text:
Фрумкин Константин Григорьевич
Философия и психология фантастики
Настоящая монография рассматривает фантастику не только как вид литературы, но и как феномен культуры и мышления. Автор пытается ответить на вопросы: что такое фантастика, чем она привлекательна для человека, как существование фантастики предопределено человеческими желаниями и какие стратегии объяснения и оправдания фантастических феноменов характерны для современной фантастической литературы. В книге делается попытка выявить значение характерной для фантастики идеи множественности миров. Также в монографии анализируются некоторые бытующие в современной российской фантастике социально-политические парадигмы.
Книга будет представлять интерес для культурологов, философов, филологов, а также для всех, кто интересуется фантастикой.
Оглавление
Введение
Глава 1. Логика фантастического
Понятие фантастики
Фантастика и законы реальности
Фантастика и будущее
Глава 2. Оправдание фантастического
От объяснения к намеку, от намека к умолчанию
Типология фантастических феноменов по стратегии их объяснения
Волшебство и техника
Об эквифинальной магии
Глава 3. Фантастика - свобода - желание
Почему фантастическое интересно?
Фантастика и исполнение желаний
Золотой век
Романтика и фантастика
Тайное богостроительство фэнтези
Проблема избытка свободы
Глава 4. Параллельные реальности
Фантастические миры
Фантастика как альтернатива принципу дешифровки
Множественность миров как условие возможности нонконформизма
Пересечение реальностей: Виктор Пелевин
Глава 5. Фантастика и политика
О криптоисторическом мышлении
Империи и спецслужбы в психологическом измерении
Колонизатор Толкиен
Приложение. Теории чуда в эпоху науки
Чудо как соответствие идеальному
Лосев между Розановым и Флоренским
Чудо и законы природы
Разумная деятельность и случайность
Чудо и магия
Заключение
Введение
Речь в данной работе пойдет о фантастике. Литература об этом предмете достаточно обширна, но обладает известной узостью. Большинство статей и книг, которые существуют по теме "фантастика", говорят исключительно о фантастике в художественной литературе, а среди всех видов литературной фантастики большинство литературоведов обычно интересует научная фантастика.
Все это вполне объяснимо. С точки зрения сюжетности и идейности литература способна на наиболее внятные и развитые артикуляции смысла. Правда, невозможно отрицать бурное развитие фантастической кинематографии, но в сюжетном и идейном аспектах кинематограф является либо вторичным по отношению к литературе, либо практически неотличимым от нее по своей проблематике, поскольку сюжет и идейность фантастического фильма, как правило, заключены в его литературной основе.
Развитие фантастической литературы превратило фантастику из элемента литературных произведений в наименование вида или даже жанра беллетристики. Еще в начале XX века слова "фантастика" в русских словарях и энциклопедиях не присутствовало, и хотя произведений с фантастическими образами и сюжетами было более чем достаточно, теоретики не считали нужным считать фантастичность конституирующим свойством литературного сочинения. Сегодня литературоведы называют как минимум три "узла" фантастики в истории мировой литературы: фантастика фольклора, фантастика романтизма и современная фантастика. О применимости понятия фантастики к мифологии, эпосу или европейской средневековой литературе можно спорить, но и так ясно, что перед нами категория, не привязанная к определенному времени. Как отмечает Татьяна Чернышева, "фантастика не противоречит никакому литературному методу, она может "поступить на службу" и к романтизму, и к реализму, и к модернизму" 1).
Однако ни в фольклоре, ни в романтизме фантастика не выделилась в особую разновидность или даже жанр литературы. И только формирование в конце XIX века научной фантастики привело к тому, что стали говорить о литературных произведениях, фантастических по преимуществу, т. е. не романтических, не мистических, не мифологических, не аллегорических, не символических, а именно фантастических. Так возникло понятие фантастики, которое до сих пор очень часто используется в значении корпуса фантастических текстов. Нет ничего удивительного, что теоретическая мысль интересуется прежде всего фантастикой на материале ее наиболее развитых форм в рамках наиболее насыщенного смыслами искусства.
Следует признать, что преодолеть литературоцентризм фантастоведения не удалось автору данной книги, во всяком случае большая часть приводимых в настоящей работе примеров взята из области литературы. Однако мы беремся утверждать, что та степени общности, которая достигнута нами при разговоре о фантастике, делает эту категорию равно применимой не только к литературе, но и к иным регионам культуры. В принципе, такой подход вполне традиционен. В составленном А. Н. Осиповым справочнике "Фантастика от "А" до "Я"" имеются статьи, посвященные фантастике в кинематографе, мультипликации, балете, опере, театре и живописи, хотя большая часть статей, разумеется, связана с литературой.
Здесь следует сразу оговориться, что в данной работе мы будем понимать фантастику по большей части как особого рода тематическую специфику произведений литературы и искусства. Отношение к фантастическому, как определяемому только на тематике, т.е. предметности произведения искусства, не так уж и нейтрально, во всяком случае оно предполагает два определенных следствия. Прежде всего, привязывая понятие фантастики к содержанию, мы делаем его сравнительно независимым от стилей и эпох искусства, появляется потенциальная возможность выявлять фантастические элементы в культуре едва ли не всех времен и народов. Таким образом, тематическое определение фантастики превращает ее в трансисторическую эстетическую категорию.
Однако универсальность категории "фантастика" ограничена постольку, поскольку в истории литературы и искусства ограничена сама предметность артефактов. Фантастика не существует и не может существовать в той степени, в какой искусство беспредметно, и прежде всего она не существует в рамках произведений искусства, являющихся беспредметными по преимуществу. Фантастика требует для себя субстрата в виде задаваемого произведением искусства виртуального предметного поля, на котором возможно отличие фантастических элементов от правдоподобных. Наличие такого поля отнюдь не является достаточным условием для присутствия фантастики. Но если такого поля нет, то вопрос о ее присутствии не может быть даже поставлен. Это означает, что о фантастике нет смысла говорить применительно к большей части музыки, значительной части живописи (в особенности абстрактной) и некоторых экспериментальных видов литературы. "Фантастогенными" являются большая часть литературы, кинематографа и театра, а также часть живописи и в какой-то степени программно-изобразительная музыка, а также синтетические виды искусства - такие как балет и театр.
Вообще, достаточно надежным критерием "фантастогенности" является способность того или иного вида искусства воплощать литературные фабулы. Именно поэтому в очерченном нами секторе гуманитарный культуры можно выделить обширный подсектор, о котором при размышлении о фантастике приходится говорить в первую очередь. Этот подсектор можно назвать "литературоцентрическим искусством", и к нему относится, во-первых, собственно художественная литература, а во-вторых, все произведения искусства, являющиеся тематически производными от литературных произведений: графические и музыкальные иллюстрации, экранизации, инсценировки и прочее, вплоть до использования образов художественной литературы в прикладном дизайне и рекламных клипах.
Слово "философия" в названии этой книги употребляется по нескольким причинам. Во-первых, как сказано выше, к понятиям "фантастика" и "фантастическое" мы старались подходить как к категории не столько литературоведения, сколько теоретической эстетики, не зависящей от вида искусства. Во-вторых, даже говоря о литературе, мы пытались говорить не столько о последней, сколько о человеческом мышлении, использующем понятие фантастического и находящем свое выражение в произведениях литературы и искусства. Если в мышлении присутствует понятие фантастического - значит данный тип мышления существует на основе мировоззрения, в рамках которого возможно различение фантастического и "настоящего", "правдоподобного". Понятие фантастики не нейтрально по отношению к картине мира, его употребление логически требует признания ряда мировоззренческих предпосылок, часть которых мы и пытались реконструировать с помощью анализа фантастического. Любое уточнение понятия фантастического в качестве следствия требует и уточнения этих мировоззренческих предпосылок. Поэтому любой фантастический образ или сюжет может стать поводом для разговора о важных тенденциях в культуре, причем разговор этот становится тем более интересным, что в наше поле зрения попадают не только определенные взгляды на окружающий мир, но и некие методы намеренной трансформации (искажения) этих взглядов, к тому же, причины и побудительные мотивы того, почему представления о мире подвергаются искажению. Именно поэтому в данную работу включено несколько очерков, отталкивающихся от конкретных современных российских фантастических произведений. В данном случае нас интересовали отнюдь не сами романы и новеллы, которые брались скорее как типичные примеры воплощения определенных идей и мотивов. Но сами эти идеи и мотивы имеют значение не только за пределами выбранных романов, но и за пределами литературы как таковой. В фантастических сюжетах мы видим наглядное изображение определенных методологий мышления (см. главку "О криптоисторическом мышлении"), определенных тенденций в развитии цивилизации (см. главку "Пересечение реальностей: Виктор Пелевин"), типичных психологических комплексов (главка "Тайное богостроительство фэнтези").
Здесь мы подходим к третьему аспекту фантастики, который может быть предметом скорее философии, чем литературоведения. Если какое-то явление существует в культуре, значит это кому-то нужно. Существование фантастики должно отражать некие фундаментальные потребности человека. В частности, до всякого анализа кажется очевидным, что фантастика обслуживает такие важные акты человеческого существования, как "бегство от реальности" и "преодоление реальности" - что бы это ни значило и какой бы смысл ни вкладывать в эти выражения. Человеческие потребности породили цивилизацию, их неудовлетворенность продолжают ее двигать. Фантастика есть элемент цивилизационной динамики - хотя бы потому, что в мечте человеческие потребности удовлетворяются раньше и полнее, чем в результате научно-технического развития. Не имеет смысла подробно описывать те широко известные случаи, когда научная фантастика предсказывает или пытается предсказывать будущие технические или социальные достижения. Но это - лишь наиболее простой и наглядный пример взаимосвязи между применением воображения и эволюцией социума. Такого рода взаимодействия могут осуществляться по достаточно сложным схемам, которые требуют отдельного психологического, культурологического и философского анализа.
Глава 1
Логика фантастического
Понятие фантастики
Фантастика есть изображение фактов и событий, не существовавших в реальной действительности2). Такое определение может поразить своей наивностью, более того - оно может вызвать насмешки со стороны многих, кто знаком с ходом развития литературоведения и философии в XX веке. Главная причина такого отношения заключается в том, что понятие "реальная действительность" в сильнейшей степени себя дискредитировало. Если резюмировать наиболее популярные аргументы против этого понятия, то они сводятся к тому, что границы между реальным и нереальным условны, релятивны и подвижны. К реальному миру нельзя относиться, как к чему-то очевидно и необходимо данному: представления о реальности задаются культурой, эпохой, властью, отдельным индивидуумом, отдельной ситуацией. Слишком многое зависит от того, какую модель реальности избрать и какую процедуру установления истины посчитать уместной в данном случае. Но чтобы защитить это наивное определение фантастики, не стоит спорить со всеми этими аргументами. Как бы не относиться к понятию реальной действительности, понятие фантастического может существовать, только отталкиваясь от него. Следовательно, судьба понятия фантастики должна повторить все сложные перипетии судьбы понятия реальности. Если представления о реальной действительности исторически изменчивы - значит столь же исторически изменчивыми оказываются и представления о фантастике. Но что бы ни говорили о реальном мире в каждый данный момент, фантастика будет представлять собой его дополнение несуществующими, новыми элементами.
Разумеется, один и тот же образ может быть в зависимости от ситуации лишен или награжден статусом фантастического - поскольку, как было сказано, границы реального подвижны. Между фантастическим и не-фантастическим искусством лежит обширная область переходных форм. Сфера мифологии и религии является самым типичным источником сюжетов и мотивов, по поводу которых невозможно прийти к однозначному выводу, относить ли их к области фантастики. Например, видения Сведенборга невозможно безоговорочно классифицировать как фантастические или, наоборот, как нефантастические, поскольку сам автор уверял, что в их основе лежат мистические видения, и нет оснований ему не доверять. Здесь также стоит вспомнить, что Борхес считал и философию, и богословие только изводами фантастической литературы, и в частности называл прекрасным фантастическим произведением учебник протестантского богословия - поскольку в нем говорилось о всемогущем и всеведущем существе. Сегодня мифологические и религиозные сюжеты легко используются в литературной фантастике3).
Но как бы ни был запутан вопрос о том, что такое реальный мир "на самом деле", фантастика всегда может найти твердую почву под ногами, поскольку фантастическое произведение, как правило, создается в условиях, когда вопрос о границах реальности является "заведомо" решенным. Фантаст сознает себя "обманщиком", и поэтому он должен четко определить для себя, в чем он будет обманывать и в каком пункте - отклоняться от реальности. Если балансировать на границе реальности, то граница реальности должна быть определена крайне четко. Даже если фантаст исходит из идеи, что реальность условна, он "заведомо" должен выбрать рабочую гипотезу, рабочую модель реальности чтобы затем от нее отклоняться. Фантастика всегда отталкивается от реальности, и это обстоятельство стало причиной, побудившей Кира Булычева заявить, что существует всего два вида литературы - реалистическая и фантастическая (кстати, в свое время Сергей Залыгин говорил, что в истории литературы существуют две главных линии - реализм и мифология). Разумеется, пространство литературы можно классифицировать по-разному, и обычно приняты более утонченные классификации, но Булычев выразил взгляд на литературу, как она выглядит с точки зрения фантастики: фантастика осознает свое специфическое отличие от других тем искусства именно в своем антиреализме. "Заведомость" выбора концепции реальности делает границы между реальностью и вымыслом более четкими.
Определение фантастического как отклоняющегося от реальностьи делает понятие фантастики логически близким с понятием психопатологии. Безумие часто также связывают с неадекватным, искажающим реальность восприятием окружающего мира, более того - обладание фантастическими представлениями может быть истолковано как симптом психического нездоровья. Грань между нормой и безумием в конечном итоге также оказывается зависимой от того, что психиатры, а также стоящая за ними общественная конвенциальность считают заведомо неправдоподобным. Здесь стоит вспомнить, что слово "фантастика", равно как и слово "фантазия" происходят от имени древнегреческого бога Фантаза - брата бога сна Гипноза, насылающего неотличимые от яви видения (т. е., по сути, галлюцинации).
Правда, определяя фантастику как отклонение от условно заданной реальности, мы немедленно сталкиваемся с вопросом: кто должен задавать реальность, кто выбирает её рабочую концепцию? Автор или читатель фантастического произведения? Идеальной была бы ситуация, в которой читатель (или, говоря шире, реципиент) фантастики обладает сходными с автором критериями отличия вымысла от действительности. В этом случае фантаст и читатель фантастического произведения находятся как бы в сговоре относительно того, какие из воображаемых образов считать фантастическими, а какие - возможными. Из этого следует, что читатель и фантаст должны находиться в более или менее общей культуре, в противном случае статус произведения может неузнаваемо измениться - советский читатель мог бы воспринять "Божественную комедию" Данте как некую разновидность научной фантастики. Последнее замечание сделано вовсе не в порядке сатиры: в статье Владимира Половникова научные теории и научная фантастика обнаруживаются даже у Гомера4). Станислав Лем писал, что в наше время "Государство" Платона тоже вышло бы под этикеткой "фантастика"5). Более того: такой взгляд может считаться прогрессивным, поскольку работает на восстановление диахронного единства мировой культуры. Поэтому А. Ф. Бритиков призывал "взглянуть на сказку с необычной для нее научно-фантастической точки зрения" 6). Если такого рода подходы видятся экстравагантными и с определенной точки зрения неприемлемыми, то это потому, что жанровые определения считаются привязанными к конкретными эпохам и с трудом применяются к литературам иных веков. У каждого места и времени есть свой юмор, который с трудом понимают в иные времена и в иных нациях. Аналогичные трудности возникают при историческом изучении фантастики.
Определение фантастики, опирающееся на конвенциальную норму правдоподобия, приписываемую автору и близким ему по культуре читателям, создает серьезные трудности при оценке фантастичности произведений литературы и искусства прошлых эпох, поскольку такая оценка требует выяснения мнения автора, которое далеко не всегда четко выявлено в ткани самого произведения. По большому счету нет однозначного ответа на вопрос, верили ли создатели народных сказок в крылатых змеев, верил ли Гомер в олимпийских богов и верили ли авторы средневековых "фабулатов" о нечистой силе в то, что с чертом действительно можно встретиться глаза в глаза. Попытка решить эту проблему разобьется не только об нехватку информации, но и о проблематичность дефиниции понятия "вера" - она будет варьироваться как в зависимости от культурной эпохи, так и в зависимости от индивида.
Наиболее темный вопрос истории фантастики - вопрос о фантастичности мифа. По странному стечению обстоятельств, авторы статей "фантастика" в различных справочных изданиях - Б. Михайловский в "Литературной энциклопедии", Р. И. Нуделман в "Краткой литературной энциклопедии", Е.Аксенова в "Словаре литературоведческих терминов" и В. С. Муравьев в "Большой советской энциклопедии" - считают мифологию первой разновидности фантастики. Психолог Теодюль Рибо считал мифы плодом воображения, а фантастическую литературу называл "отголосками мифов".
Однако чаще литературоведы - видимо, от греха подальше - все-таки оставляют мифологию за пределами фантастики. "Архаический мир, - считает Елена Ковтун, - не знает фантастики в собственном смысле слова: для современного ему сознания все в нем представляет собой абсолютную реальность"7).
Поистине "соломоново" решение этой проблемы предложил В. М.Чумаков, который заявил, что в мифах имеется фантастика, но это бессознательная фантастика, в мифах "фантастика не осознается в своем собственном качестве, а предстает в виде реальной данности"8). То есть авторы мифов были фантастами, которые не знали, что они фантасты. Близкого мнения придерживается Б. Михайловский, который отмечает, что образы фантастики ведут свое происхождение от анимистических религиозных и мифологических представлений, но при этом подчеркивает, что "превращением мифов в сказку является в то же время процессом осознания фантастических представлений именно как фантастических"9).
Отказывая мифологии в фантастичности, литературоведы обычно обосновывают свое решение тем, что в рамках мифологического мышления мир является пластичным, в нем все возможно и, значит, никакой фантастики как отклонения от реальности в принципе возникнуть не может. Так, по мнению Юлия Кагарлицкого, фантастика "возникает тогда, тогда нарушилось синкретическое мышление, где реальное и вымышленное, рациональное и духовное неразделимы. Лишь с момента, когда первоначальное единство нарушено и распадается на мозаику вероятного и невероятного, - лишь с того момента начинается формирование фантастики" 10). Однако отсутствие фантастики внутри мифологического мышления не исключает внешней оценки этого мышления как фантастического. Именно так поступает Р. И. Нудельман, заявляющий с исключительной решительностью: "В первобытном синкретическом мышлении всякое представление есть, по сути, фантастический образ, поскольку предметы и явления еще не расчленены - будучи собой, они одновременно являются или могут стать чем-то принципиально, сущностно иным"11).
Совершенно очевидно, что такое мнение имеет право на существование только в том случае, если мы оцениваем мифы на основе нашего сегодняшнего мировоззрения. Не будучи уверенными в правомерности такой оценки, большинство авторов начинают историю фантастики со сказки. В данном пункте фантастоведение заимствовало логику рассуждений у специалистов по фольклору. Последние говорят, что сказка возникла из разложения мифа. Фантастоведы, соответственно, говорят, что разложение мифа породило фантастику (а сказка является ее первой разновидностью). Стоит вспомнить, что по мнению некоторых специалистов (например, американского литературоведа Наторпа Фрая) сказка была первой формой литературы вообще, - а значит литература возникла как фантастика.
Интуитивное понимание того, что авторы прошлого относились к фантастическому совершенно иначе, чем мы, порождает проблему, которую можно было бы назвать проблемой неконтролируемого расширения границ фантастики. Очень многие авторы встают в тупик перед следующей коллизией: формальное определение фантастического как отклонения от действительности, и фантастики как литературы, содержащей фантастическое, заставляет включить в понятие "фантастика" слишком большое количество произведений искусства всех времен и народов, никогда фантастическими не называемых. Об этом очень точно говорил Владимир Березин: "Среди множества точек зрения на фантастическую литературу, родившихся внутри круга писателей и критиков этой самой литературы, существует одно общее мнение - о размытости границ жанра. Когда фантастика - наше все, тогда все - фантастика. Гоголь, разумеется, фантастический писатель, а уж Гофман - наверняка. Фантастами становятся Одоевский и Достоевский, а также Милорад Павич"12).
На эту же проблему натолкнулась попытка определения фантастики, предпринятая братьями Стругацкими. Известные фантасты предложили следующую формулировку: "Фантастика есть отрасль литературы, подчиняющаяся всем общелитературным законам и требованиям, рассматривающая общелитературные проблемы, но характеризующаяся специфическим литературным приемом введением элемента необычайного" 13). Но, дав эту формулу, писатели сразу сделали оговорку, что данное определение - только самое первое, грубое и расплывчатое, поскольку под него подпадет огромное количество произведений, которых не принято называть фантастическими, например, Свифта или Кафки.
Елена Ковтун пыталась решить эту же проблему путем подмены термина "фанатика", термином "необычайное". Свою позицию Ковтун аргументировала тем, что в XX веке ярлык "фантастика" закрепился за сравнительно узким кругом литературных жанров - научной фантастикой и фэнтези. Между тем, историю проявлений необычайного в литературе стоит начинать с Гомера и Апулея, и дальше продолжать через Данте, Кампанеллу и Бальзака14). Однако понятно, что замена термина не снимает существа проблемы.
Сомнения в отношении литературных произведений прошлого в основном порождены тем, что для большинства этих текстов мы не можем констатировать намерение авторов создавать что-то фантастическое. Весьма подробно об этой проблеме говорится в докладе Андрея Шмалько. По его словам, если критерием отличия фантастики считать наличие в тексте элементов нереального, то "...в этом случае писателями-фантастами могу считаться Булгаков, Гоголь, Данте, Гомер, а также сказители былин и рун. Такой подход обнадеживает (две трети мировой литературы не что иное, как фантастика!), однако беда в том, что этот взгляд не признается никем - кроме самих фантастов, и то не всех. Почему? Если отбросить нелюбовь к фантастике как таковой, то можно вычленить несколько весомых аргументов. Главный и наиболее серьезных из них состоит в том, что большинство из указанных и неуказанных авторов не ставили перед собой задачу создавать произведения фантастического жанра. То есть они не писали фантастику, а их читатели, на которых произведения были рассчитаны, относились к ним не как к фантастике" 15).
Проблема действительно существует. Однако хотелось бы обратить внимание, что использовать намерения автора в качестве параметра, как-то характеризующего текст, чрезвычайно сложно - может быть, даже практически невозможно. Мотивы автора как правило, - но далеко не всегда - бывают более или менее ясны, если автор и читатель принадлежат к одной культуре. Ситуация такой культурной близости автора и читателя - территория, на которой фантастика зарождается в ее чистом виде. В этих случаях статус фантастического относят или не относят к вымыслу без всяких оговорок. Но к сожалению, исторически такая ситуация быстро проходит. Рано или поздно читатели, принадлежащие к одной культуре с автором, уходят из жизни, и читателям позднейших эпох приходится самостоятельно выносить вердикты являются ли старинные сюжеты реалистическими. Здесь мы сталкиваемся с той свободой интерпретации, которую несет в себе всякий текст, будучи оторванным от своих контекстов - как от контекста написания, так и от контекста прочтения. Оба контекста предполагаются текстом с высокой степенью неопределенности. Обстоятельства написания и мировоззрения автора представлены в самом тексте скрыто и фрагментарно. Обстоятельства своего прочтения текст задать не в силах в еще большей степени - он может быть прочитан когда угодно и где угодно. Размышляя над старинной легендой, приходится признать, что ответ на вопрос, является ли она фантастичной для нас, может быть дан с большой долей достоверности, в то время как вопрос о том, что по этому поводу думали создатели легенды, скрывается во мраке. Реконструкция мнения старинных или тем более древних авторов может быть только гипотетической и возможна лишь в утонченном научном исследовании. Но зато сопоставление старого сюжета с современным мировоззрением может легко привести к формированию господствующего коллективного мнения. Поэтому стоит признать, что в каждую эпоху и в каждой сравнительно замкнутой культурной среде существуют свои критерии фантастичности, с помощью которых можно оценивать - и оценивают - произведения литературы и искусства любых иных эпох и культур. То есть, стоит признать за каждой эпохой право судить о фантастичности представлений предыдущих эпох и создавать свой собственный реестр фантастических произведений прошлого.
Понимая всю сложность данной проблемы, мы должны ввести различение условной и безусловной фантастики. Безусловной фантастикой, которую можно также называть "чистой фантастикой", или "фантастикой в узком смысле", следует называть сознательное, преднамеренное изображение вымышленных фактов в литературе и искусстве. Под условной фантастикой следует называть все случаи изображения фактов, которые являются фантастическими (вымышленными) с нашей точки зрения, но которые не были или, по крайне мере, могли не быть таковыми с точки зрения их авторов. К условной фантастике следует отнести все случаи, когда намерения авторов фантастического вымысла являются темными и не поддаются однозначной реконструкции.
Предложенный В. М. Чумаковым термин "бессознательная фантастика" кажется нам неудовлетворительным потому, что мы почти никогда не можем сказать, действительно ли создатели мифа (или иного фантастического для нас сюжета) не осознавали его фантастичность. По всей видимости, наиболее распространенным будет случай, когда вопрос о вере автора в реальность передаваемого сообщения будет решаться неоднозначно либо не будет решаться вообще. Автор мифологических представлений коллективен. Мифология развивается во времени, и на каждой стадии отношение к ней меняется. Кроме того, между двумя полюсами - веры и неверия в вымысел - имеется весьма богатый спектр психологический состояний, связанных с разными степенями рефлективности мышления и разными концепциями истинности. Любое из этих психологических состояний может иметь место в какой-либо индивидуальной либо исторической ситуации. В частности, в какой-то степени могут быть вполне резонны замечания Честертона, который говорил, что, с одной стороны, нельзя утверждать, будто древние греки не верили в их мифологию, а с другой стороны, нельзя настаивать, что эта вера была серьезна. Греки "верили" в мифологию, как дети верят в правила игры. Е. Н. Ковтун отмечает, что по мере разложения мифологии, "на протяжении многих веков сохранялось своеобразное состояние "полуверы", когда человеческое сознание допускает, хотя и с оговоркой, существование сверхъестественных явлений" 16). Нет никакой возможности разбираться во всех этих оговорках и нюансах "полуверы" - тем более, что судить о них можно только гипотетически.
Допустим, мифы или сказки создавались не как фантастические сказания, и тогда, в эпоху своего создания, они ими действительно не были. Но мифы и сказки продолжают существовать до наших дней, и в нашей культуре они уже функционируют в качестве фантастических произведений. Плоды творчества древних абсорбируются нашей культурой - достаточно вспомнить, что устная народная сказка в наше время была записана и только таким образом превратилась в разновидность литературы, которую можно рассматривать как литературу фантастическую. Использование мифологических и сказочных мотивов в фэнтези достаточно наглядно показывает, как мифология становится функциональной подсистемой современной фантастики. Наконец, стоит обратить внимание на тот обычно не замечаемый факт, что мы выделяем мифологию в качестве особого и целостного феномена, руководствуясь нашими представлениями о фантастическом. Мы можем придавать мифологии сколь угодно большую познавательную, философскую или иную значимость, можем считать ее протофилософией и протонаукой, мы можем утверждать, что в древности мифы воспринимались как реальность, мы можем вполне согласиться с Мирче Элиаде, заявившим, что миф - это "событие сакральное, значительное, и служащее примером для подражания"17), - но тем не менее, мы относим какой-либо древний сюжет к мифологии именно потому, что с современной точки зрения он воспринимается фантастическим. В противном случае, было бы странным, что к мифологии не отнесено ни одного правдоподобного сюжета. "Миф слагается из вещей, вызывающих удивление" - писал Аристотель18). Сам Элиаде, утверждая, что "миф говорит только о происшедшем реально", но тут же добавляет, что "персонажи мифа - существа сверхъестественные" 19). Если быть до конца откровенным и не считать гуманитарные науки более корректными, чем они есть на самом деле, то мифологию можно определить как совокупность древних сказаний, представляющихся для нашего времени фантастическими.
Итак, понятие фантастики обладает историко-культурной релятивностью, оно зависит от того, кто и когда выносит суждение о фантастичности данного образа или сюжета.
Фантастикой в культуре определенной эпохи считается изображение фактов и событий, не существующих с точки зрения господствующих в данной культуре мнений.
Казалось бы, данное определение является совершенно элементарным, и для тех, кто занимается фантастикой, оно должно относиться к числу азбучных истин, о которых не говорят. Однако литературоведы категорию фантастического практически не разрабатывали. "Не ищите научного понятия о фантастике, т. е. точного раскрытия ее сути, в словарях и энциклопедиях: его нет, - пишет Евгений Тамарченко. - Многое написано о научной фантастике, в особенности в послевоенные годы. Но о научной фантастике (НФ), как правило, говорят, не ответив ясно, какова суть фантастики как фантастики, без видовых эпитетов... Ни в нашей, ни в мировой науке проблема фантастики не поставлена в достаточной мере теоретически" 20). Сам Тамарченко определяет фантастику как нарушение существующих в реальности границ и запретов, как "границу границ", а фантастическое - как "все во всем". Такое истолкование фантастического может быть и весьма резонно, но его скорее стоит рассматривать как интеллектуальный изыск, который был бы уместен на базе более примитивных, но более точных определений фантастического. К счастью, существует изданная Иркутским университетом монография Татьяны Чернышевой "Природа фантастики", являющаяся, безусловно, самым глубоким исследованием природы фантастического в российской теоретической литературе. Интерпретации Чернышевой ставят все точки над "i" с достаточной долей ясности: "Для определения того или иного создания человеческой мысли как фантастического, необходимо учитывать два момента: а) соответствие или, вернее, несоответствие того или иного образа объективной реальности, и б) восприятие его человеческим сознанием в ту или иную эпоху. Поэтому самый безудержный вымысел в мифах мы можем назвать фантастическим только с той оговоркой, что все мифологические события фантастичны только для нас, ибо мы иначе видим окружающий нас мир и нашим представлениям о нем все эти образы и понятия уже не соответствуют"21).
Впрочем, проблема сужения границ фантастики не исчерпывается различением ее условной и безусловной разновидности. Есть еще один аспект, который в современной критике часто носит имя различение понимании фантастики как жанра и как метода.
Проблема, с которой столкнулись и Стругацкие, и Шмалько и другие авторы, увидевшие, что формальное определение фантастики необходимо сузить, заключается, собственного говоря, в том, что они привыкли распространять эпитет "фантастический" на все литературное произведение целиком. В этом случае большие сомнения вызывает, скажем, отнесение к фантастике романа Чингиза Айтматова "И дольше века длится день". То, что роман содержит именно фантастические мотивы, сомнений не вызывает. Космические полеты и встречи с инопланетянами несомненно сознательно вводились автором в ткань романа как фантастические," более того - они фактически были заимствованы из других научно-фантастических произведений. Но, тем не менее, весь роман в целом назвать фантастическим нельзя - хотя бы потому, что фантастические мотивы являются в нем побочными, и большая часть повествования обходится без них. Итак: о фантастичности отдельных мотивов романа можно судить с уверенностью, но при попытке диагностировать фантастичность всего романа в целом немедленно возникают непреодолимые сомнения.
В современной литературной критике принято различать понимание фантастики как жанра и как метода. Речь идет именно об этом - жанр характеризует целое литературное произведение, в то время как метод может использоваться в самых разных жанрах наряду с прочими. Границы жанра не могут быть чрезмерно широкими. Об этом говорит Цветан Тодоров: "Невозможно себе представить жанр, охватывающий все произведения, содержащие сверхъестественное, в таком жанре оказались бы произведения Гомера и Шекспира, Сервантеса и Гете. Сверхъестественное не характеризует ближайшим образом эти произведения, объем этого понятия шире"22). Однако сказанное Тодоровым не означает, что мы вообще не можем выделить сверхъестественное, содержащееся во всех этих произведениях. Смысл понятия фантастики становится гораздо более ясным и непротиворечивым, если предмет этого понятия ограничить тем самым "элементом необычайного", который вводится в те или иные литературные произведения. Если данный элемент становится в эстетической системе центральный, то он окрашивает весь текст в фантастические тона, и тогда обо всем тексте можно говорить как о фантастическом. Следовало бы вполне согласиться с мнением Ю. И. Кагарлицкого, утверждавшего, что о фантастической литературе следует говорить, только если "фантастическому образу или фантастической идее подчиняется все в произведении"23). В принципе, исходя примерно из этого же критерия, В. М. Чумаков ввел различение "формальной" и "содержательной" фантастики24). Под "формальной фантастикой" Чумаков понимает произведения таких писателей, как Гоголя, Салтыкова-Щедрина или Брехта в которых фантастический элемент выполняет подчиненную по отношению к общелитературным задачам роль, например, функцию усиления экспрессивности. По сути, это означает, что мы в рамках художественной литературы должны различать "фантастику" и "фантастическую литературу". Под фантастической литературой следует понимать то, что Чумаков называет "содержательной фантастикой", т.е. корпус текстов, которых можно по введенному Кагарлицким критерию отнести к фантастическим, текстов, в чьей поэтике фантастическое занимает доминирующее положение. Фантастика представляет собой более широкое понятие - это совокупность фантастических элементов, используемых в произведениях искусства и литературы, в том числе и нефантастической литературы.
