описание Тибета в нынешнем его состоянии" и "Сань-Цзы-Цзинь, или Троесловие".
Что касается Шиллинга, то с ним поэт был знаком еще с 1818 года.
После возвращения Пушкина из ссылки дружеские отношения возобновились и окрепли.
Барон Петр Львович Шиллинг - один из самых замечательных и разносторонних умов России того времени. Ученый-востоковед, членкорреспондент Академии наук по разряду литературы и древностей Востока, организатор первой в России литографии, механик и инженер, изобретатель электромагнитного телеграфа и в то же время блестящий знаток и ценитель "изящной словесности", друг Батюшкова, Мицкевича, Жуковского и, конечно, Пушкина.
Барон обладал талантом мистификатора и слыл в светских кругах чуть ли не за графа Калиостро. Один из современников так описывал Шиллинга. Он и "чиновник нашего министерства иностранных дел... и говорит, что знает по-китайски, что весьма легко, ибо никто в этом ему противоречить не может, кроме отца Иакинфия", он "играет в шахматы две партии вдруг, не глядя на шахматную доску, и обоих противников в один и тот же момент побеждает", он "сочинил для министерства такой тайный алфавит, то есть так называемый шифр, что даже австрийский, так искусный тайный кабинет, и через полвека не успеет прочесть!". Кроме того, он "выдумал способ в угодном расстоянии посредством электрицитета произвести искру для зажжения мин". "В-шестых - что весьма мало известно, ибо никто не есть пророк в своей земли, барон Шиллинг изобрел новый образ телеграфа"45.
И действительно, в военных кругах было известно, что барон Шиллинг производил опыты по зажиганию пороха под землей электричеством на дальних расстояниях. Большое впечатление на публику оказал эксперимент с так называемым "угольным светом": барон пропускал гальванический ток через кусок угля и, по свидетельству очевидцев, "свет этих горячих углей был так силен, что смотреть на него было трудно".
Легко можно себе представить, с какой жадностью накидывался Пушкин на такой ходячий кладезь познаний и премудростей, каким был барон.
Они проводили время в беседах, прогуливались в Кронштадт на "паровых кораблях". Шиллинг разворачивал перед воображением поэта картину грандиозных возможностей естественных наук и техники. И не под влиянием ли этих бесед слагались такие строки:
О сколько нам открытий чудных
Готовят просвещенья дух
И опыт, сын ошибок трудных,
И гений, парадоксов друг,
И случай, бог изобретатель...
С удивлением узнаем мы об увлеченности Пушкина естественными науками и математикой, о живом, все возрастающем с годами интересе к ним.
В его библиотеке хранилось два сочинения о теории вероятностей, в том числе книга Лапласа "Опыт философии теории вероятностей". Изучал он и французского физика Араго, интересовался "Парижским математическим ежегодником".
Академик М. П. Алексеев в своем фундаментальном труде "Пушкин.
Сравнительно-исторические исследования", приведя эти и другие факты, весьма обоснованно выдвинул предположение, что поэту была известна дерзновенная теория неэвклидовой геометрии Н. И. Лобачевского.
В 1827 году Пушкин записал: "Вдохновение есть расположение души к живейшему принятию впечатлений и соображению понятий, следственно и объяснению оных. Вдохновение нужно в геометрии, как и в поэзии".
Чем вызвано это размышление поэта о необходимости вдохновения в геометрии? Почему именно в геометрии?
В то время, когда Пушкин писал эти строки, в Казанском университете уже была произнесена замечательная речь Лобачевского о "воображаемой геометрии". Это произошло 24 февраля 1826 года. Об открытии Лобачевского Пушкин мог узнать от И. Е. Великопольского, брата жены Лобачевского, с которым он встречался в первой половине 1826 года.
В 1833 году Пушкин приезжал в Казань, общался с профессурой университета и имел возможность получить новые сведения о Лобачевском и его научном подвиге. Известно, с другой стороны, что Лобачевский знал и любил произведения Пушкина, часто декламировал его стихи в семейном кругу.
Имеется у Пушкина и еще одно высказывание о геометрии, относящееся к тому же времени, что и первое: "Все, что превышает геометрию, превышает нас", - сказал Паскаль. И вследствие того написал свои философические мысли!"
Речь идет, в сущности, о взаимоотношении точных наук с поэзией и философией. I ема эта весьма оживленно обсуждалась в то время на страницах журналов публицистами и писателями. Новый век все явственнее заявлял о себе научными открытиями и техническими новинками. Научнотехнический и индустриальный прогресс наступал на патриархальную Россию. Математика, физика, механика завоевывали все большее признание, становились модной темой салонных разговоров. Интерес к ним со стороны молодого поколения, казалось, возрастал в большей степени, чем интерес к "изящным искусствам" и отвлеченным, метафизическим проблемам.
Таких людей, как Шиллинг, как Лобачевский, становилось все больше в России. Профессор В. В. Петров первый получил вольтову дугу и построил в Петербурге самую большую в мире гальваническую батарею напряжением в 1700 вольт. М. В. Остроградский открыл в 1828 году "знаменитое преобразование тройного интеграла в двойной". В. Я. Струве решил в 1827 году задачу измерения дуги меридиана. Э. X. Ленц сообщил в 1833 году о своем открытии "принципа обратимости процессов электромагнитного вращения и электромагнитной индукции". Б. С. Якоби годом позже известил об изобретении им электродвигателя.
В 20 - 30 годах начинают выходить несколько специальных журналов научно-технического и научно-популярного характера: "Горный журнал", "Журнал путей сообщения", "Инженерные записки". Знаменательно, что и литературные журналы, и альманахи считают теперь своим долгом отводить все больше места теме развития науки и техники.
Завязываются оживленные литературные дискуссии о взаимоотношении наук и искусств. Одна часть литераторов обеспокоена "нашествием интегралов" и вслед за Руссо видит в успехах технической цивилизации угрозу искусству, поэзии, нравственности. Другая, напротив, с энтузиазмом приветствует "плоды просвещения".
Горячо обсуждается вопрос: чему отдать предпочтение - точным наукам или искусству, какая из этих ветвей человеческого творчества оказывает большее влияние на прогресс общества, каково взаимоотношение между ними в прошлом, настоящем и будущем.
Дискуссии подогреваются широко известными в России теориями немецких эстетиков и философов, в особенности Шлегеля и Шеллинга. Теоретик немецкого романтизма Фридрих Шлегель провозглашал, что философия и поэзия ныне сливаются друг с другом, что всякое искусство должно стать наукой, а всякая наука - искусством.
Шеллинг создает целую концепцию взаимоотношения искусства и философии. В своих ранних работах он утверждает настоящий культ искусства, он доказывает, что именно искусству надлежит быть прообразом науки, что науки лишь следуют по путям, указанным искусством, что в будущем неизбежно слияние множества струй всех наук, включая и философию, в тот "всеобъемлющий океан поэзии, откуда они первоначально изошли". В более поздних работах Шеллинг, уточняя свои взгляды, даровал верховное преимущество уже не искусству самому по себе, а философии искусства.
Идеи эти находили в России как горячих сторонников, так и не менее горячих противников. "Любомудры" подхватили, сделали своим тезис о том, что поэзия и мысль неразлучно связаны, что поэзия должна быть мыслью, идеей. Д. Веневитинов, рано умерший талантливый поэт и музыкант, философ и математик, считал, что философия есть высшая поэзия, что "истинные поэты всех народов, всех веков, были глубокими мыслителями, были философами и, так сказать, венцом просвещения". Ему казалось, что русская поэзия мыслить еще не научилась, а потому он требует, например, "остановить нынешний ход" поэтической словесности, заставить ее "более думать".
Это мнение разделялось многими. Павел Морозов в "Вестнике Европы"
за 1824 год писал: "Опыты веков доказывают, что там, где воспитание имело главною целью изучение наук точных и основательных или, сколько можно, всеобщее изощрение всех наших умственных и нравственных сил, - там, говорю я, и науки изящные имели успехи более быстрые, более блистательные, более прочные, не подверженные прихотям непостоянного мнения или временного вкуса... Кажется, настает время торжественное для наук точных и в нашем отечестве... И у нас должны быть и будут свои Декарты, Лейбницы, Ньютоны"45.
"Московский вестник" - орган "любомудров" - ему вторил: "Наука всегда имела первое и решительное влияние на словесность у всех народов.
Мысль отражается в слове; чем зрелее и богаче мысль, тем зрелее и слово его, тем богаче содержание словесности. Следовательно, для того, чтобы показать вполне направление русской литературы, должно было бы обозреть современное состояние наук в нашем отечестве"45.
А цитированный уже Д. Веневитинов восклицал запальчиво, что "математика есть самый блестящий, самый совершенный плод на дереве человеческих познаний"45.
С противоположной стороны, со стороны "защитников лирики", раздавались ответные залпы. В "Вестнике Европы" появился весьма красноречивый отрывок из "Духа христианства" Шатобриана [Шатобриан Рене (1768 - 1848) французский писатель романтического направления.], где говорилось:
"Как ни тягостна эта истина для математиков, но должно признаться, что природа как бы воспрещает им занимать первое место в ее произведениях.
Исключая некоторых математиков-изобретателей, она осудила их на мрачную неизвестность, и даже сии самые гении изобретатели угрожаются забвением, если историк не оповестит о них миру. Архимед обязан своею славою Полибию [Полибий (205 - 123 до н. э.) - древнегреческий историк.], Ньютон - Вольтеру, Платон и Пифагор бессмертны, может быть, еще более как философы, законодатели, Лейбниц и Декарт как метафизики, нежели как математики. Даламберт [Даламбер Жан ( 1717 - 1783) - французский историк и математик], если бы не соединил в себе славы ученого с славою литератора, то имел бы участь Вариксона и Дюгамеля [Вариксони Дюгамель естествоиспытатели XVIII века.], коих имена, уважаемые в школах, существуют для света в одних похвальных речах Академических - и нигде более. Поэт с несколькими стихами уже не умирает для потомства, соделывает век свой бессмертным, переносит во времена грядущие людей, им воспетых на лире.
Ученый же, едва известный в продолжении жизни, уже совершенно забыт на другой день смерти своей.
...Пусть же перестанут математики жаловаться на то, что все народы, по какому-то общему инстинкту, предпочитают словесные науки, ибо, в самом деле, человек, оставивший по себе хотя одно нравственное правило, произведший в чьей-либо душе чувство добра, - не полезнее ли обществу математика, открывшего самые изящные свойства треугольника?.."45 И. М. Муравьев-Апостол, отец двух декабристов, еще в 1813 году разглядел в одностороннем увлечении математикой опасность для воспитания юношества; он привел слова историка Шлецера: "Ни одна нация не исторгнута из варварства математикою" - и заметил, что "в этом изречении заключается великая истина", потому что "все народы, проходившие от невежества к просвещению, сперва знакомились с Омером (Гомером. - Г. В.)
и Вергилием, а потом уже с Евклидом: так требует ход ума человеческого...
Историческая жизнь народов, как и жизнь человека, имеет свои возрасты.
И подобно тому как изящные искусства наиболее приличны юношеству, когда воображение пылче и память свежее, так точно народам, возникающим к просвещению, должно начинать образование свое изящными искусствами, а не математикою. Примеры всех веков, всех народов делают истину сию неоспоримою - мы с недавних пор захотели перекопать порядок вещей; не знаю, однако же, удастся ли нам, природа не терпит прекословия".
И далее автор поясняет, что имеет в виду: "Я это говорю насчет одного предубеждения, которое по наблюдениям моим лет с шесть тому назад как довольно сильно начинает уже вкореняться в домашнем нашем воспитании именно: исключительное предпочтение математики всем прочим наукам. Математика! Кричат во все горло те, которые, кроме математики, ничему не учились, - и Математика! повторяет за ними толпа людей, которые и математики не знают, - вот единственная наука, достойная человека! все прочее вздор! Конечно, крик сей не заглушит людей, имеющих основательное мнение о познаниях вообще; но, по несчастию, я замечаю, что он очень удобен сбивать с толку тех, которые или худо учились, или от природы с головами, коих понятия не весьма ясны. Я встречался уже не с одним отцом, который положил себе за правило ничему другому не учить детей, как только математике, и также случалось мне видеть молодчиков, которым математика единственно служит епанчою, прикрывающей грубое их невежество во всем прочем"45.
Все это читается, как написанное сейчас, в наше время, в ходе горячих дискуссий "физиков" и "лириков"!
Все это, безусловно, читал в свое время и Пушкин, размышляя о соотношении искусства и науки. Какова же была его собственная позиция в этом вопросе?
Преимущество поэзии перед наукой и философией Пушкин видел в том, что ее шедевры со временем не устаревают и продолжают свою жизнь в веках, вечно даруя высокое художественное наслаждение. Поэт писал:
"Если век может идти себе вперед, науки, философия и гражданственность могут усовершенствоваться и изменяться, - то поэзия остается на одном месте, не стареет и не изменяется. Цель ее одна, средства те же. И между тем как понятия, труды, открытия великих представителей старинной астрономии, физики, медицины и философии состарились и каждый день заменяются другими - произведения истинных поэтов остаются свежи и вечно юны".
Не ту ли же самую по существу мысль, не то ли же самое удивление перед вечностью, сквозьвременностью великих произведений искусства выразит потом Карл Маркс, заметив, что древнегреческое искусство и эпос "продолжают доставлять нам художественное наслаждение и в известном отношении служить нормой и недосягаемым образцом" (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 12, с,
737).