Конечно, измерить степени "центральности" фантастического в поэтической структуре произведения бывает далеко не всегда возможно, и четко разграничить "формальную" и "содержательную" фантастику нельзя, в этом вопросе по факту приходится руководствоваться сложившимися в истории литературы маркерами литературных течений. Зато выделять фантастическое на микроуровне, т. е. оценивать фантастичность отдельных образов, идей или других элементов текста можно с гораздо большей определенностью - особенно, если помнить, что не бывает фантастического самого по себе - оно возникает только при сопоставлении с конкретным взглядом на мир, который нужно иметь смелость выбрать.
Нам представляется, что введенное Чумаковым различение "формальной" и "содержательной" фантастики в сочетании с введенным выше различением фантастики условной и безусловной вполне удовлетворительно разрешает трудности, связанные с границами жанра. Чтобы фантастика существовала не только как метод, но и как жанр, т. е. чтобы она была характеристикой целостных художественных произведений, а не отдельных пластов в них, необходимо выполнение двух условий: чтобы фантастическое изначально замышлялось автором как вымысел, не соответствующий реальности, и чтобы фантастическое сознательно позиционировалось автором как приковывающий внимание эстетический центр произведения. Если воспользоваться уже введенной нами терминологией, сказанное означает: фантастика становится жанром, когда является безусловной и содержательной. Безусловная содержательная фантастика - фантастика в чистом виде. в узком смысле. Во всех остальных случаях мы имеем дело с "фантастикой в широком смысле", т. е. с периферийными экземплярами обозначаемого этим понятием класса феноменов.
В завершении это главы мы бы хотели остановиться на вопросе, вызывающем довольно значительные трудности при литературоведческом анализе - это на вопросе соотношения фантастики с аллегоричностью. Литературоведческие представления о фантастическом возникли на основе анализа сложившихся жанров современной фантастики. Именно поэтому аналитическая мысль часто заходит в тупик, когда ей приходится сталкиваться с более ранними формами литературы, которые неотличимы от фантастики при любом более или менее формальном определении последней, но обладают очень серьезными жанровыми отличиями от нее. Наиболее частый пример такого сходства-различия - это басни, притчи, и любые другие литературные жанры, в которых причудливость образов и сюжетов объясняется задачами иносказания или метафоры.
По мнению Цветана Тодорова, если фантастическое объясняется просто как метафора или аллегория неких реалий, значит оно уже не фантастическое. Мнение это разделяют многие пишущие о фантастике авторы. Например, Александр Осипов считает, что "от фантастики следует отличать художественную условность, которая в чем-то близка фантастике, но использует метафорический строй условных образов и символов, чаще всего в иносказательном качестве"25).
Мы позволим себе не согласиться с этим коллективным мнением. Свойство аллегоричности относится не столько к содержанию текста, сколько к отношению этого содержания к действительности, которое оценивается в рамках интерпретации, являющейся вторичной по отношению к непосредственному восприятию текста. Вторичность интерпретации хорошо видна даже в композиции текста басни: отдельно от основного текста в баснях помещается мораль, которая помогает расшифровывать иносказательность. Аллегорический смысл невозможен без буквального, который всегда выступает перед читателем раньше аллегорического. Сначала мы видим сюжет басни, и только потом вычисляем его моральное, иносказательное значение. У любой аллегории есть буквальное содержание, у которого хотя бы в минимальной степени имеется момент самодостаточности, и в силу этого буквальное содержание аллегории можно рассматривать как фантастический сюжет. Басни Эзопа, Лафонтена или Крылова это, не в последнюю очередь, просто истории про говорящих животных. Конечно, может быть, басню нельзя назвать фантастическим произведением, но это произведения с фантастическими элементами. Что же касается собственно фантастики, то очень часто фантастические произведения интерпретируются как более или менее сложные метафоры действительности. Правда, применительно к научной фантастике об этом обычно забывают, о чем вполне резонно говорит А. Ф. Бритиков: "И ученые и литераторы зачастую отказываются понять метафоричность, условность научно-фантастической идеи, хотя прекрасно сознают условность художественного образа в литературе реалистической"26). Для сатирической фантастики это очевидно. Натаниэль Готорн был склонен истолковывать свои фантастические новеллы в морально-аллегорическом ключе, за что был критикуем Борхесом, считавшим, что новеллы Готорна от этого только проигрывают. Братья Стругацкие говорили, что фантастические образы для них - лишь "вешалки", на которые они вешают рассуждения о проблемах, представляющихся им действительно важными. Александр Грин, как следует из воспоминаний современников, обижался, когда его произведения называли фантастическими, требовал, чтобы их считали символическими, объяснял, что полет человека в романе "Блистающий мир" - лишь символ полета души. Исключать на этом основании творчество Грина из общего корпуса российской фантастической литературы - значит создавать крайне искусственную классификацию.
В чем собственно различие между научно-фантастическим рассказом и басней? В рассказе содержится условная попытка обмануть читателя, заверить его, что прописываемые в рассказе события возможны. Скрытой теоретической предпосылкой для такого "заверения" служит иллюзия того, что фантаст, выводя фантастическое допущение, все последствия его выводит, руководствуясь более или менее верными представлениями о существующих в реальности причинно-следственных связях. Между тем баснописец не только свои образы, но и все последствия из них выводит из законов той реальности, которая является предметом иносказания. Воз в басне Крылова о лебеде, раке и щуке не может сдвинуться с места не потому, что у трех животных не хватает тягловой силы, и не потому, что у них неправильно складываются "векторы силы", а потому что таково моралите, которое иллюстрируется Крыловым, и басня бы отнюдь не проиграла, даже если бы физик доказал, что воз при такой раскладке должен двигаться. Но что из всего этого следует? Да, басня не является научно-фантастическим жанром. Но не стоит забывать, что и в научной фантастике писатель пользуется полной свободой при выведении следствий из фантастических допущений. Ни писатель, ни читатель не являются "демонами Лапласа", для которого развитие событий однозначно предопределено по законам механики. А значит, строя причинно-следственные цепочки, фантаст может руководствоваться самыми разными мотивами - во-первых, самыми разными представлениями о физической причинности, а во-вторых, соображениями моральными или политическими, т. е. теми же, что и баснописец. С этой точки зрения научная фантастика оказывается видом литературы, более свободным и богатым, чем басня, и в известных условиях научно-фантастический рассказ может, по сути, быть притчей, т. е. быть по своему моральному смыслу родственником басни. С другой стороны, баснописец для вящей убедительности вполне может использовать правильно понятую физическую причинность - в конце концов, пресловутый воз действительно не должен двигаться при описанных Крыловым условиях. Вообще в басне может возникать сложная система взаимооднозначных соответствий между буквально описываемыми событиями, следующими друг за другом вследствие естественной причинности и их моральными аналогами, имеющими собственную специфическую, - но аналогичную связь. Таким образом, два вида причинности - естественный и моральный могут присутствовать как в тексте басни, так и в тексте фантастического рассказа в любых пропорциях. Границу между двумя родами литературы по этому критерию провести невозможно.
Конечно, следует еще раз повторить: не следует считать басню Крылова или иную построенную на фантастичных аллегориях притчу произведением "фантастическим". Басня - особый жанр, но она содержит фантастические элементы, и на этом основании может быть отнесена - по классификации Чумакова - к "формальной" фантастике. А вообще фантастическое может выполнять роль иносказания как в собственно фантастическом, так и в "формально-фантастическом" произведении.
Фантастика и законы реальности
Фантастика, по словам Чернышевой, есть "некая деформация действительности". Это толкование сближает понятие фантастики с понятием воображения - особенно, если мы согласимся с мнением Сергея Рубинштейна и Эвальда Ильенкова о том, что любое воображение предмета есть одновременно его преображение. По определению психолога Лады Коршуновой, "воображение это образы предметов, которые ранее, полностью или частично не воспринимались человеком"27). В свете этого понимания воображения фантастическое можно определить как воплощение воображаемого в литературе или искусстве. Но, произнеся это, мы сразу обнаруживаем, что с нашим пониманием фантастики что-то не в порядке. У фантастики не может быть монополии на воображение. И данное нами выше определение фантастики, и толкования Т. А. Чернышевой нельзя назвать удовлетворительными по той смешной причине, что собственно в любом художественном произведении изображаются события, которых на самом деле, в реальности не было - причем не было, опять-таки, "заведомо". Все художественные, - а отнюдь не только фантастические - произведения воплощают плоды воображения автора. В основе художественной литературы лежит художественный вымысел, который отличает ее от литературы документальной. Это обстоятельство даже заставило Михаила Нехорошева заявить, что всякую словесность можно считать фантастической, поскольку она порождена воображением автора28). Однако, если рассуждать в этом направлении, то можно прийти к выводу, что не только литературная, но вообще любая условность, и любая используемая в социальной жизни интерпретация или оценка также являются фантастическими, поскольку возникают не без участия фантазии. Именно к такому выводу приходит американский философ Джон Дьюи, который пишет, что "если позволить себе некоторую вольность в толковании слова "фантазия", можно позволить без всякого преувеличения сказать, что человек, за исключением тех редких моментов, когда он действительно занят каким-то трудом, полностью живет в мире фантазий, а не фактов, в фантастическом мире, построенном вокруг человеческих желаний и наполненном плодами его успехов и неудач"29). Необходимо, как минимум, провести границу между двумя типами вымысла: художественным и фантастическим.
Самый первый и наивный ответ на этот вопрос заключается в том, что реалистическое художественное произведение описывает события, которые не были, но могли бы случиться. Еще Иннокентий Анненский писал: "Что такое фантастическое? Вымышленное, чего не бывает и не может быть"30). Кстати, некоторые психологи выделяют способность представлять то, что не может быть, в особую разновидность воображения. Например, Лада Коршунова предлагает различать понятия "воображение" и "фантазию", отмечая, что "фантазия продуцирует то, что не существует, а подчас и не может существовать"31). В свете этого определения фантастика представляет собой воплощение не воображения вообще, но той его разновидности, которую Коршунова называет фантазией.
Из вышесказанного вытекает, что при рассуждении о художественном реализме мы должны вводить представления об управляющих бытием закономерностях, которые имеют большую степень обязательности и необходимости, чем единичные события. Единичные события, порожденные художественным вымыслом, не имеют места в реальности, - но не противоречат общим закономерностям бытия и, следовательно, возможны в рамках этих закономерностей. Вера в такие закономерности - жесткие сами по себе, но либеральные по отношению к различным возможным в их рамках фактам - заложена в самой идее художественного произведения. Впрочем, размышляя о различии реализма и фантастики, более точно говорить не о закономерностях, а о категориях фактов. Поскольку фантастическое в равной степени возникает при нарушении законов физики, при создании животных, неизвестных биологии, и при описании событий, не соответствующих представлениям истории, есть основания говорить, что при определении фантастического можно вообще обойтись без категории "закономерности". Конечно, очень многие авторы говорят, что фантастическое - это то, что противоречит законам природы, т. е. "сверх-естественное". Например, Е. Тамарченко пишет, что "Фантастическое начинается на границе законов природы, и фантастика существует постольку, поскольку она выходит за эти границы и не покрывается логической мотивацией и объяснением"32). Однако понятие "законы природы" - понятие сравнительно позднее. В конце концов, даже естественные науки прежде всего имеют дело с феноменами, в которых они только пытаются выявить закономерности - и далеко не всегда успешно. Феномен, противоречащий известным науке законам, не считался бы фантастическим, если бы о нем было точно известно, что он существует, и тем более, если бы он встречался достаточно часто. Привычное может также хорошо, как и закономерное, выполнять по отношению к фантастическому роль антитезиса. Существование свифтовских лилипутов противоречит не законам природы, а только данным науки, т. е. таких маленьких людей нигде еще не встречали. Это обстоятельство заставило Толкиена потребовать исключить произведения Свифта из категории "волшебной сказки" - поскольку в лилипутах, кроме роста, нет ничего необычного. И мышление людей донаучной эры, и мышление массового читателя, к которому обращаются фантасты, оперирует не столько представлениями о закономерностях, сколько разрядами сходных между собой фактов, которые либо встречаются, либо не встречаются. Для конституирования фантастического не обязательно знать о закономерностях - достаточно отличать встречающиеся типы событий от еще невиданных. Представление о нарушении закономерностей есть только одна из возможных, хотя и очень характерных для нашего времени интерпретаций новых, вымышленных типов фактов. Представление о встречающейся в окружающем мире категории аналогичных фактов, с одной стороны, более первично, чем представление о закономерности природы, и, с другой стороны, вполне достаточно для создания понятия фантастики.
Вымышленные реалистические факты не существуют "на самом деле", - но они относятся к реальным категориям, т. е. ко множествам аналогичных - и при этом существующих - фактов. В отличие от этого, фантастические факты не просто не существуют - их "не бывает", т. е. они относятся к несуществующим категориям. Введение в дискурс какого либо фантастического факта одновременно оборачивается введением представления о целом множестве аналогичных и не существующих фактов. Таким образом, граница между художественным реализмом и фантастикой пролегает примерно там, где лежит граница между единичными фактами и объединяющими их общими категориями. Постельная сцена, изображенная в любовном романе, нигде и никогда не имела места, - но вообще постельные сцены происходят во множестве и повсеместно. Однако кентавров не бывает вообще, волшебников не бывает вообще, телепортации не бывает вообще, межзвездных полетов не бывает вообще - не как фактов, а как типов фактов. Фантастическое событие не просто не существует не существуют и любые аналогичные ему события. Данное различие обнаруживается даже на уровне слов. Все важнейшие понятия, используемые в реалистических художественных произведениях - например, "свадьба", "сражение", "удаление зуба" - возникли из обобщения реально происходящих в окружающей нас действительности событий, хотя конкретные изображенные литературой свадьбы, сражения и удаления зубов являются вымышленными. Для изображения никогда не происходившей свадьбы писатель использует слово "свадьба", равно относимое к любым свадьбам, в том числе и самым настоящим. Конструируя вымышленные события, писатель использует также взятые из реальной действительности слова, и нереальными эти события оказываются только потому, что писатель намекает на некие время и место их прохождения, - а их-то как раз и не было. То есть нефантастическое вымышленное событие не реально по своему месту и времени, но реально по своему типу - что и выражается в ординарности используемых для его изображения слов. В противоположность этому сказочная и фантастическая литература породила специальную фантастическую, т. е. чисто литературную либо фольклорную - терминологию: "оборотень", "вампир", "джин", "телекинез", "бластер", "марсианин", "гиперболоид". Особость фантастических слов показывает, что фантастические события не существуют не только по своему хронотопу, но и по своему типу.
Итак: фантастикой называют изображения фактов, которые с точки зрения характерных для данной культуры представлений не просто не существуют или не существовали, но и не могли существовать, поскольку в реальной действительности вообще не существует фактов данного типа (данной категории). Говоря короче (и, следовательно, чуть менее точно), фантастикой мы называем изображение фактов и событий, противоречащих известным нам закономерностям бытия. Видимо, именно это имел в виду Толкиен, когда говорил, что "фантастика имеет дело с образами того, чего не только "на самом деле нет", но и вообще нельзя обнаружить в нашем мире, во всяком случае, считается, что нельзя"33). Большой энциклопедический словарь (БЭС), давая определение понятия фантастики, выражает примерно эту же мысль в следующих словах: "изображение действительности, при которой на основе реальных представлений создается логически несовместимая с ними картина Вселенной". С точки зрения сказанного нами, определение это представляется достаточно удачным: тезис о "логической несовместимости" фантастических и реальных представлений подчеркивает их различие на уровне категорий, а тезис о том, что фантастика возникает "на основе реальных представлений", указывает, что фантастика самоопределяется, только постоянно отталкиваясь от того, что она считает реальной действительностью. С точки зрения закономерностей фантастику определял также французский литературовед Роже Кайуа, который писал: "Всякое фантастическое - это нарушение признанного порядка, вторжение недопустимого в неизменную закономерность повседневности" 34).
Впрочем, и это определение нельзя считать окончательным и беспроблемным, оно, безусловно, может вызвать ряд вполне резонных возражений.
Первая группа возражений связана с тем, что в нефантастических произведениях часто можно встретить нелепости и допущения, которые никому не придет в голову считать фантастическими, но которые, тем не менее, строго говоря совершенно невозможны в нашей Вселенной. Например, Робинзон Крузо, чтобы доплыть до затонувшего корабля, раздевается догола, - а затем на самом корабле набивает карманы сухарями. Очень часто писатели не разбираются хорошо в промышленности, медицине или науке - и соответственно, когда пишут об этих вещах, допускают различные ошибки. Время в самых что ни на есть реалистических литературных произведениях (например "Вишневом саде" Чехова) то сжимается, то растягивается вопреки здравому смыслу.
Справиться с данной трудностью довольно просто, если мы говорим о "безусловной фантастике", т. е. такой, которую сами авторы осознают как фантастику. В этом случае мы можем прибегнуть к ссылке на уже упоминавшийся сговор писателя и читателя. Фантастика возникает лишь тогда, когда писатель сознательно и намеренно отталкивается от реальности, причем и для него, и для читателя это отталкивание ценностно значимо. Ошибки и допущения, имеющиеся в обычных литературных произведениях, первоначально не были рассчитаны на то, чтобы на них акцентировалось внимание - в противном случае эти допущения приобрели бы статус фантастических допущений. Литературный критик, который обнаружил ошибку с карманами у Даниэля Дефо, как бы изменил первоначальную композицию "Робинзона Крузо", поскольку вынес на первый план тот элемент, обращать внимание на который первоначально не предполагалось.
Невозможное (с чьей-то точки зрения) событие может появиться в литературном произведении из-за множества разных причин - вследствие или невежества автора, или его пристрастности, или его особых религиозных взглядов, или просто по небрежности, или в результате некритического заимствования из неподходящих источников. Но, как заметил Всеволод Ревич, фантастика "может быть антинаучной, может быть даже сапогами всмятку, но лишь в том случае, если таков замысел автора, а не демонстрация его невежества"35). Например, в вышедшем в 1946 году рассказе М.Лейнстера "Первый контакт" встреча землян с инопланетянами происходит в районе центральной звезды Крабовидной туманности, которая - в соответствии с представлениями астрономов 40-х годов - названа "белым карликом". Впоследствии астрономия установила, что упомянутое светило - не "белый карлик", а нейтронная звезда. Но, разумеется, никому не приходит в голову именно этот аспект рассказа считать фантастическим. К тому же и автор, и критик могут обладать просто разными взглядами на то, что бывает и чего не бывает. Материалист может воспринимать как нереалистический роман, в котором описываются чудеса, происходящие на спиритическом сеансе - хотя сам автор может быть убежден, что такие феномены бывают и что он сам неоднократно был их свидетелем. Вообще, паранормальные и экстрасенсорные явления постоянно создают такого рода пограничные ситуации. Реалистический роман, написанный знатоком биоэнергетического целительства, может многими восприниматься как совершенно фантастический. Но фантастическое вводится в литературное произведение для того, чтобы ему удивлялись, и следовательно, оно не может находиться вне поля внимания автора. Фантастика всегда преднамеренна хотя бы потому, что она требует от автора продумывания вопроса о том, какова реальность, что в ней бывает и чего не бывает. Фантастический элемент, даже когда он является в сюжете вспомогательным средством, всегда так или иначе ценен и для автора, и для находящегося с ним в тайном сговоре читателя. В этой связи представляет интерес определение, даваемое Б. Михайловским: фантастика - это "ясно ощущаемое художником нарушение естественных форм, причинных связей, закономерностей природы" 36). Очень важно, что нарушение художником законов природы должно быть именно "ясно ощущаться" - никакие сомнения в случае безусловной фантастики неуместны.
Разговоры о карманах Робинзона Крузо имеют значение, поскольку в литературоведении XX века стало популярно мнение, что намерения автора не имеют решающего значения для оценки текста. С этой точки зрения текст обладает объективными свойствами, о которых автор может и не подозревать. Руководствуясь такой установкой, в тексте можно открыть фантастические элементы, которых там изначально не было. Фантастическое, как мы сказали, должно привлекать к себе внимание как некая ценность, но анализ текста может переакцентировать наше внимание. Литературный критик может сосредоточить наше внимание на побочных, незначимых для самого автора деталях, и благодаря такому смещению ракурса мы, как с помощью некоего микроскопа, можем оказаться в новом, причудливом, фантастическом мире. Литературоведение неоднократно проделывало такие фантастические путешествия, анализируя фоновые детали в самых что ни на есть реалистических романах. Всякий читатель должен сам для себя решить, в какой степени такая смена ракурса помогает удовольствию от текста. Если мы согласимся, что суждение о фантастичности текста можно выносить вне зависимости от точки зрения автора, то, смещая точку зрения, у очень многих текстов можно найти ракурс, в котором они будут восприниматься как фантастические.
Итак, с безусловной фантастикой все более или менее ясно. Однако проблема усложняется, когда мы переходим к условной фантастике, т. е. когда нам приходится оценивать фантастичность произведений прошлого, относительно которых у нас нет уверенности, создавали ли их авторы намеренно в качестве фантастических. В этом случае нам приходится говорить, что повествование о небывалом с нашей точки зрения событии является фантастическим, если оно могло бы быть намеренно вымышлено автором, в случае, если бы автор в него, как и мы, не верил. Критерий этот весьма надуманный, пользоваться им трудно, причем использовать его можно, только опираясь на вкус и интуицию. Тем не менее, другого выхода у нас нет. Речь идет о том, что фантастический элемент должен быть не просто невозможным - он должен быть довольно ценным внутри повествования, он должен привлекать к себе внимание до такой степени, чтобы можно было исключить случайность его появления в тексте. Возьмем, например, Евангелие. Для христианина или для историка, вставшего на позиции их предполагаемого автора, евангельские чудеса, конечно, не являются фантастикой. Для материалиста, категорически отрицающего возможность описанных в Евангелии чудес, описание превращения воды в вино является фантастическим вымыслом. Если имеет место вымысел - значит, кто-то его придумал - либо автор Евангелия, либо некий анонимный соавтор устной традиции, из которой евангелисты заимствовали описания чуда. При этом чуду в Евангелиях придается такое значение, что либо оно имело место на самом деле, либо кто-то потратил специальные усилия на создания его вымышленного описания. И это дает нам основания заявить: либо мы верим в эти чудеса, либо считаем их фантастикой. Но в тех же Евангелиях могли бы быть и случайные ошибки, которые нельзя списать на преднамеренный вымысел. Например, по мнению историков, Пилат вряд ли умывал руки, поскольку это был обычай еврейского, а не римского суда. Это не фантастика, поскольку, во-первых, здесь нет нарушения законов природы, во-вторых, данная деталь является побочной в сюжете, и в-третьих, она могла появиться в тексте по невежеству автора - тем более, что и сегодня для выяснения этого обстоятельства требуются весьма специальные исторические знания.
Таким образом, фантастическим может быть только повествовательный элемент, о котором, вследствие его ценности в ткани повествования, можно сказать, что он либо был намеренно вымышлен в качестве фантастического, либо мог быть вымышлен намеренно.
Еще одна группа возражений против данного нами определения фантастики может быть связана с тем, что фантастические произведения часто описывают будущее и вообще события, которые хотя и не имели места до сих пор, но отнюдь не являются невозможными в принципе, и более того - часто предсказываются наукой. Описания таких предполагаемых, прогнозируемых событий также считаются фантастикой, а это вроде бы противоречит нашему определению фантастического как не соответствующего закономерностям реальной действительности. Надо отметить, что в "Литературной энциклопедии" вполне ощущается проблематичность этого вопроса, и поэтому автор статьи делает специальную оговорку, что жанр научной фантастики все-таки надо рассматривать как разновидность фантастики, поскольку "гипотетическое здесь дается как осуществившееся, а также потому, что наличные здесь технические гипотезы по необходимости (поскольку пытаются предвосхитить подлинную науку) не могут быть достаточно достоверны" 37).
Принимая во внимание такого рода аргументы, мы должны предположить, что фантастика должна нарушать не просто любые установленные наукой или здравым смыслом закономерности, но только самые достоверные и подтверждающиеся из них. Та модель реальности, отталкиваясь от которой можно создать фантастическое, соответствует крайне осторожному, можно даже сказать трусливому разуму, который держится лишь за то, что уже было. Литературное произведение, воссоздающее исполнение даже самого достоверного научного прогноза, уже считается фантастическим. Сколь убога реальность, противостоящая понятию фантастики, осознавали даже авторы Большой советской энциклопедии, которые говорили, что для фантастики исходной установкой является "диктат воображения над реальностью, порождающий картину "чудесного мира", противопоставленного обыденной действительности и привычным, бытовым представлениям о правдоподобии". Заметим - речь уже идет не о логической несовместимости с нашей Вселенной, а только о противоречии бытовым представлениям о правдоподобии. Таким образом, мы видим, что условное сознание фантаста является довольно парадоксальным. С одной стороны, фантаст обладает бурным воображением, плоды которого он не боится вставлять в романы, фильмы или картины. С другой стороны, он всегда помнит, какова реальность "на самом деле", и здесь его предположения весьма осторожны, предполагаемая фантастом картина реальности оказывается соответствующей обыденному кругозору, бытовому здравому смыслу. Этому парадоксу не стоит удивляться: эстетическая задача фантастики как раз и состоит в том, чтобы нарушать границы обыденного кругозора, привнося в него чуждые элементы и, тем самым, удивляя и "эпатируя" обладающего этим обыденным кругозором массового читателя. С этой точки зрения представляется весьма важным определение Роже Кайуа, который истолковывал фантастическое как нарушающее не "законы природы", но "закономерность повседневности". Именно этим объясняется то, что фантастическими считаются придуманные события, противоречащие известным фактам истории. Если в романе говорится, что герой живет в Москве на улице Социализма, то это не будет считаться фантастикой: хотя такой улицы в Москве нет, но она могла бы быть. Но утверждение, что в центре Москвы находится не Кремль, а как в Санкт-Петербурге барочный императорский дворец, будет уже фантастическим, поскольку существование Кремля общеизвестно и является частью публичной истории страны. Известные исторические факты входят в кругозор массового читателя, в то время как знание краеведческих подробностей отдельных городов за массовым читателем не признается.
Здесь, пожалуй, пришло время уточнить, о каких именно закономерностях бытия мы говорим, когда утверждаем, что фантастические факты им противоречат. Это должны быть более или менее известные закономерности, или факты, которые также пользуются массовой известностью.
Прежде всего, разумеется, речь идет о законах природы, или, говоря более достоверно, законах технических и естественных наук, которые для современного человека являются чуть ли не единственным источником информации о законах природы. Волшебные превращения никак не объяснимы с точки зрения законов современной физики, межзвездные полеты не соответствуют возможностям современной техники, а вампиры и драконы не включены в реестры биологии. Впрочем, это должны быть все-таки более или менее общеизвестные законы. Если писатель вставит в роман какие-то утверждения по поводу квантовых механизмов, и эти утверждения будут не верны только с точки зрения специалистов, то писательские гипотезы останутся для читателя незначимыми, а значит и не фантастическими. Однако все изменится, если на основе этих неверных квантовых гипотез можно достичь понятного обывателю практического эффекта, скажем изобрести новое сверхмощное оружие.
Все гораздо сложнее, если перенестись в область гуманитарных наук. Такие науки, как социология, психология или экономика, еще не открыли закономерностей, железная непреложность которых была бы очевидной для массового сознания. Соответственно, и игнорирование мнения этих наук не производит впечатление фантастического.
Поэтому пристрастные произведения социалистического реализма, которые с очевидной лживостью описывают и человеческое поведение, и социальную реальность, фантастическими не считаются. Однако это не относится к истории, поскольку история говорит об уже совершившихся событиях, а неизменность прошлого является в нашем мировоззрении чем-то вроде фундаментального естественно-научного закона. Поэтому переписывание истории, создание альтернативной истории является любимой темой современной фантастической литературы. Но, разумеется, значение имеют только более или менее известные исторические факты, отрицание которых могло бы привлечь внимание и, соответственно, придать допущению эстетическую ценность. Неизменность прошлого можно истолковать как закономерность бытия.
Теперь мы можем дать развернутое определение фантастики, которое, в силу громоздкости, придется представить в виде перечисления выявленных нами свойств литературного фантастического:
1. Фантастика есть особая тематическая направленность литературы и искусства.
2. Фантастикой называют изображение фактов, несуществовавших и несуществующих в реальной действительности с точки зрения характерных для данной эпохи представлений о последней.
3. С точки зрения характерных для данной эпохи представлений о реальной действительности фантастические факты не существуют не только как конкретные события, но и как типы фактов, поскольку существование любых подобных фактов противоречит известным свойствам и закономерностям бытия.
4. Фантастическими называют факты, намеренно придуманные (либо могущие быть намеренно придуманными) автором как противоречащие свойствам реальной действительности. Не считаются фантастическими события, невозможные в реальности, но появившиеся в литературном произведении вследствие ошибки или небрежности автора.
5. Фантастическими называют факты, противоречащие не любым свойствам реальности, а только тем, которые более или менее известны массовому сознанию. Закономерности и факты, известные лишь специалистам, могут игнорироваться искусством без возникновения фантастического.
6. Безусловно нефантастическими могут называться только факты, соответствующие состоянию дел, считающемуся проверенным и достоверным. Факты не перестают быть фантастическими, если их появление в литературном произведении объясняется непроверенными научными гипотезами либо прогнозами.
Фантастика и будущее
То отношение, которое мы испытываем к изображению грядущего в фантастической литературе, говорит нам не только о самой фантастике, но и о свойствах категории "будущее". Тема будущего является для научной фантастики чрезвычайно важной, и некоторые авторы были настолько впечатлены этим обстоятельством, что вообще объявили понятие "будущее" конституирующим сам жанр научной фантастики. Так, по мнению Дмитрия Биленкина, именно сформировавшаяся в XIX-XX веках научная фантастика ввела тему будущего в число основных "метатем" литературы, причем именно эта "метатема" отличает научную фантастику от других видов фантастической литературы, в частности от фантастики романтизма38). Как верно отмечает Биленкин, тема будущего стала интересной потому, что именно в период формирования НФ для западного человека стал нагляден факт прогресса. Точно такого же мнения придерживается и Сергей Павлов, который определяет научную фантастику как "литературу новаторских представлений о грядущем, основанных на достижениях современной цивилизации" 39).
Однако, несмотря на то, что факт прогресса был несомненен, и науки взялись экстраполировать тенденции прогресса, изображение будущего попадает в разряд фантастики наряду с романтическими новеллами о чертях и волшебстве. Стоит также добавить, что перенесение места действия литературного произведения в будущее играет роль "фермента", превращающего факты странные и редкие в действительно фантастические. В главке "Понятие фантастики" мы говорили, что нарушение законов социологии само по себе еще не порождает фантастического, поскольку эти законы недостоверны и вероятностны. Создание идеального колхоза в плохом советском романе может не вызывать доверия, но и не классифицируется как фантастика. Однако тот же самый колхоз станет чисто фантастическим образом - и даже фантастической идеей - если его существование будет отнесено к будущим временам. На этом строится существование обширного жанра социальных утопий, который большинством критиков классифицируется как разновидность фантастической литературы хотя, с одной стороны, социальная утопия может обходиться без нарушения законов природы и фантастической техники, а с другой стороны, такие же "странные" социальные отношения теоретически могли бы быть изображены в пристрастном социальном романе.
В феноменологической философии различают три разновидности воображения: воспоминание, предвосхищение (антиципацию) и чистую фантазию, т. е. воображение того, что было, того, что должно быть, и того, чего нет, не было и не предполагается. Если разделить виды художественной литературы по критерию особо комплиментарного отношения к разным видам воображения, то историческая литература соответствует воспоминанию, а предвосхищение и чистая фантазия в равной степени остаются на долю фантастики. Получается, что в структуре культуры к прогнозу относятся примерно так же, как и к оторванному от твердой почвы фантазированию.
Безусловно, одной из причин такой ситуации стал опыт неудачных предсказаний. Пророчества и писателей, и мистиков, и футурологов, и пытающихся прогнозировать ученых разных специальностей слишком часто не сбываются, или, во всяком случае, сбываются не в точности. Но каковы бы ни были причины, напрашивается следующий общий вывод: тот факт, что в литературе изображение будущего является уделом именно фантастики, доказывает, что в массовом подсознании западной цивилизации к будущему относятся все-таки как к тому, что не существует - хотя многочисленные романы о машинах времени утверждают обратное.