Отдавая себе отчет в специфических особенностях науки и искусства, поэт, однако, был чужд какой-либо односторонности и пристрастности при оценке этих двух магистральных ветвей человеческой культуры. Его внимание привлекает не столько то, что разграничивает науку и искусство, сколько то, что их роднит и сближает. И поэзия и наука - важные отрасли умственной деятельности человека. Великая поэзия всегда включает в себя и великую мысль. И "высшая смелость" в поэзии - это "смелость изобретения, создания, где план обширный объемлется творческою мыслию". Такова, считает Пушкин, смелость Шекспира, Данте, Мильтона, Гете в "Фаусте", Мольера в "Тартюфе". Такова, добавим мы, смелость самого Пушкина в "Борисе Годунове" и в "Евгении Онегине".
Если и геометрия и поэзия требуют однородного духовного процесса, экстаза вдохновения, если мысль и образ не противостоят друг другу, а друг друга оплодотворяют, то к такому же единству в перспективе должны стремиться наука и искусство. И потому "дружина ученых и писателей" - это именно одна дружина, которая "всегда впереди во всех набегах просвещения, на всех приступах образованности".
Пушкин не мог разделять бытовавшего в XVIII веке отношения к поэзии как к служанке науки, как к средству распространения "полезных"
знаний и идей. Поэзия сама суверенная и верховная владычица. Но вместе с тем Пушкин далек и от сколько-нибудь уничижительного отношения к точным наукам. Он относится ко всем завоеваниям человеческой мысли с величайшим уважением. Он верит в благодетельный для общества ход научного и технического прогресса.
Тут мнение Пушкина, видимо, было близко к следующим мыслям Белинского: "...Мы еще понимаем трусливые опасения за будущую участь человечества тех недостаточно верующих людей, которые думают предвидеть его погибель в индюстриальности, меркантильности и поклонении тельцу златому; но мы никак не понимаем отчаянье тех людей, которые думают видеть гибель человечества в науке. Ведь человеческое знание состоит не из одной математики и технологии, ведь оно прилагается не к одним железным дорогам и машинам... Напротив, это только одна сторона знания, это еще только низшее знание, высшее объемлет собою мир нравственный, заключает в области своего ведения все, чем высоко и свято бытие человеческое"45.
М. П. Алексеев, приведя это высказывание, находит глубоко верные и точные слова, характеризующие позицию самого Пушкина по отношению к науке и научно-техническому прогрессу: "Он зорко разглядел все великие вопросы своего времени. Он приветствовал русский технический прогресс как сумму завоеваний цивилизации, которые неизбежно послужат ко благу родной страны и народа. Он верил в науку, считая ее одним из важнейших двигателей культуры, но он был так же далек от односторонних увлечений в науке, как и от односторонних упреков по ее адресу: она предстояла перед ним, как единое мощное орудие, оказывающее существенную помощь творческому восприятию действительности"45.
Еще в "Онегине" Пушкин рисует такую шутливую картинку будущих успехов технического и индустриального прогресса:
Когда благому просвещенью
Отдвинем более границ,
Со временем (по расчисленью
Философических таблиц,
Лет чрез пятьсот) дороги, верно,
У нас изменятся безмерно:
Шоссе Россию здесь и тут,
Соединив, пересекут.
Мосты чугунные чрез воды
Шагнут широкою дугой,
Раздвинем горы, под водой
Пророем дерзостные своды,
И заведет крещеный мир
На каждой станции трактир.
Интерес Пушкина к техническим и научным проблемам с годами, повидимому, все возрастает.
В первом же номере "Современника" Пушкин печатает статью П. Б. Козловского "Разбор Парижского математического ежегодника на 1836 год". О том, какое большое значение придавал Пушкин этой статье, говорит тот факт, что, когда статья прошла цензуру, он пишет П. А. Вяземскому: "Ура! наша взяла. Статья Козловского прошла благополучно; сейчас начинаю ее печатать". В третьем номере журнала по инициативе Пушкина вновь появляется статья Козловского на специальную тему - о теории вероятностей. Накануне дуэли 26 января 1837 года Пушкин на балу у графини Разумовской просит Вяземского "написать к кн. Козловскому и напомнить ему об обещанной статье для "Современника" по теории паровых машин".
Кто же такой автор этих статей? Князь Петр Борисович Козловский большой эрудит, объездивший много стран, лично знакомый с Ж. де Местром [Де Местр Жозеф (1753 - 1821) - французский писатель, монархист.], Шатобрианом, Гейне, Фарнгагеном фон Энзе [Фарнгаген фон Энзе Карл Август ( 1785 - 1858) - немецкий писательромантик, литературный критик.]. П. А. Вяземский так рисует его: "Поэт чувством и воображением, дипломат по склонности и обычаю, жадный собиратель кабинетных тайн до сплетней включительно, был он вместе с тем страстен к наукам естественным, точным и особенно математическим, которые составляли значительный капитал его познании и были до конца любимым предметом его ученых занятий и глубоких исследований... В нем было что-то от Даламберта, Гумбольдта..."48 Но вот что примечательно: до встречи с Пушкиным Козловский, который был к тому времени уже пожилым человеком, не напечатал ни строчки, оставаясь только салонным рассказчиком, импровизатором. Поэт познакомился с ним, услышал его ясную, умную речь и уговорил написать статью, прямо-таки зажег ленивого, толстого князя желанием немедленно взяться за работу.
Сам Козловский вспоминал об этом так: "Когда незабвенный издатель "Современника" убеждал меня быть его сотрудником в этом журнале, я представлял ему, без всякой лицемерной скромности, без всяких уверток самолюбия, сколько сухие статьи мои, по моему мнению, долженствовали казаться неуместными в периодических листах, одной легкой литературе посвященных. Не так думал Пушкин..."45 Пушкин считал святой обязанностью литературного журнала рассказывать читателям, что происходит в мире наук естественных и технических, рассказывать живо, увлекательно, но и профессионально, не профанируя тему, не облегчая ее. Козловский оказался как раз подходящим для этого человеком. Он мог бы реально, практически содействовать делу единения литературы и науки. В то же время Козловский далеко выходил за пределы популяризации, ставя социальные вопросы - о необходимости распространения просвещения, научных знаний в народе, в том числе и в "нижних" его слоях.
Пушкина особенно привлекала эта направленность статей Козловского.
Он от его статей был в восторге, называл его "ценителем умственных творений исполинских" и лелеял надежду сделать его постоянным сотрудником "Современника". "Козловский, - писал поэт Чаадаеву, - стал бы моим провидением, если бы захотел раз навсегда сделаться литератором".
Выполняя предсмертную просьбу поэта, Петр Борисович с особым рвением трудится над статьей по теории пара. "Она стоила мне больших трудов, признается Козловский Вяземскому, - потребовала чтения множества книг по физике, химии и механике. Нужно немало мастерства, чтобы сжато изложить суть вещей на три или четыре печатных листа. Всякий, кто ее прочтет, узнает все, что знают в этой области в Англии и во Франции, все "как" и "почему". Поручаю вам, дорогой князь, позаботиться о ней, в таком труде, как этот, где приведено в сцепление столько идей, даже малейшая опечатка может сделать непонятным все целое. И, наконец, сообщаю вам заранее, что работа получилась хорошо и написана она с любовью".
Последнее желание поэта было исполнено Козловским с величайшей добросовестностью. Статья "Краткое начертание теории паровых машин"
опубликована после смерти Пушкина в VII номере "Современника". Больше Козловский за перо не брался.
Что же все-таки руководило Пушкиным, когда он, послав роковое письмо Геккерну, среди всех страстей и треволнений, раздиравших его сердце в последние преддуэльные часы, заботился о том, чтобы в очередной книжке "Современника" непременно появилась статья по теории паровых машин?
Наверное, теперь в его размышлениях о судьбах родины единственной светлой надеждой оставалось упование на культурный, научный, технический прогресс, на успешные "набеги просвещения" и "приступы образованности". Наверное, он хотел, чтобы его журнал был впереди в этих набегах и приступах, чтобы именно он объединил "дружину ученых и писателей".
Пушкин знал, что задача эта нелегкая, что "приступы" и "набеги"
просвещения встретят в николаевской России ответные атаки. И потому предупреждал: "Не должно им (то есть дружине ученых и писателей. - Г. В.) малодушно негодовать на то, что вечно им определено выносить первые выстрелы и все невзгоды, все опасности".
Выстрел в Пушкина, к несчастью, не заставил себя долго ждать.
"МОЙ REQUIEM МЕНЯ ТРЕВОЖИТ"
О люди! жалкий род, достойный слез и смеха!
Жрецы минутного, поклонники успеха!
Как часто мимо вас проходит человек,
Над кем ругается слепой и буйный век,
Но чей высокий лик в грядущем поколенье
Поэта приведет в восторг и в умиленье!
(А ПУШКИН. "ПОЛКОВОДЕЦ". 1835 г.)
Расхожее сравнение Пушкина с Моцартом! "Моцарт поэзии", "моцартианская ясность и простота"... Сравнение затерлось, приелось, стало банальным и уже не задерживает нашего внимания, как нечто само собой разумеющееся, абсолютно бесспорное, не таящее в себе никаких вопросов и загадок.
А если все же некоторые наивные вопросы поставить? Почему именно с Моцартом сравниваем мы Пушкина? И если с ним, то что действительно роднит музыку великого австрийского композитора с поэзией Пушкина?
В самом ли деле только легкость, простота, изящество, безоблачная солнечность?
В таком утверждении была бы двойная ложь: и в отношении Моцарта, и в отношении Пушкина. Разве под лучезарно-гармонической оболочкой пушкинской поэзии не ощущаем мы почти постоянно высокий драматизм страстей человеческих? А Моцарт? Легенда о нем как о "солнечном юноше", как о детски безмятежном композиторе давно уже поставлена под сомнение.
В советском музыковедении самое решительное и страстное опровержение этой легенды дал выдающийся наш дипломат, сподвижник В. И. Ленина, Георгий Васильевич Чичерин. Чичерин рисует "неслыханно" сложный, противоречивый, загадочный, "шекспироподобный" духовный мир композитора, выявляет глубинные пласты его музыкальных творений, их психологические бездны, их скрытый, но тем более могучий трагизм, их необъятный полифонизм.
Музыка Моцарта - это игривый бег волн над океаном мыслей и чувств.
В его мотивах всегда бесконечность, неисчерпаемость образа, возможность самых различных интерпретации, сгусток интенсивнейшего содержания, спрессованного словно под сверхвысоким давлением в миниатюрнейшие и лаконичнейшие формы.
И разве не то же самое можно сказать и о пушкинской поэзии?
В музыке Моцарта, по выражению одного из музыковедов, высший синтез, органическое слияние контрастов в едином целом. В ней, как в улыбке Джиоконды, "нечто нежное, глубокое и вместе с тем страстное и чувственное, и чистота и оргиазм"49, целомудрие и обольстительность, лукавство и очарование, истома и ирония, райское и демоническое.
И разве это не о Пушкине сказано?
Моцарт - вулканический, бурный, дерзновенный, весь кипящая лава неуправляемых страстей, сжигающий себя самого в этой лаве. А для внешнего, отдаленного наблюдателя он может показаться только забавным, искрометным фейерверком, яркой игрой сил природы.
Ложно бытующее представление о моцартовской беззаботной веселости, ибо самое великое в нем - высокий драматизм, тема мировой скорби. Но это не безысходная скорбь, это нечто такое, что обязательно преодолевается, снимается. Не наивная и беспричинная жизнерадостность, а мудрый, жизнеутверждающий оптимизм, прошедший через горнило страданий и закалившийся, окрепший в нем. Таков Моцарт. Таков и Пушкин.
Тайна "загадочности" их творчества скрыта в тайне "загадочности" их личностей.
Филистеры из числа исследователей творчества композитора частенько противопоставляли музыку Моцарта ему самому, как человеку, недостойному собственных творений, морщили нос, говоря о нем, как о "легкомысленном гуляке", пустом балагуре, который по случайному капризу природы оказался сосудом гениальности: "Гений случайно поселился в пошляке".
Они особенно возмущались письмами Моцарта, ибо писаны они тоном легкой или даже грубо площадной шутки, и речь в них обычно шла не о высоких материях, а о вещах совсем прозаических. "И это гений?"
А что у него за выходки и чудачества! Он мог вдруг оставить игру на фортепьяно и смеяться над собой и собственной музыкой, прыгать по столу и креслам, мяукать и кувыркаться, как озорной мальчишка.
Чичерин рисует образ человека, никак не желавшего вписываться в обычные каноны поведения. "Не нежного и веселого певца любви, но человека, исхлестанного бурями и страстями, терзаемого внутренними голосами, гордого, весело-страстно и грубо наслаждающегося жизнью и, притом, всегда помнящего о тени смерти над собой; Моцарта - сильно, до крайности захваченного сознанием своего предназначения и послушного ему, полного переизбытка силы, находящей разрядку в задорной шутке и спасающейся от демонов бегством в ребяческое, даже порой пошлое и непристойное. Это то своеобразное противодействие... которое является своего рода реакцией после неистовой лихорадочной дрожи благословенных творчеством часов и кризисов, стыдливым сокрытием своего сверхсокровенного через падение в другую крайность"49.
Это сказано о Моцарте, но и удивительно точно - о Пушкине.
Поэт всю жизнь ощущал на себе осуждающий взгляд филистеров "легкомыслен", "безнравствен", "ветрен". "Жаль поэта, и великого, - а человек был дрянной", - сказал о нем после смерти Булгарин2. И Николаи ему вторил. Низость человеческая, будучи не в силе подняться до творений гения, уничтожить их, стремится опошлить и убить его самого.
Не об этом ли - а вовсе не только о зависти, как обычно считают, трагедия Пушкина "Моцарт и Сальери"?
Монолог Сальери начинается с того, что с удивлением обнаруживает он в себе мучительную зависть, которой раньше не знал. Он трудным путем, шаг за шагом овладел искусством как ремеслом и "усильным, напряженным постоянством" достиг в нем "степени высокой". Он был счастлив и наслаждался мирно своим трудом, успехом, славой; также трудами и успехами друзей. Он не знал тогда зависти. Он не завидовал Глюку, хотя и понимал величие его. Сальери сжег свои прежние труды, бросил все, "что прежде знал, что так любил, чему так жарко верил", и пошел вслед за Глюком.
Почему же с Моцартом все иначе? Да потому, что за Моцартом "пойти"
нельзя, повторить его невозможно, гениальности не обучишься. Здесь не поможет ни кропотливый, усердный труд, ни музыковедческий анализ, поверяющий "алгеброй гармонию". Моцарт - это не еще одна ступенька по сравнению с Глюком, это орлиный взлет гения. Взлет непостижимый и неповторимый.
Сальери достаточно умен и проницателен, чтобы понять это. Никаких трудов, никаких усилий не пожалел бы он, чтобы последовать за Моцартом. Чего бы он только не дал, чтобы сравниться с ним! Но вот беда:
"научиться" быть Моцартом нельзя.
Разве сам Моцарт достиг высот гениальности учебой, трудами только?
Сальери трудолюбивее, усерднее Моцарта. Так где же справедливость?
И вот Сальери с горьким упреком простирает руки к небу:
Все говорят, нет правды на земле.
Но правды нет - и выше.
Самое обидное, непереносимое для Сальери, что Моцарт со своей божественной музыкой человек-то вовсе не величественный, поведения ничем не замечательного, а даже, на его взгляд, предосудительного, легкомысленного. "Ты, Моцарт, недостоин сам себя".
... - О небо!
Где ж правота, когда священный дар,
Когда бессмертный гений - не в награду
Любви горящей, самоотверженья,
Трудов, усердия, молений послан
А озаряет голову безумца,
Гуляки праздного?.. О Моцарт, Моцарт!
Но если "на Моцарта" нельзя выучиться, если гений его недостижим, если и как человек он недостоин подражания, то:
Что пользы, если Моцарт будет жить
И новой высоты еще достигнет?
Подымет ли он тем искусство? Мет;
Оно падет опять, как он исчезнет:
Наследника нам не оставит он.
Что пользы в нем? Как некий херувим,
Он несколько занес нам песен райских,
Чтоб, возмутив бескрылое желанье
В нас, чадах праха, после улететь!
Так улетай же! чем скорей, тем лучше.
Тут безошибочный инстинкт ненависти мещанина к гению. Железная логика воинствующей и ханжествующей посредственности.
Как удивительно богата по содержанию эта маленькая трагедия! Удивительно даже для Пушкина. Гений и общество, гений и злодейство, "польза" искусства и его высшее предназначение, соотношение между личностью гения и его творениями... А также - тема предощущения смерти, что само становится продуктивным у гения, отражается в его творчестве, звучит в его "Реквиеме", который Моцарт пишет самому себе.
Это гениальное проникновение Пушкина в тайну творчества Моцарта, в трагедию его жизни - не говорит ли уже само по себе о поразительной духовной родственности двух великих людей?
Тень смерти словно сопровождала поэта на протяжении его короткой жизни, как она сопровождала и композитора.
Жизнерадостная поэзия Пушкина? Да! Но и трагическая поэзия Пушкина! Душераздирающая боль Пушкина!
Можно ли не ощущать, не слышать ее? Оттого только, что боль эта выражается с суровой мужской сдержанностью, с улыбкой сквозь слезы, а не с расхристанной истерией, не с намеренной аффектацией, не с заламыванием рук?
Тема смерти появляется в стихах Пушкина обычно внезапно, среди беззаботного веселья, влюбленности, дружеского общения. Совсем как у Моцарта в пушкинской трагедии:
Представь себе... кого бы?
Ну, хоть меня - немного помоложе;
Влюбленного - не слишком, а слегка
С красоткой, или с другом - хоть с тобой,
Я весел... Вдруг: виденье гробовое,
Незаиный мрак иль что-нибудь такое...
Это у пего, у жизнерадостного Пушкина, вдруг вырывается сдавленным стоном:
Безумных лет угасшее веселье
Мне тяжело, как смутное похмелье.
Но, как вино - печаль минувших дней
В моей душе чем старе, тем сильней.
Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе
Грядущего волнуемое море.
Но не хочу, о други, умирать...
И опять же, выкрикнув нежданно из самого себя эту боль, он, словно застеснявшись, старается смущенно улыбнуться:
И ведаю, мне будут наслажденья Меж горестей, забот и треволненья:
Порой опять гармонией упьюсь, Над вымыслом слезами обольюсь, И может быть - на мой закат печальный Блеснет любовь улыбкою прощальной.
С годами мотив смерти в творчестве Пушкина начинает звучать все тревожнее и трагичнее. В нем слышатся уже звуки исповедальные, выплескивается неясное предчувствие беды. Пушкин словно начинает создавать свой Реквием.
В 1830 году из-под его пера появляются "Дорожные жалобы":
Долго ль мнс гулять на свете
То в коляске, то верхом,
То в кибитке, то в карете,
То в телеге, то пешком?
Не в наследственной берлоге,
Не средь отческих могил,
На большой мне, знать, дороге
Умереть господь судил...
Минутный приступ смертельной тоски проходит, и поэт привычно заканчивает стих веселой, вакхической интонацией: "То ли дело рюмка рома..." Однако бывали минуты, когда Пушкин весь во власти мрачных дум:
День каждый, каждую годину
Привык я думой провождать,
Грядущей смерти годовщину
Меж их стараясь угадать.
И где мне смерть пошлет судьбина?
В бою ли, в странствии, в волнах?
Или соседняя долина
Мой примет охладелый прах?
Это - хоть и печальное, но все еще спокойное, элегическое, освещенное мягкой улыбкой размышление о смерти. Может быть, суеверный поэт вспомнил давнее предсказание гадалки, что суждено ему умереть насильственной смертью от "белой головы"? Предсказание это не давало ему покоя, и он рассказывал о нем многим друзьям и знакомым.
Мы знаем уже, что происходило в это время с Пушкиным: "ямщик лихой седое время" порастрясло политические иллюзии поэта, все яснее становилась бесплодность его надежд на мудрое правление Николая, на его милосердие к сосланным декабристам. Беспросветность политического будущего России. Неясность собственного будущего.
Какая душевная драма вызревала в нем? Молодые, беспечные, безоглядные годы уже позади.
Ужель мне скоро тридцать лет?
Поэт вступает в полосу зрелости. А он все так же бездомен, бесприютен, скитается по гостиницам, по друзьям. У него нет ни состояния, ни твердого положения в обществе, ни службы. Он политический поднадзорный: за каждым шагом его следят. Бенкендорф его постоянно и бесцеремонно одергивает, поучает как мальчишку, устраивает разносы, грозит немилостью государя. В Петербурге поэт как в каменной клетке, он рвется из нее в поисках новых впечатлений, свободы передвижения, общения, без чего творить невозможно.
В 1828 году он просит отправить его хотя бы на фронт, в действующую армию, воюющую с Турцией, посылает соответствующее письмо Николаю. Бенкендорф приказывает ему явиться в канцелярию, а когда поэт приходит, его не принимают.
"По приказанию Вашего превосходительства, - пишет Пушкин Бенкендорфу 18 апреля 1828 года, - являлся я сегодня к Вам, дабы узнать решительно свое назначение, но меня не хотели пустить и позволить мне дожидаться".
"Умнейшему человеку России" даже не позволили дожидаться в приемной у жандарма! Можно представить себе, в каком бешенстве был Пушкин от этого унижения.
Через короткое время Пушкин просится в Париж. Снова - грубый отказ. П. А. Вяземский пишет жене по этому поводу: "Пушкин с горя просился в Париж; ему отвечали, что как русский дворянин имеет он право ехать за границу, но что государю будет это неприятно... Эх, да матушка Россия, попечительная лапушка всегда лежит на тебе, бьет ли, ласкает, а все тут, никак не уйдешь от нее".
Объятья Николая, которые он раскрыл Пушкину, становились все более удушающими.
...О, тяжело пожатье каменной сто десницы!
От него требуют объяснения по поводу стихотворения "Андрей Шенье", отрывок из которого гулял по Петербургу с заголовком "На 14 декабря".
Пушкин объясняет, что стихотворение относится к Французской революции.
Ему внимают подозрительно и учреждают - теперь уже официально секретный надзор.
В мае 1829 года он сватается к Наталье Николаевне Гончаровой. Ему не дают определенного ответа, но и не лишают надежды. Тотчас же, в смятении, он бросается на Кавказ, в армию генерала Паскевича. Кажется, что он не прочь подставить себя под пули: так безрассудно, отчаянно ходит он в атаку.
По возвращении с Кавказа Бенкендорф снова выговаривает ему: "Государь император, узнав по публичным известиям, что Вы, милостивый государь, странствовали за Кавказом и посещали Арзерум, высочайше повелеть мне изволил спросить Вас, по чьему позволению предприняли Вы сие путешествие".
Еще тяжелее было Пушкину от неожиданно холодного, прямо-таки ледяного приема в доме Гончаровых: будущей теще уже известны были все светские сплетни о Пушкине. Свадьба расстраивалась. В горе и отчаянии поэт рвется из России. И вновь получает издевательский отказ, продиктованный якобы исключительно только заботой об интересах самого поэта: "В ответ на Ваше письмо ко мне от 7-го числа сего месяца спешу (Бенкендорф "спешил" с ответом 10 дней! - Г. В.) уведомить Вас, что его императорское величество не соизволил удовлетворить Вашу просьбу о разрешении поехать в чужие края, полагая, что это слишком расстроит Ваши денежные дела, а кроме того, отвлечет Вас от Ваших занятий. Желание Ваше сопровождать наше посольство в Китай также не может быть осуществлено, потому что все входящие в него лица уже назначены и не могут быть заменены другими без уведомления о том Пекинского двора.
Что же касается разрешения на издание Вашей новой трагедии, я не премину сообщить Вам на днях окончательный ответ".
Какая трогательная забота "его величества" о денежных делах поэта и о том, чтобы ничто не отвлекало его от занятий!
С поэтом теперь не церемонятся и не вспоминают о праве дворянина поехать за границу. С ним обращаются, как с крепостным его императорского величества. Бенкендорф выговаривает поэту даже за кратковременную поездку в Москву. "К крайнему моему удивлению, я услышал по возвращении моем в Петербург, что Вы внезапно рассудили уехать в Москву, не предваря меня, согласно сделанным между нами условием, о сей вашей поездке. Поступок сей принуждает меня Вас просить об уведомлении меня, какие причины могли Вас заставить изменить данному мне слову? Мне весьма приятно будет, если причины, Вас побудившие к сему поступку, будут довольно уважительны, чтобы извинить оный, но я вменяю себя и обязанность Вас предуведомить, что все неприятности, коим Вы можете подвергнуться, должны Вами быть приписаны собственному Вашему поведению..."
От подобных вежливых укоризн Бенкендорфа веяло Петропавловскими казематами.
Но, кажется, судьба вновь улыбнулась поэту. В доме Гончаровых наступило явное потепление: видно, более выгодного жениха не нашли. Пушкин с помощью Толстого-Американца сватается вторично и получает согласие.
Поэт на пороге новой жизни. Он грезит о семейном счастье, но и сомневается в его возможности. Сможет ли он обеспечить семью? А главное будет ли он любим? Невеста так молода и так красива.
И Пушкин пишет ее матери поразительное письмо, до предела обнажая все, что терзает его душу накануне женитьбы. Письмо это столько говорит о самом Пушкине, что его стоит привести.
"Только привычка и длительная близость могли бы помочь мне заслужить расположение вашей дочери; я могу надеяться возбудить со временем ее привязанность, но ничем не могу ей понравиться; если она согласится отдать мне свою руку, я увижу в этом лишь доказательство спокойного безразличия ее сердца. Но, будучи всегда окружена восхищением, поклонением, соблазнами, надолго ли сохранит она это спокойствие?
Ьй станут говорить, что лишь несчастная судьба помешала ей заключить другой, более равный, более блестящий, более достойный ее союз... Не возникнут ли у нее сожаления? Не будет ли она тогда смотреть на меня как на помеху, как на коварного похитителя? Не почувствует ли она ко мне отвращения? Бог мне свидетель, что я готов умереть за нее; но умереть для того, чтобы оставить ее блестящей вдовой, вольной на другой день выбрать себе нового мужа, - эта мысль для меня - ад".
Какой удивительно страшной и точной оказалась эта последняя фраза!