Тема будущего возникает в литературе и искусстве в связи с темой развития. Но стоит вспомнить, каким большим авторитетом в нашей культуре обладает метод мышления, иногда называемый негативной диалектикой, или, говоря несколько проще, как часто понятие "развитие" философы связывают с понятиями "ничто" и "отрицание". Еще блаженный Августин в свое время говорил, что тварные вещи именно потому и изменчивы, что сотворены Богом из ничего. Эта мысль, впоследствии варьируемая в различных философских учениях, нашла свое высшее воплощение в теории Гегеля, говорившего, что всякая вещь есть синтез Бытия и Ничто, что выражается в ее несамотождественности и становлении. Все это демонстрируют нам, что для западной культуры в идее развития на первый план выходит именно отрицание настоящего, в то время как наступление будущего остается оттененным и проблематичным. Анализируя свойства развития, мы прежде всего видим, что вещь в ее нынешней качественной определенности должна погибнуть, что объект подвергается опасности, идущей от ничто, которое вытесняет вещь в ее теперешнем виде. Тот факт, что на место погибшей вещи придет что-то новое, что изменившись, вещь в некотором смысле сохранится, представляется нам сомнительным - или во всяком случае, более сомнительным, чем негативный аспект развития. Смерть вещи является более достоверной, чем ее гипотетическое посмертное существование.
Для западного человека будущего не существует, и он в это верит. Только настоящее - настоящее. Именно поэтому наглядный прогноз будет всегда плодом чистой фантазии, фантастическим проектом - даже если этот прогноз рассчитан по всем правилам науки и сбудется со стопроцентной точностью. Признак фантастики - изображение несуществующих фактов, а будущего не существует. Если прогностическое произведение когда-нибудь перестанет быть фантастическим, из этого не следует, что его нельзя считать фантастическим сегодня. Именно нереальность будущего делает терпимым сосуществования альтернативных прогнозов, к которым все равно относятся как к произведениям изящной словесности - даже если это не романы Жюля Верна, а доклады Римского клуба или Американского совета по разведке, тем более что пресса в равной степени интересуется прогнозами астрологов, футурологов, ученых и писателей-фантастов. Пока будущее не наступило, любой рассказ о нем остается сказкой про несуществующую страну фей. Ну а когда будущее наступит, оно, скорее всего, сделает устаревшими все альтернативные прогнозы, уже бесповоротно превратив их в произведения литературы - и только. Но если даже произойдет невозможное, и прогноз сбудется, это не дает нам основания пересматривать его литературный статус. Сказка про страну фей остается сказкой, даже если мы научно докажем, что если бы страна фей существовала, то в ней все бы происходило именно так, как описано в этой сказке.
В эстетической структуре понятия фантастики наблюдается замечательная симметрия: несуществование будущего обнаруживается в качестве такого же фундаментального свойства реальности, что и неизменность прошлого. Нарушение обоих этих принципов порождает фантастику. Фантастика, описывающая альтернативную историю, является в некотором смысле зеркальным отражением фантастики, прогнозирующей грядущее. И эта симметричность намекает нам, что прогноз тоже всегда альтернативен. Будущее в фантастике всегда альтернативное. Но альтернативное чему? Исторические события, вымышленные фантастами, являются альтернативными тем историческим событиям, которые считаются более или менее достоверными и которые описываются учеными-историками и добросовестными историческими писателями. С будущим сложнее. Прогноз фантаста является альтернативным по отношению к тому абсолютно достоверному прогнозу, который не существует, и видимо, как сверхсветовая скорость по Эйнштейну, в принципе не может существовать. Онтологической причиной невозможности такого гипотетического "ортодоксального" прогноза является несуществование будущего. В этом аспекте весьма ценным представляется замечание Е. М. Неелова о том, что в фантастическом произведении о будущем в принципе невозможны точные датировки. По мнению Неелова, "нельзя указать точные реально исторические координаты действия в произведениях о будущем, оно просто отнесено в будущее, которое может сознаваться как близкое или далекое". Правда, фантасты в своих текстах часто называют конкретные даты, но этому нельзя придавать буквальное значение: "Точные даты всегда условны, это указатели "близости" или "далекости" изображаемой эпохи"40).
Впрочем, онтологическая невозможность прогноза - лишь рамочное условие для феномена фантастики. В литературной практике фантасты помещают в "будущее общество" столь причудливые, а иногда и столь архаичные отношения, что для всех становится очевидным: эти "произведения о грядущем" можно считать чем угодно, но только не прогнозом.
И эта тенденция, быть может, только усиливается теми реальными функциями, которыми прогнозирование выполняет в современном обществе. Дело в том, что в нашей социальной реальности прогноз используют прежде всего как аргумент, призванный скорректировать человеческое поведение. Например, прогноз последствий ядерной войны используется для того, чтобы ядерная война никогда не произошла. Получается, что картина будущей войны содержит в себе внутреннее противоречие. Это прогноз будущего, ставящий перед собой цель, чтобы этого будущего не было, более того - содержащий в себе надежду, что такое будущее не наступит и прогноз не сбудется. Следовательно, это ненастоящий прогноз. Как отмечает немецкий социолог Ульрих Бек, в современном обществе "...прошлое теряет способность определять настоящее. На его место выдвигается будущее как нечто несуществующее, как конструкт, фикция в качестве причины современных переживаний и поступков"41).
То, что в фантастике под именем будущего фактически бытует категория, не имеющая отношения ко времени и к ожидаемому, в последнее время осознается многими авторами. В частности, Ольга Славникова пишет: "Будущее в фантастике только маскируется под некий образ времени, до которого человечество может доплыть либо не доплыть. На самом деле это виртуальный феномен, мыслительная конструкция, где на особом, достаточно формализованном образном языке моделируется та или иная актуальная ситуация"42). По мнению Сергея Переслегина следует различать "реальное" и "описываемое будущее", при этом "реальное будущее" одновременно и непознаваемо, и не привлекает к себе внимание, поскольку всякий прогноз есть лишь интерпретация фактов настоящего: "И фантаст, и футуролог работают с проблемой "сейчас и здесь" прежде всего потому, что именно эти проблемы занимают их самих, издательства и читательскую аудиторию. "Реальное будущее" настолько не вписывается ни в один из туннелей реальности, принадлежащих сегодняшнему дню, что воспринимается даже не как "невозможное", а как "неинтересное""43).
Итак, фантастику нельзя сводить к описанию будущего, более того - даже так называемые описания будущего в фантастике по сути ориентированы не на будущее в собственном смысле слова, т. е. не на предстоящие и ожидаемые периоды времени. Будущее, как правило - лишь оправдание для фантастических конструкций. Однако между фантастикой и грядущим, возможно, существует более глубинная связь. Кир Булычев, утверждающий, что вообще всю литературу и искусство надо разделить на реалистическую и фантастическую, считает, что фантастика родилась именно из предвосхищения будущего. Этюд Булычева о происхождении фантастического искусства достоин того, чтобы привести его полностью:
"Фантастика включает в себя все жанры. Она - один из двух видов творчества; третьего пока не придумали.
В один прекрасный день охотник У спешил за добычей. А охотник Э только что притащил оленя. Охотник Э решил отметить свое достижение и нарисовал на стене пещеры оленя, лежащего кверху ногами, и рядом себя с копьем.
Так родилось реалистическое искусство. И литература, потому что пиктограмма могла потом войти в первую письменность.
Охотник У с завистью смотрел на оленя и своего товарища. Потом подошел к этой стене и рядом создал другой шедевр. Еще один олень, лежащий кверху ногами, и рядом еще один охотник с копьем.
- Ах, - сказали все троглодиты. - Что ты наделал! Ведь твой олень еще не убит.
- Правильно, - ответил охотник У. - Но я его обязательно убью.
Так родилось фантастическое искусство"44).
Булычева можно было бы упрекнуть в том, что он переносит на фантастику вообще свойства возникшей сравнительно недавно научной фантастики (которую, согласно Биленкину, как раз и отличает прогностическая функция). Но на это можно было бы возразить, что большинство (если не все) образы донаучной фантастики в момент своего возникновения не были фантастическими, а статус таковых им придало их использование в позднейшие, более скептические эпохи. Образы донаучной фантастики, как правило, связаны со сказкой и мифом, но сегодня принято считать, что мифические представления, даже если сегодня они воспринимаются как фантастические, первоначально были результатом не литературного фантазирования, а освоения окружающего мира средствами архаического мышления. Мир русалок и демонов был для архаичного человека частью окружающей реальности, а дракон, если верить Владимиру Проппу, первоначально символизировал душу умершего.
Дракон или русалка - это конечно, все что угодно, но только не прогноз. На современном уровне понимания мы способны истолковать мифологические образы двумя способами - как поэтическое творчество, т. е. протолитературу, и как интерпретацию окружающей действительности, т. е. протонауку. Альтернативности в этих истолкованиях нет, поскольку обычно считается, что в мифологическом мышлении поэтические и научно-познавательные элементы сплавлены в недифференцированном виде. Однако с точки зрения нашей темы обращает на себя внимание тот факт, что развитие мышления в поэтическом направлении позволило почти что в неприкосновенности сохранить мифологические образы, которые, однако, по ходу развития приобрели статус фантастических. Между тем, развитие из мифологического мышления науки потребовало вообще отбросить эти образы как неадекватные.
Психологи утверждают, что наличие воображения отличает человека от животных. Это означает, что мы должны говорить о возникновении воображения в процессе антропогенеза. А это, в свою очередь, значит, что может идти речь о наиболее ранних, примитивных формах воображения. В этой связи мы бы предпочли исходить из предположения, что человек - существо прагматичное, и чистая фантазия, используемая без явной практической пользы, не могла быть его первоначальной, базовой способностью. Разумеется, нельзя утверждать, что воображение не обладало никакими допрагматическими формами. Например, Льюис Мамфорд считает, что человеческая цивилизация началась со сновидений, и это мнение нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Но, по крайней мере, опираясь на историю материальной культуры, можно предположить, что сознательное использование фантазии для создания фантастических образов возникло уже после того, как фантазия стала составной частью Деятельности, направленной только на выживание.
Таким образом, способность продуцировать фантастическое является производной от прагматического использования воображения. А последняя применяется для нужд общественной практики главным образом в двух случаях для целей прогнозирования и для целей объяснения окружающего мира.
Современная логика науки считает, что прогнозирование и объяснение это, в конечно итоге, одно и то же, способность к прогнозу является признаком правильного объяснения. Но, во-первых, такое уравнивание предвосхищения и объяснения стало достоянием мысли только в последнее время, да и теперь часто является лишь декларацией. Но дело даже не в этом. Как видно из процитированного выше этюда Кира Булычева, под предвосхищением следует понимать прежде всего предвосхищение своих собственных намерений. Именно в этой своей разновидности прогноз радикально отличается от объяснения окружающего мира.
Объяснение мира породило мифологию. Вполне возможно, что мифология возникла из попыток объяснить мир с помощью воображения. Та же самая психическая способность, которая сегодня порождает фантастику, первоначально имела куда большую роль в осмыслении действительности. Если угодно, воображение, находящее свое воплощение в мифологических образах, было первой формой теоретизирования, и, возможно, древние люди не так уж и верили в мифологию - в той же степени, в какой сегодня практичные и приземленные люди не склонны придавать слишком большого значения высокоученым теориям. Из мифологии, или, говоря шире, из произведений объяснительного воображения фантастика могла возникнуть только путем длительной эволюции. Объяснительный концепт становится фантастическим тогда, когда он преодолевается как не вполне адекватный, но он должен успеть поприсутствовать в культуре достаточно длительное время, - чтобы закрепиться в ней и благодаря этому сохраниться в человеческой памяти даже после потери статуса объяснения. До того, как мифологический образ станет фантастическим, он должен успеть побывать в статусе объяснения мира, а затем в статусе пользующегося уважением предания. Таким образом, применение воображения для объяснения мира быстро породить фантастику не может.
Небольшое методологическое замечание: первым шагом к созданию фантастических образов является создание образов вообще. Для начала нужно создать идеальную, воображаемую модель действительности. После того, как у нас есть воображаемые образы, мы имеем материал, которым можно манипулировать. Комбинирование воображаемых образов приводит к появлению фантастического. Таким образом, фантастическое появляется в два шага, поскольку чистая фантазия является производной от репродуктивного воображения. Если мы принимаем эту двухшаговую модель, то мы должны признать, что появлению фантастического предшествовало важнейшее открытие, которое по своей важности превосходило многие технические изобретения. Это было открытие того, что с образами реальности можно работать как с материалом, что их можно сознательно искажать. Речь идет о преодолении человеком своей скованности и пассивности в рамках пассивного отражения действительности, т.е. речь идет об открытии вымысла - и Булычев изобразил это потрясающее событие в своем этюде.
Но как было сделано это открытие? Ответить на этот вопрос невозможно иначе, как сославшись на творческие способности человека, которые периодически проводят его к различным гениальным прозрениям. Конечно, такого рода ссылка вполне допустима и даже законна, однако когда мы имеем дело с предвосхищением человеком собственных действий, мы можем говорить о появлении фантастического без введения в схему гениальных прозрений.
Проанализируем внимательно придуманный Булычевым "протосюжет". Охотник У изобразил на стене результат реализации его планов. Для него его собственные намерения были очевидны. Связь намерения с результатом была для него понятна по прошлому опыту. Известно высказывание Маркса о том, что самый худший архитектор отличается от самой лучшей пчелы тем, что имеет в голове образ будущего здания еще до того, как приступает к работе. Прагматический исток воображения заключается в том, что оно очерчивает еще не сделанную работу и предвосхищает результаты практики. В своем предельно приземленном, предельно связанном с выживанием и практикой варианте воображение возникает как создание образов будущего, - но не просто будущего, а будущего, на которое направлена целесообразная деятельность.
В сущности, нарисовав на стене убитого оленя, охотник У просто презентовал свои намерения, выбрав для презентации ключевую характеристику этих намерений, - а именно образ цели, определяющей эти намерения. Но для окружающих намерения У не очевидны. Для них убитый олень - это просто нечто, что не соответствует действительности. Для окружающих охотник У совершил фундаментальное открытие - он показал, что можно говорить о том, чего нет. Однако сам У не делал никакого открытия - он просто делился своими планами. Вымысел возникает из разницы между оценками событий разными индивидуумами. Намерение, как элемент внутренней жизни индивида, неизвестно для того, кто видит лишь презентацию этих намерений. Из-за этого в механизме предвосхищения выпадает звено, и это выпадение создает иллюзию, что изображение убитого оленя не связано с действительностью и не имеет никаких оснований. Разумеется, охотник У потом внес разъяснения, - что оленя он обязательно убьет, - но открытие уже состоялось, вера в непоколебимую самотождественность реальности была поколеблена. Великое Открытие вымысла состоялось без всякого объективного прозрения, а только как плод объективного соотношения сознании Я и Другого.
Конечно, это Великое Открытие стало возможным только на базе другого Великого Открытия, совершенного ранее, - речь идет об отбытии используемого в коммуникации знака. Презентовать свои намерения можно только с помощью речи или рисунка. Фантастическое вошло в культуру тогда, когда появилась возможность с помощью знаков презентовать субъективное. Мир субъективного радикально отличается от окружающей человека реальности, и поэтому, когда у нас появляется средство его презентовать и тем самым объективировать, мы начинаем вводить в мир объектов радикально новые и неадекватные реальности элементы. Однако, как видно из случая охотника У, для репрезентации психических состояний не нужны никакие специфические знаки, ориентированные только на обозначение субъективного. Состояния субъекта моделируются с помощью изображений объектов. Главное же отличие субъективной реальности от объективной заключается в том, что в первой, благодаря воображению, присутствует будущее. Фантазия входит в культуру тогда, когда мы начинаем знаками изображать субъективный мир, который, кроме прочего, содержит образы грядущего. Кстати, в большинстве современных российских учебников психологии представление будущих результатов практической деятельности объявляется главной, а то и единственной функцией воображения. Разумеется, в данном пункте авторы учебников ошибаются, и гораздо более взвешенным представляется мнение, зафиксированное в трехтомном учебнике Роберта Немова, - что предвосхищение практической деятельности является одной из функций воображения, наряду с регулированием эмоциональных состояний и регулированием познавательной деятельности45). Однако ошибка российских (а ранее - советских) учебников, возможно, связана с тем, что в них исток воображения смешивается с нынешним состоянием этой психической функции. Во всяком случае некоторые авторы прямо выводят происхождение воображения из предвосхищения результатов целенаправленной деятельности. "Воображение, пишет Лада Коршунова, - возникает из потребностей людей предвосхитить, объяснить, заглянуть в будущее, чтобы оказать на него воздействие" 46).
Сартр в книге "Воображаемое" отмечает, что представление о будущем может быть как образом чистой, не имеющей отношение к реальности фантазии, так и аспектом настоящего, и зависит это от того, в какой степени образ будущего влияет на наше актуальное поведение. Вообще, по мнению Сартра, воображение - это всегда воображение чего-то нереального, но если мы действительно пытаемся успеть к поезду в 19:30, то наше представление о том, что поезд придет в это время, переходит их сферы воображения в реальность, в настоящее. Всякий прогноз создает картину будущего как воображаемую, но эти картины пытаются достучаться до людей и начать влиять на их действия - таким образом, нарисованные прогнозами образы обретают свое воплощение и переходят из призрачного океана фантазии на твердую почву поведения. Эти стучащиеся в человеческое сознание образы будущего напоминают призраков из американских триллеров, которые мечтают вселиться в тела живых людей.
В анализе Сартра случай, когда воображаемое будущее переходит в настоящее, рассматривается как сущностно не связанный с природой воображения. Это вполне объяснимо: Сартр имеет дело с психическими способностями современного человека, обладающего развитым воображением, легко используемым в неявно прагматических целях. Но в течение антропогенеза требовалось время, чтобы воображение стало развитым и чтобы между фантазией и практикой возникло большое число опосредований. Невозможно предположить, чтобы образ, не связанный ни с чем важным для выживания, был бы эволюционно более ранним, чем образ, ориентированный на ожидаемое и практически значимое событие (вроде приходящего поезда или убитого оленя). Итак, изначально образ будущего стоит понимать как регулятор человеческого поведения. По меткому выражению психолога М. И. Еникеева, "посредством воображения будущее детерминирует поведение человека"47). Эта формула-схема привязки воображения к практике. Для того, чтобы фантазия вырвалась из объятий практической деятельности, должна быть преодолена именно эта схема. И преодолеть ее в силах, прежде всего, не тот человек, чье поведение регулируется образами будущего, а посторонние люди, для которых эти образы презентуются как не связанные с их поведением.
Изображение будущего есть базовый образец для любой иной фантазии. Если мы овладели искусством презентации наших предвосхищений, то после мы по аналогии можем изображать и иные вещи, которые не существуют также, как не существует будущее. Использование воображения для объяснения мира могло начаться лишь позднее, после того, как способность к чистой, продуктивной фантазии уже сформировалась.
В то же время стоит отметить, что изображение прогноза, изображение намерения - лишь частный случай изображения внутреннего, субъективного мира. И такого рода "экспрессионистскую" семиотическую деятельность также можно считать источником фантастического, поскольку, как уже говорилось, мир субъективного во многом чужд видимой, объективной природе, а доступное восприятию посторонних знаковое изображение существует в образах и понятиях видимой природы. Самое же главное, - что у разных людей существуют разные точки зрения, разные "ракурсы" в отношениях с бытием, и поэтому чужой субъективный взгляд - также как в случае с охотником У - может выглядеть как неверный и отклоняющийся от реальности. Таким образом, понятие фантастического может родиться не из преднамеренного фантазирования, а просто из оценок реалистичности чужих взглядов. Собственно, именно так возникает фантастическое в истории культуры - когда люди перестают верить в образы древней мифологии и начинают считать их фантастическими. Ирина Бескова в книге "Эволюция и сознание" выдвигает малодоказуемую гипотезу, что фантастические образы древней мифологии - это вполне реалистические творения, но созданные людьми, обладавшими иными, более обширными, паранормальными способностями к восприятию. Однако бывают случаи, когда фантастическое возникает из оценок не потомков, а современников. Достоевский в одном из своих писем говорил, что у него особый взгляд на действительность и то, что другие считают фантастическим, он сам полагает самой сутью реальности.
Описанная Булычевым презентация намерений, равно как и любая другая презентация субъективных состояний - лишь частный случай еще более общей ситуации, когда реципиент оказывается неспособным понять намерения создателя символической (знаковой) формы. Эта ситуация кажется тем более закономерной, если для передачи мысли еще не существует никакого обобщенного конвенциального языка, и символические формы находятся в самом начале своего развития. Инна Фарман выдвигает гипотезу, что фантастические образы возникли из попытки изобразить результаты неких мыслительных операций. "Фантастический образ, - пишет Фарман, - дает возможность соединить в воображении то, что невозможно соединить в реальности. Такие сращения ходят корнями в глубокую древность, и не случайно ученые предполагают, что раньше образа было сравнение, и история образа начинается с готовых произведений, в которых остаются следы этого процесса"48). Бог с птичьей головой исходно, быть может, был символическим выражением операции по сопоставлению человека с птицей. Независимо от того, в какой степени эта гипотеза верна в отношении конкретных мифологических образов, в частности птицеголовых богов, она безусловно может быть применима к каким-то случаям. Еще до сознательного искажения реальности, до сознательного создания фантастических образов чувство фантастического может возникнуть просто из-за того, что при восприятии символов намерения их создателя не поддаются полной реконструкции. Фантастическое возникает из асимметрии процессов создания и интерпретации символических форм.
Создатель символа может руководствоваться мотивами, которые в самом символе не вычитываются или вычитываются не полностью. Интерпретатор может легко поддаться смысловым ассоциациям, порожденным внешним видом символики, т. е. не увидеть вложенного создателем символов послания за их внешностью. Но поскольку "читатель" все-таки как-то интерпретирует символику, то у последней возникает "поверхностный", "буквальный" смысл, который вполне может быть фантастическим. Выше мы говорили, что басни являются фантастическими хотя бы потому, что они обладают буквальным смыслом, наряду с иносказательным. Но любая символическая форма обладает таким раздвоенным смыслом - ввиду различия между тем, что хотел сообщить автор символики, и что смогли понять его реципиенты. Проще говоря, фантастика возникает из ошибок интерпретации. Буквальный смысл символики вполне может не соответствовать реальности - тем более, что он уже не соответствует тому исходному смыслу, который в символическую форму вложил ее создатель. Сегодня мы интерпретируем древнюю мифологию как фантастическую, поскольку мы не знаем истинных намерений ее создателей. Но возможно, что точно такая же ситуация возникала и на заре человеческой культуры между современниками. Когда некий охотник О изобразил уже не просто оленя, а полуоленя, получеловека, он быть может, вкладывал в это изображение некий смысл, который сегодня мы могли бы понять как связь идей, сопоставление, сравнение, - но для окружающих это был просто невиданный монстр. Деформирующая реальность фантастики, таким образом, возникла сама собой, вопреки намерениям авторов фантастических образов.
По сути дела, именно на том самом процессе асимметрии строятся все традиционные в литературоведческой литературе гипотезы возникновения фантастического - из "разложившейся", "профанированной" мифологии. Речь идет о том, что сознание и мировоззрение людей по мере хода истории неуклонно менялись и начинали не совпадать с мировоззрением создателей мифологии. Сама мифология при этом могла оставаться неизменной, будучи воплощенной в знаковых формах, она могла, наоборот, меняться в результате стихийного коллективного переформирования, но в любом случае динамика самой мифологии оказывалась несовпадающей с динамикой ее интерпретации. Рано или поздно, мифологию начинали воспринимать как неадекватную, т. е. как фантастическую информацию.
Мы говорили, что для возникновения фантастики нужно было совершить Великое Открытие - понять, что изображение реальности можно намеренно искажать. Однако, возможно, этому открытию предшествует простое обнаружение того, что изображения реальности часто оказываются неправильными (хотя иногда неправильной является лишь интерпретация изображения). Это обнаруживается при оценке изображения реальности, сделанного с иной, не моей точки зрения. В наиболее ярком виде эта ситуация выступает, когда начинаешь иметь дело с изображением чужого намерения, ориентированного на будущее: во-первых, прогноз является все-таки результатом работы творческого воображения, а во-вторых, прогноз не просто искажает реальность, а подобно сказке, говорит о вообще не существующих ситуациях.
После того, как "неправильность" в изображении действительности обнаружена, в действие вступает механизм, сформулированный Татьяной Чернышевой: "Догадавшись, что мысль способна создавать нечто в природе несуществующее и даже вовсе невозможное, человек может уже вполне осознанно пользоваться этим свойством своего мышления и научиться конструировать фантастические образы для развлечения или других, более благородных целей, вполне понимая при этом их фантастичность"49).
Глава 2
Оправдание фантастического
От объяснения к намеку, от намека к умолчанию
Появление в литературном произведении невероятного, необычного факта нуждается в объяснении и оправдании. Фантастика постоянно должна оправдываться в использовании фантастического. Если в произведении искусства присутствует отклонение от реальности, то надо ответить на вопрос - почему? Что случилось с реальностью, что ее законы дают сбои? Каков источник странностей? Ответы могут быть самые разнообразные: потому что так будет в будущем, или так бывает на других планетах, или в параллельных измерениях, или это происходит вследствие колдовского искусства. Охотник У в приводимом выше этюде Кира Булычева оправдал свой "фантастический" рисунок тем, что тот соответствовал его намерениям.
В принципе, необходимость подобных оправданий не имеет отношения к фантастике как разновидности литературы или иного искусства. Требование объясняться по поводу чудес перешло в фантастику из самой жизни. Если в нашей действительности появляется необычный факт - то и индивидуум, и общество нуждаются в его немедленном объяснении, дабы связать невероятное событие с континуумом прошлого опыта. Если над городом пролетает летающая тарелка или какая-то девочка начинает воспламенять взглядом - журналисты немедленно связываются с учеными экспертами, которые должны дать феномену хоть какое-то объяснение и тем самым примирить человечество с чудом. Объяснением может быть самым незатейливым. В принципе, достаточно подвести странный факт под уже известную категорию. Эксперты могут не раскрывать физиологический механизм способности к воспламенению взглядом - достаточно назвать ее "уникальной человеческой способностью". Уникальные человеческие способности - это довольно распространенное и уже почти не вызывающее интереса явление, и поджигающий взгляд оказывается просто новым прецедентом ординарной группы фактов. Как мы уже говорили, художественный вымысел отличается от фантастического тем, что первый придумывает необычные индивидуальные факты, в то время как второй вводит в действие целые несуществующие категории.
Наше восприятие мирится с любым, самым удивительным фактом, если он относится к неудивительной категории. Фантастического мы не терпим. Наши объяснительные способности работают на разрушение фантастического, хотя используемые при этом объяснения часто бывают дурацкими, формальными и ничего не объясняющими. Но вообще такой феномен человеческой цивилизации, как "объяснение", обладает, прежде всего, не познавательной, а психотерапевтической функцией. Он избавляет нас от изматывающего наши душевные силы удивления, он убеждает, что бытие еще пока достаточно понятно и безопасно, поскольку более или менее соответствует прошлому опыту. Впрочем, фантастика как вид литературы обладает еще и дополнительным стимулом для применения объяснений. Литература, чтобы захватить читателя, должна побудить его создать в воображении особый мир, соответствующий данному литературному произведению, в литературе применяется специальная техника создания иллюзий, к которым питают доверие. Никак не объясняемое чудо вызывает недоверие и разрушает иллюзорный мир. Для модернистского произведения, не претендующего на создание целостного иллюзорного мира, это вполне допустимо, но большинство фантастических произведений пишутся в иной, более консервативной эстетике.
Фантастика, таким образом, постоянно вынуждена решать внутренне противоречивую задачу. С одной стороны, она должна поразить читателя как можно более удивительной и невероятно выдумкой. С другой стороны, она все время должна доказывать, что эта выдумка не такая уж и невероятная. Разумеется, такие объяснения - это вынужденная и неприятная миссия для писателей-фантастов, которая редуцируется по ходу развития литературы. По мере того, как написание фантастических романов превращается в мощную индустрию, развивающуюся в рамках стандартизированных направлений и сюжетов, моменты объяснения в самих романах исчезают - поскольку стереотипное объяснение молчаливо предполагается в каждой из стереотипных ситуаций. Проще говоря, современный писатель-фантаст может удовлетвориться тем, что объяснения по поводу используемых им стереотипных разновидностей фантастического дали его предшественники, более ранние писатели. Жюль Верн или Алексей Толстой, когда хотели изобразить полет к иной планете, были вынуждены давать довольно пространные пояснения относительно того, откуда взялся межпланетный корабль, кому пришла в голову идея межпланетного полета и какие технические принципы при этом использовались. В современных фантастических романах действие вполне может начаться уже после посадки на далекой планете. Объяснения по поводу корабля являются препятствием к тому, чтобы начать основной сюжет, но для современных авторов это препятствие давно преодолели Жюль Верн, Уэллс и Толстой. Для современных читателей полеты как таковые проблемой не являются.
Тот способ, который использует фантастика для оправдания появления фантастических событий, является важнейшим критерием для классификации типов фантастической литературы. Именно метод легитимации фантастического, - а отнюдь не особые отношения с будущим, - являются конституирующим для жанра научной фантастики. Научная фантастика есть разновидность фантастики, в которой фантастическое объясняется с помощью научных гипотез либо предполагаемых достижений науки и техники. Хотя совершенно очевидно, что при таком определении научная фантастика должна быть прежде всего литературой о будущем. Поскольку наука и техника бурно развиваются, то когда мы придумываем несуществующее научное достижение, его логично поместить в будущее.
В донаучной литературной фантастике типичным "оправданием" необычных фактов служило то обстоятельство, что в качестве фантастического использовались общеизвестные, а главное - не авторские фольклорные и мифологическое образы. Писатель не обязан отвечать за русалку, поскольку образ русалки придумал не он, русалки используются во множестве более ранних источников. Как и в случае с межпланетными полетами, мы здесь имеем дело с оправданием фантастического через использование отсылок к ранним источникам, в которых это оправдание уже есть. Возрождение фольклорных и мифологических мотивов в современной фантастике общеизвестно - достаточно вспомнить про домовых в романах Владимира Орлова и Евгения Лукина. "Волшебство", "магия" как бы ни были определенны эти понятия - являются достаточным основанием для введения фантастических событий, поскольку волшебство есть старая и уважаемая категория культуры, относительно него нет сомнений: как-то, где-то, в каком-то смысле волшебство существует. Для фантастики этого достаточно.
Способ легитимации чудесного - это интереснейший параметр всякого литературного произведения, который может быть предметом отдельного критического анализа. По тому месту, которое собственно оправдание занимает в романе или новелле, можно выделить три основных случая легитимации.
Во-первых, легитимация может быть действительной проблемой для писателя, который делает объяснение необычного важнейшим элементом сюжета. Таковы старые фантастические произведения с научно-популярным оттенком, которые серьезно и подробно строят гипотезы о технике будущего. Таковы некоторые романы, написанные учеными по предмету их специальности - и здесь можно вспомнить произведения Владимира Савченко или известного хирурга академика Амосова.
Во-вторых, легитимация может присутствовать в романе, но как некая "вводная", которую не только читатель, но и писатель забывает после того, как она "промелькивает" по ходу повествования. Большинство фантастических сочинений исследует последствия фантастических допущений, а к обоснованию такого допущения относятся как к формальности или обряду, который надо провести как можно скорее. Это, впрочем, не значит, что обоснование не может быть проведено с достаточной степенью подробности. Уэллс в "Человеке-невидимке" сравнительно летально объясняет научные аспекты невидимости, однако ни для композиции, ни для ценностной структуры романа это объяснение практически не играет никакой роли.
Наконец, третий случай - когда непосредственно в тексте новеллы или романа никакого оправдания фантастическому не содержится, однако вместо этого имеется латентная отсылка к аналогичным фантастическим мотивам, содержащимся в ранее написанных произведениях. Хочется особо подчеркнуть: здесь мы имеем дело не с отсутствием оправдания, а с латентным оправданием в форме отсылки. Отсутствие эксплицитно сформулированного объяснения фантастическому всегда является симптомом того, что фантастические мотивы в данном произведении не являются оригинальными. Более того - сам автор вполне осознает, что читатель сможет обнаружить в его творении большое число заимствований из произведений литературных предшественников. Современная фантастика требует грамотного и опытного читателя, который знает ее жаргон и умеет расшифровывать образы, самостоятельно достраивая их предысторию и обоснование. Заметим: любое литературное произведение не обходится без заимствований и влияний предшествовавшей литературы. Но далеко не всегда предполагается, что читатель будет знать об этих влияниях. Между тем, современная фантастика рассчитана на читателя, читающего много фантастики. Здесь мы видим замечательный пример того, как социология литературы влияет на поэтику.