"Перейдем к вопросу о денежных средствах, - продолжает поэт, - я придаю этому мало значения. До сих пор мне хватало моего состояния.
Хватит ли его после моей женитьбы? Я не потерплю ни за что на свете, чтобы жена моя испытывала лишения, чтобы она не бывала там, где она призвана блистать, развлекаться. Она вправе этого требовать. Чтобы угодить ей, я согласен принести в жертву свои вкусы, все, чем я увлекался в жизни, мое вольное, полное случайностей существование. И все же не станет ли она роптать, если положение ее в свете не будет столь блестящим, как она заслуживает и как я того хотел бы?
Вот в чем отчасти заключаются мои опасения. I репещу при мысли, что вы найдете их слишком справедливыми..."
Это документ бесподобный по искренности, по беспощадной трезвости в описании всех опасений перед женитьбой.
Поэту нужно было еще испросить разрешения на женитьбу у Николая.
И странное дело: Николай не только "разрешил", но и стал вдруг необыкновенно милостив, осыпал Пушкина благодеяниями.
Помолвка состоялась. Но будущая теща продолжала устраивать оскорбительные сцены поэту, он готов уже "вернуть" данное невесте обещание.
В таком настроении Пушкин отправляется в Болдино. "Черт меня догадал бредить о счастии, как будто я для него создан", - горестно замечает он в письме к Плетневу.
Знаменитой и необычайно "урожайной" болдинской осенью 1830 года он создает, помимо прочего, маленькие трагедии: "Скупой рыцарь", "Моцарт и Сальери", "Каменный гость", "Пир во время чумы". Каждая из них - о смерти: умирает скупой рыцарь, гибнет отравленный Моцарт, статуя Командора является за Дон Гуаном, дерзко бросившим вызов смерти, и он гибнет; обречены на смерть пирующие во время чумы.
Тема последней трагедии подсказана обстоятельствами. В России свирепствовала эпидемия холеры. Пытаясь вырваться из окружения холерных карантинов, Пушкин натыкался на дорогах на телеги, груженные трупами.
Приходили вести о знакомых, погибших от холеры в Петербурге. Эпидемия подступала к Москве. Пушкин беспокоился за невесту, за друзей, отчаянно рвался к ним.
И вот в этой обстановке под его пером рождается хвалебный гимн смерти строки, кажется, кощунственные, сатанинские:
Итак, - хвала тебе, Чума,
Нам не страшна могилы тьма,
Нас не смутит твое призванье!
Бокалы пеним дружно мы
И девы-розы пьем дыханье,
Быть может... полное Чумы!
В трагедии Чума является за своей богатой жатвой и стучит в окошки могильной лопатой. А Вальсингам с приятелями и приятельницами в это время хочет забыться от ужасов опустошений, от "воспоминаний страшных".
Они не предаются скорбным стенаниям и молитвам о спасении души, они весело пируют. Они хотят встретить смерть не постно-смиренными ее рабами, а озорным хохотом и звоном бокалов.
Они бросают дерзкий вызов смерти, смело идя ей навстречу, заглядывая через край бездны, испытывая свою судьбу:
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.
По поводу этих строк Марина Цветаева сказала:
"Языками пламени, валами океана, песками пустыни - всем, чем угодно, только не словами - написано.
И эта заглавная буква Чумы, чума уже не как слепая стихия - как богиня, как собственное имя и лицо зла"32.
В "Пире" словно звучит вторая часть моцартовского "Реквиема" - тема Страшного суда, черной чумы, пожирающей тысячи жизней.
Чума в гимне Вальсингама - не эпидемия только, она "царица грозная", она умножает и расширяет свое "царствие".
Она - символ Зла. Символ зачумленной России, по которой катит телега с "лепечущими" мертвецами, а "ужасный демон... весь черный, белоглазый" зовет в тележку все новые и новые жертвы.
Разве 14 декабря 1825 года Россия не оказалась обезглавленной и будто действительно зачумленной? Разве весь цвет поколения не был погублен?
Одни повешены, другие - в сибирских рудниках, третьим - просто заткнули рот и лишили их возможности действовать. Четвертые - оказались ренегатами и сами теперь были на услужении у Чумы, ища новых жертв.
Герцен, переживший это время, так его описал: "Первые годы, последовавшие за 1825-м, были ужасны. Понадобилось не менее десятка лет, чтобы человек мог опомниться в своем горестном положении порабощенного и гонимого существа. Людьми овладело глубокое отчаяние и всеобщее уныние. Высшее общество с подлым и низким рвением спешило отречься от всех человеческих чувств, от всех гуманных мыслей. Не было почти ни одной аристократической семьи, которая не имела близких родственников в числе сосланных, и почти ни одна не осмелилась надеть траур или выказать свою скорбь. Когда же отворачивались от этого печального зрелища холопства, когда погружались в размышления, чтобы найти какое-либо указание или надежду, то сталкивались с ужасной мыслью, леденившей сердце. Невозможны уже были никакие иллюзии..."16 Казарма и канцелярия - главная опора всего государства. Слепая и лишенная здравого смысла дисциплина в сочетании с бездушным формализмом налоговых чиновников - вот пружины механизма государственной власти.
Вся картина официальной России внушала только отчаяние: здесь Польша, терзаемая с чудовищным упорством, там - безумие войны на Кавказе, а в центре - всеобщее опошление и бездарность правительства.
"Что же это, наконец, за чудовище, называемое Россией, - восклицал Герцен, - которому нужно столько жертв и которое предоставляет детям своим лишь печальный выбор погибнуть нравственно в среде, враждебной всему человечеству, или умереть на заре своей жизни? Это бездонная пучина, где тонут лучшие пловцы, где величайшие усилия, величайшие таланты, величайшие способности исчезают прежде, чем успевают чеголибо достигнуть"16.
Чем не Некрополь - город мертвых, по Чаадаеву? Чем не "царствие Чумы", по Пушкину?
В утешение Герцен вслед за Чаадаевым как раз ссылался на Пушкина:
"Только звонкая и широкая песнь Пушкина раздавалась в долинах рабства и мучений; эта песнь продолжала эпоху прошлую, наполняла своими мужественными звуками настоящее и посылала свой голос в далекое будущее.
Поэзия Пушкина была залогом и утешением"16.
Да, утешением - в том смысле, в каком утешением был гимн Вальсингама на пиру во время Чумы. Все творчество Пушкина, вся его звонкая и широкая песнь была гимном во время Чумы.
"Что делать нам? и чем помочь?" Не падать духом, отвечает поэт своей маленькой трагедией, ибо "есть упоение в бою", смело смотреть в глаза опасности, ибо в мужественном поединке с "гибелью" - "бессмертья, может быть, залог". Смертельная опасность - испытание духовной стойкости, и потому "для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья".
В "разъяренном океане" жизни Пушкин был хорошим пловцом, но он не мог не чувствовать, что эта бездонная пучина угрожает и ему "средь грозных волн и бурной тьмы", что он "бездны мрачной на краю", что он - одна из следующих жертв, за которой явится с могильной лопатой Чума, что его манит пальцем ужасный демон белоглазый.
И мнится, очередь за мной...
Так напишет он осенью 1831 года.
Какие основания для таких строк могли быть у поэта, наслаждавшегося, наконец, покоем семейной жизни?
Действительно, несколько месяцев он чувствовал себя совершенно счастливым. "Я женат, - писал он Плетневу в феврале 1831 года, - и счастлив; одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что кажется я переродился".
Летом того же года он утешает друга - Плетнева: "Опять хандришь.
Эй, смотри: хандра хуже холеры, одна убивает только тело, другая убивает душу. Дельвиг умер, Молчанов умер; погоди, умрет и Жуковский, умрем и мы. Но жизнь все еще богата; мы встретим еще новых знакомцев, новые созреют нам друзья, дочь у тебя будет расти, вырастет невестой, мы будем старые хрычи, жены наши - старые хрычовки, а детки будут славные, молодые, веселые ребята; а мальчики станут повесничать, а девчонки сентиментальничать; а нам то и любо. Вздор, душа моя; не хандри - холера на днях пройдет, были бы мы живы, будем когда-нибудь и веселы".
Семья, мысль о будущих детях - вот что теперь просветляет душу поэта. Но другие тревоги обступают его. Как сказал Я. Гордин в талантливой своей повести о последних годах жизни поэта ("Годы борьбы"), "Время было апокалипсическое"25. Ко всему прочему добавим: холерные бунты, восстание в Старой Руссе, зверства, казни, экзекуции, кровь.
Одновременно - подавление польского восстания, снова кровь, смерть многих людей, которых поэт знал лично.
"Когда в глазах такие трагедии, некогда думать о собачьей комедии нашей литературы".
"Собачья комедия" литературы стоила, однако, поэту тоже много крови.
С 1830 года литературная критика дружно ополчилась против Пушкина.
Во главе своры продажных писак, ринувшихся на поэта по науськиванию Бенкендорфа, был Булгарин - одна из самых характерных фигур гнусного николаевского времени. Фигура эта сыграла столь зловещую роль в жизни поэта, что о ней придется сказать подробнее.
Фаддей Венедиктович Булгарин учился в кадетском корпусе, служил в уланском полку, бывал в походах 1805 - 1807 годов, храбростью не отличался и, по словам его приятеля Н. Греча, когда наклевывалось сражение, старался быть дежурным по конюшне. Перед войной 1812 года Булгарин изменил присяге, переметнулся к французам и воевал теперь уже против русских. Грабил с французами Москву.
В 1814 году он был взят в Пруссии в плен, но скоро попал под амнистию в связи с окончанием войны. Стал искать средства к существованию, не брезгая ничем. Выведя Булгарина под именем "Нового Выжигина", Пушкин отмечал основные этапы его биографии в этот период: "Выжигин без куска хлеба. Выжигин ябедник. Выжигин торгаш... Выжигин игрок.
Выжигин и отставной квартальный... Встреча Выжигина с Высухиным".
Высухин это, конечно, Н. Греч. Булгарин смекнул, что журналистика может быть делом доходным, вошел в доверие к Гречу и стал вместе с ним издавать журнал "Сын Отечества", а затем и "Северную пчелу".
Этот ловкий беспринципный человек имел одну всепоглощающую страсть: не было на свете такой подлости, которую бы он не совершил ради наживы. При этом он обладал недюжинной энергией, умел завязывать нужные связи и знакомства, втираться в доверие. С утра до вечера таскался он по сенаторским и прокурорским передним, навещал секретарей и адъютантов всемогущих людей, привозил игрушки и лакомства их детям, подарки женам и любовницам. Не уставал кланяться и кланяться, льстиво шутил, сыпал остротами.
Выдавая себя за польского патриота, он сошелся с Грибоедовым, был вхож к Бестужевым, Тургеневым, Рылееву, Батенькову. Через последнего усердно искал знакомств и связей в окружении Аракчеева.
После подавления декабрьского восстания насмерть перепуганный Булгарин выдал полиции своего собственного племянника, а затем стал верным псом и осведомителем Бенкендорфа.
Внешность Фаддея Венедиктовича вполне соответствовала натуре:
в облике его было что-то бульдожье. А. Я. Панаева так описывала его в воспоминаниях: "Черты его лица были вообще непривлекательны, а гнойные воспаленные глаза, огромный рост и вся фигура производили неприятное впечатление. Голос у него был грубый, отрывистый; говорил он нескладно, как бы заикался на словах"50.
В конце 1829 года Дельвиг объявил о предстоящем издании "Литературной газеты". Булгарин не на шутку испугался соперничества и стал уже подсчитывать возможные убытки. Узнав к тому же, что в "Литературной газете" будет сотрудничать и Пушкин, он совсем потерял голову и забрызгал "конкурентов" ядовитой слюной.
В фельетоне "Анекдот" Булгарин так обрисовал Пушкина под видом одного французского писателя: "Он природный француз, служащий усерднее Бахусу и Плутусу, нежели Музам, который в своих сочинениях не обнаружил ни одной высокой мысли, ни одного возвышенного чувства, ни одной полезной истины, у которого сердце холодное и немое существо, как устрица, а голова род побрякушки, набитой гремучими рифмами, где не зародилась ни одна идея; который, подобно исступленным в басне Пильпая, бросающим камни в небеса, бросает рифмами во все священное, чванится перед чернью вольнодумством, а тишком ползает у ног сильных, чтоб позволили ему нарядиться в шитый кафтан; который марает белые листы на продажу, чтоб спустить деньги на крапленых листах, и у которого одно господствующее чувство - суетность".
Булгарину этого показалось мало, и в своей очередной повести (он пек их как блины) он изобразил поэта Свистушкина: это - "маленькое, зубастое и когтистое животное, не человек, а обезьяна".
Пушкину пришлось открыть ответный огонь: опубликовать в "Литературной газете" статью "О записках Видока". В чертах Видока - французского полицейского сыщика, доносчика, авантюриста и вора легко угадывался Булгарин: "Представьте себе человека без имени и пристанища, живущего ежедневными донесениями, женатого на одной из тех несчастных, за которыми по своему званию обязан он иметь присмотр, отъявленного плута, столь же бесстыдного, как и гнусного, и потом вообразите себе, если можете, что должны быть нравственные сочинения такого человека".
Чтобы у читателя не возникло никакого сомнения насчет того, кто действительно имелся в виду под именем Видока, Пушкин опубликовал эпиграмму:
Не то беда, Авдей Флюгарин,
Что родом ты не русский барин,
Что на Парнасе ты цыган,
Что в свете ты Видок Фиглярин:
Беда, что скучен твой роман.