В современной российской фантастической литературе первая популяризаторская - стратегия легитимации практически не используется, в то время как в момент зарождения НФ "оправдание" часто становилось основой сюжета. По имеющимся сведениям, на Западе в собственном смысле слова научная фантастика переживает свое возрождение. Но в целом можно сказать, что взаимоотношения текста фантастического романа и содержащихся в нем фантастических элементов эволюционируют от романа-обоснования через роман с обоснованиями к роману без обоснований. В развитии научной фантастики совершенно явственно прослеживается постепенная редукция самооправдания. Иногда это связывают с тем, что популяризация технических новшеств была эстетически тупиковым путем, и поэтому литература при первой же возможности ушла от него. Однако популяризация науки и техники и сегодня может быть интересна для публики - хотя она сравнительно редко проводится в рамках художественной литературы. В любом случае, техника есть лишь один из возможных субстратов фантастического, а редукция оправдания может наблюдаться и на ином субстрате.
Татьяна Чернышева отмечает, что по мере развития научной фантастики частные мотивировки фантастического поглощаются более общими "мотивировками. Наиболее же общей мотивировкой стала идея "мифологического времени пространства", в котором возможно все. "Эти мотивировки - "мифологическое время и мифологическое пространство" -настолько широки, что могут быть признаны почти универсальными, так что не требуют практически никаких частных мотивировок: отнесение действия в далекое будущее или в другие галактики само собой объяснит и появление необыкновенного прибора, и существование мыслящего океана (С.Лем) или Мешка (Моррисон)"50).
С мнением Чернышевой можно полностью согласиться, однако процесс поглощения частных мотивировок общими является лишь частным случаем более общего процесса редукции мотивировок вследствие увеличения прецедентов фантастического в коллективном литературном сознании. В XIX веке жанр научной фантастики только складывался, и он еще не был вполне "легитимен" как литературное явление. Поэтому он уделял первостепенное значение собственному методу. Однако каждое новое научно-фантастическое произведение, с одной стороны, воспитывало привычку в читателе, а с другой стороны создавало прецедент, на который скрытым образом могли ссылаться последующие авторы. "Мифологическое пространство" научной фантастики, по мнению Чернышевой, является аналогом специфического пространства волшебной сказки, особенность которого заключалась в том, что в нем возможно все, что угодно, любое чудо. Но такое пространство вовсе не было некой новой фантастической идеей, до которого не додумался Жюль Верн, но которую придумали позднейшие писатели. Скорее, такое пространство стало следствием общего впечатления, возникшего в сознании читателя, "проглотившего" большое количество фантастических произведений. В сознании читателя, поднаторевшего в фантастике, сама собой складывается "сказочная атмосфера" - он начинает понимать, что в фантастике возможно все что угодно. После того, как у фантастики появился опытный читатель, фантасты стали вместо придумывания развернутых мотивировок фантастического ограничиваться общим указанием на "мифологическое", или вернее фантастическое, пространство, в котором царит соответствующая атмосфера сказочной вседозволенности. В этих условиях фантастам стало гораздо проще сознательно использовать мотивы старых сказок и само "сказочное пространство".
На редукцию оправдания большое влияние оказало свойство фантастической литературы, точно подмеченное Е. М. Нееловым: фантастические сюжеты и мотивы в значительно большей степени, чем реалистические, склонны к превращению в клише. "Получается, - пишет Неелов, - что, изображая встречу человека с неизвестным, научная фантастика само это неизвестное изображает как нечто знакомое, отвечающее ожиданиям читателей, подчиняющееся неким знакомым жанровым каноническим моделям. Причем, по мере развития научной фантастики фантастический мир все больше теряет черты неизвестного как непредсказуемого, становится все более знакомым, предсказуемым"51). Все это вполне объяснимо: перед писателем стоит задача развлечь любящего фантастику читателя. Это требование предполагает, с одной стороны, насыщение изображаемой реальности большим количеством фантастических элементов, а с другой стороны, минимизацию объяснения по поводу каждого из этих элементов. Такая парадоксальная задача побуждает часто прибегать к уже известным, клишированным образам и мотивам. Стереотипный фантастический мотив не требует явного объяснения, но это не значит, что он не требует объяснения вообще - просто опытный читатель сам может его объяснить.
Развитие идеи мифологического пространства привело к тому, что в жанре фантастической литературы, называемом фэнтези, авторы часто отказываются не только от внятного эксплицитного оправдания описываемых чудес, но и от какой бы то ни было их локализации. Действие в таких романах происходит в неких магических королевствах, которые отличаются от нашей повседневной реальности по неизвестным причинам. Эти королевства находятся не на Земле, не на другой планете, не в параллельном измерении, не в прошлом, не в будущем - короче, у них нет никакой онтологической определенности. Однако это не значит, что эти произведения нарушают принцип "обязательной легитимации" фантастического. Просто для современного фантастического романа считается достаточным оправданием, если он находится в ряду аналогичных романов. Причем, ряды такого рода аналогичных произведений по цепочкам заимствований и литературных влияний часто уходят к произведениям, где какие-то оправдания были явственно сформулированы. Забавно: своим антуражем фэнтези пытается апеллировать к наивной мифической древности. Однако по своей поэтике фэнтези является детищем постмодернистской, эрудированной и рефлективной эпохи, в которой литературные произведения самой своей образностью явственно сигнализируют о присутствии рядом других произведений того же жанра.
Склонность фантастики к тому, чтобы, по мере развития, сначала клишировать, а затем редуцировать способы оправдания фантастических феноменов, привела к непоправимым последствиям: в XX веке фантастическая литература совершенно необратимо откололась от "мейн-стрима" художественной литературы. Все дело в том, что, как верно отметил Гадамер, "так называемое современное искусство, по крайне мере с начала XIX века, выпадает из само собой разумеющейся общности гуманистически-христианской традиции, в нем исчезают общепринятые объединяющие тематические элементы, которые надлежало сохранять в форме художественного творчества, чтобы каждый, знакомый с ними, мог пользоваться ими как словарем, из которого составляются новые высказывания"52). Таким образом, фантастика не соответствовала господствовавшей в XX веке эстетике в очень важном пункте - готовности отказаться от клише, используемых в качестве "словаря". И это привело к тому, что фантастика, несмотря на свою популярность и многочисленные успехи, так и не смогла сравниться престижем с обычной прозой, оказавшись вытесненной в разряд "низких" жанров, использующих "устаревшую", т. е. домодернистскую поэтику. Это, кстати, было предопределено также и историческими условиями возникновения НФ. Как мы помним, Кир Булычев разделил все художественное творчество на реалистическое и фантастическое. Эта чрезмерно радикальная дистинкция имеет право на существование, в том числе и потому, что современная фантастика зародилась во второй половине XIX века, когда реализм был господствующим стилем художественной литературы. Фантастика была особого рода отклонением от реализма, но отклонением ни в коем случае не стилистическим, а только тематическим и идеологическим. По словам О. М. Фрейденберг, "фантастика - первое порождение реализма"53). Фантастические литературные жанры до сих пор несут на себе черты, свидетельствующие об обстоятельствах их зарождения. Фантастика до сих пор существует как некая оппозиция реализму, использующая реалистический стиль для изображения отрицаемых реализмом событий. Именно это характерное для фантастической литературы "дочернее отталкивание" от реализма и уловил Булычев.
Модернизм, под которым понимают порвавшие с реализмом тенденции в искусстве XX века, в сформулированное Булычевым бинарное противостояние, разумеется, не укладывается. Однако стоит иметь в виду, что понятие модернизма охватывает, по сути, только литературу для интеллектуалов, в то время как все массовые литературные жанры - и сентиментальный роман, и детектив, и фантастика - работают в реалистической стилистике, склонной, впрочем, регрессировать к романтической.
Нежелание модернистской прозы использовать для оправдания фантастического клише и отсылки к прошлым прецедентам привело к тому, что "высокая" проза XX века дает нам образцы необычного и невероятного, вводимого в повествование действительно без всяких оправданий - даже скрытых оправданий. В произведениях Франца Кафки или Даниила Хармса происходят странные, абсурдные события, причем их безосновность и необъяснимость является принципиальной. Можно сказать, что неожиданность и беспричинность чуда является открытием модернизма.
Особенно это относится к сюрреализму, который сделал отклонение от повседневной реальности стержнем своей эстетики. По формальным критериям сюрреализм (и многие иные образцы модернизма) очень трудно отграничить от фантастики. Можно сказать, что сюрреализм - это фантастика, которая не ищет оправданий. Причем именно эта "неоправданность" роднит сюрреализм с нефантастической литературой. Вопрос почему жизнь изображается странной и абсурдной, - это тот вопрос, который ставит сюрреалистическое произведение, но на который оно принципиально не отвечает. Можно сказать, что оправдание (или объяснение) отклонений от реальности - это основная проблема, поднимаемая сюрреалистическим произведением, но в его тексте решению этой проблемы не уделяется отдельного места. Оправданием беспричинного модернистского чуда заняты не сами писатели, а критики и теоретики - в интерпретациях произведений литературы или искусства, либо в манифестах, объясняющих эстетические принципы тех или иных литературных направлений и, таким образом, выполняющих функции предвосхищающих интерпретаций.
Превращение человека в насекомое в "Превращении" Кафки не объясняется ничем - ни волшебством, ни божьей карой, ни научным экспериментом. Тем самым модернистское чудо как бы подчеркивает, что существует исключительно в рамках дискурса литературы. Подлинным источником сверхъестественного, изображаемого в фантастической литературе, являются ни волшебство, ни деятельность могущественных демонов, ни наука и техника, а исключительно способность воображения и языка имитировать факты, не присутствовавшие в человеческом опыте. Отказавшись от объяснения чудес наукой или колдовством, писатель-модернист выдвигает на первый план подлинную, прежде всего языковую природу фантастического. Тем самым проблематизируются взаимоотношения текста с действительностью. Как отмечает Леонид Гелер, в XX веке появилась фантастика, в которой "картина несуществующего мира" не мотивируется - "и нам самим предоставлено найти ее связи с реальностью - если мы того пожелаем" 54).
Сюжет обычного научно-фантастического произведения, в котором все чудеса объяснены, может быть рассмотрен как замкнутая, самодостаточная реальность, пригодная лишь для развлечения. Но необъяснимость чуда у Кафки позволяет предположить, что источники таинственного превращения скрываются где-то за пределами текста. Таким образом, отказываясь от легитимации сверхъестественного, текст "Превращения" как бы ставит вопрос о том, что его необходимо не просто читать, но и интерпретировать. Поэтому можно даже утверждать, что для современного читателя сверхъестественное в модернистском произведении легитимируется через скрытую отсылку к возможной критической интерпретации данного текста.
Конечно, в ряде случаев мы имеем право сказать, что эстетическая структура фантастики и "фантастоподобного" модернизма является зеркально обратной. На кубистической картине реальность выглядит необычно, можно даже сказать фантастично, - но это именно необычное изображение нашей, т. е. обычной реальности, в то время как фантастика есть предельно прозрачное изображение необычной реальности. В каком-то приближении таким различением фантастики и модернизма - как необычного метода и необычной тематики - можно удовлетвориться. Но по большому счету все гораздо сложнее. Во-первых, никакого однозначного толкования взаимоотношений искусства XX века и действительности не существует. Во-вторых, фантастику тоже часто истолковывают как особый метод раскрытия тенденций в нашей действительности, и категория гротеска чрезвычайно роднит фантастику с авангардизмом. В-третьих, существует модернистская фантастика. Русская литература первой трети XX века дает немало образцов произведений, безусловно модернистских с точки зрения экспериментирования с языком и стилем и безусловно фантастических по теме. В качестве примера можно указать на новеллы Ефима Зозули, Сигизмунда Кржижановского или Всеволода Иванова.
XX век сделал чрезвычайно затруднительными любые стройные классификации искусства, что позволило Моррису Бланшо провозгласить: книги не позволяют распределять себя по рубрикам. Однако дело может быть несколько упрощено, если говорить не о фантастической литературе, а о фантастических элементах и мотивах в различных литературных произведениях. Есть произведения, называемые фантастическими - само их существование как бы оправдано присутствием фантастического, и в таких произведениях фантастическое, как правило, также оправдывается, объясняется, легитимируется. Но XX век сделал обычным делом использование фантастических мотивов в нефантастических произведениях. В прозе модернизма фантастические мотивы часто вводятся без всякого объяснения, - если не считать отсылки к возможной интерпретации.
Размышления о способах оправдания фантастического позволяют понять, почему к научной фантастике крайне редко применяют категории "волшебного" и "чудесного". Казалось бы, если чудо понимать формально, как нарушение законов природы, то фантастику можно определить как изображение чудесного. Тем не менее, категория чуда легко применяется к сказкам, к использующим сказочные образы романтической фантастике и фэнтези, однако о чуде крайне редко и, как правило, в переносном смысле говорят в связи с научной фантастикой. Причина этого элементарна: в научно-фантастической литературе имеется претензия, что изображаемые в ней удивительные события соответствуют законам природы, особым образом используемые наукой - наукой более развитой, чем та, что известна человечеству. Однако, разумеется, эта претензия не опирается ни на какие серьезные основания. Конечно, гиперболоиды и бластеры созданы на основе достижений науки, - но только той науки, которая существует в придуманном фантастом мире. Иными словами, бластер или гиперболоид не являются чудом только с точки зрения виртуального мира, созданного писателем, но не с точки зрения той реальности, которая объединяет писателя с его читателями и другими современниками. Е. М. Неелов строит на этом различии свое определение фантастического: по его мнению, фантастика "возникает тогда, когда возникает несовпадение, расхождение точек зрения "изнутри" (глазами героя) и "извне" (глазами слушателя - читателя) на возможность или невозможность изображаемого художественного мира"55).
С точки зрения действительной науки гиперболоид Алексея Толстого является даже большим чудом, чем сказочная шапка-невидимка. Шапка-невидимка "работает" по неизвестным, таинственным причинам, о которых можно только догадываться. Поскольку принципы действия шапки-невидимки абсолютно неизвестны, то не запрещена любая гипотеза о том, как она функционирует. Однако любая гипотеза будет заведомо неверной, поскольку у шапки нет вообще никакого устройства. Подчеркнем: не "не может быть", а именно нет, шапка-невидимка еще может быть изобретена, но это уже будет не та шапка, что упоминается в сказках. В противоположность этому, в романе Алексея Толстого подробно описывается устройство "луча смерти" и даже приводится схема "лазерной пушки". Наука авторитетно утверждает, что так устроенный гиперболоид работать не может. Тем не менее, в мире Алексея Толстого техническое устройство работает вопреки своей конструкции. Вот это уже подлинное чудо, которое, впрочем, относится к разряду фоновых чудес, появившихся вопреки намерениям писателя. Такого рода "научные достижения" писателей заставили А. Ф. Бритикова сказать, что научно-фантастическая идея "более напоминает художественный образ, чем логическое понятие"56).
С другой стороны, и сказка, и романтическая новелла также создают свой виртуальный мир, в котором изображаемые чудеса возможны и не противоречат никаким законам. Правда, в произведениях нового времени писатель может различать законы природы, освященные авторитетом естественных наук, и находящуюся над природой область сверхъестественного. Однако мировоззрение, допускающее существование чудесного, должно использовать более широкую категорию "законов бытия", а бытие в широком смысле включает в себя физическую природу и супранатуралистические области ангелов и демонов как свои регионы. Можно сказать, что во Вселенной фантастической новеллы естественное и сверхъестественное являются частью природы в более общем, спинозистском понимании этого понятия.
Существование научной фантастики как социального явления время от времени обременяется требованием научной достоверности. Это требование предъявляется критиками, государством, педагогами и самими фантастами, по какой-либо причине решившими себя ограничить. Но это требование не имеет никакого отношения к эстетике фантастики, и именно поэтому в истории литературы и искусства оно не имеет значения. Точнее, оно имеет значение в той степени, в какой видимость научности необходима для создания иллюзии достоверности в глазах массового читателя. Наука - лишь инстанция, к авторитету которой апеллируют для оправдания вымысла. Наиболее резонным в этой связи представляется мнение фантаста и изобретателя Генриха Альтова, который призывал различать научную и "видимую", "кажущуюся" достоверность, причем последняя, по словам Альтова, вполне достаточна для научно-фантастических произведений 57). Но понятно, что видимость достоверности - еще не научность. Поэтому в каком-то смысле можно сказать, что любое совпадение фантастического сюжета с научной гипотезой является случайным. Требование научной достоверности является по отношению к фантастике чисто внешним, социальным требованием, которое нарушается постоянно, легко и без всяких последствий.
Таким образом, различие степеней достоверности между сказкой и научной фантастикой относится не к самим изображаемым ими чудесам, а к институциям, используемым для легитимации чудес. Средний современный читатель верят, что наука и техника существуют и что у них есть достижения - сколь бы ни были нелепы достижения науки и техники, описываемые научной фантастикой. В волшебство - если только его не понимают как псевдоним экстрасенсорных способностей - не верят. Если современный писатель вводит в роман волшебство, то сверхъестественное в таком романе оправдывается через апелляции к литературной традиции, но не к реальности. Между тем, наука и техника как социальные институты представляют собой связующее звено между реальностью и тканью повествования научно-фантастического произведения. Разумеется, таких звеньев может быть множество - начиная с имен героев и географических названий. Но институт науки и техники есть тот элемент реальности, который в повествовании непосредственно примыкает к фантастическим элементам, и, более того, считается их источником. В научной фантастике естественное порождает сверхъестественное, в то время как в сказке сверхъестественное - плод сверхъестественного, чудеса вытекают из "института" волшебства, который также является фантастическим, хотя и традиционным.
Типология фантастических феноменов по стратегии их объяснения
Хотя истинным источником фантастического является власть художника в пределах формируемого им виртуального пространства, фантастика предлагает нам множество различных объяснений фантастических феноменов, которые читатель вынужден признавать как "официальные" для данного текста. Объяснение фантастического через виртуальность текста есть базисное объяснение, но далеко не всегда оно присутствует в художественных произведениях открыто, - чаще его подменяют некие иные разработанные авторами объяснения - маскировки. Среди последних волшебство и техника являются главными, но далеко не единственными инстанциями, оправдывающими фантастическое. В этой связи встает вопрос о том, чтобы попытаться дать общую классификацию всех применяемых в фантастике стратегий оправдания. Отправной точкой для нас может служить классификационная система чудес, разработанная Цветаном Тодоровым. Она состоит из четырех разрядов:
- гиперболические чудеса - связанные с изменением масштабов (великаны);
- экзотические чудеса - чудеса, якобы происходящие в далеких странах, о которых читатель не знает, правда или не правда, что они там могут происходить;
- орудийные чудеса - предоставляющие человеку дополнительные возможности, по аналогии с инструментами или машинами (ковер-самолет);
- научные чудеса - орудийные чудеса в научной фантастике.
Вообще попытка Тодорова представляет собой замечательный пример того, как не надо делать классификацию. Мало того, что список видов чудесного явно не полон, но в одном перечне присутствуют разряды, выделенные по разным основаниям классификации. Гиперболические и орудийные чудеса отграничены по признаку содержания, в то время как научные и экзотические - по типу оправдания (мотивации) фантастического. И ошибка Тодорова показывает нам, что может существовать несколько оснований для составления типологии фантастических феноменов. Более того, даже один критерий, - а именно тип оправдания - может дать материал для как минимум двух классификаций. Онтологическая классификация укажет место фантастического в общей картине мира. Гносеологическая классификация поможет выяснить соотношение фантастического с познавательными возможностями предполагаемого зрителя-читателя. Стоит также оговориться, что Тодоров говорил о "чудесах", но поскольку, как мы уже отмечали, это слово редко применяют в рамках научной фантастики, то мы будем использовать понятие "фантастический феномен", по отношению к которому чудо будет являться нестрогим синонимом.
А. Онтологическая классификация
Сразу хотелось бы оговориться, что классификация, которую мы беремся дать, далеко не исчерпывает тематику оправдания фантастического. Оправдание как особая акция, сознательно или бессознательно производимая писателем в отношении читателя, может быть буквально рассеяна во всем тексте фантастических произведений. Как мы уже говорили выше, если фантастический роман начинается с подлета космического корабля к другой планете, то сам факт краткости и обыденности упоминания о корабле и планете свидетельствует, что в данном случае применяется стратегия оправдания в форме скрытого отсыла к аналогичной литературе о космических полетах и вообще к обширной сфере бытующих в современном мире представлений о космических полетах. Однако в данном случае стратегия оправдания не является специфической характеристикой космического корабля как фантастического феномена особого рода. "Космический корабль землян" остается одним и тем же фантастическим образом, независимо от того, уделяет ли автор какое-либо внимание его устройству и обстоятельствам постройки. Таким образом, мы бы хотели дать классификацию фантастических феноменов по типу их оправдания, при этом выделяя только те разновидности "чудес", внутри которых способ оправдания имеет непосредственное отношение к внешнему облику самого феномена. Руководствуясь этим, мы, по сути, дадим классификацию фантастических феноменов по даваемым самими фантастами объяснениям их происхождения, т. е. классификацию источников фантастического. Решая эту задачу, мы можем выделить следующие типы фантастических феноменов:
1) технические (технологические);
2) магические (волшебные);
3) эндогенные (божественно-демонические);
4) натуралистические;
5) локальные (ксенокосмические);
6) традиционные;
7) виртуальные;
8) беспричинные.
Что такое технические чудеса, более или менее ясно. О разнице между техникой и волшебством мы поговорим следующей главке. Под эндогенными фантастическими феноменами мы понимаем всевозможные необычные события, порожденные существами, стоящими вне или над законами нашего мира, и при этом не пользующихся для нарушения привычных для нас закономерностей бытия ни магией, ни техникой. Эндогенные чудеса - это акции, производимые Другими или даже Чужими. Типичным случаем эндогенных чудес являются чудеса, производимые богами и демонами - постольку, поскольку такие чудеса не относят к магии. Таким образом, под разряд эндогенных феноменов подпадают все классические чудеса религии, включая превращение воды в вино Иисусом Христом - при условии, что мы не верим в реальность этих чудес и считаем сообщения о них фантастическими. С демонами все сложнее: иногда колдовство интерпретируется в том смысле, что колдун заставляет себе служить добрых или злых духов. В этом случае магическое чудо можно отнести к переходному, волшебно-эндогенному типу. Вообще, рассуждая об эндогенностни демонов, приходится опираться на достаточно субъективные суждения о том, в какой степени демонов можно считать чуждыми для данного мира, изображенного писателем-фантастом. К эндогенным феноменам теоретически стоило бы отнести некоторые чудеса, производимые инопланетянами, но здесь надо иметь в виду, что в большинстве случаев инопланетяне совершают чудеса, опираясь на свою инопланетную технику. В логически-чистом виде эндогенные чудеса мы видим в романе Николая Полунина "Орфей". Там все необычные события порождаются неким "инфильтрантом", т. е. существом, просочившимся в наш мир из иных миров. Физика и механика этих чудес никак не объясняются, равно никак не интерпретируется онтология этих самых иных миров - ясно только, что это нечто более далекое и чуждое, чем просто иные планеты.
Под натуралистическими феноменами мы понимаем необычные явления, приписываемые окружающему нас миру в качестве его естественной части. Оправдывая существование этих феноменов, фантаст утверждает, что нечто подобное вообще встречается в природе, или, говоря шире - в окружающем мире, и, следовательно, данные фантастические феномены обнаруживаются тем же способом, каким в нашем мире обнаруживаются новые факты. Как правило, оправдание натуралистического феномена содержит в себе явный или скрытый отсыл ко вполне определенным мировоззренческим установкам: что наше бытие разнообразно, что мы его знаем еще не целиком, что в нем всегда может быть обнаружено нечто необычное, ранее не встречавшееся. Коротко говоря, натуралистические чудеса оправдываются бесконечным разнообразием бытия.
Поскольку самым уважаемым и распространенным, и к тому же институцианализированным методом обнаружения новых фактов является наука, то очень часто натуралистические чудеса имеют статус научных открытий и могут быть названы "научными фантастическими феноменами". Натуралистические чудеса присутствуют в научной фантастике наравне с техническими, и, быть может, даже превосходят их по количеству.
Говоря о науке как о методе обнаружения натуралистических феноменов, мы сразу сталкиваемся с весьма забавным обстоятельством: с точки зрения массового сознания наука не просто обнаруживает новые необычные феномены, но и производит их. До того, как Левенгук открыл микробов, микробов как бы не существовало. То есть наука постоянно вводит в наш мир новые сущности, которых в нем до момента открытия как бы не было. С этой точки зрения действие академической науки, исследующей природу, и прикладной науки, воплощающейся в технике и технологии, чрезвычайно близки. Технология дарит миру новые, еще не виданные устройства и машины, наука - новые, еще не виданные явления природы, вторые она также как бы "изобретает" и "порождает". Именно поэтому наука и технология так гармонично работают в "одной упряжке" в рамках научной фантастики, где они исполняют функции источников фантастических феноменов. Внешне эти источники выглядят крайне сходными хотя теоретически разница между ними существенна: технология действительно порождает новые феномены, а наука их только обнаруживает.
В отношении инопланетян и других фантастических существ мы должны различать действия, производимые этими существами, и сам факт их существования. Летающая тарелка есть технический феномен, но сам факт жизни на Марсе - натуралистический.
Отдельно стоит сказать о широко используемом в фантастике мотиве паранормальных (экстрасенсорных) способностей человека, мощь которых фантастами, разумеется, гиперболизируется. Относить ли их к технологическим, к натуралистическим или к волшебным феноменам - это, в общем-то, зависит от общего настроения фантастического произведения, т. е. от того, в какой степени мир данного произведения готов допускать в себя волшебство, мириться с силами таинственными и свободными от сковывающих законов природы. Один и тот же психический феномен, - например, гипноз или телепатия интерпретируется как "биологическое свойство организма", или как пример высокой технологии, или как акт магии, в зависимости от того, описывается ли он в произведении научной фантастики или в фэнтези. Тут можно утверждать, что эстетическая система произведения индуктивно накладывает свои характеристики на отдельные сюжетные элементы, которые могли бы в ином контексте приобрести и иное значение.
Важнейшим подвидом натуралистических феноменов являются локальные. Под локальными фантастическими феноменами мы понимаем необычные события, объясняемые их локализацией, т. е. события, происходящие в неких мирах или зонах, законы в которых отличаются от законов нашего мира. Здесь мы должны ввести понятие "ксенокосма", т. е. чужого, иного мира, и соответственно, локальные чудеса можно также называть ксенокосмическими. К локальным чудесам можно отнести и чудеса кэрролловского Зазеркалья, и фантастическую флору и фауну других планет, и странную топографию дантовского ада. При этом с применением понятия "ксенокосма" следует быть осторожным, поскольку, строго говоря, любой мир, изображенный фантастом, является вымышленным, непохожим на наш и, в конечном итоге, чужим (а при желании то же самое можно сказать и о любом мире, созданном писателями). Применение понятия ксенокосма возможно без всяких оговорок только в том случае, если мы можем хотя бы в каком-то смысле соотносить "чужой" мир с нашим. Мир, в котором существует будущее человечество, претендует на то, что он является тем же самым, в котором оно живет и сейчас, и на этом (признаемся, достаточно зыбком) основании феномены будущего, как правило, являются не ксенокосмическими, а техническими. Разумеется, имеется большое количество пересечений между локальными и эндогенными чудесами, поскольку эндогенные чудеса - это, собственно, деяния пришельцев из ксенокосма. Таким образом, одно и то же событие может быть интерпретировано и как эндогенное, и как ксенокосмическое в зависимости от места действия. Чудеса, производимые пришельцами из иных миров на Земле, являются эндогенными, в то время как внутри самих иных миров они могут быть классифицированы как ксенокосмические. Выделенные Цветаном Тодоровым экзотические чудеса есть разновидность ксенокосмических. В качестве типичного примера современного фантастического произведения, базирующегося именно на локальных феноменах, можно привести роман Святослава Логинова "Свет в окошке" - его действие происходит в царстве мертвых, на том свете, а законы того света весьма отличаются от законов этого.
Также очень близко к натуралистическим чудесам примыкает категория традиционных фантастических феноменов. Здесь мы тоже встречаемся с необычными явлениями, которые не произведены людьми специально, но приписываются универсуму в качестве нормальных. Но если в первом случае мы имеем дело с оригинальными чудесами, изобретенными автором и потому нуждающихся в объяснении того, как они были в нашем мире открыты или обнаружены, то традиционные феномены заимствуются из предшествующей художественной или религиозно-мифологической традиции и в таком оправдании не нуждаются. Традиционные чудеса есть натуралистические чудеса, оправдываемые с помощью скрытого отсыла к прецедентам подобных чудес в более ранних источниках. В первую очередь к традиционным феноменам относятся персонажи сказок и мифологии - русалки, кентавры и домовые. Впрочем, сегодня и инопланетяне становятся чем-то вроде традиционных фольклорных персонажей. Стоит, однако, признать, что иногда персонажи сказок в фантастических романах требуют объяснения, - если не объяснения своего происхождения, то, по крайней мере, объяснения того, как они были обнаружены. Иногда персонажи сказок оказываются результатами научных открытий. Поэтому четкой грани между натуралистическими и традиционными чудесами нет, и традиционные стоило бы считать также подвидом натуралистических.
Чрезвычайно трудной проблемой является разграничение волшебных и традиционных феноменов. Разве не относятся кентавры и русалки к сфере волшебства? Отвечая на этот вопрос, мы вынуждены уточнить, что под волшебством мы понимаем что-то вроде особой технологии, связанной с манипулированием таинственными силами и энергиями. Более того: в большинстве словарей и энциклопедий такие понятия, как "колдовство", "волшебство" и "магия", связываются с личностью волшебника, т. е. волшебство - это преднамеренное производство фантастических феноменов каким-либо человеком, в лучшем случае - антропоморфным существом, и этот человек или это существо может колдовать, опираясь на свои знания и способности. В тех редких случаях, когда личности волшебника нет, есть некий неодушевленный "оператор волшебства" - волшебный источник, волшебное озеро, волшебное яблоко, - и волшебными они являются не сами по себе, а ввиду производимого ими эффекта, т. е. поскольку они могут манипулировать таинственными силами. Само по себе существование кентавра или русалки нельзя причислить к такого рода манипуляциям. Кентавр не является результатом преднамеренно сделанного чуда, он просто "встречается в природе" - также, как и обычные, известные зоологам животные. Разумеется, и кентавр, и русалка, и домовой могут владеть способностями к волшебству, но сам факт их существования колдовством не является. Собственно говоря, существование кентавра не достойно удивления это факт, который был бы самым обычным и ничем не примечательным, если бы наш мир был таким, каким его изображает фантаст.
Когда персонажи сказок и фольклора используются в современной литературной фантастике, - как, например, домовые в романах Александра Орлова или Евгения Лукина, - то нет сомнений, что эти образы являются традиционными в том смысле, что писатели заимствовали их из традиционных источников. Но может ли понятие "традиционный фантастический феномен" быть применим к самим сказкам? Откуда они заимствовали свои образы и персонажи? Отвечая на этот вопрос, следует, прежде всего, обратить внимание на тот факт, что известные нам сказки в большинстве случаев являются результатом многолетнего развития и многолетней стереотипизации жанра. Но дело даже не в этом. Утверждая, что фантастические феномены в сказках также следует считать традиционными, мы исходим из гипотезы, что сказочные образы родились не в самих сказках. По словам Проппа, сказка возникла в результате профанации мифа. Домовой первоначально был персонажем не сказки, а поверий, т. е. люди верили в его реальность. Сказки заимствуют свои фантастические образы из поверий, религиозных мифов, обрядной практики - одним словом, из представлений, скорее связанных с реальной действительностью. По одной из версий, легенда о кентаврах возникла из впечатления, произведенного конниками на народы, не знавшие верховой езды.
В XX веке огромное значение приобрели виртуальные фантастические феномены, т. е. явления, необычность и противоестественность которых объясняется тем, что они являются не более чем иллюзиями (подробнее об этом - в главке "Пересечение реальностей"). Важнейшими видами используемой в современной фантастике иллюзорной реальности являются сновидения, галлюцинации (психопатологические и наркотические), а также компьютерная виртуальность. Поскольку в снах, галлюцинациях или на экране компьютера действительно может произойти все, что угодно, то наличие таких чудес уже не может даже считаться в полном смысле слова фантастическим допущением, скорее такого рода допущением является высокая степень связности и реальности иллюзорного мира - степень, необходимая для занимательности сюжета, но не характерная для реальных снов, галлюцинаций или компьютерных игр. Это обстоятельство иногда вполне осознается писателями, и именно поэтому им приходится придумывать дополнительные объяснения того, откуда взялась столь эффективная виртуальная реальность. Таким образом, оправдание фантастических феноменов приобретает как бы двухэтажную структуру. Так, в "киберпанковских" романах Сергея Лукьяненко изображается "Глубина" - виртуальный мир, существующий внутри компьютеров, куда люди могут попадать с помощью специальных шлемов. Все необычные события, случающееся в Глубине, относятся к виртуальным фантастическим феноменам. Но само существование Глубины является уже техническим феноменом.
Такая же двухэтажная структура имеется в сказках Льюиса Кэрролла об Алисе. Здесь двухэтажность возникает из-за того, что автор по ходу повествования сам решает изменить стратегию оправдания фантастического. На первый взгляд, все необычные явления, которые встречает Алиса, носят локальный характер - Алиса вступает в соприкосновение с ними только потому, что через особые каналы - нору в одном случае, зеркало в другом - она проникает в "ксенокосм", мир с собственными, необычными законами. Но в конце обоих романов выясняется, что и проникновение в ксенокосм, и все произошедшее в нем было лишь сном. Таким образом, частная причина всех встреченных чудес, а именно существование ксенокосма, сама объясняется более общей причиной - сном. Если все чудеса внутри ксенокосма были локальными феноменами, то сам ксенокосм оказывается виртуальным феноменом.
Использование в фантастике виртуальных феноменов представляет собой как бы двойное манипулирование способностью к фантазии. С одной стороны, сны, галлюцинации, видения с точки зрения психологии являются результатом работы воображения. С другой стороны, сама фантастика есть результат воображения, в которой воплощаются образы, якобы порожденные работой воображения, - но не той работой, которая их действительно породила, а некой другой, вымышленной. В фантастике о снах и галлюцинациях мы имеем дело с воображаемой работой воображения.
Последним типом фантастических феноменов являются феномены беспричинные - такие как "Превращение" Кафки. Иногда в тексте фантастического произведения проглядывает осознанное намерение автора не завершить разработку стратегии оправдания фантастического до конца и этим подчеркнуть политическую, моральную - одним словом, аллегорическую или метафорическую значимость текста. Это вполне естественно: если вещи и события в романе образуют необычные сочетания, а внятных объяснений данному обстоятельству не дается, то это может свидетельствовать о том, что элементы такого текста подчиняются некой внешней, внетекстовой реальности, являясь метафорами по отношению к ней. Именно таковы многие романы Стругацких "Град обреченный", "Улитка на склоне", "Хромая судьба", "Жук в муравейнике" - там мы не находим объяснения некоторых фантастических феноменов, но эта смысловая лакуна введена авторами явно преднамеренно, - в том числе и для того, чтобы подчеркнуть символизм текста.
Беспричинность фантастического также может иметь эстетическое значение. В ранних образцах авангарда, - например, у Хармса - беспричинность фантастического события могла шокировать читателя. Современного читателя-зрителя этим уже не шокируешь, но, тем не менее такое явление как "эстетство необъясняемых странностей" в современных литературе и искусстве, безусловно, имеет место. Примером этого может служить сериал "Твин Пикс".
Б. Гносеологическая классификация
Все стратегии оправдания, о которых шла речь выше, имеют отношение к онтологии фантастического, - поскольку в данном случае, оправдывая небывалые феномены, объясняют их механику и происхождение. Но у тематики оправдания есть и гносеологический аспект, - а именно отношение фантастических феноменов к читателю/зрителю. Если фантастическое помещается в мир, в котором живет и читатель, и если при этом фантастическое хотя бы в каком-то смысле претендует на реальность, то возникает вопрос, почему читатель до того, как познакомиться с данным фантастическим произведением, ничего не знал о возможности таких необычных событий? Разумеется, фантаст вовсе не обязан отвечать на данный вопрос, он может просто молча воспользоваться статусом художественного вымысла, - а художественной вымысел в нашей культуре не обязан давать отчет за свою неадекватность действительности. Тем более это относится к ситуации, когда статус художественного вымысла умножается на статус фантастического вымысла. Итак, право не оправдываться у фантаста есть, - но далеко не все пользуются этим правом. К тому же некоторые распространенные в фантастике идеи и ситуации сами в своей структуре содержат объяснения того, почему читатель не мог с ними встретиться в своей повседневной жизни.
На наш взгляд, следует выделить пять случаев решения фантастами данной проблемы, из которых первых три представляют собой настоящие стратегии гносеологического оправдания фантастического, а два последних являются формами отказа от такого оправдания:
1) иномирная фантастика;
2) криптофактическая фантастика;
3) приватная фантастика;
4) демонстративная фантастика;
5) фантастика с неопределенной локальностью.
Самый простой способ мотивировать неизвестность фантастического читателю - это перенести действие в мир, для него принципиально недоступный, безмерно удаленный в пространстве или во времени, а то и находящийся в "параллельных измерениях". Так возникает иномирная фантастика. Самый распространенный подвид такой стратегии - перенесение действия в будущее. Поскольку читатель еще не живет в будущем, то и проверить прогноз фантаста не может, даже если бы ему в голову пришла такая идея. Разумеется, к иномирной фантастике можно было бы причислить повествования о других планетах, - однако об этом не стоит упоминать, поскольку в подавляющем большинстве случаев действие фантастических романов и фильмов разворачивается не просто на других планетах, но и одновременно - в будущем, ведь только в будущем изобретут корабли для межзвездных полетов, заселят небесные тела и откроют инопланетные цивилизации. Впрочем, есть и исключения: в романе Казанцева "Фаэты" значительная часть событий происходит на других планетах - и при этом еще и в далеком прошлом. Как указывают многие историки литературы, первоначально обычным приемом мотивации фантастического было отнесение действия к географически удаленным регионам. В качестве иллюстрации этой мысли часто приводят гору Чистилища у Данте, которая должна находиться на противоположной стороне земли. По мере того, как земная поверхность была обследована, фантастика удаленных миров, отбросив географию, стала использовать другие планеты, времена и измерения.
Если необычайное событие происходит не за тридевять земель, не на другой планете, не в будущем и не в доисторическом прошлом, если оно по своим пространственно-временным координатам происходит в мире, являющимся "своим" для читателя, но читатель о нем ничего не знает - значит данный факт скрывался, был спрятан, покрыт тайной. Одна из стратегий гносеологического оправдания фантастического - утверждение, что описанный фантастом феномен является "криптофактом", т. е. тайным, скрываемым фактом. Криптофактическая фантастика отсылает действие в некие катакомбы, в недоступные и специально скрывающиеся от посторонних глаз тоннели реальности. Типичным случаем криптофактической фантастики является цикл книг Джоан Ролинг о Гарри Поттере - описываемое в нем сообщество магов специально скрывается от людей, используя для этого невидимость и другие колдовские приемы. Упоминание о Ролинг тем более уместно, что ее произведения являются наиболее известным примером довольно обширного семейства криптофактической фантастики, которое можно было бы назвать криптофольклорным. Существует огромное количество фантастических произведений, в которых утверждается, что на задворках нашей реальности живут традиционные герои сказок, фольклора, мифологии и т. д. В лесах живут лешие, в реках русалки, в домах домовые, - но мы об этом не знаем, поскольку нечисть скрывается от людских глаз. В онтологической классификации такого рода персонажей мы назвали традиционными фантастическими феноменами. Как легко можно понять, криптофольклорная фантастика образуется на пересечении двух таксонов - традиционной и криптофактической фантастики. Примеров криптофольклорной литературы очень много - достаточно назвать романы "Альтист Данилов" Орлова, "Алая аура протопарторга" Лукина, "Ночной дозор" Лукьяненко.
Существует достаточно большая область пересечения между криптофактической и иномирной фантастикой. Фантастика подобного смешанного типа возникает в ситуациях, когда недоступные миры не удалены от современной для автора и читателя эпохи по времени. Это значит, что недоступный мир находится где-то рядом, и между ним и нашим миром имеются каналы связи. В качестве примера хотелось бы привести роман Андрея Лазарчука "Транквилиум". В романе упоминается мир иного измерения, недоступный для большинства жителей Земли, и на этом основании роман Лазарчука можно было бы отнести к иномирной фантастике. Однако полной изоляции между нашим миром и иным измерением нет. Между двумя мирами есть "лазы", - правда, они известны крайне немногим. Кроме того, событиями в другом измерении занимаются советская и американская спецслужбы, - разумеется, в строгой секретности, и допущены к знаниям о других измерениях крайне ограниченный круг сотрудников. Таким образом, если все происходящее в Транквилиуме есть пример иномирной фантастики, то каналы связи между Транквилиумом и Землей оказываются криптофактами.
Еще один переходный случай - уже почти не употребляющаяся в фантастике тема "таинственного острова". Речь, конечно, идет не только об островах, но и о других "затерянных" географических точках. Как говорилось выше, до того, как западная цивилизация не обследовала большую часть Земли, удаленные регионы часто становились ареной для иномирных фантастических повествований. Земная поверхность все более осваивалась, однако сохранялась - да и сейчас еще сохраняется - вероятность, что рядом с обследованными регионами сохраняются еще уголки таинственности. Но поскольку эти островки тайны находятся посреди более или менее обследованных территорий, то читателю приходится к ним относиться уже не столько как к далеким и недоступным, сколько как к сокрытым, спрятанным, таинственным. Таким образом, географическая тематика постепенно уходит из фантастики, предварительно эволюционируя из иномирной в криптофактическую.
В рамках криптофактической фантастики часто используют весьма остроумный и эффектный прием, который можно было бы назвать фантастической герменевтикой. Фантаст берет явно известный читателю факт - и утверждает, что у него имеется тайная подоплека, читателю неведомая. В итоге известные факты истолковывают с помощью стоящих за их фасадом криптофактов. Так, в романе Лазарчука и Успенского "Гиперборейская чума" известные мифы о богах объясняются деятельностью героев романа в доисторическом прошлом. Огромное количество фантастической литературы посвящено разоблачению тайной стороны известных исторических либо мифологических событий, в частности, существует большое количество версий евангельских событий - Иисус Христос объявляется то пришельцем из будущего, то из других измерений. Важнейшей разновидностью фантастической герменевтики в современной российской фантастике является так называемая "криптоистория" т. е. выявление тайных, фантастических "пружин" политической и военной истории.
Важнейшая особенность приватной фантастики заключается в том, что для оправдания вымышленных событий она прибегает к той же стратегии мотивации, что и большинство нефантастических художественных произведений. Иными словами, в данном случае фантастическое оправдывается так же, как вообще в литературе и искусстве оправдывается вымысел. Отвечая на вопрос: "Почему читатель до сих пор ничего не знал?" - фантаст как бы апеллирует к тому обстоятельству, что вообще очень о многом, что происходит в мире и в обществе, человек не знает - более того, знать не может и не должен. Существует огромное количество приватных фактов, которые не становятся достоянием гласности, не освещаются прессой, а если освещаются, то теряются в информационном шуме. Если небывалое событие происходит в каком-то городе, в какой-то деревне, в какой-то квартире, с каким-то человеком, то это еще не означает, что об этом должны знать все. Приватная фантастика чрезвычайно сходна с криптофактической - обе они утверждают, что необычайные события происходят рядом с нами, в нашем мире. Главное различие между двумя этими стратегиями оправдания заключается в том, что в случае криптофактичности фантаст специально указывает на обстоятельства, которые мешают узнать о фантастическом феномене, скрывают его, охраняют от посторонних глаз. В случае с приватной фантастикой никаких особых "охранителей таинственности" не существует. Защитой для чудес в этом случае служит просто обширность мира, а также то обстоятельство, что сегодня любое информационное сообщение рискует затеряться в безбрежном информационном потоке. Типичная сюжетная формула приватной фантастики - "случай с таким-то (имярек)". Небывалые события происходят с небольшим числом участников, может быть, с одним человеком, причем именно потому, что произошедшее столь необычайно, попавшие в необычную ситуацию не могут о ней никому рассказать - все равно никто не поверит. Типичный пример приватной фантастики - повесть Стругацких "За миллиард лет до конца света". Небольшая группа героев этой повести попадают в сферу вредоносного действия неких таинственных сил, и, что интересно, персонажи повести даже не уверены, что в таких фантастических обстоятельства оказались только они. Возможно, от этих таинственных сил страдает огромное количество людей, но узнать об этом нельзя, поскольку в газете о таких чудесах не расскажешь.
Предыдущую - онтологическую - классификацию мы завершили фантастическими феноменами, в отношении которых авторы отказывается от какого бы то ни было оправдания. То же самое мы должны делать и для гносеологической классификации. Демонстративной мы назовем фантастику, в которой небывалые события происходят в эпохи, современные автору и читателю, в мире, который читатель считает своим. Эти небывалые события не только не замаскированы но наоборот, объявляются автором публично известными. Из этого следует, что фантастические феномены, скорее всего, были бы известными читателю, если бы происходили на самом деле. Фантастическое проявляет себя демонстративно, не пытаясь оправдаться. По сути фантаст предлагает альтернативу той реальности, в которой живет читатель. Оправдания несовпадению двух картин мира - той, что есть в кругозоре читателя, и той, что изображается фантастом, - нет никакого: т. е. ни скрытно, ни явно не выдвигается предположений, что такие небывалые события могли бы существовать в прошлом, в будущем, на другой планете, в другом измерении или на обочине нашей реальности, под покровом тайны или приватности. Тем самым фантаст отказывается от любых иллюзорных претензии на то, чтобы в его вымысел поверили. Единственным оправданием столь беспардонной и демонстративной "клеветы на реальность" является статус художественного произведения. Сам феномен демонстративной фантастики демонстрирует, что апелляция к статусу художественного является единственной по-настоящему необходимой и достаточной стратегией оправдания фантастического, а все остальные дополнительные гипотезы нужны скорее для эстетического эффекта.
Демонстративную фантастику стоит разделить на два крупных подвида сказочную и сенсационную. В первом случае фантаст вносит в картину нашего мира глубокие изменения, по сути он создает нашу реальность заново. В этой реальности чудеса являются нормальными и привычными, и никому из персонажей не приходит в голову им удивляться. Вероятно, к этой разновидности фантастики стоит отнести всю традиционную фольклорную сказку. В современной литературе особенно часто такой прием используется в сказках для детей. Например, в сказках Успенского животные живут рядом с людьми и разговаривают - это никого не удивляет, для людей, живущих в сказочном мире, это вполне нормальное явление. Аналогичные сказки с участием животных сочинены во многих странах мира.
В сенсационной фантастике ситуация прямо противоположная - реальность изображается с предельной точностью, а фантастический элемент вводится в нее в качестве единственного допущения. Поскольку ревность описывается предельно правдоподобно, то для обитателей изображенного фантастом мира - также как и для читателей - фантастические феномены оказываются небывалыми и удивительными, они, соответственно, производят сенсацию. Среди сенсационной фантастики очень много романов-катастроф, например, "Война миров" Уэллса, "Трест Д.Е." Ильи Эренбурга, "День Триффидов" Уиндема или "Роковые яйца" Булгакова. Татьяна Чернышева указывает, что есть два исследователя Станислав Лем и В.М.Чумаков, - которые независимо друг от друга разделили фантастические произведения на два типа: "повествования сказочного типа", в которых имеется неопределенно-большое количество фантастических допущений, и "повествования об удивительном и необычайном", где берется лишь одно подобное допущение(58).
Роман Уэллса "Первые люди на луне", равно как и роман Алексея Толстого "Аэлита" в момент их написания могли восприниматься как иномирные. Фотографий луны или марсианской поверхности человечество тогда еще не имело, фантаст мог пользоваться человеческим незнанием и выдвигать гипотезу, что поскольку на неведомых для нас планетах может твориться все что угодно, то может там происходить и вот это. Неизвестность всегда придает равную вероятность большому количеству вариантов - недаром само понятие вероятности определяют как меру незнания, а учебники психологии утверждают, что воображение начинает работать в ситуациях с высокой неопределенностью. Сейчас мы знаем, что цивилизации на поверхности Марса нет и, следовательно, с позиции сегодняшнего дня "Аэлита" - типичный пример демонстративной фантастики. Ситуация с Марсом служит примером проявления более общей закономерности. По мере расширения человеческих знаний о мире оценки фантастических произведений изменяются, оправдания, которые действовали вчера, уже не кажутся основательными сегодня, и в соответствии с этим иномирная фантастика начинает восприниматься как лишенная оправданий демонстративная - хотя, разумеется, исторический подход требует помнить, что в момент своего создания она была иномирной.
Наконец, нельзя не упомянуть о романах, изображающих миры, координаты которых по отношению к миру читателя и автора не определяются. Соответственно, становится невозможным ответить на вопрос о том, почему мы не знаем об изображаемых фантастических мирах. Такого рода сочинения назовем фантастикой с неопределенной локализацией. С точки зрения формально-логической неопределенность локализации как бы затемняет и запутывает вопрос о том, почему читатель не мог знать обо всех этих чудесах раньше. "Оправдать" такой вымысел нельзя, но и "обвинить" тоже сложно. По сути же неопределенность локализации есть также просто отказ от оправдания. О мирах с неопределенной локализацией можно сказать то же, что и о демонстративной фантастике: они защищены только статусом художественного произведения.
К данной разновидности фантастики стоит, прежде всего, отнести эпос Толкиена и большинство сходных с ним фэнтези. Иногда к этому же типу фантастики тяготеют детские сказки. Применительно к волшебной сказке исследователи часто говорят, что события в ней происходят в "условном", "сказочном" пространстве, хотя нельзя отрицать, что иногда в тексте сказки присутствуют географические координаты, в том числе довольно точные знаменитый "Калинов мост". В то же время всегда имеется возможность размышлять о том, где все-таки происходит действие романа, и в соответствии с этими размышлениями неопределенная локальность может тяготеть к иномирности или даже демонстративности Например, поклонники Толкиена иногда утверждают, что он описывал доисторическое прошлое человечества - и если бы это можно было убедительно доказать, то творчество Толкиена стоило бы классифицировать как иномирную фантастику. С другой стороны, представители сказочной фантастики иногда столь глубоко изменяют свойства "обычной реальности", что она становится похожа на некий чужой мир, неизвестно где находящийся. На наш взгляд, именно такая переходная ситуация возникает в сказках Туве Янсон про Мумми-троллей. Мумми-тролли живут вроде бы на Земле, но сказать это с достоверностью очень сложно, во всяком случае, люди на этой земле почти не встречаются.
Волшебство и техника
У фантастического в художественной литературе есть два четко выделяемых оправдания - это научно-технический прогресс и волшебство. Конечно, нельзя утверждать, что к двум этим феноменам сводятся все указываемые писателями источники фантастического. Но, во-первых, они являются, безусловно, наиболее распространенными, и, во-вторых, по сравнению с другими типами оправдания, они легко атрибутируются и обладают четкими границами. В литературных произведениях волшебство и НТП обычно выступают, к счастью для классификатора, в развитых и стереотипных формах. Различение данных способов мотивации фантастического примерно соответствует делению современной фантастики на научную фантастику и фэнтези - хотя границы между двумя этими направлениями литературы условны, и к ним вся литературная фантастика, разумеется, не сводится.
Тем не менее, когда приходится говорить о фантастических феноменах в современной литературе, то довольно легко различить чудеса "научные" и "волшебные". Е. М. Неелов считает, что волшебство и научно-фантастические допущения различаются только по степени невозможности: волшебство "принципиально невозможно", в то время как научно-фантастическое только "технически нереализуемо"59). В заслугу Неелову, несомненно, стоит отнести то, что он поставил саму задачу сравнения двух классов вымысла, которые встречаются в пространстве фантастики и выполняют в нем сходные функции. Однако решение, предлагаемое Нееловым, нельзя признать удовлетворительным. О "принципиальной возможности" многих научно-фантастических допущений нельзя сказать ничего определенного, в конце концов, путешествия во времени не менее невероятны, чем шапка-невидимка. С другой стороны, столь же неопределенна модальность волшебства. Мы, как правило, не знаем, как следует адекватно объяснять волшебно-сказочное чудо, мы не знаем, почему летает ковер-самолет, и, следовательно, мы не можем сказать, является ли его полет принципиально невозможным.
Вопрос о сравнении магии и науки выходит далеко за пределы изучения литературы и искусства, он относится к сложным проблемам философии познания и философии культуры вообще. Проблема осложняется тем, что не существует четкой границы между могущественным волшебством, которое представлено в сказках и к которому традиционно относятся как к вымыслу, и менее могущественной магией, реально практикуемой людьми с древнейших времен и до наших дней. Когда мы говорим о магии в рамках темы фантастической литературы, то мы имеем в виду вовсе не те реально практикуемые магические обряды, сведения о которых собираются этнографами, а скорее преувеличенные и приукрашенные воображением представления о магии, зафиксированные фольклором и древней литературой (в том числе и литературой по самой магии, наполненной весьма преувеличенными обещаниями эффективности этого искусства). Однако в фантастике это различие не особенно существенно: возможности и техники, и магии в ней в равной степени гиперболизируются.
Сегодня весьма популярны аргументы в пользу того, что между наукой и магией нет существенных различий. В обоих случаях имеет место манипуляция силами природы, осуществляемая посвященными в эзотерические технологии профессионалами. Конечно, маги древности "работали" на совершенно иной мировоззренческой основе. Например, можно видеть важнейшее различие между магией и наукой в том, что маги видели мир антропоморфным, они имели дело с разумными духами, в то время как современные физики - с мертвыми, безличными силами. Но даже если это различение и является безоговорочно обоснованным, оно относится в большей степени к представлениям о мире, к описывающим мир гипотезам, а не к принципам познания и овладения миром. Да, антропоморфизм в описаниях окружающего мира отвергнут современной физикой, но ведь и всякая научная гипотеза рано или поздно отвергается, принципиальное единство науки не считается нарушенным, несмотря на то, что мир, в котором живет физик XXI века, не похож на мир, в котором обитал его коллега двести лет назад.
Конечно, даже если магию считать просто древней наукой, то и в этом случае надо учитывать, что в современной фантастике магия представлена в антураже и с характеристиками, во многом сходными с теми, что она обладает в соответствии с древними и этнографическими источниками. Даже если магия есть просто эволюционный предок науки, в фантастике маг будет радикально отличаться от ученого, также как динозавр отличается от млекопитающего, - и дело тут не в различии примитивности и совершенства (эти различия фантастика элиминирует), а в разнице внешнего вида. То есть в современной фантастике есть два класса фантастических феноменов: один из них по своему внешнему виду аналогичен науке, как она сложилась в рамках Западной цивилизации в Новое время, другой аналогичен волшебству, как оно зафиксировано в сказках, эпосе и этнографических описаниях магической практики. Может быть для фантаста гораздо более важным является не различие между магическим и научным мышлением, а тот факт, что ученый и маг обладают разным стереотипным дизайном: один из них носит белый халат, другой - темную мантию и остроконечный колпак, один пользуется реакторами и пробирками, другой перстнями и жезлами. Фигура алхимика, как она зафиксирована масскультом, и с точки зрения философии познания, и с точки зрения дизайна является переходной. Вообще, переходных и смешанных форм между магией и наукой в фантастике можно найти множество. Роман братьев Стругацких "Понедельник начинается в субботу" интересен в том числе тем, что в нем одновременно обнаруживается большое количество видов отношений между этими двумя практиками. С одной стороны, магия является в романе просто сложной метафорой науки - говорят даже, что прообразом колдовского института НИИЧАВО был вполне конкретный научно-физический институт. С другой стороны, в романе показывается, что к магии можно относиться как к особой науке. С третьей стороны, подчеркивается магичность самой науки. В этой связи различие между наукой и магией в рамках фантастики является скорее не логическим, а культурно-историческим. Когда фантастика указывает на волшебство, она апеллирует ко вполне определенным, исторически конкретным представлениям, происходящим из донаучных эпох и идентифицируемым, прежде всего, по специфическому антуражу.
Различие антуража, возможно, является главнейшим для фантастики. Речь, по сути, идет о разных стилистиках фантастических образов. Как это часто бывает, различие "больших стилей" предопределено различием культурных эпох, их породивших. Р. И. Нудельман говорил, что в каждую эпоху складывается своя система фантастических образов, и чудесный мир, описанный в отдельном фантастическом произведении, является лишь вариацией некой "глобальной фантастической действительности" 60). Т. Чернышева предлагает для этих систем фантастических образов термин "фантастическая парадигма" - по аналогии с научными парадигмами Куна. Станислав Лем выражается еще более радикально: сравнивая сказку, фэнтези и научную фантастику, он говорит о разных фантастических онтологиях.
Система образов волшебства - это иная парадигма, отличная от системы образов техники, и родилась она в более раннюю эпоху. Препятствия смешению волшебства с техникой, если они и существуют, носят чисто эстетический характер - и если фантаст обладает развитым эстетическим вкусом, он будет стараться не смешивать стили. Этого мнения придерживается, в частности, Т. Чернышева, которая пишет: "Правда, при желании можно и в сказочном мгновенном перемещении увидеть нультранспортировку, а в яблочке на тарелочке, показывающем невидимые страны - телевизор. Однако такое совмещение всегда несет налет искусственности. Экран в вахтенной рубке звездолета и яблочко на тарелочке хотя и соединены невидимыми нитями желания и мечты человека - разные вещи, ибо каждый из этих фантастических атрибутов порожден разными мировоззренческими комплексами, связан со своей парадигмой"61). По мнению Чернышевой, для романа Стругацких "Понедельник начинается в субботу" характерно "бурлесковое смешение". Однако ход развитие фантастической литературы показывает, что писатели эклектики не бояться. Кстати, еще за десять лет до появления цитированного выше высказывания Чернышевой вышла статья А. Воздвиженской, в которой дается достаточно подробный обзор случаев, когда в одних и тех же фантастических произведениях мирно сосуществуют и волшебные, и технические атрибуты62).
Можно поразмышлять о психологической специфике волшебства, - а именно о специфике отношения к нему массового сознания. Обращает на себя внимание одна неприметная деталь: во всех словарных определениях понятия "магия" присутствует эпитет "таинственный" или "тайный". Словарь Даля определяет магию как "знание и употребление на деле тайных сил природы, невещественных, вообще не признанных естественными науками". В словаре Брокгауза и Эфрона магия истолковывается как "мнимое искусство вызывать посредством таинственных сил сверхъестественные явления". В Большой советской энциклопедии нет слова "магия", но есть слово "колдовство", определяемое как "таинственная способность некоторых людей причинять различный вред или избавлять от него, насылать или снимать порчу". Итак, специфическое свойство магии как разновидности человеческой практики заключается в том, что многие ее аспекты являются таинственными, т. е., по сути, неизвестными. Леви-Брюль, когда писал о "магичности" первобытного мышления, подчеркивал, что первобытный человек уделял слишком большое значение "силам таинственным и невидимым". Магия окружена атмосферой таинственного. Таинственность, со своей стороны, придает тот ни с чем не сравнимый флер магии, поскольку, как верно писал К. С. Пигров, "тайна инициирует, стимулирует воображение, является его источником. Когда что-то скрыто в могиле, под землей, когда что-то зашифровано, все это заставляет чудеса подозревать"63).
Магия - эта практика, чья подоплека неизвестна и, в первую очередь, неизвестна тем, кто о ней говорит. Поль Валери писал, что "магия и волшебство услаждают нас так же, как и наше неведение внешних причин" 64). Сказано это было Валери в связи с оценкой творчества Леонардо да Винчи и других великих гениев, результаты работы которых непонятны публике и вследствие этого кажутся магией и даже "возникновением из ничего", в то время как на самом деле гений смог установить еще неизвестную другим связь между вещами. Таким образом, работа гения, внутренняя логика которого неизвестна, и волшебство, внутренняя логика которого, как и логика "возникновения из ничего", отсутствует вовсе, для внешнего наблюдателя выглядят одинаково, причем оба этих случая непонятных, беспричинных явлений доставляют, по Валери примерно одинаковое эстетическое наслаждение.
Иногда волшебство можно определить отрицательно - как тот вид практики, который не редуцируется к научным технологиям. Именно так подходит к вопросу Владимир Губайловский в статье о жанре фэнтези. "Толкиен, - пишет Губайловский, - сразу устанавливает отчетливую границу между волшебным миром и миром человека. Эта граница утверждается как закон природы фантастического мира, где действуют другие силы, человеку неизвестные - силы магические. Палантир (драгоценный шар, который позволяет видеть любое событие, происходящее в Средиземье) - это не телевизор и не компьютер, палантиры связаны между собой силой магического заклятья. Силой - сверхъестественной. Ей нет и не может быть аналогов в мире современного человека"65).
Разумеется, на ум немедленно приходит слово "эзотерический": магия непонятна профанам, поскольку ее секреты держатся в тайне кастой избранных. Однако если посмотреть, как в действительности функционирует понятие магии в человеческой культуре, то можно убедиться, что преднамеренное сокрытие секретов колдовства от профанов есть только одна, причем далеко не самая важная причина этой таинственности. Весьма часто о магии нет достаточно информации потому, что предполагаемые магические феномены просто не существуют. И это не случайное свойство магии, а ее культурная функция: часто о волшебстве вспоминают именно тогда, когда сознают, что не существует средств достичь желаемого. В большом количестве случаев колдовство играет роль компенсации недостижимости цели. Разумеется, понятие "компенсация" не следует понимать только в психологическом смысле. Иногда к колдовству прибегают как к последнему средству, которое считается нечистым, опасным или в которое не верят полностью. Но, так или иначе, когда человек мечтает о чем-то, что вряд ли произойдет на самом деле, он может сформулировать свою грезу в следующих словах: "Хорошо бы это как-нибудь - не знаю как произошло!" В то же время он может сказать: "Хорошо бы это произошло по волшебству!" По сути, эти выражения эквивалентны. Это значит, что волшебство эквивалентно по определению неизвестной или в конечном итоге невозможной технологии. Колдун владеет техникой "не знаю как". Выражения "атмосфера неизвестности" почти эквивалентна выражению "атмосфера таинственности", а от таинственного - один шаг до волшебного и даже мистического, тем более что этимологически мистика и означает тайну.
Таким образом, отношение к волшебству именно как к волшебству возможно только до того момента, пока мы не знаем, "как это работает", пока мы не можем понять механику магических феноменов. С психологической точки зрения можно сказать, что волшебство существует, пока мы способны ему удивляться. Когда волшебство объясняется, оно превращается в науку и технику. В главке "Теории чуда в эпоху науки" приведены аналогичные толкования понятия Чуда: Витгенштейн, Китс, Вл. Вейдле и многие другие мыслители считали, что чудо существует только до момента, пока его не объяснят. Если считать, что понятия "магия" и "чудо" взаимосвязаны, если магию понимать как искусство по произведению чудес, то аналогичность двух толкований становится необходимой.
Однако если описанная выше тенденция перерождения волшебства в технику и имеет место, то только в реальной жизни, а не в фантастике. Дело в том, что в фантастических романах устройство техники будущего (или инопланетной техники) не объясняется и не может быть объяснено. Факт научно-технического прогресса дает основание предполагать, что техника при известных условиях может обладать иными, еще не достигнутыми возможностями, - но это единственная действительно продуманная предпосылка фантастической техники. В остальном полет межзвездных кораблей является не более продуманным и не более понятным, чем полет драконов, пегасов или ковров-самолетов. Здесь стоит вспомнить замечательный рассказ Эдмонда Гамильтона "Невероятный мир". По сюжету этого рассказа сила мысли любителей фантастики, которые в массовом порядке читали рассказы о марсианах, стала материальной силой и произвела на Марсе марсиан - причем именно таких, какие изображаются в фантастике. У этих марсиан есть множество технических устройств, однако хотя они и внушительно выглядят, но не работают, поскольку фантастика не объясняет, как они должны работать. У марсиан есть "разрушающий луч", который ничего не разрушает, "потому что парень, который его выдумал, ничего не понимал в науке". На марсианских космодромах стоит множество космических кораблей причудливой формы, ни один из которых не может подняться в воздух, "потому что господа, которые их выдумывали, были недостаточно учеными, чтобы заставить их работать".
По сути, фантастика, придумывая несуществующие технические устройства, также апеллирует к таинственным силам и неизвестным техническим решениям они таинственны и для читателя-зрителя, и для автора.
Разумеется, любое сложное техническое устройство или научное достижение для неспециалиста является непонятным и с этой точки зрения может восприниматься как магическое. Науку часто называют "современной магией". Однако член современного западного общества, по крайней мере, предполагает, что существуют открытые для всех способы получения информации о таинственной технике, а также, что есть работающие на общество специалисты, которые в ней разбираются. Но особенность фантастики заключается именно в том, что принципиально не существует никаких способов узнать, как же именно работают фантастические машины. Вопрос об их устройстве также принципиально неразрешим как и вопрос о том, что находится внутри нарисованного дома. Разумеется, сюжеты научно-фантастических произведений создают некую иллюзию того, что такую информацию можно получить. В фантастике, например, могут действовать ученые, которые знают, как устроены бластеры и летающие тарелки. Но понятно, что эти ученые - такая же "таинственная" реальность, как и сами фантастические механизмы. Ученые есть, но знаний у них нет. В рассказе Гамильтона на Марсе живут марсиане-суперученые, но они ничего не понимают в науках, поскольку ничего не понимали в науках придумавшие их писатели. Все это означает, что магия и техника, волшебство и наука в фантастике таинственны в совершенно одинаковой степени.