Булгарин не одинок в травле поэта. Н. Полевой печатает памфлет, где изображает поэта льстивым вымогателем у богатых вельмож, который пишет им хвалебные стихи за право обедать по четвергам. Затем пародия того же Полевого за подписью "Обезьяний". А в "Вестнике Европы" появилась эпиграмма Н. Надеждина "К портрету Хлопушкина":
О, Гений гениев! Неслыханное чудо!
Стишки ты пишешь хоть куда;
Да только вот беда:
Ты чувствуешь и мыслишь очень худо!
Хвала тебе, Евгений наш, хвала,
Великий человек на малыя дела!
Публиковались стишки и похлеще, где уже не стеснялись прямо называть Пушкина:
И Пушкин стал нам скучен,
И Пушкин надоел:
И стих его не звучен,
И гений охладел.
"Бориса Годунова"
Он выпустил в народ:
Убогая обнова
Увы! - на новый год!
Травля поэта особенно ожесточилась в последние годы его жизни.
Еще в 1829 году Пушкин был избран в члены "Московского общества любителей русской словесности" - вместе с Фаддеем Булгариным. Тогда Пушкину "было не до дипломов", и он не ответил отказом, но в марте 1834 года Пушкин писал секретарю общества Погодину: "Общество любителей поступило со мною так, что никаким образом я не могу быть с ним в сношении. Оно выбрало меня в свои члены вместе с Булгариным, в то самое время, как он единогласно был забаллотирован в Английском клубе (в Петербургском), как шпион, переметчик и клеветник, в то самое время, как я в ответ на его ругательства принужден был напечатать статью о Видоке... И что же? В то самое время читаю в газете Шаликова: Александр Сергеевич и Фаддей Венедиктович, сии два корифея нашей словесности, удостоены etc, etc. Воля Ваша: это пощечина".
Приравнять Пушкина к нечистоплотному литературному ремесленнику - это, конечно, была пощечина.
Талант Пушкина уже не один год дружно хоронили: и враги и даже единомышленники поэта. Даже Белинский писал в "Литературных мечтаниях": "Теперь мы не узнаем Пушкина: он умер или, может быть, только обмер на время". Что уж говорить о других?
Сенковский (псевдоним "Барон Брамбеус"), приписав Пушкину изданный им перевод поэмы Виланда "Вастола", сделанный бездарным литератором Люценко, иронически заметил: "Кто не порадуется появлению новой поэмы Пушкина? Истекший год заключился общим восклицанием:
Пушкин воскрес!" "Северная пчела" сетовала, что поэт "опочил на лаврах слишком рано", и мы "вместо звонких, сильных прекрасных стихов его лучшего времени читаем его вялую, ленивую прозу, его горькие и печальные жалобы".
Наконец, в 1836 году Фаддей Булгарин зловеще прокаркал о Пушкине, как о "светиле, в полдень угасшем"25.
Читающая публика по-прежнему жаждала от Пушкина веселых, звонких и легких стихов, какими зачитывалась в начале 20-х годов. Пушкин же гигантскими шагами ушел вперед и создавал "Пугачева", "Петра", "Медного всадника". Публика осталась далеко позади: она теперь не понимала и не принимала поэта.
Надо помнить, что после разгрома декабристов - лучших представителей дворянской интеллигенции - и установления удушливого николаевского режима культурный уровень читающей публики понизился на голову.
"Пути Пушкина и читателя разошлись", - пишет Я. Гордин, раскрывая душевную трагедию последних лет жизни поэта.
Почти теми же словами описывают трагедию Моцарта его биографы и музыковеды: "Моцарт шел вперед сознательно, - читаем мы у Г. В. Чичерина. - Не гуляка праздный, не гениальный дурачок, не мелкий глупый мещанин, в которого якобы по странной аберрации природа всадила музыкальный гений. Нет, с полным кругозором гения он завоевывал будущее сознательно. Параллельно с этим происходит скорбная трагедия: разрыв Моцарта с обществом и со вкусом современников...
Разойдясь со своим веком, Моцарт пошел на верную гибель. Он избрал путь жертвы"49.
Вернемся, однако, к Пушкину.
Непонимание, холодность, поношения ранили его болезненно. Но он выносил все это стоически, с гордостью. Он сознавал, что не должен быть в плену у косных читательских вкусов, что должно идти своей дорогой, не оглядываясь на хулящую его толпу, на захлебывающихся от лая журнальных писак:
Поэт! не дорожи любовию народной.
Восторженных похвал пройдет минутный шум;
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,
Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.
Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.
Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить умеешь ты свой труд.
Ты им доволен ли, взыскательный художник?
Доволен? Так пускай толпа его бранит
И плюет на алтарь, где твой огонь горит...
За этой несколько высокомерной позицией крылись тяжелые душевные муки поэта, избалованного в свое время громкой славой и вдруг оказавшегося в роли непризнанного и непонятого, в роли обманутого читательской любовью и отвергнутого.
Как помним, своим хулителям и зоилам Пушкин отвечает и в предсмертном "Памятнике". Мысль та же - свобода и независимость творчества. Только теперь голос его звучит как-то отрешенно, оракульски.
Словно с того света обращается он к музе будущих поэтов и завещает им свое выстраданное кредо:
Веленью божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно
И не оспоривай глупца.
Нет, "собачья комедия" литературы сама по себе вряд ли доконала бы поэта. Он всегда находил в себе силы стать выше критики продажной журналистской братии. Ядовитые ее перья могли ранить, ранить тяжело, но не убить. Убить могли ядовитые стрелы другого рода. Они не замедлили посыпаться.
А царь тем ядом напитал
Свои послушливые стрелы...
В 1832 году Пушкин пишет стихотворение - подражание Данте, где впервые у него появляются две новые темы. Одна из них - кара ростовщику за то, что он обирал своих должников и мучил их, словно поджаривая на медленном огне.
Семейная жизнь требовала денег, денег и денег. Поэт безнадежно увязал в долгах. Он закладывает и перезакладывает бриллианты, бусы, браслеты, шали, он заложил также свое имение, он просит заимодавцев об отсрочке, он унижается, чтобы получить новые займы, унижается, наконец, перед царем и Бенкендорфом, напоминая им, что ему назначено жалование, а его не платят.
Это "поджаривание на медленном огне" продолжалось все последние годы. Множилось его семейство, множились и долги. Жизнь в столице при дворе была дорога. Батюшка Сергей Львович к тому же вконец промотался и расстроил свои дела.
В марте 1834 года он послал за сыном. Поэт увидел отца в "слезах, мать - в постеле - весь дом в ужасном беспокойстве. - Что такое? - Имение описывают. - Надо скорее заплатить долг. - Уж долг заплачен.
Вот и письмо управителя. - О чем же горе? - Жить нечем до октября. Поезжайте в деревню. - Не с чем".
Описав эту тягостную картину другу Нащокину, поэт заключает: "Что делать? Надобно взять имение в руки, а отцу назначить содержание.
Новые долги, новые хлопоты. А надобно: я желал бы и успокоить старость отца, и устроить дела брата Льва..."
После смерти поэта у него оказалось 138 тысяч рублей долгу и несколько жалких считанных рублей в бумажнике...
Другая тема Дантова "Ада", которая привлекла в 1832 году внимание Пушкина, - кара за супружескую измену.
Схватили под руки жену с ее сестрой,
И заголили их, и вниз пихнули с криком
И обе, сидючи, пустились вниз стрелой...
Порыв отчаянья я внял в их вопле диком;
Стекло их резало, впивалось в тело им
А бесы прыгали в веселии великом.
Я издали глядел - смущением томим.
За сто сорок с лишним лет после смерти поэта много было говорено и писано о вине Натальи Николаевны в гибели мужа. Она оказывалась обычно в центре внимания биографов и исследователей жизни поэта.
Порой они бесцеремонно вторгались в личную жизнь поэта, доискиваясь, действительно ли любила его жена, действительно ли он любил жену, не изменял ли ей, не изменяла ли она ему и т. д.
Одни приводили слова обезумевшей от горя Натальи Николаевны:
"Я убила моего мужа..." Другие ссылались на слова умирающего Пушкина жене: "Будь спокойна, ты невинна в этом"2.
Конечно, невинна. Конечно, не ее, пусть несколько легкомысленное, поведение было причиной гибели поэта. И сам он, снимая в глазах окружающих всякую вину с жены, не хотел ли сказать этим, что убийц надо искать в другом месте?
Она была только слепым орудием в тех "адских кознях", которые, по выражению П. А. Вяземского, "опутали их (Пушкиных. - Г. В.) и остаются еще под мраком"51. А уж кому-кому, как не Вяземскому, было знать всю подноготную?
Что же это за "адские козни"? Они остаются "еще под мраком". Но кое-что мы знаем определенно - от самого Пушкина.
Это - две стрелы, которых было достаточно, чтобы смертельно ранить поэта. Первая - дискредитировать Пушкина как певца свободы, как народного поэта, сделать его придворным, да так, чтобы более уязвить его самолюбие, лишить его всякой независимости. Вторая - скомпрометировать его молодую красавицу жену.
В канун 1834 года Николай, проявляя якобы особую милость и расположение к поэту, производит его в камер-юнкеры. Хорошо еще, что не в камер-пажи! Поэту скоро 35 лет, а в камер-юнкеры обычно жалуют юнцов из аристократических семейств. Естественно, что такое приобщение Пушкина ко двору имело целью сделать его предметом насмешек всего Петербурга.
"Друзья, Вильегорский и Жуковский, - вспоминал Нащокин, - должны были обливать холодною водою нового камер-юнкера: до того он был взволнован этим пожалованием! Если б не они, он, будучи вне себя, разгоревшись, с пылающим лицом, хотел идти во дворец и наговорить грубостей самому царю"4.
Глубоко уязвленный, Пушкин в письме к жене пытается скрыть обиду за шутливым тоном: "Говорят, что мы будем ходить попарно, как институтки. Вообрази, что мне с моей седой бородкой придется выступать с Безобразовым или Реймарсом - ни за какие благополучия!.." М. Безобразову было в то время 19 лет!
Пушкин не примирился с этим унизительным назначением до конца жизни, он под всякими предлогами уклонялся от дворцовых торжеств, приемов и раутов. В апреле 1834 года он пишет жене: "...Я репортуюсь больным и боюсь царя встретить. Все эти праздники просижу дома.
К наследнику являться с поздравлениями и приветствиями не намерен; царствие его впереди; и мне, вероятно, его не видать. Видел я трех царей:
первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю; от добра добра не ищут.
Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфирородным своим тезкой; с моим тезкой я не ладил. Не дай бог ему идти по моим следам, писать стихи да ссориться с царями!"
Письмо это было вскрыто и прочитано бдительным жандармским оком, а затем доставлено Николаю. Николай заинтересовался интимной перепиской мужа с женой, устроил расследование, допрашивал Жуковского. Ниже этого он упасть в глазах Пушкина уже не мог.
"Государю неугодно было, - записывал Пушкин в дневнике, пытаясь подавить в себе ярость и омерзение, - что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию. Но я могу быть подданным, даже рабом, - но холопом и шутом не буду и у царя небесного. Однако какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства!
Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться - и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! Что ни говори, мудрено быть самодержавным".
Пушкин совершенно справедливо ставит, наконец, императора Николая на одну доску с Видоком и Булгариным.
Теперь для него только один путь, один выход: бежать, бежать безоглядно от этого зловонного омута, от этого "нужника", от этого царского "свинства". "Эх, кабы мне удрать на чистый воздух".
Поэт метался в своей клетке, пытаясь из нее вырваться. Еще в начале 1834 года он сказал своему давнему приятелю А. Вульфу, что "возвращается к оппозиции". Да какая тогда в России могла быть оппозиция?
Речь шла о том, чтобы удрать из "свинского Петербурга". Во что бы то ни стало.
Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить, и глядь - как раз умрем.
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег.
Он все чаще думает об отставке, мечтает поселиться в деревне подальше от суетного света, делится своими планами на этот счет с женой.
18 мая 1834 года: "Я тебе не писал, потому что был зол - не на тебя, на других. Одно из моих писем попалось полиции, и так далее... Я никого не вижу, нигде не бываю; принялся за работу и пишу по утрам. Без тебя так мне скучно, что поминутно думаю к тебе поехать, хоть на неделю...
Дай бог тебя мне увидеть здоровою, детей целых и живых! да плюнуть на Петербург, да подать в отставку, да удрать в Болдино, да жить барином! Неприятна зависимость; особенно когда лет 20 человек был независим. Это не упрек тебе, а ропот на самого себя".
29 мая 1834 года: "...с твоего позволения, надобно будет, кажется, выдти мне в отставку и со вздохом сложить камер-юнкерский мундир, который так приятно льстил моему честолюбию, и в котором, к сожалению, не успел я пощеголять. Ты молода, но ты уже мать семейства, и я уверен, что тебе не труднее будет исполнить долг доброй матери, как исполняешь ты долг честной и доброй жены".
8 июня 1834 года: "У меня решительно сплин. Скучно жить без тебя и не сметь даже писать тебе все, что придет на сердце. Ты говоришь о Болдине. Хорошо бы туда засесть, да мудрено. Об этом успеем еще поговорить. Не сердись, жена, и не толкуй моих жалоб в худую сторону.