Но есть еще один важный аспект: с "таинственностью" волшебства связано его положение в обществе. Важным отличием магии от науки является то обстоятельство, что и наука, и научные знания, и созданные на основе достижений науки технологии как бы находятся в распоряжении социума. В обществе существуют специальные институты, хранящие знания о "таинственных" сферах цивилизации, причем эти институты легитимны, экзотеричны и подлежат общественному регулированию. Техника принадлежит обществу в целом, в то время как колдовские способности обычно приписываются отдельным индивидам, противостоящим публичной социальности. Таким образом, магия - это в значительном количестве случаев технология, практикуемая отдельными членами общества, но не регулируемая обществом. При этом, если в наше время нелегитимность часто является критерием отличия магии от науки, то в предшествующие эпохи этот же критерий использовался для различения магии и религии.
Внесоциальный характер магических знаний всегда находится в самой тесной связи с двусмысленным, иногда даже преступным и всегда несколько асоциальным статусом носителя этих знаний - колдуна, мага. Колдун в деревне всегда живет "на выселках".
Если с содержательной точки зрения магию сегодня определяют скорее негативно - как то, что не соответствует науке и иным легитимным практикам, то в социологическом плане магия связана с изгойством, с нахождением вне легальных социальных институтов. Разумеется, нелегитимность магии не является универсальным социологическим законом. Имеются сведения, что дела могут обстоять и совершенно иначе. Вроде бы существуют примитивные племена, в которых колдуны представляют собой едва ли не законную власть. Если это так, то магия является устаревшей, отвергнутой и приватизированной технологией власти.
Бывают эпохи, когда магия становится настолько популярной, что превращается в обычное ремесло, причем даже не эзотерическое - любой может ему учиться по учебникам или у практикующих колдунов. Однако в большинстве известных нам обществ колдуны обитают скорее на периферии социального. В современной России существуют и многочисленные практикующие колдуны, и школы магов, и учебники магии, однако полностью легитимным институтом магия все-таки не стала: она не предусмотрена законодательством, она отрицается академической наукой, она не замечается правительством и парламентом, о ней не пишут серьезные газеты, ее услугами не пользуются крупные корпорации, а что касается открытости магических знаний, то эта открытость является совершенно фиктивной: всем очевидно, что магических способностей либо не существует вовсе, либо они представляют собой крайне редкие феномены и запросто научиться им невозможно.
Использование мотивов колдовства в фантастике роднит последнюю с остросюжетной литературой, освещающей жизнь криминальной среды. Уголовный мир и колдовство роднит то, что это "ночная" сторона жизни общества, ускользающая от регулирования публичными институтами. Интерес к ней понятен: нравы "сумеречной зоны" малоизвестны и экзотичны, с ними не имеешь дело каждый день; кроме того, "ночной мир" является потенциальным источником опасностей и вызывает постоянную тревогу. Есть и еще одна общая черта, роднящая колдунов и преступников: и те и другие живут в зоне повышенной свободы. Колдуны действуют, несмотря на ограничения законов природы, а преступникам удается достигать своих целей, преодолевая ограничения писаных и неписаных законов общества.
Маргинальное положение магии еще раз создает предпосылку для ее возможного перерождения в технику. Если с содержательной точки зрения магия может выродиться в технику после преодоления ее таинственности, после того, как магические технологии будут объяснены и перестанут удивлять, то с социальной точки зрения магия перестанет быть магией после того, как вернется в пространство публичности и перейдет от индивидуальной секретности к регулируемой институциональности.
Однако такая характеристика, как асоциальность, опять же относится к реальным магическим практикам (да и то не во всех культурах), но не относится к месту колдовства в мирах, построенных фантастами. Фэнтези представляет нашему вниманию общества, где магия является и легитимной, и обыденной. Поэтому опять же единственным твердым критерием отличия волшебства от техники в научной фантастике является внешний антураж.
В то же время такое свойство волшебства, как "таинственность", все-таки имеет некоторое значение для поэтики фантастической литературы. Да, и волшебство, и фантастическая техника являются в одинаковой степени таинственными, но это таинственность разного типа. Волшебство таинственно заведомо, от него никто не может требовать прозрачности. Техника фантастических романов построена по аналогии с не-таинственной, легко и обширно дешифруемой реальной техникой, и поэтому над техникой НФ довлеет некоторая иллюзия, что она могла бы быть также подробно разработана, как и реальная техника. Фантастическое в рамках НФ если и не объясняется, то по крайней мере в нем содержится некая декларируемая открытость возможно существующим объяснениям. Потенциальная объяснимость НФ-чудес побуждает некоторых авторов (Е. Н. Ковтун, Л. Гелера) вместо термина "научная фантастика" употреблять термин "рациональная фантастика" - в последней, по выражению Гелера, имеется "игра в рациональное обоснование" 66). Именно поэтому волшебство и техника играют несколько разные роли в архитектонике фантастического произведения. Существуют два важных отличия волшебства от техники при их использовании в качестве оправдания фантастических феноменов. Во-первых, волшебство позволяет быть писателю абсолютно свободным могущественный волшебник может совершить практически любое чудо, в то время как описывая научно-технические чудеса, фантаст постоянно должен решать некую задачу о том, до каких пределов может дойти техника и в каких именно специфических формах может выражаться ее могущество. Во-вторых, волшебство позволяет тратить совершенно минимальное количество сил и времени на описание самого волшебства как такового. В научной фантастике писателям приходится описывать необычные машины, их функции, а иногда и устройство. При апелляции к волшебству ничего подобного делать не надо. Два этих обстоятельства побудили Геннадия Лавроненкова заявить, что жанр фэнтези является более простым, чем НФ, поскольку к изображаемым в этом жанре реалиям нельзя применить критерия научности67). Волшебство - это, по сути, только конечный эффект как таковой. Как отмечает Елена Ковтун, "механизм совершения чуда от читателя скрыт, для сказки и мифа важен только его результат" 68). Мечта о том, чтобы что-либо произошло "как по волшебству", есть, по сути, мечта о том, чтобы иметь дело с неким требуемым конечным результатом, игнорируя или опуская все необходимые для его достижения посредующие стадии. Механику волшебного чуда разоблачать в принципе не требуется, а описание каких-то связанных с чудом обрядов или магических манипуляций является абсолютно не обязательным украшательством. В принципе, описание этих манипуляций тяготеет к минимализму, к жесту, имеющему цель только обозначить сам факт такой манипуляции: "взмахнул волшебной палочкой", "повел бровью" и т.д. Но это означает, что волшебство имеет значительные преимущества перед фантастикой в решении чисто литературных задач. Свобода волшебства от гипотетических пределов развития техники предоставляет писателю полную свободу в изобретении фантастических феноменов. Важно также и то, что оправдание фантастических феноменов в развитии фантастической литературы тяготеет к минимизации. Но с точки зрения этой задачи волшебство имеет значительные преимущества перед фантастической техникой: как средство мотивации необычного волшебство исходно более экономно и лаконично, чем техника. Одна из гипотетических причин этой экономности волшебства заключается в том, что представления о волшебстве возникли в эпоху, когда чудо не представлялось ни сверхъестественным, ни нереальным. По мнению Татьяны Чернышевой, то, что мы сегодня считаем чудесами, в мировосприятии создателей народных сказок было нормальной частью окружающей действительности, что отразилось на стилистике применяемых в сказках оправданий фантастического: "Даже мотивировки сказочных чудес - магические слова или действия - выглядят скорее как простая констатация естественной последовательности событий, чем как действительное объяснение чего-то из ряда вон выходящего"69).
Нельзя согласиться с этим мнением безоговорочно. Во всяком случае, тезис об обыденности и реальности чуда в сказке находится в некотором противоречии с более традиционным и авторитетным мнением историков культуры о том, что сказка появилась в результате профанации мифа, и в том числе в результате того, что события мифологии стали осознаваться как фантастические. Впрочем, осознание фантастичности мифологических феноменов совсем не обязательно должно привести к разрастанию их объяснений - хотя бы потому, что склонность к причинному объяснению не является одинаково интенсивной во все эпохи и у всех народов. Однако стоит обратить внимание еще на одно обстоятельство. На наших глазах в рамках развития научной фантастики происходила редукция оправдания фантастического через механизм отсылки к прецедентам. Но жанр сказки имеет многовековую, а то и многотысячелетнюю историю, которая "отполировала" все элементы сказочной поэтики до некой клишированности. Сказка вся состоит из типичных сюжетов, типичных персонажей, типичных ситуаций и типичных чудес. И быть может, именно эта типичность позволяет сказке обходиться без объяснения того, как и почему происходят чудеса. Редукция оправдания в современной научной фантастике существует потому, что есть опытный читатель, знающий "язык" жанра. Но быть может, в древности имела место фигура опытного слушателя, и во всяком случае - опытного рассказчика сказки, также интуитивно представляющего сказочные традиции. Более того, даже если это объяснение и не правомерно применительно к самим сказкам то оно безусловно верно применительно к использованию сказочных и мифологических мотивов в современной литературе.
Та свобода и простота, с какими волшебство объясняет любое чудо, порождает у исследователей сказки - и архаичной, и литературной представление о характерной для нее особой "сказочной" или "чудесной атмосферы", т. е. ситуации, при которой можно ожидать любого чуда. Существует соблазн отождествить эту атмосферу с "аурой" современной экстрасенсорики или с магической "манной", обнаруженной этнографами в мировоззрении примитивных народов. Однако такое отождествление было бы неправомерно, поскольку в мире, изображаемом фантастическими произведениями, эта "атмосфера" не обладает какой бы то ни было субстанциональностью, данное понятие выражает только факт той свободы, которую позволяет себе автор сказки при изображении чудес. Впрочем, поскольку понятие "сказочная атмосфера" уже создано, то к ней уже можно относиться как к "вещи". Поэтому в романе Стругацких "Понедельник начинается в субботу" мы имеем дело с "Диваном-транслятором" - прибором, создающим вокруг себя сказочную атмосферу, в которой вода становится живой, а люди рискуют превратиться в "мальчика-с-пальчика в сапогах". По сути, Стругацкими в их романе сконструирована чисто постмодернистская ситуация, в которой стилистические и композиционные особенности текста становятся частью изображаемой этим текстом предметности.
В качестве иллюстрации всего вышесказанного хотелось бы привести процесс трансформации волшебства в технику в серии сказочных повестей Волкова о волшебной стране. Как известно, первая повесть этой серии представляла собой перевод повести Фрэнка Баума о стране Оз и в ней не содержалось никаких элементов научной фантастики, а значит и техничности. Сказочная атмосфера волшебной страны если и не обладает субстанциональностью, то, по крайней мере, уже близка к ней, поскольку имеет очень четкие пространственно-временные границы: волшебная страна, как это ни странно, обладает вполне земным географическим положением, с территории США до нее можно доехать посуху. В этой атмосфере происходят чудеса, например, сами собой разговаривают животные и оживают огородные чучела, при этом они оживают без предварительных усилий и манипуляций, сами собой, а причины, почему они оживают, являются чисто волшебными, т. е., с одной стороны, таинственными, а с другой стороны, не требующими объяснения. "Чудесная атмосфера" есть собственно такой режим проявления чудесного, когда и герои сказки, и читатели имеют дело только с конечными фантастическими эффектами, а вся их закулисная механика, если она и имеет место, то остается вне поля зрения. Во второй повести цикла - "Урфин Джус и его деревянные солдаты" деревянные солдаты и медвежья шкура уже не оживают сами собой, для их оживления требуется волшебный порошок, - но порошок все-таки волшебный, хотя маленькая уступка принципам техники уже сделана. Однако в пятой повести цикла "Желтый туман" герои создают гигантского железного рыцаря Тили-Вили, и движется он отнюдь не благодаря волшебству, а благодаря сделанному внутри него механизму с колесами, рычагами и тягами. Железный рыцарь оказывается просто научно-фантастическим роботом, и только некое чувство стилистического такта не позволяет Волкову, писателю второй половины ХX века, произнести это слово. При этом писателю уже требуется даже объяснить, откуда жители волшебной страны смогли научиться делать такие устройства - оказывается, они набрались опыта благодаря ремонту Железного Дровосека, внутри которого, оказывается, тоже есть какие-то "сложные колесики". То есть железный дровосек, который первоначально был чисто сказочным существом и жил лишь благодаря "волшебной атмосфере", теперь задним числом также объявляется роботом. Наконец, в шестой повести цикла "Тайна заброшенного замка" происходит уже прямолинейное столкновение двух жанровых традиций, двух "фантастических парадигм", причем столкновение в буквальном смысле слова на территорию сказочной страны прилетают инопланетяне, т. е. персонажи научной фантастики, экипированные космическими кораблями, вертолетами, пушками и тепловыми лучами. Примечательно, что относящиеся к разным традициям фантастические образы у Волкова обладает разными пространственными локализациями: на Земле мы имеем дело только с волшебством и сказкой, в то время как научная фантастика и фантастическая техника пребывают на Землю из глубин космоса.
Если столкновение техники и волшебства понимать как встречу древней и современной фантастики, то это означает, что в одном семиотическом поле должны встретиться разные картины мира, разные мировоззрения. Считается, что в глазах древних мир был более пластичным, чем он представляется сегодня. У вещей, с точки зрения архаического мышления, имелось гораздо больше степеней свободы. Постепенная эволюция взглядов на окружающий мир приводила к его "окостенению", в природе обнаруживались негнущиеся стержни в виде закономерностей. Процессом "зачерствения" бытия остались незатронутыми только его невидимые части, гибкость которых можно было не проверять каждодневным опытом. По этой причине невидимые боги и демоны всегда обладают огромным могуществом - они являются носителями той древней свободы, которой первоначально обладал весь мир в целом. Сегодня мы можем преодолевать косность мира в воображении, создавая картины того, как намерения человека (или иного антропоморфного субъекта) реализуются вопреки препонам пространства, времени и не склонной к чрезмерной изменчивости материи. Конечно, нет безусловных доказательств того, что в древности были эпохи, когда сказочные чудеса, превращения, полеты по воздуху и говорящие кони воспринимались как возможные и реалистические. Нельзя совершенно отвергнуть гипотезу, что многие эти образы уже возникали как творения авторской фантазии, вполне сознающей себя в качестве таковой. Во всяком случае, большинство из дошедших до нас античных оценок античной мифологии имеют скорее скептический характер, что, впрочем, ничего не доказывает, поскольку античная критическая мысль возникает в сравнительно позднее время. Но если мы все-таки доверимся теориям, в соответствии с которыми мир архаического человека был миром пластичным и склонным к метаморфозам, то это означает, что современная фантастика реконструирует тот мир, каким он был для человека в древности. Наша ностальгия по золотому веку означает, кроме прочего, тоску по прежнему мировоззрению позволявшему ждать чуда, не вступая в противоречие с собственными знаниями о мире. Фантастика в некотором смысле выражает ностальгию по мифологической свободе от закономерностей.
Конечно, на первый взгляд, между гипотетическим "мифологическим пространством" и многими (хотя далеко не всеми) произведениями научной фантастикой имеется одно очень важное различие. Архаичный космос уже является пластичным, его пластичность дана как изначальная, в то время как НФ занята поиском рукотворных инструментов для того, чтобы увеличить пластичность исходно косного мира. Заметим при этом, что вся человеческая техника работает на преодоление косности материи. Технику, описываемую в НФ, делает фантастической именно то, что она обеспечивает больший уровень пластичности мира, чем он достигнут с помощью реальной техники.
Таким образом, особенность научной фантастики заключается именно в том, что ее персонажи живут в мире, более пластичном, чем наш. Как мы уже сказали выше, эта пластичность мира исследователями часто называется "сказочной", или "чудесной атмосферой", царящей в фантастических произведениях, и как верно отмечает Е. М. Неелов, в фантастической технике и волшебных предметах "концентрированно выражается чудесная атмосфера произведения"70).
Наш мир, при всей его косности, все же обладает какой-то степенью пластичности - хотя, конечно, для воображения эта степень всегда недостаточна. Поскольку воображение используется и в нефантастическом искусстве, то всякий художественный вымысел можно считать паллиативным преодолением косности мира. В. С. Воронин отмечает: "На уровне современного физического знания и лист бумаги, и автор данных строк всего лишь группы элементарных частиц, собранных в различном порядке. Так что современная физика принципиально не налагает запретов на взаимопревращения, а лишь доказывает их невероятно малую вероятность. В литературе эта вероятность заметно выше, особенно в таких ее жанрах, как научная фантастика и сказка"71). Таким образом, воображение в нашей культуре порождает своеобразную иерархию степеней пластичности. Предельной косностью, видимо, обладают абсолютные метафизические категории вроде Абсолюта или Небытия они не могут измениться вследствие своего совершенства, они находятся выше или ниже всяких изменений. У эмпирической реальности имеется какая-то способность к изменениям. Литература и искусство делают наш мир чуть более свободным от заданности и однозначности, чем он есть на самом деле. В фантастических жанрах атмосфера мифологической пластичности еще более сгущается. Фантастическая техника и волшебные предметы оказываются максимальной степенью концентрированности этой атмосферы.
При этом, вообще говоря, техника, используемая для достижения этого повышенного уровня пластичности, не определяет существо используемого персонажами фантастического, она, как уже говорилось выше, является только особого рода оправданием для появления фантастического. Один и тот же фантастический эффект может быть достигнут при самых разных стратегиях оправдания - как сказал один кинокритик, не имеет значение, на чем ведут перестрелку киногерои - на бластерах или на магических жезлах. По большому счету для техники в НФ - также как и для чудес в сказке - имеет значение только предоставляемый ею фантастический эффект, преодоленная косность бытия, но не принципы ее функционирования. В подавляющем большинстве НФ-произведений конкретные физико-технические процессы, ведущие к появлению фантастического, остаются неизвестными, а фантастические технические устройства называются только по имени. Таким образом, лишь тонкий слой названий технических устройств отделяет мир НФ от архаичного космоса. Но если фантаст уделяет много времени описаниям технической конкретности, то в результате мы получаем замечательную двусмысленность. Если сделанное фантастом техническое описание реально, то мы имеем дело не с фантастикой, а с инженерной разработкой. Но если, как это бывает в большинстве случаев, фантаст создает в тексте лишь имитацию инженерной разработки, то результат не может иметь того значения, на которое претендует. Описание устройства машины, которая на самом деле не могла бы работать в соответствии с этим устройством, но данное именно для того, чтобы оправдать ее работу, есть логический парадокс, и этот парадокс по большому счету убивает намерения фантаста и лишает само описание большой ценности. Поскольку объяснение неправильного устройства несуществующей машины не может иметь большого значения, то такое техническое описание оказывается красиво раскрашенным и ярко упакованным Ничто. Это обстоятельство и привело к постепенному исчезновению подробных технических описаний из текстов НФ-произведений. Правда, технические описания могут использоваться для развлечения читателя, для демонстрации спорных научных гипотез, - но в любом случае фантастический эффект, также как и чудо архаичного космоса, в конечном итоге не нуждаются в каких бы то ни было инструментах или средствах для своего достижения. Фантастическая машина есть просто обставленный техническим антуражем Узел виртуального мира, в котором человеческие намерения и желания оказываются чуть более реализованными, чем это бывает в обыденной действительности. Именно поэтому мы можем согласиться с А. К. Жолковским, сказавшим, что "в научно-фантастических сюжетах машины наполовину реальны, наполовину волшебны"72).
Фантастические машины работают не потому, что они обладают тем или иным устройством, а потому, что они находятся в пространстве фантастической литературы, где писатель, с одной стороны, может, а с другой стороны, считает себя вправе совершать чудеса. Власть художника есть истинная причина фантастического эффекта, а якобы приводящее к нему функционирование техники является лишь ее маскировкой. Важнейшая особенность развития литературы (и литературной фантастики) XX века заключается в том, что власть писателя в пределах текста стала осознаваться как самодовлеющая сила, не связанная с реальностью даже в тех случаях, когда произведение претендует на предельную реалистичность. Этому аспекту развития литературы посвящена замечательная статья Марка Амусина "Стругацкие и фантастика текста". Как верно указывает Амусин, то, что происходит в тексте, - всегда виртуально, фиктивно, всегда порождено воображением. Литература по самой своей природе - свободна, и поэтому научная фантастика, которая прячется за научные и технические объяснения, - не расширяет, а сужает текстовую свободу. "Мир, создаваемый писательским воображением по определению и по природе своей сродни фантастике. Это царство игры и свободы, царство "как если бы". Здесь с легкостью производятся те самые операции и превращения, которые даже в научно-фантастических сочинениях требуют громоздкого оправдательно-объяснительного антуража"73). Однако даже и в наше время "большинство книг вступают с читателем в заговор умолчания относительно своей сочиненности, своего не существования".
Большинство - но не все. Существуют книги, которые, наоборот, подчеркивают свою призрачность. К ним Амусин относит творчество Борхеса, Жида, Набокова, Картасара, Маркеса, Воннегута, Дж. Барта, Кальвино и Роб-Грийе. В их творчестве происходит "...обнажение, подчеркивание фиктивной природы книги". При этом и Стругацкие на поздней фазе своего творчества стали постепенно приближаться к данному методу - в частности, из-за того, что стали все чаще отказываться от объяснения необычных явлений. Финал романа Стругацких "Град обреченный", в котором герой попадает в мир своего детства, по мнению Амусина является "жестом авторского всемогущества, произвола над внутритекстовой реальностью". Такого рода жест является "манифестацией сугубо литературной фантастичности" 74). Если в книгах этих авторов имеются отклонения от наших представлений о реальности - то потому, что через данных писателей текст осознал себя как особая вселенная, в которой возможно все. Фантастическое оказывается результатом саморефлексии текста.
Конечно, если пользоваться любым более или менее узким определением фантастики как жанра, то и Набокова, и все остальные примеры "сугубо литературной фантастичности" можно оставить за его пределами. Так, в частности, поступает Андрей Шмалько, который утверждает, что среди произведений Булгакова к фантастике можно отнести "Роковые яйца", "Собачье сердце", "Ивана Васильевича", - но не "Мастера и Маргариту". Все дело в том, что в данном случае "...перед нами несколько иной метод - метод литературной игры. Герои романа сталкиваются не с фантастическим миром, а с миром литературных героев, т. е. все-таки с реальностью, хотя и второго порядка... По сути, перед нами метод, чем-то близкий к поминаемому ныне на каждом шагу постмодернизму. Как представляется, это все-таки не фантастика75)".
С этим невозможно спорить - разница между очевидно разными жанрами и приемами есть. Но эта разница не должна загораживать и принципиальное единство всех видов фантастического. Это единство вытекает из осознанного и выявленного в XX веке единого источника фантастического - "свободы в рамках текста". Все дело в том, что литературы разных типов не находятся в изоляции друг от друга. Существование текстов, подчеркивающих свою текстовость, бросает свет на природу и более серьезной, более скрытной и физикалистской литературы, в том числе НФ. Научная фантастика, существующая одновременно с Борхесом и Набоковым, а тем более - после них, помимо своей воли становится все менее научной и все более виртуально-текстовой, во всяком случае сегодня уже невозможно оценить ее иным образом. Одним из следствий этого процесса является утеря значения теми оправданиями фантастического, которые декларируются в самих фантастических текстах. В частности, различие между техникой и волшебством сводится к разнице антуража. Когда Кафка придумал превращение, не имеющее никаких объяснений, он тем самым обнажил истинную причину всяких превращений, в том числе и тех, которые самым подробным образом объясняются. Таким образом был отчетливо поставлен вопрос о литературе как создательнице своей собственной причинности, не нуждающейся в оправдании даже в том случае, если писатель изо всех сил пытается навязать нам такое оправдание. Можно сказать, что литературное чудо просто не в силах принять оправдание, предлагаемое писателем, ибо оно слишком привязано к своему истинному источнику - власти автора внутри текста. Появление модернистского чуда, лишенного оправданий и мотиваций, привело к появлению литературного пространства, которое постоянно осознает, что оно является именно литературным - иначе откуда бы взялись все эти чудеса? Таким образом, "неоправданная" модернистская фантастка привела к рефлексивному замыканию литературы на самой себе, а это, свою очередь, способствовало логически необходимому вырождению модернизма в постмодернизм - литературу для начитанного читателя, не способного к вчувствованию и самозабвению и постоянно осознающего, что литературное литературно.
Об эквифинальной магии
Многочисленные эксперименты фантастов с магией, волшебством и фантастической техникой привели к формированию представления о магии особого рода, обычно именуемой сегодня "управлением случайностями". Если вообще есть какой-то смысл сравнивать между собой придуманные писателями "волхования", то такое колдовское искусство представляет собой самую изощренную их разновидность. Эта магия вообще не предполагает чудес, всполохов колдовского огня, нарушений законов природы или появления демонов. Никто ничего не замечает, все происходит как бы в рамках естественного хода вещей, но почему-то, в результате странного стечения случайных обстоятельств, поставленные магом цели достигаются.
Пожалуй, наиболее отчетливо в современной российской фантастике эта тема выступила в произведениях писателей-супругов Дмитрия Янковского и Александры Сашневой. В романе Янковского "Властелин вероятностей" герои противостоят пришедшему из иных измерений демоническому пришельцу, способному перестраивать реальность и направлять случайности в нужную ему сторону. В романе Сашневой "Тайные знаки" группа западных компаний ведет исследования по управлению случайностями и достигает ошеломляющих результатов - из крови удачливых людей выделено особое вещество, позволяющее в определенный момент сконцентрировать везение. На наш взгляд, этот образ "гормона счастливой случайности" совершенно великолепен, ибо именно грубость такой идеи делает ее квинтэссенцией извечных интуиций о взаимоотношениях человека со случаем. Например, Наполеон говорил, что важнейшим качеством, за которое он ценит своих генералов, является удачливость. Разумеется, для Наполеона это качество обозначало скорее особые отношения между индивидом и судьбой, но поскольку Наполеон говорил об удаче как об особом присущем индивиде свойстве, то его слова создавали иллюзию, что удачливость находится в самом индивиде, - а это, в свою очередь, приводит в возникновению интеллектуальных предпосылок для идеи Сашневой о существовании биохимического субстрата удачливости. Наиболее откровенную попытку биологизировать "фортуну" можно найти в рассказе Леонида Каганова "Итак, хоминоиды". В нем утверждается, что удачливость - это объективное свойство живого организма, что оно, как и многие другие свойства, постепенно отбирается, культивируется и возрастает в ходе биологической эволюции, что на рост удачливости земных организмов влияет способ размножения: из миллионов сперматозоидов соединиться с яйцеклеткой удается тому, которому больше всех повезло, а значит везучесть закрепляется естественным отбором.
Тема "магии случайности" поднимается в опубликованном в Интернете романе Катарины Тильман "Вторая попытка" (первая книга этого романа так и называется - "Управление случайностями"). В рассказе Василия Головачева "Регулюм" говорится о неких магах-"абсолютниках", которые владеют "акциденцией - даром управления случайностями, приносящими удачу". Гирса, героиня романа Анатолия Королева "Охота на ясновидца", оказывается носителем божественной защиты от покушений на ее жизнь: любая попытка ее убить кончается трагически для убийц, причем происходит это практически помимо воли героини, исключительно в силу невероятного стечения обстоятельств.
Сейчас применение "управления случайностями" в фантастике стало если и не массовым, то все-таки достаточно обычным. Так было не всегда, скажем, в советской научной фантастике об этой странной магии, кажется, вообще никто не помнил. Ну а в целом литературная история концепта "магии случайностей" не очень длинна, однако она включает в себя произведения известные и безусловно интересные.
В истории мировой литературы первым широко известным случаем "систематического" применения концепта управления случайности, вероятно, стоит считать "Шагреневую кожу" Бальзака. Герой романа Рафаэль де Валантен получает в антикварной лавке дьявольский кусок шагрени, который может исполнять любое желание. Однако ничего невероятного или фантастического Рафаэль не желает, его "заказы" лежат исключительно в сфере социального богатство, победа на дуэли и т. д., соответственно, и исполнение этих желаний происходит не благодаря чудесам, а властью управляющего социальной жизнью Случая. Между прочим, герой Бальзака пытается химически выделить из шагреневой кожи ее сущность, которую он предполагает назвать "Дьяволином". Не этот ли самый дьяволин был в итоге выделен из человеческой крови в романе Сашневой?
Первым случаем масштабного использования "управления случайностями" в отечественной литературе является повесть Куприна "Звезда Соломона". На наш взгляд, здесь возможности этого "художественно-магического" метода использованы с блеском, не превзойденным никем ни до, ни после. У Куприна мелкому чиновнику Ивану Степановичу Цвету удается разгадать каббалистическую загадку, дающую ему власть над демоническими силами. После этого желания Цвета начинают исполняться - разумеется - как бы сами собой. Например, путешествуя на поезде, Цвет желает встретиться с девушкой, которую он увидел в окне другого поезда - и после этого выясняется, что девушка на самом деле является попутчицей Цвета, а в соседний состав вошла по ошибке.
Через несколько десятилетий после повести Куприна появилась широко известная и даже экранизированная в СССР сказка Джеймса Крюса "Тим Талер, или Проданный смех". В ней таинственный миллиардер барон Треч взамен купленного смеха дает Тиму Талеру способность выигрывать любое пари, причем выигрывает подросток таким же иррациональным и случайным способом, что и Цвет у Куприна. Талер спорит, что трамвай, вопреки маршруту, идет к вокзалу - и выясняется, что на путях ремонт, и трамвай по техническим причинам действительно отправляют на вокзал. Сходство между произведениями Куприна и Крюса бросается в глаза особенно потому, что оба персонажа проверяют свой дар на ипподроме. Оба ставят на заведомо проигрывающих лошадей, и оба выигрывают благодаря несчастливым случайностям, постигшим фаворитов. Невозможно не предположить, что Крюс читал Куприна.
Было бы ошибкой ограничивать бытование представлений о "магии случайностей" только литературой - они стали важной составной частью мифологии нашего времени. Вообще, существенным компонентом современной мифологии являются представления о магии, которые развиваются и оформляются, несмотря на тот факт, что, видимо, большинство интересующихся магией людей, включая авторов псевдомагической литературы, всерьез к ней не относится. Можно предположить, что издающиеся книги и поддерживаемые интернет-сайты о магии выполняют не только роль наставлений для тех, кто действительно практикует оккультизм, но и функцию своеобразной духовной инфраструктуры по отношению к художественным, литературным и кинопроизведениям о волшебниках. Вполне реальна ситуация, что подросток, прочитавший книги о Гарри Поттере, захочет узнать, так что же такое магия и как именно волшебники совершают свои чудеса. Сюда стоит добавить еще более многочисленных детей и подростков, которые под влиянием таких книг сами мечтают стать волшебниками или, по крайней мере, изображают их в играх, - а в игре все должно быть "как на самом деле". Такого рода ситуации и порождают спрос на разработку "теории магии". При этом управление случайностями является для магов-теоретиков обычной составной частью их искусства. На одном из посвященных магии сайтов ("Время волшебников") можно прочесть: "Под "управлением случайностями" я имею ввиду желание мага, которое рождает цепь случайностей, ведущую к выполнению поставленной цели. Сам маг может принимать или не принимать участие в выполнении поставленной задачи, то есть он может сам выполнять какие-то действия, которые ведут к решению указанной цели или изменить реальность будущего других людей, которое повлечет за собой соответствующие действия..." Ну а поскольку некоторые люди все-таки относятся к магии серьезно, то и управление случайностями, по мнению некоторых, является вполне реальной практикой. Иногда оно называется "управлением реальностью", или "программированием событий": если верить рекламе, этим магическим искусствам в России можно за умеренную плату обучиться в разного типа биоэнергетических школах.
Идея управления случайностями столь властно воздействует на умы, что уже появилось своеобразное социально-философское осмысление этого гипотетического феномена. Фантаст Кирилл Еськов в статье "Наш ответ Фукуяме" заявил, что в ближайшем будущем на базе такого рода магии должна наступить новая, "магическая фаза развития цивилизации", которая сменит нынешнюю, техническую фазу.
Смоделированное фантастами "управление случайностями" радикально отличается от техники. Принцип техники основан на том, что конкретный ожидаемый результат требует конкретных предшествующих причин. Техническое действие связано с организацией этих причин, более того - техника имеет дело исключительно с причинами, которые сами по себе никакой ценности не имеют. Техник всегда предполагает, что ценный результат окажется одним из последствий организованных им причин. Допустим, российской армии нужно разрушить базу противника в Тихом океане. Чтобы это сделать, сначала не предпринимается никаких действий в отношении этой мишени. Вместо этого изготавливается пусковая установка, ракета, происходит прицеливание, проверка приборов, заправка топлива, т. е. вся активность субъекта до самого последнего момента направлена не на цель, а на средство. Наконец, происходит запуск ракеты. Но ведь она еще может не попасть! Факт запуска ракеты, факт проведения хирургической операции, факт высевания семян в землю всегда более гарантированы и предсказуемы человеком, чем достижение цели, ради которой все это делалось - уничтожение противника, выздоровление больного, получение урожая. Говоря шире, конечный результат всегда менее гарантирован, чем запуск его предполагаемой причины, просто потому, что средство ближе, чем цель, находится к субъекту целеполагания (человеку). Трагедия технической цивилизации, собственно говоря, заключается в том, что большая часть сил и ресурсов она направляет не на достижение полезного эффекта, а для обеспечения функционирования системы средств, необходимых для поучения этого эффекта, в силу чего средства оказываются грандиозными, а эффект сомнительным.