Никогда не думал я упрекать тебя в своей зависимости. Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив; но я не должен был вступать в службу и, что еще хуже, опутать себя денежными обязательствами. Зависимость жизни семейственной делает человека более нравственным. Зависимость, которую налагаем на себя из честолюбия или из нужды, унижает нас. Теперь они смотрят на меня как на холопа, с которым можно им поступать как им угодно. Опала легче презрения.
Я, как Ломоносов, не хочу быть шутом ниже у господа бога. Но ты во всем этом не виновата, а виноват я из добродушия, коим я преисполнен до глупости, не смотря на опыты жизни".
Вторая половина июня 1834 года: "Здесь меня теребят и бесят без милости".
Тогда же: "Я крепко думаю об отставке. Должно подумать о судьбе наших детей. Имение отца, как я в том удостоверился, расстроено до невозможности, и только строгой экономией может еще поправиться. Я могу иметь большие суммы, но мы много и проживаем. Умри ц сегодня, что с вами будет!.. Петербург ужасно скучен... Меня здесь удерживает одно:
типография".
Наконец Пушкин решается и 25 июня 1834 года пишет письмо Бенкендорфу с просьбой об отставке, умоляет, как о "последней милости", чтобы не был лишен данного ему права посещать государственные архивы.
Узник Николая хотел порвать опутывавшие его цепи. Допустить этого император не мог: в придворной клетке травить поэта было удобнее.
Бенкендорф составляет ледяного тона письмо, где говорит, что отставка императором принята, но что вход в архивы ему теперь запрещен, ибо "право сие может принадлежать единственно людям, пользующимся особенною доверенностию начальства". - Фраза явно угрожающая. В разговоре с Жуковским Николай эту угрозу еще усилил: "Я никогда не удерживаю никого и дам ему отставку. Но в таком случае все между нами кончено".
Что это могло означать? Его перестанут печатать, и, стало быть, он лишится единственного источника дохода. А к тому времени у него было уже двое детей. Что Николай не отпустил бы поэта без наказания, говорит несколько более позднее его письмо Бенкендорфу, в котором император приказывает растолковать поэту "бессмысленность его поведения, и чем все это может кончиться". Царь дает понтять, что поэта может постигнуть более серьезная кара, чем в 1820 году: "То, что может быть простительно 20-летнему безумцу, не может применяться к человеку 35-ти лет, мужу и отцу семейства".
Вспомним, что за несколько месяцев до этих событий поэт рисует облик "Медного Всадника", преследующего с "тяжелым топотом" свою жертву.
Звучит тема "Рекс тременде" - грозного, карающего царя из "Реквиема"
Моцарта!
Еще в 1833 году поэт пишет стихотворение "Не дай мне бог сойти с ума...", где говорит вовсе не о клиническом сумасшествии, а о том, какое было приписано Чацкому и будет приписано вскоре Чаадаеву. "Сойти с ума" это значит совершить поступок вызывающий, в данном случае - порвать с Николаем, отказаться от его "милостей", вырваться из удушливых его объятий, уехать в деревню, обрести покой и волю.
Когда б оставили меня
На воле, как бы резво я
Пустился в темный лес!
Я пел бы в пламенном бреду,
Я забывался бы в чаду
Нестройных, чудных грез,
И я б заслушивался волн,
И я глядел бы, счастья полн,
В пустые небеса;
И силен, волен был бы я,
Как вихорь, роющий поля,
Ломающий леса.
Не бог весть какое преступление. Поэт хочет всего лишь, чтобы его оставили на воле. Но он отлично понимает, что подобру его не "оставят", что мечтать об этом - безумие. А если все же решишься неблагоразумно настаивать на своем, то станешь "страшен как чума".
Да вот беда: сойди с ума,
И страшен будешь как чума,
Как раз тебя запрут,
Посадят на цепь дурака
И сквозь решетку как зверка
Дразнить тебя придут.
А ночью слышать буду я
Не голос яркий соловья,
Не шум глухой дубров
А крик товарищей моих,
Да брань смотрителей ночных,
Да визг, да звон оков.
"Крик товарищей моих"? Поэт, по-видимому, говорит о декабристах, томящихся в казематах и ссылке.
Об этом своем стихотворении поэт, вероятно, вспомнил, размышляя над глухими угрозами Николая.
Невольно напомнил о нем и Жуковский, который ринулся спасать непутевого Сверчка от "безумного" шага: "А ты ведь человек глупый, теперь я в этом совершенно уверен..." В следующем письме: "Я, право, не понимаю, что с тобою сделалось: ты точно поглупел; надобно тебе или пожить в желтом доме, или велеть себя хорошенько высечь, чтобы привести кровь в движение..."
И Пушкин отступил. Отступил против своей воли к "краю бездны", к которой его настойчиво толкали и друзья и враги. Другого пути у него не было.
Последнюю попытку вырваться он предпринял через год. Материальное положение его становилось отчаянным. Жизнь в столице, при дворе требовала больших расходов. Долги росли. Кредиторы обступали. Если 6 хоть на время уехать в деревню, успокоиться, расписаться вволю! Он пишет Бенкендорфу отчаянное письмо 1 июня 1835 года: "Ныне я поставлен в необходимость покончить с расходами, которые вовлекают меня в долги и готовят мне в будущем только беспокойство и хлопоты, а может быть - нищету и отчаяние. Три или четыре года уединенной жизни в деревне снова дадут мне возможность по возвращении в Петербург возобновить занятия..."
Ему снова отказали.
Он начинает понимать, что Николай ведет с ним коварную игру. "Государь обещал мне Газету, - пишет он жене в конце сентября 1835 года, - а там запретил: заставляет меня жить в Петербурге, а не дает мне способов жить моими трудами. Я теряю время и силы душевные, бросаю за окошки деньги трудовые и не вижу ничего в будущем. Отец мотает имение без удовольствия, как без расчета; твои теряют свое... Что из этого будет?
Господь ведает".
В нем зрело ощущение неминуемой страшной катастрофы. Оно прорывается не только в письмах, но и в стихах. В "Страннике" появляются вдруг совершенно непривычные для его поэзии душераздирающие ноты:
Потупя голову, в тоске ломая руки,
Я в воплях изливал души пронзенной муки
И горько повторял, метаясь как больной:
"Что делать буду я? Что станется со мной?"
Странник приходит домой и обращается к жене, к детям:
О горе, горе нам! Вы, дети, ты, жена!
Сказал я, - ведайте: моя душа полна
Тоской и ужасом, мучительное бремя
Тягчит меня. Идет! уж близко, близко время...
Ни родные, ни близкие не понимают странника, они "здравый ум во мне расстроенным почли", а затем "с ожесточеньем меня на правый путь и бранью и презреньем старались обратить". Здесь снова появляется тема "безумия" в том же точно смысле, как и прежде. (Сравните с темой "Конфутатис" смятения - в "Реквиеме" Моцарта!) Странник не хочет внять "разумным" доводам и советам ближних:
...Но я, не внемля им,
Все плакал и вздыхал, унынием тесним.
И наконец они от крика утомились
И от меня, махнув рукою, отступились,
Как от безумного, чья речь и дикий плач
Докучны и кому суровый нужен врач.
Странник встречает юношу и изливает ему свою душу:
"...Познай мой жребий злобный:
Я осужден на смерть и позван в суд загробный
И вот о чем крушусь: к суду я не готов,
И смерть меня страшит..."
Не слушая советов, не внимая угрозам и насмешкам, Странник всетаки бежит из обреченного города. Пушкин обреченно остается в Петербурге. В том же 1835 году он переводит из Анакреона такие строки:
Сладкой жизни мне не много
Провожать осталось дней:
Парка счет ведет им строго,
Тартар тени ждет моей.
"Реквием" Пушкина самому себе близился к завершению. Оставалось написать только "Я памятник себе воздвиг нерукотворный...". "Черный человек" незримо следовал за поэтом по пятам.
1836 год начался для Пушкина тремя его попытками (к счастью, неудачными) вызвать на дуэль "обидчиков": молодого графа В. Соллогуба, светского знакомого С. Хлюстина, затем князя Н. Репнина. Поводы для дуэли были совершенно незначительны. Но многолетняя травля сделала поэта необычайно ранимым, болезненно восприимчивым ко всему, в чем он видел малейшее покушение на свою честь, на честь жены. Чем больше он "захлебывался желчью", тем большее удовольствие его недругам доставляло дразнить его, раздувать "чуть затаившийся пожар".
Нет необходимости пересказывать здесь подробно все перипетии преддуэльных месяцев. Об этом уже достаточно много написано. Скажу только о самом главном, на мой взгляд.
К 1836 году в петербургских салонах образовался круг людей, объединившихся в своей ненависти к Пушкину. Министр просвещения Уваров развратник, ханжа, взяточник, на которого Пушкин написал язвительную эпиграмму, графиня Нессельроде - жена министра иностранных дел, княгиня Белосельская - падчерица Бенкендорфа, голландский посланник Геккерн и его приемный сын Дантес - "два негодяя", как окрестило их общее мнение, а также прихвостни Геккерна из числа молодых аристократов, готовые выполнить любое его приказание (в частности, это могли быть князья Иван Гагарин и Петр Долгоруков).
Эта свора, "жадною толпой стоящая у трона", поставила, видимо, себе сознательной целью всячески "дразнить" поэта, терзать его самолюбие, издеваться над ним, сделать его предметом злословия всего "высшего общества". Для этого все годилось в дело, использовался любой случай:
выход очередного номера "Современника", редактором которого был Пушкин, новые произведения поэта, которые тотчас же подвергались хуле и злобному освистанию, - а главным образом, семейные его дела. Болезнь и смерть матери поэта Надежды Осиповны породили сплетни о черствости, холодности, эгоизме Пушкина и его молодой жены. Назойливые ухаживания царя за Натальей Николаевной (тот вел себя, по словам поэта, как "офицеришка") дали богатую пищу для толков и пересудов в салонах придворных дам.
Заметив интерес Дантеса к Наталье Николаевне, вельможная свора оживилась: зрелище обещало быть увлекательным. Теперь для каждого нашлось дело: сводничать, интриговать, "подогревать" Дантеса, уговаривать Наталью Николаевну пожалеть "умирающего от любви" молодого человека, чернить ее мужа и от души потешаться над этим "бешеным ревнивцем", который, право же, так смешон в своей бессильной ярости. А мог бы быть еще более смешон в роли рогоносца.
Более всех старался Геккерн. Он дошел до того, что предлагал Наталье Николаевне бежать с Дантесом. Вскоре Пушкин и его друзья получили анонимный пасквиль, который производил поэта в рогоносцы, намекая на имеющую якобы место связь его жены с Николаем.
В составлении пасквиля так или иначе был замешан, очевидно, весь круг Уварова - Нессельроде, но вдохновителем тут был, скорее всего, Геккерн, а в качестве исполнителей подозревались Гагарин и Долгоруков, особенно последний [ Выдающийся пушкиновед П. Е. Щеголев еще в 1927 году попросил судебного эксперта А. А. Салькова провести графологический анализ двух сохранившихся экземпляров пасквиля. Эксперт дал уверенное заключение, что оба экземпляра написаны рукой Долгорукова. В последнее время была сделана попытка опровергнуть этот вывод в результате повторной экспертизы, проведенной в 1974 году. Участники этого исследования, С. А. Ципелюк и Г. Р. Богачкина, исходили, пожалуй, из предвзятого мнения: такой человек, как П. Долгоруков, сотрудничавший в "Колоколе" Герцена, не мог-де написать пасквиль. Герцен действительно привлекал Долгорукова к сотрудничеству, но единомышленниками они никогда не были. Князь Долгоруков вел в эмигрантской печати желчную кампанию против дома Романовых, поднимал на щит декабристов, но делал он это, преследуя свои собственные интересы обиженного и обойденного вельможи. По многочисленным отзывам современников, личность эта в нравственном отношении была достаточно грязная.
В конце концов, не так уж важно, чьей именно рукой написан пасквиль, приведший к гибели Пушкина. Это мог сделать, например, грамотный лакей под диктовку хозяина.
Что касается П. Долгорукова, то остается несомненным, что он в 1836 году был близок к Геккерну и Дантесу и так или иначе был причастен к травле поэта. Имеется, например, свидетельство, что Долгоруков на одном из вечеров, стоя позади Пушкина, "подымал вверх пальцы, растопыривая их рогами". - Г. В.].
Пасквилянты знали, что делали, били наверняка, они постарались, чтобы честь поэта и его жены была замарана густым дегтем, который не отмыть ничем, кроме крови. Был расчет и на то, чтобы столкнуть поэта с Николаем. Пушкин, однако, догадался, кто стоит за пасквилем. Он не сомневался, что это дело рук Геккерна и его подручных.
Найденные в Тагиле накануне Великой Отечественной войны письма семейства Карамзиных воссоздают картину того, как невыразимо страдал поэт последние три месяца своей жизни после получения пасквиля.
29 декабря Софья Николаевна, дочь историка, описала один из светских приемов, на котором были Дантес и "...мрачный, как ночь, нахмуренный, как Юпитер во гневе, Пушкин...". Последний "прерывал свое угрюмое и стеснительное молчание лишь редкими, короткими, ироническими, отрывистыми словами и, время от времени, демоническим смехом"52.
Другая дочь историка, Екатерина Николаевна, вернувшись из деревни после долгого отсутствия, была поражена "лихорадочным состоянием" Пушкина и "какими-то судорожными движениями, которые начинались в его лице и во всем теле при появлении будущего убийцы". В день дуэли Софья Николаевна делает такую запись: "В воскресенье у Катрин было большое собрание без танцев: Пушкины, Геккерны (имеется в виду Дантес и его молодая жена, сестра Натальи Николаевны. - Г. В.), которые продолжают разыгрывать свою сентиментальную комедию, к удовольствию общества. Пушкин скрежещет зубами и принимает свое всегдашнее выражение тигра, Натали опускает глаза и краснеет под жарким и долгим взглядом своего зятя, - это начинает становиться чем-то большим обыкновенной безнравственности..."52 Поведение поэта даже друзьям его казалось "смешным", и они жалели "бедного Дантеса". Едва Пушкин появлялся на балу или на вечере, как сейчас же становился объектом бесцеремонного разглядывания, шушуканья, злословия. Если он бывал весел, то говорилось, что это наигранно.
Если озабочен и сумрачен, то публика многозначительно переглядывалась, перемигивалась... А "бедный Дантес", будучи новобрачным, продолжал на потеху всем светским сплетницам и придворным интриганам волочиться за Натальей Николаевной.
Вокруг затравленного Пушкина все веселилось, смеялось, шутило.
В этом шумном, зловеще мажорном круговороте как-то объединились и недруги и те, кого он считал друзьями. Карамзины дружно утешали Дантеса.
Жуковский и Вяземские махнули на строптивого поэта рукой, они отказывались его понимать. У края "смертной бездны" поэт остался, в сущности, один. Совсем один. Некому было даже излить душу.
Что ж?.. Веселитесь... - он мучений Последних вынести не мог...
Выносить это дальше у Пушкина не было сил. Надо было кончать разом. 26 января 1837 года он пишет оскорбительное письмо Геккерну, где воздает подлецу по заслугам. Дантес посылает поэту вызов, и на следующий день на Черной речке, в предместье Петербурга, происходит дуэль.
Удачной для поэта эта дуэль быть не могла. Если бы он убил Дантеса и остался жив, вся светская чернь ополчилась бы против него. Я уж не говорю о том, что Николай, который внимательно следил за "адскими кознями" вокруг Пушкина и сам им способствовал, не упустил бы случая уничтожить поэта если не физически, то морально.
Идя на дуэль, он жаждал отомстить за честь жены, но готов был умереть и сам. За несколько дней до дуэли он говорил баронессе Вревской о намерении искать смерти. После ранения, лежа в карете, Пушкин сказал своему секунданту Данзасу: "Кажется, это серьезно. Послушай: если Арендт найдет мою рану смертельной, ты мне это скажешь. Меня не испугаешь. Я жить не хочу".
Гибели Пушкина втайне хотели и Николай с Бенкендорфом. Шеф жандармов знал о дуэли, но, по некоторым свидетельствам, намеренно послал своих людей в другую сторону.
После смерти поэта Николай на просьбу Жуковского сопроводить "милости" семье Пушкина специальным царским рескриптом ответил отказом, сказав Жуковскому: "Пушкина мы насилу заставили умереть, как христианина".
Смерть поэта словно разделила Россию на два противоположных лагеря. В то время как в позолоченных салонах и раздушенных будуарах продолжали поносить память поэта, остальная читающая Россия содрогалась в рыданиях. К его гробу нескончаемой чередой шли студенты, офицеры, чиновники, ремесленники, крестьяне. На лицах многих были слезы.
Столь бурное изъявление народной скорби удивляло иностранных наблюдателей.
Прусский посланник при русском дворе Либерман доносил своему правительству: "Смерть Пушкина представляется здесь как несравнимая потеря для страны, как общественное бедствие. Национальное самолюбие возбуждено тем сильнее, что враг, переживший поэта, - иноземного происхождения. Громко кричат о том, что было бы невыносимо, чтобы французы могли безнаказанно убить человека, с которым исчезла одна из самых светлых национальных слав. Эти чувства проявились уже во время похоронных церемоний по греческому обряду, которые имели место сначала в квартире покойного, а потом на торжественном богослужении, которое было совершено с величайшей торжественностью в придворной Конюшенной церкви, на котором почли долгом присутствовать многие члены дипломатического корпуса. Думают, что со времени смерти Пушкина и до перенесения его праха в церковь в его доме перебывало до 50 000 лиц всех состояний, многие корпорации просили о разрешении нести останки умершего.
Шел даже вопрос о том, чтобы отпрячь лошадей траурной колесницы и предоставить несение тела народу; наконец, демонстрации и овации, вызванные смертью человека, который был известен за величайшего атеиста, достигли такой степени, что власть, опасаясь нарушения общественного порядка, приказала внезапно переменить место, где должны были состояться торжественные похороны, и перенести тело в церковь ночью"2.
По некоторым сведениям, французский посол Барант, знавший цену Пушкину и как поэту и как историку, сравнил "общенародное чувство", вызванное трагедией гибели Пушкина, с тем, "которым одушевлялись русские в 1812 году".
Боль и гнев соединились в сердцах русских.
В церкви, где шло отпевание Пушкина, на паперти навзничь лежал ктото большой в черном, содрогаясь в рыданиях. Это был Вяземский.
В далекой ссылке Кюхельбекер, получив известие о смерти Пушкина, впал в глубокую депрессию и сказал, что отныне он навсегда лишен вдохновения. А Иван Пущин записал: "Кажется, если бы при мне должна была случиться несчастная его история и если б я был на месте К. Данзаса, то роковая пуля встретила бы мою грудь..."3 "Пушкин убит! - восклицал Федор Матюшкин в письме к лицейскому другу. - Яковлев! Как ты это допустил? У какого подлеца поднялась на него рука? Яковлев, Яковлев! Как мог ты это допустить?"2 Лев Пушкин писал отцу: "Эта ужасная новость меня сразила, я, как сумасшедший, не знаю, что делаю и что говорю... Если бы у меня было сто жизней, я все бы их отдал, чтобы выкупить жизнь брата"2.
Россия рыдала. Бенкендорф бдил.
Бенкендорф и Уваров распорядились, чтобы в печати ничего не было опубликовано о смерти поэта. Но заткнуть рот русской литературе жандармам было не по силам. Уже передавались из рук в руки и всюду читались обличительно-огненные лермонтовские стихи, в которых причины гибели поэта описаны удивительно точно. В. Ф. Одоевский, рискуя подвергнуться серьезному наказанию, опубликовал 30 января 1837 года в "Литературных прибавлениях" к журналу "Русский инвалид" такие строки:
"Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в середине своего великого поприща!.. Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно; всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин!
наш поэт! наша радость, наша народная слава!.. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина! К этой мысли нельзя привыкнуть!"
Жуковский, перебирая бумаги только что умершего поэта, обнаружил потрясшие его стихи:
Нет, весь я не умру - душа в заветной лире Мой прах переживет и тленья убежит...
И все шептал их как заклинание, как молитву, как утешение, как реквием...
"...РОССИИ СЕРДЦЕ НЕ ЗАБУДЕТ!"
(ПОЭТЫ И ПИСАТЕЛИ О ПУШКИНЕ)
Ф. Глинка:
О Пушкин, Пушкин! Кто тебя
Учил пленять в стихах чудесных?
Какой из жителей небесных,
Тебя младенцем полюбя,
Лелея, баял в колыбели?
Судьбы и времени седого
Не бойся, молодой певец!
Следы исчезнут поколений,
Но жив талант, бессмертен гений!
Н. Гнедич:
Пушкин, Протей
Гибким твоим языком и волшебством твоих
песнопений!
Уши закрой от похвал и сравнений
Добрых друзей;
Пой, как поешь ты, родной соловей!
Байрона гений, иль Гете, Шекспира
Гений их неба, их нравов, их стран
Ты же, постигнувший таинство русского духа и
мира,
Пой нам по-своему, русский баян!
В. Жуковский:
Он лежал без движенья, как будто по тяжкой работе
Руки свои опустив. Голову тихо склоня,
Долго стоял я над ним один, смотря со вниманьем
Мертвому прямо в глаза; были закрыты глаза,
Было лицо его мне так знакомо, и было заметно,
Что выражалось на нем, - в жизни такого
Мы не видали на этом лице. Не горел вдохновенья
Пламень на нем; не сиял острый ум;
Нет! но какою-то мыслью, глубокой, высокою мыслью
Было объято оно...
М. Лермонтов:
Погиб поэт! - невольник чести
Пал, оклеветанный молвой,
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой!..
Не вынесла душа поэта
Позора мелочных обид,
Восстал он против мнений света
Один, как прежде... и убит!
П. Вяземский:
Вам затвердит одно рыдающий мой стих:
Что яркая звезда с родного небосклона
Внезапно сорвана средь бури роковой,
Что песни лучшие поэзии родной
Внезапно замерли на лире онемелой...
А. Полежаев:
И, друг волшебных сновидений,
Он понял тайну вдохновений,
Глагол всевышнего постиг;
Восстал, как новая стихия,
Могуч, и славен, и велик
И изумленная Россия
Узнала гордый свой язык!
Ф. Тютчев:
Мир, мир тебе, о тень поэта,
Мир светлый праху твоему!..
Назло людскому суесловью,
Велик и свят был жребий твой!..
Ты был богов орган живой,
Но с кровью в жилах... знойной кровью.
Вражду твою пусть тот рассудит,
Кто слышит пролитую кровь...
Тебя ж, как первую любовь,
России сердце не забудет!
Н. Гоголь - П. Плетневу:
...Никакой вести хуже нельзя было получить из России. Все наслаждение моей жизни, все мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним. Ничего не предпринимал я без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его пред собою.
Что скажет он, что заметит он, чему посмеется, чему изречет неразрушимое и вечное одобрение свое, вот что меня только занимало и одушевляло мои силы.
Мирза Фатали Ахундов:
Чертог поэзии украсил Ломоносов,
Но только Пушкин в нем господствует один.
Страну волшебных слов завоевал Державин,
Но только Пушкин в ней державный властелин.
Он смело осушал тот драгоценный кубок,
Что наполнял вином познанья Карамзин.
Пусть Николай царит от Волги до Китая,
Но покорил весь мир лишь Пушкин-исполин.
В. Белинский:
Пушкин принадлежит к вечно живущим и движущимся явлениям, не останавливающимся на той точке, на которой застала их смерть, но продолжающим развиваться в сознании общества. Каждая эпоха произносит о них свое суждение...
А. Герцен:
Пушкин как нельзя более национален и в то же время понятен для иностранцев. Он редко подделывается под народный язык русских песен, он выражает свою мысль такой, какой она возникает у него в уме. Как все великие поэты, он всегда на уровне своего читателя: он растет, становится мрачен, грозен, трагичен; его стих шумит, как море, как лес, волнуемый бурею, но в то же время он ясен, светел, сверкающ, жаждет наслаждений, душевных волнений. Везде русский поэт реален, - в нем нет ничего болезненного, ничего из той преувеличенной психологической патологии, из того абстрактного христианского спиритуализма, которые так часто встречаются у немецких поэтов.
Его муза - не бледное существо, с расстроенными нервами, закутанное в саван, это - женщина горячая, окруженная ореолом здоровья, слишком богатая истинными чувствами, чтобы искать воображаемых, достаточно несчастная, чтобы не выдумывать несчастья искусственные.
В. Бенедиктов:
...Помню я собранья
Под его гостеприимным кровом*
Вечера субботние: рекою
Наплывали гости, и являлся
Он - чернокудрявый, огнеокий,
Пламенный Онегина создатель,
И его веселый, громкий хохот
Часто был шагов его предтечей;
Меткий ум сверкал в его рассказе;
Быстродвижные черты лица
Изменялись непрерывно; губы,
И в молчаньи, жизненным движеньем
Обличали вечную кипучесть
Зоркой мысли. Часто едкой злостью
Острие играющего слова
Оправлял он; но и этой злости
Было прямодушие основой
Благородство творческой души,
Мучимой, тревожимой, язвимой
Низкими явленьями сей жизни.
[* Речь идет о В. А. Жуковском.]
Н. Чернышевский:
...Значение Пушкина неизмеримо велико. Через него разлилось литературное образование на десятки тысяч людей, между тем как до него литературные интересы занимали немногих. Он первый возвел у нас литературу в достоинство национального дела, между тем как прежде она была, по удачному заглавию одного из старинных журналов, "Приятным и полезным препровождением времени" для тесного кружка дилетантов. Он был первым поэтом, который стал в глазах всей русской публики на то высокое место, какое должен занимать в своей стране великий писатель. Вся возможность дальнейшего развития русской литературы была приготовлена и отчасти еще приготовляется Пушкиным.
И. Гончаров:
Пушкин громаден, плодотворен, силен, богат; он для русского искусства то же, что Ломоносов для русского просвещения вообще. Пушкин занял собою всю свою эпоху, сам создал другую, породил школы художников...
В Пушкине кроются все семена и зачатки, из которых развились потом все роды и виды искусства во всех наших художниках, как в Аристотеле крылись семена, зародыши и намеки почти на все последовавшие ветви знания и науки.
В. Сологуб:
Теперь, когда стремлений злоба
Не знает, где искать добра
Проснись, поэзия! пора,
Чтоб Пушкин выступил из гроба!