Именно этого рокового недостатка техники лишена магия случайности. Она просто игнорирует необходимость средств. Управление случайностями есть эквифинальная деятельность - она приводит к заданному результату независимо от предшествующих событий. Магия и техника сходятся в том, что и инженер, и маг знают, чего хотят, оба они держат в уме конкретные цели. Но инженер подбирает для этих целей конкретные средства, маг этого не делает. "Управление случайностями" строится на том, что в философии называется телеологией, в ней действуют не материальные, а финальные причины: сам ожидаемый в будущем результат подстраивает под себя реальность таким образом, чтобы она приводила к этому результату. Получается, что магия заставляет причинность течь в направлении, обратном направлению течения времени.
Действие, связанное с управлением вероятностью, нацелено на конкретный результат, но его причинами может быть все что угодно. Результат магического действия должен возникнуть как следствие неопределенного круга причин. Обычный акт человеческой практики можно представить в виде схемы из трех элементов: субъект действия (скажем человек) воздействует на инструмент (средство), инструмент воздействует на цель. В магии случайностей выпадает среднее звено - средство; маг взаимодействует непосредственно с ожидаемым результатом; вернее, вместо конкретного средства маг использует неопределенно широкий круг потенциальных инструментов, т. е. неопределенно широкий круг вещей, каждая из которых (или любая комбинация которых) может сыграть роль инструмента, приводящего к заранее намеченной цели.
То, что обычный человек, не маг, использует для достижения своих целей некие конкретные и не всегда идеальные средства, связано, во-первых, с тем, что человек обладает ограниченными знаниями и не знает инструментальных возможностей многих вещей, а во-вторых, с тем, что у простого человека ограничены возможности: до многих инструментов, о которых человеку известно, он ввиду каких-то препятствий не может дотянуться. Например: если российский ракетчик пытается поразить цель в Тихом океане, он использует для этого ракету, базирующуюся на российской территории, хотя, может быть, удобнее было бы использовать американские ракеты, они находятся ближе к цели. Беда лишь в том, что к американским ракетам у российского ракетчика нет доступа. Для мага такого рода обстоятельства препятствиями не являются. Маг, в отличие от обычного человека, не имеет ограничений по доступности инструмента, он может поразить цель любой находящейся вблизи от нее ракетой или любым иным аппаратом, или даже случайным извержением вулкана.
Научным обоснованием (или, по крайней мере, псевдообоснованием) возможности управления случайностями могли бы стать современные теоретические представления о нелинейных динамических системах. В соответствии с математически доказываемыми принципами современной науки достаточно сложные динамические системы (а реальность состоит в основном именно из таких систем) обладают повышенной чувствительностью к изменению исходных данных. Любая флуктуация может задать совершенно новый сценарий развития ситуации. Беда лишь в том, что именно высокая чувствительность динамическая система к посторонним влияниям делает ее поведение непредсказуемым, а значит и неуправляемым. Классическим примером этого являются постоянные неудачи в предсказании погоды на сколько-нибудь длительный срок. Однако именно здесь фантастика и магия демонстрируют свои недоступные науке возможности.
Первым, - но не единственным - шагом к управлению случайностей должно стать появление фантастической прозорливости, которая позволяет точно узнать, какое именно незначительное изменение реальности позволяет достичь требуемых результатов благодаря механизму цепной реакции.
Иногда в фантастике возникают особые машины, позволяющие героям достичь требуемой прозорливости. Например, персонаж рассказа Роберта Силверберга "Тихий, вкрадчивый голос" Брюс Робертсон покупает на рынке странную шкатулку, которая начинает телепатически подсказывать ему, как добиться удачи, в частности, на какой самолет не следует садиться и какие акции следует покупать.
Другим примером "техногенной" прозорливости может служить рассказ Филиппа Дика "Час расплаты" (и поставленный по этому рассказу одноименный фильм Джона By). Главному герою рассказа и фильма Майклу Дженнингсу удается с помощью особого оптического прибора увидеть собственное будущее, и чтобы выжить в нем, он собирает пакет с, казалось бы, совершенно ничего не значащими предметами, вроде скрепки и пачки сигарет. Впоследствии выясняется, что каждому из этих предметов суждено сыграть существенную роль в судьбе Дженнигса: дым сигареты запустит пожарную сигнализацию, благодаря чему герой сбежит от агентов ФБР; с помощью скрепки удастся замкнуть контакты в электроприборах в метро и остановить едущий на героя поезд. В самих по себе предметах не было ничего магического, но они играли магическую роль, поскольку герой точно знал обстоятельства, в которые ему предстоит попасть.
Аналогичная ситуация обыгрывается в австралийской мультипликационной версии романа Жюля Верна "80 дней вокруг света". В этом мультфильме Филиасу Фоку все время приходится преодолевать козни, которые строит против него зловредный мистер Фикс; поскольку Фок одарен некой фантастической проницательностью, то на каждый следующий этап своего путешествия он собирает саквояж странных бытовых мелочей, вроде ножниц или увеличительного стекла. Впоследствии неизменно оказывается, что каждая взятая в дорогу вещь совершенно необходима для преодоления очередного препятствия: с помощью ножниц Фок открывает запертую дверь, из тростей и луп делает очки для слона и т. д.
В скобках стоит заметить, что идея таких ключевых предметов, которые "пригодятся", могла возникнуть как зеркальное отражение образов "ключевых улик", находимых на месте преступления в произведениях детективного жанра. В обоих случаях речь идет о мелких бытовых вещицах, вторые оказываются значимыми только потому, что играли некую роль в каких-то важных ситуациях, - например, преступлениях. Но нужен феноменально проницательный ум, чтобы угадать, какая связь существует между этим бытовым предметом и ситуацией, которая уже либо кончилась - как в обычных детективах, либо еще не началась - как у Филиппа Дика. В детективах таким проницательным умом обладают великие сыщики, например Шерлок Холмс. Сыщик зорко видит прошлое, а в фантастике, которая ориентирована на будущее, роль сыщика занимает провидец - Дженнингс или Фок.
Внешне и Дженнингс из рассказа Дика, и Фок из австралийского мультфильма выглядят как баловни Фортуны - у них в руках всегда оказывается нужная вещь в нужное время. На самом деле эти герои просто обладают феноменальной проницательностью. Эту проницательность можно считать фантастическим элементом указанных произведений, но в самих действиях героев ничего магического нет, это обычные инструментальные действия, использующие причинно-следственные связи. Именно поэтому данные случаи нельзя целиком отнести к "управлению случайностями" - в лучше случае это ослабленный вариант такой магии. Настоящая магия начинается тогда, когда маг сам не пользуется никакой прозорливостью, сам не подбирает мелочи, призванные сыграть ключевую роль в его удаче - подбор этих мелочей он предоставляет самому бытию или прислуживающим магу демоническим силам. Поэтому с точки зрения эволюции фантастических идей следующей ступенью после "прозорливцев" Дженнингса и Фока является "нумеролог" Степа Михайлов из романа Виктора Пелевина "Числа". Михайлов также пытается с помощью магии улучшить свою жизнь - причем суть этого улучшения заключается именно в том, чтобы выстроить наиболее оптимальную линию движения среди составляющих жизнь случайностей. Обоснование этой "магии", которое приводится в романе, весьма примечательно: "Все вокруг меняется каждый миг, и в каждый момент мир представляет собой сумму иных обстоятельств, чем секунду до или после. Люди, с которыми мы имеем дело, тоже постоянно меняются и ведут себя по-разному в зависимости от того, какие именно мысли попадают в моментальное сечение их умов. Поэтому, выбирая временную и пространственную точку своей встречи с миром, мы занимаемся совершенно реальной магией, может быть даже единственно возможной магией, потому что каждый раз мы решаем, в какой мир нам вступить. В одном нас ждет падающий из окон горшок с бегонией или несущийся из-за угла грузовик, в другом - благосклонная улыбка незнакомки или толстый кошелек на краю тротуара, и все на одних и тех же улицах..."76).
Герой Пелевина, в отличие от Дженнингса и Филиаса Фока, не знает точно, какие именно счастливые и несчастные обстоятельства его ожидают в будущем. Поэтому он пытается выстроить себе счастливую судьбу, регулируя свое поведение на основе вполне иррационального принципа: иметь дело. только с вещами и событиями, которые можно каким-либо образом связать с числом "34". Это легкая подстройка должна привести к тому, что бытие само окажется благосклонным магу-нумерологу. Но все же Степа Михайлов - еще не полноценный "властелин вероятности", поскольку он просто надеется на счастье, однако не ставит перед собой или перед бытием те конкретные целей, которые должны были бы сбыться в результате магически подправленного сцепления случайностей.
В использующих "настоящее" управление случайностями фантастических произведениях маг никогда не выбирает сознательно то случайное средство, которое станет волшебным инструментом достижения цели. Если средство выбрано магом, оно перестало быть случайным, а значит мы уже имеем дело не с "управлением случайностями", а с "обычным" волшебством, которое аналогично технике своей узкой целенаправленностью. Для "магии случайностей" в чистом виде необходимо, чтобы маг воздействовал на цель, а средства бы подыскивались сами в неком "автоматическом режиме". Получается, что сам мир, выполняя желания мага, должен "подыскать" или, точнее, выделить из своего состава то средство, которое будет наилучшим в данный момент времени, в данной точке пространства и для данных обстоятельств. На сайте "Время волшебников" читаем: "Выполнение даже одной самой простой задачи связано с таким огромным количеством факторов, что воздействовать на них все не представляется возможным. Поэтому маг не думает о способах осуществления цели и предлагает будущему их выбрать самому. В ряде случайностей трудно обнаружить закономерность. Если вы захотели, чтобы пошел дождь, и дождь идет на самом деле, то вы никогда не докажете, что это именно из-за вашего желания, а не очередного циклона. Пусть это останется вашей тайной".
Таким образом, магия случайности оказывается по сути магическим воздействием на весь мир в целом. Магу удается заставить весь мир, всю вселенную (по крайней мере, в пределах "конуса Минковского") работать на достижение частной, выбранной им цели. С этой точки зрения вполне логична мысль, что магия идет на смену технике, ибо с определенной точки зрения магия случайностей оказывается наивысшей степенью развития некоторых аспектов техносферы - именно поэтому Кирилл Еськов называет магию "высшей и последней стадией развития технологии". В рамках технической акции человек организует какую-то часть материального мира, чтобы она помогла ему добиться желаемого. Эта воплощенная в техносферу, организованная часть противостоит остальной Вселенной как "искусственное" - "естественному". Доля материального мира, вовлеченная в техносферу, и так постоянно растет. Но маг, управляющий случайностями, как бы расширяет техносферу до пределов, так что различие между естественным и искусственным исчезает. Человечество, которое бы в совершенстве овладело "управлением случайностями" и преобразовало окружающий мир с помощью этого чудесного навыка, внешне жило бы как бы среди дикой природы, но только эта природа "случайно" была бы весьма благоприятной к человеку, случайно, в порядке приятных сюрпризов исполняя его желания. Таким образом, сбылось бы лредсказание, данное Новалисом в романе "Ученики в Саисе": со временем "природа узнала более мягкие нравы", и "согласилась по доброй воле исполнять желания человека".
В порядке игры ума можно утверждать, что при взгляде на доисторические времена просматривается упущенная возможность такого предсказанного Новалисом магически-гармонического сосуществования с природой. Когда неандерталец разбивал камнем череп павиана или мыл батат в ручье, он находился на той стадии развития цивилизации, когда техника и "управление случайностями" еще почти что не отделились друг от друга, во всяком случае техника еще носила на себе черты такой магии. Камень (или тем более ручей) - часть данного человеку мира, он еще не обработан, не приспособлен специально для выполнения данной цели. Он просто случайно - "по счастливой случайности" - нашелся поблизости от цели, он был выбран из элементов мира как наиболее подходящий для данной цели в данных обстоятельствах, причем камень был лишь слегка, самую малость сдвинут и перенесен от того места, где обретался "по естественным причинам". Камень или ручей еще нельзя назвать техникой. Ни одно животное не могло бы использовать топор или тем более совладать с автомобилем. Между тем, ударить камнем по черепу могут очень многие животные и во всяком случае многие обезьяны. Могущество человеческого разума использовалось лишь для того, чтобы выбрать камень среди других "природных вещей", как наиболее подходящий для данной цели, а также для того, чтобы додуматься, что камень можно использовать. Развитие магии, если бы оно было возможно, должно было бы идти по пути расширения круга вещей, которых можно случайно и ситуативно использовать себе на пользу. Но человек предпочитает сосредотачивать внимание на том, что ему уже один раз послужило, он предпочитает не искать, не выбирать, а обрабатывать камень, превращать его в зубило - так возникает техника.
Стоит отметить, что осознание "управления случайностями" как магии, не связанной ни с какими средствами (в том числе демонами-служителями) либо использующей в качестве средства весь мир, произошло довольно поздно. Куприн, который не только открыл "управление случайностями" для русской литературы, но и дал наилучшее ее изображение, этой идеи еще не знал. У него перестройкой реальности под желания мага занимаются демонические силы. Демон Мефистофель, объясняя герою Куприна причины его таинственного дара, говорит, что "тысячи незримых существ служат вам, как преданные рабы". Таким образом, пока еще магия случайностей оказывается просто использованием очень могущественных и при этом невидимых инструментов. Однако к настоящему времени можно считать сформированной идеологию, в соответствии с которой причиной чуда является взаимодействие между магом и всей Вселенной в целом что внешне выглядит как полная беспричинность достигнутых успехов.
С точки зрения обычных представлений о детерминизме истинной причиной любого события являются все предшествующие события, т. е. предшествующее состояние Вселенной в целом. Однако для практических нужд наряду с этой общей причиной обычно принято выделять еще и некие частные причины. Например, полет теннисного мяча объясняется не только "предшествующим состоянием универсума", но и ударом ракетки. Особенность чуда, произведенного "магией случайности", заключается в том, что для него, как для результата действия мага, невозможно найти никакой частной причины, - а это означает, что в данном случае частная и общая причина совпадают, мир сам становится той ракеткой, которая наносит удар по мячу. На авторском сайте Александры Сашневой, специально посвященном ее роману "Тайные знаки", возможность управления случайностями обосновывается представлением о неком Вселенском ритме. По мнению Сашневой магический акт начинается с того, что сознание мага настраивается на "резонансную частоту мира", или "мировой ритм". После этого маг мысленно формирует образ желаемого им события - и далее его сознание входит в резонанс с миром, и "результат события сдвигается в ожидаемую наблюдателем, маловероятную статистическую точку". Кирилл Еськов также прибегает к понятию резонанса. Определяя магию как "способ воздействовать при помощи информационных объектов на объекты вещественные", Еськов тут же добавляет, что "благодаря возросшей (на порядок) информационной связности современного мира единичные магические акты создают глобальный резонанс"77).
Кто сильнее, слон или кит? К числу таких "детских" вопросов можно отнести и проблему, что сильнее - магия случайностей или техника? Хотя слон и кит в природе для боев не встречаются, некий серьезный дядя, отвечая на вопрос ребенка, может попытаться вполне серьезно подсчитать в киловаттах или лошадиных силах мощь двух млекопитающих. И точно так же, хотя мы не уверены, что "управление случайностями" существует, но порассуждать о сравнительных достоинствах магии и техники можно вполне серьезно.
Разумеется, на первый взгляд управление случайностями представляет собой искусство, гораздо более могущественное и эффективное, чем техника. Однако такое отношение к магии возможно только при условии, что мы безгранично доверяем Вселенной и считаем, что в ней таятся неизвестные нам, но крайне могущественные силы, способные сделать то, что не может сделать человек с его разумом и техникой.
Противоположным будет взгляд на Вселенную, как погрязшую в собственной косности и не могущую сделать того, что она не может. На это существенное ограничение обращает внимание историк фантастики Всеволод Ревич, когда комментирует "Звезду Соломона" Куприна: "И теперь исполняется любое желание молодого человека. Точнее, почти любое. Между прочим, очень существенное "почти". Все его попытки нарушить с помощью нечистой силы законы природы не приводят к успеху"78).
Чудеса и волшебство вводятся в фантастические романы не только для совершения действий, недоступных технике, но и для нарушения обычных природных закономерностей. Но сама природа свои законы нарушать не может. Маг, владеющий "управлением случайностями", использует целый мир, - но лишь тот мир, который ему дан, сырой мир, в котором ничего не исправлено и не улучшено. Между тем, техника возникла именно как изменение естественных свойств вещей, которые были признаны недостаточными для удовлетворения человеческих потребностей. Эффективность магии строится на том, что она имеет дело с огромным, чуть ли не бесконечным количеством вещей, среди которых может найтись и та, которая поможет достигнуть цели. Но ведь нужная вещь может и не найтись!
Техника имеет дело с ограниченным числом вещей, - но она специально "настраивает" их под узко поставленные цели. На одной чаше весов использование множества сырых и неприспособленных к делу вещей, на второй использование небольшого количества специально обработанных и улучшенных инструментов. На чьей стороне перевес - заранее сказать трудно. Трудно себе представить, чтобы даже самое могущественное управление случайностями смогло бы занести первобытного человека на Луну, причем живым - между тем, как известно, развитие техники позволило астронавтам ступить на поверхность спутника. Правда, сторонник магии мог бы на это возразить, что законы природы носят статистический характер, а это значит, что как раз управление случайностями может инспирировать любые чудеса, может даже камни заставить полететь вверх - и это будет пусть экстраординарное, но в конечном итоге физически возможное событие. И конечно, особенно эффективна "магия случайностей", когда ее используют внутри социума, т. е. когда в круг потенциальных средств обеспечения "счастливых случайностей" вовлекаются технические устройства и социальные обстоятельства. Власть мага, умеющего превращать в свои послушные орудия бульдозеры, ракеты, самолеты, президентов и миллиардеров, конечно, производит впечатление. Но его искусство не способствует приращению могущества человечества в целом, такая магия может служить только перераспределению сил и власти внутри человечества.
Глава 3
фантастика - свобода - желание
Почему фантастическое интересно?
Фантастика - и как литература, и как кино, и как элемент в повествованиях любого типа - популярна, она вызывает действительно массовый интерес. Фантастическое по самой своей природе обладает для людей притягательностью. Цветан Тодоров утверждал, что тяготение к чудесному есть "антропологический феномен", но оговаривался, что его анализ выходит за пределы возможностей литературоведческого исследования. Татьяна Чернышева, также не вдаваясь в объяснения, говорила, что "склонность к удивительному" эволюционирует в истории, постепенно превращаясь в потребность. И хотя Чернышева посвятила данной потребности отдельную статью79), ничего о психологических или антропологических корнях этой потребности из нее узнать невозможно.
Вопрос о том, зачем писатели используют фантастику в своем творчестве, на наш взгляд, достаточно удовлетворительно решен Еленой Ковтун80). По ее мнению, с помощью фантастического писателям удается достичь четырех эффектов:
- эффекта необычайности - активизирует читательское внимание;
- эффекта заострения и аккумуляции смысла - позволяет извлекать суть исследуемых феноменов;
- эффекта реализации абстракций - позволяет показывать сложные социальные, моральные или философские проблемы в зримом виде;
- эффекта ретроспекции - позволяет соотносить литературные сюжеты с вечными, архетипическими образами.
Однако данный анализ говорит об эффективности фантастики в решении специальных внутрилитературных задач, но не отвечает на вопрос о привлекательности фантастики для читателей. Иными словами, проблематичным и не проясненным оказывается первый из вышеперечисленных "эффектов". Нужно ответить на вопрос: почему необычайное активизирует читательское внимание? В чем специфическое "удовольствие от фантастического"?
Психолог Исаак Розет выводит притягательность фантастического из собственной концепции воображения. По мнению Розета, в основе механизма фантазии лежит сдвиг оценок: ценность одних реалий уменьшается, других увеличивается. Кода фантаст вводит в повествовании нечто, что противоречит нашему привычному опыту, он уменьшает оценку известных природных закономерностей, - а тем самым на их фоне увеличивается ("гипераксиоматизируется") оценка фантастического элемента Как пишет Розет, "фантастические ("небывалые", "неправдоподобные") образы и сюжеты отмечены печатью очарования, волшебности, что является, по-видимому, своеобразной формой повышенной оценки"81). Однако Розет ничего не говорит ни о мотивах, заставляющих сдвигать оценки именно в этом направлении, ни о специфике высокой оценки фантастического именно как фантастического.
Таким образом, необходимо понять, каковы же могут быть те естественные для человека потребности, удовлетворению которых помогает фантастика со специфической, только для нее доступной эффективностью.
П. М. Шуль предполагает, что чудесное привлекательно потому, что уму требуется отдохнуть и расслабиться после пользования логическим мышлением82). Такое мнение могло бы базироваться на гипотезе, в соответствии с которой в истории сознания абсурд древнее логики: базой нашего рационального мышления является способность к хаотическому ассоциированию образов - такой поток образов мы наблюдаем во сне. Очень многие антропологи, - например, Леви-Брюль и Б. Ф. Поршнев - считали, что первобытное мышление исходно было хаотичным и способным на производство самых парадоксальных ассоциативных цепочек. Рационализация мышления есть наложение ограничений и фильтров на этот поток образов, насильственный отказ от тех ассоциаций, которые представляются нелогичными или неуместными. В этом случае фантазирование можно рассматривать как временное и частичное освобождение исконного хаоса бессознательного от наложенных на него логических фильтров. Воображение оказывается как бы временным и канализированным восстановлением в правах первобытного, мифологического мышления. Фантазия позволяет любые сочетания идей и образов, в том числе и такие, которые здравый смысл считает невозможными. Как говорил Леви-Брюль, вытеснение из мышления мифического начала "требует от нас принуждения в отношении стремлений, которые, будучи предоставленными сами себе, ориентировали бы сознание в совсем другом направлении". Когда человеку удается, - например, в сказке - избавится от этого принуждения, то таким образом достигается "временное расторможение сознания"83). Правда, данная гипотеза также объясняет скорее удовольствие от сочинения фантастики, но не от ее чтения. Но и чтение предполагает определенную степень сотворчества. Часто можно услышать, что некоторые образы и темы (например, НЛО) являются привлекательными потому, что они "будят воображение". То есть пребывание в состоянии "разбуженного" (активно работающего) воображения уже само по себе является привлекательным и интересным. И это дает основание заключить, что тема "привлекательности фантастического" может быть понята только в контексте более общей проблемы, которую можно было бы назвать проблемой "удовольствия от воображения". Это тем более верно, что фантастическое, несомненно, относится к числу вещей, "будящих воображение", - в первую очередь потому, что фантастическое само по себе является образцом того, как с помощью воображения можно получить что-то новое и небывалое; работа, совершенная фантастом, может служить примером для воображения читателя. фантастические образы, которые могут появиться в душе читателя после чтения фантастики, возникают как бы по образцу прочитанного, воображение читателя идет в указанном фантастом направлении, - но уже дальше, чем прошел фантаст.
Таким образом, читатель с разбуженным фантастикой воображением может сам стать немного фантастом, т. е. творцом. И это значит, что воображение может приносить тот род удовольствия, который называется удовольствием от творчества (а оно, в свою очередь, родственно "удовольствию от хорошо сделанной работы"). Выяснение вопроса, почему творчество приносит удовольствие, выходит за пределы настоящей работы, но стоит заметить, что обычно такого рода эмоции связывают с человеческой потребностью в "самореализации", "самоактуализации", "самовыражении" и т. д. Удовольствие от творчества находится в родстве с фрейдовским "эросом", т. е. с таящейся в глубинах человеческого эгоизма потребности в экспансии (и социальном возвышении - как ее разновидности).
Если же целиком отвлечься от процесса создания, выдумывания фантастических образов и задаться вопросом, в чем смысл удовольствия, доставляемого их восприятием, то самое простое и в то же время основательное решение этой проблемы подсказывает эволюционная теория поведения. Прежде всего, фантастика удовлетворяет потребность людей в новой информации. Первая фраза знаменитого трактата Аристотеля "Метафизика" звучит так: "Все люди от природы стремятся к знанию". "Жизнь - это познание" - провозглашает известный современный биолог Умберто Матурана. Этологи утверждают, что ориентация на поиск новой информации - это выработавшийся в процессе биологической эволюции алгоритм поведения, необходимый живым существам для выживания и межвидовой борьбы. Эту этологическую склонность к новой информации иногда называют "неофилией". Именно этим биологизированным объяснением пользуется Александр Осипов, когда ему требуется объяснить популярность фантастической литературы. Осипов пишет. "Психология человека изначально нацелена на непривычное, исключительное, фантастическое. Обитание в естественной среде, постепенная адаптация человека к ней притупляет восприятие деталей этой среды Вот почему наше сознание, механизмы которого требуют новой информации (ведь девиз человека - познание) столь остро реагирует на все, что выходит за рамки привычного, примелькавшегося. Фантастика в этом смысле - идеальная среда для раскованного сознания"84).
Информация о фантастических событиях и обладает особой, радикальной новизной в силу определения фантастического. Фантастика, как уже говорили выше, представляет человеческому вниманию не просто новые факты, но новые категории фактов. Эффект фантастического произведения основывается на том, что читатель не просто раньше не встречался с данными фактами, - но и не видел ничего подобного. Кстати, по мнению Чернышевой, средневековая литература, которая сегодня воспринимается как фантастическая, в момент своего зарождения имела информативную (либо псевдоинформативную) функцию это были рассказы о необычайных событиях, якобы произошедших на самом деле. Правда, фантастические сюжеты и образы хотя и не похожи на повседневные, но зато очень часто похожи друг на друга. Но именно поэтому фантасты постоянно находятся в поиске новых, оригинальных идей. Важно, что фантастическое представляет собой не просто новую, но еще и неожиданную информацию. Эффект неожиданности обладает определенной психологической привлекательностью, он связан с выделением психической энергии, со всплеском эмоций, недаром голливудский кинематограф постоянно эксплуатирует аффекты, порождаемые неожиданностью. "У фантазии, - пишет Толкиен, - есть изначальное преимущество, она привлекает внимание своей необычностью"85).
Тема неожиданности акцентирует наше внимание на тесных связях, имеющихся у фантастики с эмоцией удивления. Неожиданная информация вызывает удивление, поэтому фантастическое очень часто называют удивительным. Одним из источников фантастической литературы Нового времени считают средневековые рассказы о случаях, достойных удивления. Здесь стоит вспомнить, что удивление, по мнению Платона, есть начало философии. Фантастика пытается придумать то, что при известном стечении обстоятельств может породить философию. В некотором смысле фантастику можно считать искусственным стимулированием философской метафизической потребности, т. е. этакой философской "мастурбацией". В этом сравнении нет ничего удивительного, если вспомнить, как часто с помощью фантастических произведений мы воображаем ситуации, в которых специально заострены весьма сложные философские, религиозные и цивилизационные проблемы.
Но особенность эмоции удивления заключается в том, что она быстро проходит - это свойство удивления подчеркивал еще Кант, по мнению которого именно быстрая преходящесть отличает удивление от восхищения. Удивление есть реакция на непривычное, но непривычное является таковым, лишь пока к нему не привыкнут. Как только что-то удивительное появляется на горизонте человеческого опыта, в сознании человека включаются механизмы привыкания, которые начинают угнетать чувство удивления вплоть до его полного угасания. Применительно к литературе это означает, что если фантастическое произведение ценно исключительно необычной фантастической идеей или оригинальным сюжетным ходом, то оно вызывает интерес только при однократном прочтении. Пока читатель помнит идею, первоначально бывшую для него неожиданной, удивляться ей второй раз он не будет.
Удивительность - эта то ценное свойство фантастического, которое лежит на поверхности и не может порождать стабильных отношений между фантастическим произведением и его читателем или зрителем. Отношения с удивительным напоминают отношения с алкоголем, эффект которого также ослабляется механизмами привыкания. Потребитель фантастики, который ставит своей главной целью "щекотать нервы" чувством удивления, должен все время искать новые фантастические сюжеты и при этом стремиться к наращиванию "дозы", т. е. степени неожиданности и экстравагантности фантастических образов.
Такие свойства фантастического, как "удивительность", "неожиданность" и "новизна", можно назвать психологическими - поскольку они предполагают возникновение более или менее спонтанной человеческой реакции на демонстрируемые феномены. К удивлению могут добавиться и иные, более сильные эмоции. Например, Е. Н. Ковтун считает, что встреча с фантастическим "...вызывает шок у персонажей, а часто - У глядящего на мир их глазами читателей", причем среди эмоций, сопровождающих эту "психологическую травму", могут быть страх, ужас и тоска по привычному миру86). Фантастическое может усилить такие реакции, как "удивление" или "страх", но это чисто количественное увеличение, оно не связано со спецификой фантастического как заведомого отклонения от реальности. С этой точки зрения мы не отличаем фантастические феномены от прочих - нефантастических, но новых, неожиданных и удивительных. Таким образом, само определение фантастического попадает в зависимость от нашей готовности реагировать на факты определенным образом. Об этой зависимости говорил Адольф Урбан, считавший, что "фантастическим" факт становится не сам по себе, но в зависимости от его "идейно-эмоциональной интерпретации", т.е. фантастику порождает наша реакция на факты, фантастика есть как бы особое впечатление. По мнению Урбана, "между подлинным фактом и ощущением его фантастических возможностей нет пропасти. Идейно-эмоциональная его интерпретация зависит от многих причин, так что он способен сыграть роль совершенно неожиданную. Углубляясь в отношения действительных фактов, эмоций и мыслей по их поводу, мы очень часто получаем фантастический эффект" 87).
Получается, что любой факт может стать фантастическим, если он вызывает определенные эмоции. Но прежде чем согласиться с этим, необходимо понять, не существует ли аспектов фантастического, связанных с его содержательной спецификой и при этом усиливающих его привлекательность. Эта проблема тесно связана с вопросом о том, достаточно ли таких свойств фантастического, как "удивительность", "неожиданность" и "новизна" для того, чтобы уравновесить важнейший ее недостаток, - а именно заведомую неподлинность. Правда, неподлинность фантастических образов ослабляется иллюзионистским правдоподобием. Но ценность подлинности не сводится к правдоподобию.
Станислав Лем в "Сумме технологии" предсказал "фантаматику" - некую симуляционную технику, которая в будущем станет обеспечивать абсолютную иллюзию присутствия в виртуальных мирах (Михаил Эпштейн предлагает для такой техники собственный термин - "космо-арт"88). Возможность такой техники, разумеется, заставляет задуматься над вопросом, в какой степени достижения в рамках виртуальной реальности будут обладать той же ценностью, что и успехи в повседневной жизни. Сегодня неполноценность успеха, достигнутого геймером с помощью компьютерного симулятора, можно объяснить тем, что информационный поток подлинной жизни гораздо мощнее компьютерно-игрового: жизнь длится последовательно изо дня в день многие годы, она давит сразу на все органы чувств, она связана с подлинным риском, она обеспечивает "эффект присутствия" и т. д. Но если симуляторы достигнут столь высокого уровня совершенства, что все эти отличия станут несущественными, то обнажится важнейший вопрос человеческого мировоззрения: в какой степени подлинная реальность является для человека более ценной, чем ее игровые имитации?
Эксперименты, проведенные грузинским психологом Ревазом Натадзе, показали, что в некоторых случаях воображаемая ситуация, о которой человек знает, что она не настоящая, способна стимулировать человеческое поведение не хуже, а то и лучше, чем ситуация реальная. При этом ее способность влиять на человеческое поведение в сильной степени зависит от заинтересованности человека содержанием воображаемых образов, но в совершенно незначительной мере - от наглядности последних89). Иными словами, значимость воображаемого может не зависеть от его внешней реалистичности. И таким образом, техническое совершенство компьютерных симуляторов не должно иметь решающего значения.
Для коллекционера оригинал живописной работы всегда является гораздо более ценным, чем самая искусная подделка. Коллекционер, таким образом, сравнивая копию с идентичным шедевром, оценивает не столько эстетические достоинства, сколько некую неуловимую субстанцию, именуемую "подлинностью", наша культура знает, что такое "чувство подлинности", "чувство того, что на самом деле", и с помощью этого чувства она оценивает исходные эталоны со всякого рода копиями, имитациями и игровыми моделями. Чувство подлинности часто функционирует как нечто иррациональное, которое нельзя разложить на более ясные составляющие. Общая причина этой иррациональности заключается в том, что чувство подлинности апеллирует к категории "существование", - а последняя тоже не отличается чрезмерной ясностью. Это предполагал и сам Лем, который писал: "С одной стороны, зная об условности ситуации, в которой он находится, человек мог бы, в точности как во сне, позволять себе гораздо больше, чем в действительности (то есть его смелость в бою, в общении с другими людьми или в любовных делах не отвечала бы его обычному поведению). Этому аспекту, субъективно, пожалуй, приятному, так как он дает полную свободу действий, как бы противостоит другой фактор - сознание того, что ни его действия, ни участвующие в фантоматическом представлении персонажи не являются материальными, и, следовательно, они не настоящие, Таким образом, даже самый совершенный фантоматический сеанс не мог бы удовлетворить жажду подлинности"90).