И. Тургенев (Речь при открытии памятника А. С. Пушкину в Москве):
Сияй же, как он, благородный медный лик, воздвигнутый в самом сердце древней столицы, и гласи грядущим поколениям о нашем праве называться великим народом потому, что среди этого народа родился, в ряду других великих, и такой человек!.. Мы будем надеяться, что всякий наш потомок, с любовью остановившийся перед изваянием Пушкина и понимающий значение этой любви, тем самым докажет, что он, подобно Пушкину, стал более русским и более образованным, более свободным человеком!
А. Майков:
Пушкин! Ты в своих созданьях
Первый нам самим открыл,
Что таится в духе русском
Глубины и свежих сил!
Но, юнейшие в народах,
Мы, узнавшие себя
В первый раз в твоих твореньях,
Мы приветствуем тебя
Нашу гордость - как задаток
Тех чудес, что, может быть,
Нам в расцвете нашем полном
Суждено еще явить!
Ф. Достоевский:
Не понимать русского Пушкина - значит не иметь права называться русским. Он понял русский народ и постиг его назначение в такой глубине и в такой обширности, как никогда и никто.
А. Островский:
Пушкиным восхищались и умнели, восхищаются и умнеют. Наша литература обязана ему своим умственным ростом. И этот рост был так велик, так быстр, что историческая последовательность в развитии литературы и общественного вкуса была, как будто, разрушена, и связь с прошедшим разорвана... Поколение, воспитанное исключительно Пушкиным, когда сознательно оглянулось назад, увидало, что предшественники его и многие его современники для них уже даже не прошедшее, а далекое давнопрошедшее. Вот когда заметно стало, что русская литература в одном человеке выросла на целое столетие.
Л. Толстой:
Чувство красоты развито у него до высшей степени, как ни у кого.
Чем ярче вдохновение, тем больше должно быть кропотливой работы для его исполнения. Мы читаем у Пушкина стихи такие гладкие, такие простые, и нам кажется, что у него так и вылилось это в такую форму. А нам не видно, сколько он употребил труда для того, чтобы вышло так просто и гладко...
Г. Плеханов:
...Пушкин прежде всего такой поэт, для понимания которого необходимо покинуть отвлеченную точку зрения просветителей. Просветителю трудно понять Пушкина. Вот почему Белинский часто несправедлив к нему, несмотря на все свое замечательное художественное чутье.
В. Соловьев:
Пушкинская поэзия есть поэзия по существу и по преимуществу, - не допускающая никакого частного и одностороннего определения. Самая сущность поэзии, - то, что собственно ее составляет, или что поэтично само по себе, - нигде не проявлялась с такою чистотою, как именно у Пушкина...
Поэзия может и должна служить делу истины и добра на земле, - но только посвоему, только своею красотою и ничем другим. Красота уже сама по себе находится в должном соотношении с истиной и добром, как их ощутительное проявление. Следовательно, все действительно поэтичное - значит, прекрасное - будет тем самым содержательно и полезно в лучшем смысле этого слова.
Я не помню времени, когда бы культ его поэзии был мне чужд, не умея читать, я уже много знал из него наизусть, но с годами этот культ только возрастал.
А. Кони:
Горячая любовь к России и вера в нее были у него неразлучны с чувством правды, которое не позволяло ему закрывать глаза на ее недостатки и на чужие достоинства.
Он желал видеть родину сроднившеюся с Западом во всем лучшем, но сохранившею самобытные формы, заключающие все хорошее свое... Гордясь скромностью русского человека и величием всего, что совершено им по почину Петра. Пушкин тем не менее преклонялся перед достоинствами общечеловеческими. Ему был чужд узкий патриотизм, враждебно, надменно или косо смотрящий на все иноземное. Указывая на терпимость к чужому, как на одну из прекрасных сторон простого русского человека, он говорил о необходимости уважения к человечеству и к его благородным стремлениям. "Недостаточно иметь только местные чувства, - говорил он Хомякову, - есть мысли и чувства всеобщие, всемирные..."
Г. Тукай:
Моя душа сходна с твоей, о Пушкин вдохновенный,
Неподражаемый поэт, единый во вселенной!
Как солнце освещает мир, его моря и сушу,
Так всю, до дна, своим стихом ты озарил мне душу.
М. Горький:
...Пушкин первый почувствовал, что литература - национальное дело первостепенной важности, что она выше работы в канцеляриях и службы во дворце, он первый поднял звание литератора на высоту, до него недосягаемую: в его глазах поэт - выразитель всех чувств и дум народа, он призван понять и изобразить все явления жизни.
А. Блок:
Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!
Дай нам руку в непогоду,
Помоги в немой борьбе!
Не твоих ли звуков сладость
Вдохновляла в те года?
Не твоя ли, Пушкин, радость
Окрыляла нас тогда?
С. Есенин:
Мечтая о могучем даре
Того, кто русской стал судьбой,
Стою я на Тверском бульваре,
Стою и говорю с собой.
Блондинистый, почти белесый,
В легендах ставший как туман,
О Александр! Ты был повеса,
Как я сегодня хулиган.
Но эти милые забавы
Не затемнили образ твой,
И в бронзе выкованной славы
Трясешь ты гордой головой.
А я стою, как пред причастьем,
И говорю в ответ тебе:
Я умер бы сейчас от счастья,
Сподобленный такой судьбе...
В смысле формального развития теперь меня тянет все больше к Пушкину.
A. Луначарский:
Пушкин был русской весной, Пушкин был русским утром, Пушкин был русским Адамом. Что сделали в Италии Данте и Петрарка, во Франции - великаны XVII века, в Германии - Лессинг, Шиллер и Гете, то сделал для нас Пушкин... Он много страдал, потому что его чудесный, пламенный, благоуханный гений расцвел в суровой, почти зимней, почти ночной еще России.
...Если сразу, не вдумываясь, кинуть взгляд на творчество Пушкина, то первое, что поразит, это вольность, ясный свет, грация, молодость без конца. Звучат моцартовы менуэты, носится по полотну и вызывает гармоничные образы рафаэлева кисть.
...Великолепно начали мы с Пушкиным. Страшно сложно и глубоко и вместе с тем с какой-то беззаботностью огромной силы.
B. Маяковский:
Пушкина читают сто лет. Не успел ребенок еще родиться, а ему уже читают "Евгения Онегина". Но современники говорили, что от чтения Пушкина скулы болят. До того трудным казался его язык. Это добросовестнейший поэт. Квалифицированный читатель - рабочий, крестьянин, интеллигент - должен знать Пушкина, но не следует впадать в крайности и читать только его. Я лично очень люблю Пушкина и часто упиваюсь отдельными местами "Онегина".
Я знаю, век уж мой измерен,
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днем увижусь я.
Выше этих строчек не бывает. Это предел описания влюбленности.
Андрей Платонов:
Пушкин - природа, непосредственно действующая самым редким своим способом: стихами. Поэтому правда, истина, прекрасное, глубина и тревога у него совпадают автоматически .
Пушкину никогда не удавалось исчерпать себя даже самым великим своим произведением, - и это оставшееся вдохновение, не превращенное прямым образом в данное произведение и все же ощущаемое читателем, действует на нас неотразимо. Истинный поэт после последней точки не падает замертво, а вновь стоит у начала своей работы. У Пушкина окончания произведений похожи на морские горизонты: достигнув их, опять видишь перед собою бесконечное пространство, ограниченное лишь мнимой чертою...
А. Твардовский:
...Земля, где песни так живучи,
Где их слагает и поет
Сам неподкупный, сам могучий,
Сам первый песенник - народ.
Земля такая не могла ведь,
Восстав из долгой тьмы времен,
Родить и нынче гордо славить
Поэта, меньшего, чем он...
Алексей Платонов:
Ты, Пушкин, погляди
На "дикого тунгуза"
Ведь это я - эвенк,
Навек теперь свободный.
Я землякам в колхозе
Стихи твои читаю.
Слова твои звенящие
Над Севером летят...
Б. Пастернак:
Есть в опыте больших поэтов
Черты естественности той,
Что невозможно, их изведав,
Не кончить полной немотой.
В родстве со всем, что есть, уверясь
И знаясь с будущим в быту,
Нельзя не впасть к концу, как в ересь,
В неслыханную простоту.
Но мы пощажены не будем,
Когда ее не утаим.
Она всего нужнее людям,
Но сложное понятней им.
С. Маршак:
Е. Евтушенко:
Как своды античного храма
Души и материи сплав
Пушкинской лирики мрамор
Строен и величав.
Непредставима жизнь без Пушкина.
Она без Пушкина - вдова.
Пока душа не обездушена
и Пушкин в ней - душа жива.
Что толку просто быть писателем?
Он, скипетр перышка держа,
Был той державы основателем,
Чье имя - русская душа.
П. Антокольский:
Что было бы, если бы Пушкин прожил нормальный срок человеческого существования, как Гете или Лев Толстой, и скончался в преклонных годах, в последних десятилетиях прошлого века?
Разве мы можем забыть, что в день рождения Ленина Пушкину шел бы всего семьдесят первый год
Незачем гадать о том, что Пушкин практически сделал бы еще, доживи он до семидесяти лет, что он написал бы. Но зато мы отчетливо знаем, что в громовых раскатах лермонтовской лирики он узнал бы продолжение и развитие самого себя, что в "Мертвых душах" он прочел бы окончательное завершение и воплощение "Истории села Горюхина"; что в бледном лице Раскольникова он увидел бы искаженные черты своего Германна; что грандиозная эпопея "Война и мир" соответствовала бы самым заветным замыслам последних лет его жизни - замыслам такой же исторической эпопеи; что в прозе Тургенева и Чехова он признал бы свою школу, точность своего рисунка, свой синтаксис.
Я. Смеляков:
...Как сердце бедное унять?
Скорей бы пушкинская сила
Его наполнила опять
или совсем остановила.
СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ:
1. Стихотворения сверены по Собранию сочинений А. С. Пушкина в 10-ти т. М., 1974.
Письма и прозаические произведения сверены по Полному собранию сочинений Пушкина в 17-ти т. М.-Л., 1937 - 1949 (АН СССР).
2. Вересаев В. Пушкин и жизни, М., 1936.
3. Пущин И. Записки о Пушкине. М., 1975.
4. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1974.
5. Брюсов В. Мой Пушкин. М.-Л., 1929.
6. Цявловский М. Летопись жизни и творчества Пушкина. М., 1951.
7. Ф. М. Достоевский об искусстве. М., 1973.
8. Вересаев В. В двух планах. М., 1929.
9. Гоголь Н. Полное собрание сочинений. Л., 1940.
10. Мейлах Б. Пушкин и его эпоха. М., 1958.
11. Грот К. Пушкин, его лицейские товарищи и наставники. СПб., 1887.
12. Вересаев В. Спутники Пушкина. М., 1937.
13. Meйлах Б. Жизнь А. Пушкина. Л., 1974.
14. Якушкин И. Записки. М., 1951.
15. "Сын отечества", 1813, No 37, с. 196.
16. Герцен А. Сочинения в 9-ти т. М., 1958.
17. Глинка Ф. Стихотворения. Л., 1961.
18. Рылеев К. Полное собрание сочинений. М., 1971.
19. Кюхельбекер В. Избранные произведения в 2-х т. М.-Л., 1967.
20. Кюхельбекер В. Дневник. М., 1929.
21. Декабристы. Л., 1975.
22. Баратынский Е. Полное собрание сочинений. Л., 1957.
23. Дельниг А. Полное собрание сочинений. М., 1959.
24. Толстой С. Федор Толстой-Американец. М., 1926.
25. Гордин Я. Годы борьбы. "Звезда", 1974, No 6.
26. Тынянов Ю. Пушкин и его современники. М., 1968.
27. Грот К. Пушкинский лицей. СПб., 1901.
28. Жуковский В. Собрание сочинений в 4-х т.-М.-Л., 1960.
29. Белинский В. Статьи о классиках. М., 1973.
30. Карамзин Н. Избранные сочинения в 2-х т. М.-Л., 1964.
31. А. С. Пушкин в русской критике. М., 1953.
32. Цветаева М. Мой Пушкин. М., 1967.
33. Шильдер Н. Император Александр I. СПб., 1903.
34. Тургенев Н. Дневники и письма. Пб., 1921.
35. Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. М., 1951.
36. "Старина и новизна". СПб., 1903.
37. Бартенев П. Рассказы о Пушкине. М.-Л., 1975.
38. "Русский архив", 1903, кн. I, с. 143.
39. Томашевский Б. Пушкин. М.-Л., 1961.
40. Чаадаев П. Сочинения. М., 1963.
41. Свербеев Д. Записки. М., 1899.
42. Томашевский Б. Пушкин и Франция. Л., 1960.
43. Меилах Б. Талисман. М., 1965.
44. Мериме П. Александр Пушкин. М., 1936.
45. Алексеев М. Пушкин. Л., 1972.
46. Кошелев А. Записки. Берлин, 1884.
47. Черейский Л. Пушкин и его окружение. Л., 1976.
48. Вяземский П. Собрание сочинений в 12-ти т. СПб., 1878 - 1896.
49. Чичерин Г. Моцарт. Исследовательский этюд. Л., 1971.
50. Панаева А. Воспоминания. М., 1928.
51. "Русский архив". 1879, No 6, с. 253.
52. Пушкин в письмах Карамзиных. 1836 - 1837 гг. М.-Л., 1960.

domain: design