Вопрос о том, можно ли чувство подлинности считать базовым либо сводимым к другим, более элементарным эмоциям, возможно, связан с философским вопросом, является ли категория существования фундаментальной или ее тоже можно свести к чему-то иному, - например, к воспринимаемости. Чувство подлинности есть, кроме прочего, эмоциональный и экзистенциальный протест нашего сознания против такого рода берклианских и махистских редукций, мы "внутренне" чувствуем, что в категории существования таится некая значимость, не исчерпывающаяся внешними признаками.
Уникальная значимость "подлинной действительности" во многом объясняется связью этого понятия с человеческими возможностями и ощущением их предела. "Настоящесть" ценна хотя бы в силу своей редкости. Существует лишь одна подлинная реальность, в то время как виртуальных миров может быть множество. Существует только один настоящий президент Соединенных Штатов, хотя миллионы геймеров могут добиться успеха на виртуальных выборах и стать президентов виртуальных Соединенных Штатов. Подлинная реальность единственная, поскольку она является пределом на шкале человеческих ценностей и человеческих возможностей. Риски, свойственные настоящей жизни, - самые серьезные, они таят наибольшую опасность. Если мы признаем что нечто состоит именно так на самом деле, - значит, у нас более нет ни аргументов, ни силы предполагать иное. В понятии "подлинная реальность" всегда содержится момент поражения таких проектов, как "скепсис" или "бегство от реальности". Если жизнь - игра, то это такая игра, в которую мы играем, поскольку у нас нет возможности в нее не играть, хотя бы мы и сделали для этого все возможное. Выполнение требований подлинной жизни - это предел отказа от выполнения менее обязательных требований. Предел возможностей может быть только один.
Не важно, какова гносеологическая ценность этого чувства. Главное - оно задает экзистенциальную ситуацию, в которой фантастическое приобретает для человека значимость независимо от достоверности сообщаемой ею информации.
Мы признаем, что Реальность единственна и необходима, т. е. ее невозможно обойти, обойти ее - сверх наших возможностей. Фантастическое внушает нам особого рода веселье: необходимое удалось обойти. Фантастика есть способ обмануть судьбу, она служит знаком, обещанием того, что фатум можно преодолеть. Таким образом, фантастика способствует удовлетворению некой фундаментальной человеческой потребности, во всяком случае, Толкиен писал, что "бегство от действительности - одна из основных функций волшебной сказки". Более того, по мнению Толкиена бегство от действительности является "самым древним и глубоким желанием человека" 91).
Здесь надо подчеркнуть одно крайне важно обстоятельство. Фантастическое побеждает реальность именно в силу того, что оно является не подлинной альтернативной реальностьи, а обманом, который никого не обманывает. Виртуальная симуляция пытается предъявить сознанию отдельные признаки своего сходства с подлинной реальностью, по "чувство подлинности" эти признаки удовлетворить не может. Чувство подлинности базируется не на отдельных симптомах подлинности, а на неких решающих идентификаторах онтологического статуса. В случае с коллекционными картинами роль такого идентификатора играет заключение авторитетной экспертизы. Что играет роль идентификатора в отношении мира в целом, требует отдельного и очень сложного исследования. Возможно, когда симуляция достигнет описанных Лемом пределов совершенства, общество начнет строить специальные институты контрсимуляции, позволяющие ориентироваться в том, где "настоящие", а где имитируемые социальные процессы. Но фантастика не претендует на подлинность, и именно поэтому она не только не отрицается "чувством подлинности", но и приобретает в человеческом кругозоре вполне легитимный статус. Человек с радостью узнает, что кроме навязанной ему реальности есть еще и иные варианты бытия, и их можно беспрепятственно мыслить, хотя и не настаивая на равенстве онтологических статусов. Конечно, можно утверждать, что научная фантастика обитает в сфере гипотез, которые могут реализоваться, но даже если это и так, при восприятии фантастики становятся особенно наглядными те свойства понятия "возможное", о которых очень метко писал Михаил Эпштейн: "Возможное есть особый модус "можествования", который выводит нас за пределы реальности, но вовсе не обязательно принадлежит какой-то другой реальности. Особенность возможного - именно его несводимость к реальному, будь это реальность нашего мира или других миров" 92). Быть может, фантастика говорит нам о возможном, но это такое возможное, которое "действенно именно в своем радикальном отличие от действительного, и в этом смысле равнозначно невозможному "93).
Если человек пытается отнестись к вымышленному миру как к подлинному, то эта попытка самообмана терпит крах, поскольку виртуальный мир не может по-настоящему основательно подтвердить своей подлинности. Но если человек относится к фантастике просто как к фантастике, т. е. как к лишенному материального бытия дополнению подлинной реальности, то тем самым он обнаруживает способ внести в мир альтернативность, несмотря на то, что единственность нашей реальности хорошо охраняется, и охрану эту мы преодолеть не в силах.
Таким образом, у существующего в собственном смысле слова отнимается монополия на бытие. Оказывается, что кроме существующего в бытие еще может присутствовать несуществующее, причем именно в статусе несуществующего.
В этой парадоксальной ситуации проявляются особенности человеческого сознания, которое сначала нечто воспринимает и только потом делает заключение, является ли воспринятое ошибкой, иллюзией или чем-то, достойным серьезного отношения. Таким образом, для человеческого сознания образы вещей и миров первичны, а их онтологические статусы вторичны, ибо являются лишь интерпретациями образов.
Для того, чтобы человеческое мышление почувствовало себя посреди скрещения альтернатив, оно, прежде всего, должно выиграть битву за разнообразие образов мира - и ради такой победы оно первоначально готово пожертвовать битвой за статусы.
Излишне трезвый, отрицающий всякие вымыслы рассудок внушает уныние не потому, что он полагает статус существующего самым лучшим и ценным, а потому, что он считает его вообще единственно возможным. В мире лишенной фантастики трезвости торжествует гегельянский принцип тождества существования и мыслимости: все, что не существует - нельзя и помыслить.
На противоположном полюсе находится мистика, верящая в реальность иных, незримых миров. Мистика требует, что один и тот же статус существования был приписан образам разных миров. Здравый смысл отвечает на это, что такого не может быть, поскольку статус подлинной действительности по своему определению может относиться только к единственному миру. В наше время трезвомыслие в глазах большинства населения побеждает мистику, во-первых, потому что "небеса безмолвствуют", а во-вторых, потому что всякий индивидуум стремится создать себе собственный мир, который с его точки зрения является единственным. Остается один способ защитить нашу потребность в разнообразии альтернатив от безнадежности здравого смысла - признать за образами иных миров иные статусы. Так рождается фантастика, которую можно считать царством мистики, временно согласившимся на протекторат атеизма. Концепцию единственной подлинной реальности можно сравнить с тоталитарным режимом, беспощадным по отношению к любым "чужим", скажем немарксистским учениям. Но даже коммунистическая цензура ничего не могла сделать с "критическими" монографиями, подробно излагающими "буржуазные" идеологии, но со статусом "неправильных". Фантастика описывает иные реальности как "неправильные" и "на самом деле не существующие", и это единственно возможный компромисс в условиях, когда потребность в других мирах остается, но поверить в них уже никто не способен.
Здесь, быть может, будет уместно вспомнить, что в философии Эдмунда Гуссерля роль фантазии заключается в нейтрализации бытийной значимости предметных содержаний. Это означает, что предмет в фантазии выступает свободным от своей бытийной характеристики - существования или несуществования. Когда мы воображаем что-либо, мы воспринимаем, прежде всего, содержание воображенного, а его онтологический статус отступает на второй план и может быть даже временно забыт. В этом - психологическая сила фантастики. Она, как мы уже сказали, проигрывает у реальности "битву" за онтологический статус, но при этом она обладает такой гносеологической структурой, что сам вопрос о статусе отступает в тень, оказывается загороженным предметным содержанием фантастической реальности.
Стоит также отметить, что неверие человека в фантастические миры обладает некой динамической неустойчивостью. Само по себе понятие воображаемого свидетельствует о том, что "существование" есть некий показатель, в отношении которого возможна градация степеней интенсивности. Хотя воображаемого и не существует, хотя его "нет", но оно все-таки "как бы есть", а значит оно отличается от полного Ничто, выражающегося формулой "нет, не было и не будет". Можно вполне согласиться с К. С. Петровым, заявившим: "Воображение тем и интересно, что оно, конечно, не бытие, но оно какое-то не очень окончательное, не абсолютное небытие"94). Воображаемое существует в меньшей степени, чем реальное но в большей степени, чем ничто, воображаемое есть промежуточная ступень между бытием и ничем - в этом воображение, кстати, совпадает с такими полунесуществующими реалиями, как прошлое и будущее, на воспроизведение которых воображение часто работает. Сразу заметим, что онтологически собственно прошлое и собственно будущее не совпадают с двойниками прошлого и будущего, созданными воображением. Но все эти категории сходны в том, что по своему онтологическому статусу находятся посередине между небытием и актуальной реальностью.
Амбивалентности отношения к фантастическому способствуют еще и те усилия, которые предпринимают фантасты для создания иллюзии достоверности своих образов. Как отмечает Геннадий Пересветов, "...люди, в момент прочтения фантастических произведений, верят в реальность происходящих событий, верят автору. Лишь позже спохватываются: "Это же выдумка!" Однако изначально допускают существование тех или иных событий в материальном мире"95). Конечно, просто вера читателя в выдумку фантаста привела бы к тому, что фантастика в его глазах перестала бы быть таковой. В фантастический вымысел не верят, но первоначальный, быстро прошедший импульс доверия придает всему отношению к фантастическому, если так можно выразиться, гносеологическую пикантность. Да, этого нет, этого не может быть, и все же мы помним, что был момент, когда мы в это поверили, был прецедент того, как мы считали это реальностью, а значит могут наступить обстоятельства, когда мы снова в это поверим. Пусть фантастика - не настоящая реальность, но ее существование свидетельствует о том, что у монопольно-единственной реальности, в которую мы, по выражению Хайдеггера, "вброшены", могу быть альтернативы.
Фантастика и исполнение желаний
Воображение позволяет человеку встретиться с миром причудливых, фантастических образов, а последние обладают привлекательностью фантастического, о которой мы сказали выше. Во-первых, фантастические образы - новые и удивительные; во-вторых, они внушают надежду на преодоление нашей единственной реальности; а в-третьих, мир, созданный фантазией - это удивительно "легкий", не инертный мир, в нем нет различий между намерением и его реализацией, равно как и между возможностью и действительностью.
С. Неклюдов пишет, что волшебные предметы возникают в сказочном повествовании для преодоления "логических и пространственно-временных разрывов"96). Но надо точно понять, о каких разрывах идет речь, между чем и чем возникают эти "логические и пространственно-временные разрывы". Эти прорехи появляются как порождаемые инертной действительностью препятствия на пути реализации намерений - либо намерений героя, либо намерений автора, желающего, чтобы сюжет развивался именно так, а не иначе.
Таким образом, волшебство или, говоря шире, фантастическое - это пересоздание воображаемой действительности под желания человека (героя или автора).
Придумывание несуществующей вещи может не значить ничего, оно выражает только прихоть фантазера. Но фантастика - не просто продукт воображения. Фантастика, понимаемая как социально-культурный феномен, есть результат массового и систематического применения воображения. Всякое массовое применение человеческих способностей разоблачает тенденцию, таящуюся в обществе и массовом сознании. Важнейшим структурирующим фактором при применении человеческих способностей являются потребности: способности применяются для удовлетворения последних. Поэтому, если фантастика вводит в нашу реальность вещи, которых в ней не было, то это делается потому, что мы ощущали дефицит именно данных вещей. Как отмечал Хайдеггер, вещь может навязчиво отсутствовать. Фантазия - знак нехватки. По словам Чернышевского, "фантазия вообще овладевает нами, когда мы слишком скудны в действительности". Грезы и фантазмы появляются там, где не удовлетворяются потребности, где, с одной стороны, имеется реальная проблема, и, с другой стороны, человек - и лично, и в качестве представителя человечества -ощущает свое бессилие в ее решении. В психоаналитической психологии много говорится о фантазмах как о проекциях внутренних, психических комплексов, но психические комплексы - лишь частный случай более общего и более формального понятия "нерешенная проблема". "Как глубинный, независимый психический процесс, - пишет Герберт Маркузе, - фантазия обладает собственной истинной ценностью, - а именно опытом преодоления антагонистической человеческой действительности. Воображение предвосхищает примирение индивида с целым, желания с осуществлением, счастья с разумом"97). По учению Маркузе (который в данном случае опирается на Фрейда), фантазия есть единственная умственная способность, оставшаяся верной "принципу удовольствия", т.е. немедленному удовлетворению человеческих желаний. Весь остальной психический аппарат человека работает на "принцип реальности", т. е. на откладывание удовлетворения ради выживания.
По мнению Ирины Бесковой, фантазия есть компенсация того, что современный человек не способен видеть "внутренней стороны вещей". "Наше сознание оказывается тем средством, с помощью которого мы строим реальность, которая на самом деле нигде не существует. Поэтому называть ее реальностью вообще-то не очень правильно. Скорее, это мир, созданный нашим собственными усилиями для того, чтобы компенсировать нашу неспособность взаимодействовать с действительно реальным миром, миром объектов, каковы они сами по себе, в своей глубинной сути"98).
Во фрейдизме есть специальный термин: воображаемое удовлетворение потребности. Как указывается в учебнике психологии Р. Немова, одной из функций воображения является регулирование эмоциональных состояний: воображение помогает "хотя бы отчасти удовлетворять многие потребности, снимать порождаемое ими напряжение"99). Поль Валери утверждал, что "всякая чистая фантазия питается самой подлинной в мире стихией - влечением к удовольствию; она отыскивает пути в скрытых предрасположенностях различных видов чувствительности, из которых мы состоим. Мы выдумываем лишь то, что выдумке по душе и в выдумку просится" 100).
Поскольку воображение процветает на неудовлетворенных желаниях, то и фантастика находит в них важнейший ориентир своего развития. Как отмечает Н. И. Черная, "мощным источником фантастической образности в литературе всегда была сфера желаемого, идеального"101). Данную одновременно психотерапевтическую и культуротворческую функцию, несомненно, можно приписать всем историческим этапам существования фантастической литературы, начиная с фольклорной сказки. Следует вполне согласиться с мнением Сьюзанн Лангер, считавшей, что "сказка - это личное удовольствие, выражение желаний и их воображаемое исполнение, компенсация за скоротечность реальной жизни, бегство от действительного разочарования и конфликта"102). Толкиен говорил, что сказки способствуют восстановлению душевного равновесия общества, в том числе и потому, что они способствуют "воображаемому удовлетворению древних желаний человечества", например, желания избежать смерти 103). В монографическом исследовании фантастики Цветана Тодорова ее психотерапевтическая функция подчеркивается даже с излишней силой. Тодоров заявляет буквально следующее: "Психоанализ заменил собой (а значит, сделал бесполезной) фантастическую литературу... Темы фантастической литературы стали в буквальном смысле слова темами психоаналитических исследований последних пятидесяти лет"104).
Психотерапевтическую функцию фантастики вполне уместно сравнить с аналогичной функцией религии - тем более, что фантастика так часто пересекается с последней. Во всяком случае, оба этих культурных института добиваются своих целей с помощью "удвоения реальности", т. е. создания представлений об ином, лучшем и невидимом из повседневности мире. По мнению Александра Гениса, фантастику роднит с теологией то, что они обе "призваны преступать иные пределы, те, что отделяют нашу реальность от не нашей" 105). Фантаст Кобо Абэ называл фантастику мифологией, в которой боги умерли, но если боги умерли, то в силу вступает тезис, выдвинутый немецко-испанским философом Бенно Хюбнером по поводу соотношения религии и искусства. По словам Хюбнера, "если содержание для веры безразлично, а форма, эмоциональность существенны, тогда эмоциональные события могут происходить и без содержания, без истины, тогда душа может приводиться в движение и без Бога, а именно благодаря искусству, художникам" 106). То есть искусство способно на психологическое воздействие, аналогичное воздействию религии.
Особо следует сказать о технической фантастике, чья задача в основном сводится к демонстрации возможных будущих достижений техники. Техника по большей части и сама есть инструмент реализации человеческих желаний, во всяком случае возникновение техники подчинено именно этому импульсу. Поэтому в технической фантастике мы имеем сложную диалектику двух смысловых пластов: с одной стороны, мы имеем демонстрацию технических устройств, предназначенных избавить человека от нереализованных желаний, с другой стороны, сам акт такой демонстрации есть в некотором роде особого рода психотерапевтическая техника, воплощающая и утоляющая человеческие желания. То есть техническая фантастика - это психотерапия средствами литературы, а одновременно - литература о психотерапии средствами техники. На этом основании техническую фантастику можно было бы назвать "исполнением желания в квадрате". Фантастика фантазирует о развитии техники. Но развитие техники, и говоря шире - развитие цивилизации сами во многом подчинены человеческим желаниям и потребностям, которые можно считать психическим локомотивом мирового прогресса. Техническая фантастика возникает на разрывах между материальным прогрессом и желанием, - но надо осознавать, что эти разрывы возникают не потому, что Прогресс и Желание идут в разные стороны, а только потому, что они идут с разными скоростями - желание всегда обгоняет. Техническую фантастику можно понимать как мысленное предвосхищение исполнения желаний в процессе развития цивилизации. Те негативные последствия исполнения желаний, о которых мы читаем в фантастике, в принципе вполне аналогичны соответствующим негативным последствиям в реальной жизни. Технические открытия и фантастические грезы есть разновидности некоего общего вида акций, который можно назвать "работой человечества со своими желаниями". Об этом вполне точно писала Ханна Арендт: "Наука лишь воплощает в жизнь человеческие мечты, и она лишь подтвердила, что сны не обязательно должны оставаться фантазией. Простой обзор научно-фантастической литературы, странным безумием которой, к сожалению, до сих пор никто еще всерьез не встревожен, мог бы показать, насколько последние новинки здесь идут навстречу именно желаниям и сокровенной тоске масс" 107). Вячеслав Рыбаков выдвинул предположение, что фантастика, будучи более древней формой словесности, всегда оперировала коллективными целями и желаниями, в то время как реализм возник тогда, когда первобытный "коллективный субъект" оказался расчлененным, и интересными стали индивидуальные мысли и чувства108).
Реализация человеческих желаний в воображении уже сама по себе ставит вопрос о том, возможно ли их исполнение в реальной действительности. Фантастика воплощает собой одновременно отрицательный и положительный ответ на этот вопрос, и два ответа находятся в не снимаемом, хотя и диалектически плодотворном противоречии. Можно сказать, что реализуемость/нереализуемость человеческих желаний есть фундаментальная антиномия фантастики.
С одной стороны, рациональное мышление предполагает, что желание не могло появиться случайно, никак не связанное с возможностями бытия. Правильно сформулированный вопрос, как известно, уже содержит в себе половину ответа, и точно сформулированное желание уже предполагает возможность его удовлетворения. Сама представимость объекта желаний является в глазах человека как бы свидетельством того, что желание может быть исполнимо. Еще Жюль Верн говорил: "Все, что человек способен представить в воображении, другие сумеют претворить в жизнь"109). Это свойство желаемого имеет место по крайней в мере в той степени, в какой оно является проявлением более общего онтологического принципа, прекрасно сформулированного Михаилом Эпштейном: "Сама мыслимость предмета уже заключает некое условие его возможности, поскольку, по определению Лейбница, возможное - это то, что не содержит противоречивого, то есть А = не-А, а основной закон мышления как раз и требует избегать такого противоречия" 110). Желаемое - мыслимо и, следовательно, возможно. Ну а возможность с помощью фантастики наглядно изобразить исполнение желания является дополнительным свидетельством в пользу этого же оптимистичного тезиса. Подражая Канту, можно сказать, что возможность исполнить желания есть априорный принцип фантазии, который она законодательно предписывает не внешнему миру, но самой себе.
Право говорить о том, что у измышленных фантастами грез есть потенциал реализуемости, вытекает просто из логики цивилизационного процесса. Глобальные процессы развития предельно практичны - они используют в свою пользу все феномены, в том числе и фантастику. Здесь стоит вспомнить старую теорию Теодюля Рибо, в соответствии с которой процесс использования воображения обществом включает в себя три фазы - "намеченное воображение", "выясненное воображение" и "воплощенное воображение". На первой стадии воображение проявляется в виде грез, никак не сдерживаемых представлениями о реальности. На второй стадии воображение уже напрямую изучает реальность и проявляется в виде научных и философских гипотез. На третьей стадии воображение руководит практикой. Фантастика относится к первой фазе, она является разновидностью "намеченного воображения", в ней нет никакой практичности, она еще не принимает в расчет требования реальности. Тем не менее, и в этой форме она представляет собой раннюю стадию общественной практики. Во-первых, на стадии грез уточняются и формулируются потребности и цели человека. Чтобы воплощать человеческую мечту, надо знать, о чем именно человек мечтает. Самолет не был бы построен, если бы сказка коврами-самолетами и летающими демонами не сигнализировала о том, что у людей есть потребность в полетах. Во-вторых, "грезовую" форму воображения можно рассматривать как своеобразный мозговой штурм, во время которого способы решения проблем придумываются при максимальной раскованности воображения, которое не смущается ни отсутствием знаний, ни смелостью и безумием гипотез. Таким образом, хотя взятые в изоляции фантастические образы и далеки от практики, но в масштабе цивилизационного процесса они находятся у самого корня практики, они является часть деятельности, удобряющей почву для дальнейшего появления более практичных гипотез. Фантастика далека от практики, но не бесконечно далека, просто она относится к ранней стадии практики.
Итак, с одной стороны, фантастика дает надежду на будущее удовлетворение потребностей и решение проблем. Но, с другой стороны, одно то, что мы вынуждены прибегать к услугам воображения, уже свидетельствует о нашем бессилии перед лицом реальности.
По мнению Канта, ощущаемое человеком требование того, что бы его цели были осуществимы в реальной действительности, приводит к идее Бога, т. е. заставляет человеческий разум "примысливать" Вселенной морального творца, чьи цели были бы соприродны целям человека. Такое толкование сообщает идее Бога замечательную амбивалентность - он становится не то надеждой человека, не то символическим выражением отсутствия надежды.
В самой идее реализации желаний средствами фантастики содержится некий парадокс. С одной стороны, фантастика показывает желания осуществившимися, с другой стороны, в самой сердцевине исполнившейся мечты содержится несколько пессимистическая оценка реальности как такой, в которой наши мечты не исполнятся никогда, разве что в воображении, которое по определению не есть реальность. Именно поэтому в самой структуре фантастических образов можно выявить тяготевшую на авторах печать неверие в эффективность этих образов. Прежде все это неверие, что фантастический вымысел, т. е. в широком смысле чудо, никогда не ведет героя напрямую к поставленной цели, а только снабжает его средствами для их достижения - будь то меч-кладенец для победы над драконом или космический корабль для межзвездного полета.
Писатель-фантаст, который дает научное или техническое объяснение происходящему в его произведении удивительному событию, создает не столько дорогу к чуду, сколько препятствие к его свершению. Ведь в пространстве художественного вымысла никто не мешает произвести требуемое чудо мгновенно, без предварительных технических манипуляций и каких бы то ни было затрат (как затрат придуманных энергий и материальных средств, так и затрат читательского времени). Более того: писатель может создать мир своего сочинения таким, чтобы необходимый ему конечный результат был бы уже частью действительности, и для его достижения не было бы нужды ни в волшебных, ни в научно-технических чудесах. Однако писатель, тем не менее, предпочитает миры, в которых чудо возможно только при выполнении неких, обычно достаточно сложных условий - присутствия колдуна, наличия магического жезла или необходимой машины. В этой связи крайне любопытной представляется мнение Чернышевой о той "революции" в фантастической литературе, которую произвело появление научной фантастики в стиле Жюля Верна и Уэллса: "В романах Г. Уэллса на место волшебников и магии прочно становится наука, самые чудеса меняют свой облик и характер. Они теряют ту легкость и естественность, которые составляют одну из прелестей волшебной сказки. Перенесенные в реальную жизнь и мотивированные научным экспериментом, они несут на себе отпечаток тяжести труда ученого"111).
Спрашивается, зачем воображению "тяжесть труда", если воображение, собственно говоря, и нужно человеку для того, чтобы достигать результата без труда? Вопрос этот тем более уместен, что как мы отметили выше, одной из важнейших психологических причин возникновения фантастики является желание использовать способность воображения к преодолению всех реальных препятствий. Можно сказать, что и за применением воображения, и за созданием фантастики стоит человеческое стремление к свободе, понимаемой как состояние отсутствия препятствий. Такое стремление к свободе - общий вектор всего человеческого развития. Прогресс движется потребностями, а цивилизация - это совокупность средств, устраняющих препятствия к их удовлетворению. Об этом замечательно сказано Станиславом Лемом: "Свобода означает падение всяких ограничений действия или исчезновение того сопротивления, которое жизнь встречает на заре своего разумного бытия. Именно это сопротивление лепит разум, поднимая его из пропасти растительного прозябания. Поскольку, однако, сопротивление это болезненно, историческому разуму мерещится совершенная свобода, и именно в этом направлении шагает цивилизация" 112). Воображение способно устранять стоящие перед человеком препятствия быстрее и лучше любых материальных инструментов, а конститутивной особенностью фантастики является как раз готовность использовать эту сверхэффективную способность воображения, не взирая ни на какие ограничения здравого смысла. Эта ситуация приводит к тому, что, как верно заметил В. Гаков, "более чем в каком другом виде художественного творчества в фантастике ощутим дух абсолютной свободы и от обыденной и часто обрыдлой реальности, от пудовых гирь опыта и здравого смысла, от давящего авторитета первооткрывателей законов природы..."113).
И, тем не менее, в самой фантастике мы наблюдаем отказ о собственной свободы. Наряду со сверхэффективными средствами устранения препятствий фантастика вводит ограничение на их использование или даже придумывает новые препятствия - еще более страшные и непреодолимые, чем в действительности.
Разумеется, такая ситуация во многом объясняется эстетическими соображениями. Суть фабулы часто сводится к преодолению препятствий, стоящих на пути достижения конечной цели. Как отмечал Владимир Пропп по поводу стандартного сюжета сказки: "Какая-либо беда - основная форма завязки. Из беды и противодействия создается сюжет"114). Впечатление, производимое сюжетным литературным произведением часто тем больше, чем больше различие между исходными возможностями героя и громадностью препятствий, которые ему удается преодолеть.
Кроме того, принцип необходимости средств для достижения целей нужен также просто для того, чтобы даже фантастическое сочинение производило впечатление достоверного. Реалистичность повествования имеет, безусловно, важное знание для силы воздействия, производимого фантастикой на читателей и зрителей. Чудо по-настоящему удивляет лишь тогда, когда оно происходит в физической реальности, а не в некой системе условностей. Читателя надо заставить хотя бы на мгновенье забыть про условность литературного (кинематографического) повествование, а решение этой задачи напрямую зависит от того, какая доля закономерностей бытия будет оставлена фантастом в неприкосновенности. Для того, чтобы заставить читателя поверить в реальность фантастических феноменов, надо перемешать их с элементами заведомо достоверными и легко ассоциирующимися с повседневным опытом. Фантазмы должны встречаться в среде достоверных деталей. Этот прием апеллирует к тайному демократизму человеческого восприятия: если "квалифицированное большинство" элементов картины достоверно, значит и вся картины достоверна. Между тем, принцип необходимости средств - один из важнейших законов реальности.
Однако, безусловно, есть и еще одна, не связанная с эстетикой причина, почему мы всегда, даже в фантастической литературе, думаем о грозящих нам препятствиях или по крайне мере вставляем посредника между желанием и результатом. Здесь проявляется больная совесть нашего желания. Если угодно, необходимость средства - это та дань, которую принцип удовольствия платит принципу реальности за свою фантазматическую реализацию. Мы понимаем, что в реальности за все нужно платить и у всего есть свои причины. Фантазм, в котором желание бы исполнялось без платы и без причин, представлялся бы нам слишком беспочвенным, т. е. находящимся не только по ту сторону законов природы и науки, но и по ту сторону какой бы то ни было надежды.
В связи с проявляющейся в фантастике диалектикой цели и средства хотелось бы поразмышлять над существующими в литературоведческой литературе классификациями встречающихся в сказках волшебных предметах. По классификации С. Ю. Неклюдова, волшебные предметы делятся на "операторы превращения" (шапка-невидимка), "операторы перемещения" (ковер-самолет), "операторы материализации" (скатерть самобранка)115). Е. М. Неелов добавляет к этому списку еще и "операторов коммуникации" (волшебное зеркальце). На наш взгляд, то, что Неклюдов назвал "операторами материализации", довольно резко отличается от остальных видов предметов именно по их отношению к целям и средствам.
Вообще, материализация - термин не очень точный. Правильнее сказать, что чудеса скатерти-самобранки внешне похожи на процессы, которые носитель современного научного мировоззрения мог бы назвать материализацией. Термин "материализация" придает "чуду со скатертью" сходство с каким-то технологическим процессом, причем осуществляющимся в два этапа: первоначально имеется идеальная схема, которая затем "воплощается", т. е. "одевается" материей. Однако смысл скатерти-самобранки совсем в другом. Главное - блюда появляются на скатерти сразу и в готовом виде. Мысль о подобии технологических процессов возникает у современного человека, только когда он пытается объяснить такое чудесное появление. Впрочем, объяснять такие чудеса пытаются не только современные люди. В немецкой народной книге о докторе Фаусте Мефистофель тоже творит из ничего яства и напитки, но автор, комментируя это, замечает, что дьявол, в отличие от Бога, ничего сотворить не может и, следовательно, все, якобы сотворенное, демон просто где-то украл. Но очевидно, что образ Мефистофеля с самобранкой возник раньше, чем его научно-демонологическое объяснение. Технологический процесс равно как и бесовское воровство - есть средство достичь чего-либо причем достичь в результате некоего последовательного, поэтапного процесса. Но в идее скатерти-самобранки содержится надежда на то, что готовый результат можно обрести без всяких предварительных звеньев. В некотором смысле скатерть-самобранка - это микрозона удивительной удачи, в которой все уже было таким, как требуется.
Скатерть-самобранка и другие операторы материализации ставят вопрос о различении двух крупных категорий фантастических феноменов, которые можно было бы назвать "чудесами управления энергиями" и "чудесами готового результата". И сказочные, и научно-фантастические чудеса часто сводятся к некоему удивительно эффективному манипулированию энергиями. К этой категории чудес относятся волшебные способы перемещения, управление огнем, погодой и молниями, сдвигание гор силою веры, передвижение предметов силой воли, самопроизвольное ускорение технологических или природных процессов, устраиваемые по воле магов разрушения, взрывы и фейерверки. Это самый распространенный, но в то же время и самый неинтересный, можно сказать вспомогательный вид чудес. В этом пункте волшебство и по внешнему виду, и по функциям наиболее близко к технике - тем более, что техника и есть преобразование энергии. "Энергетическое" чудо отличается от технического достижения исключительно тем, что позволяет достичь эффекта, на который техника неспособна, - но отличие здесь чисто количественное, и всегда можно сказать, что техника на это пока не способна.
В противоположность этому чудеса готового результата не имеют никакого сходства с техникой. Они и не могут быть похожи на технику, поскольку они почти не имеют отношения к средствам, необходимым для достижения цели. Суть их заключается в том, что чудесным образом герой получает требуемый ему результат сразу и в готовом виде, не прибегая ни к орудиям, ни к процессам, необходимым для его достижения. Почти каждому энергетическому чуду может быть противопоставлено чудо готового результата, которое ведет к той же цели, но быстрее и без использования средств. Например, чтобы добраться до нужного места, " скажем, до Багдада - сказочный герой может воспользоваться ковром-самолетом или летающим ифритом ("оператором перемещения"). Как бы быстро не летел ифрит - на полет требуется время. Но в некоторых сказках тот же самый ифрит делает так, что герой оказывается в Багдаде в мгновение ока. Чтобы стать богатым, герой может получить способность узнавать, где зарыты клады, может владеть курицей, несущей золотые яйца, - но он может, по мановению руки колдуна или демона, сразу стать богатым и знатным, не занимаясь предварительно поиском кладов или разведением кур. Вот только гибель злодеев в сказке никогда не организуется сразу в готовом виде - для этого всегда требуется некое средство, которое надо использовать с риском для жизни. Объясняется это, вероятно, тем, что легкая гибель злодея сделала бы сюжет и бессмысленным, и незанимательным.
Ковров-самолетов не бывает, а значит вообразить ковер-самолет - в общем-то, совершить не большее насилие над реальностью, чем при воображении мгновенного перемещения в пространстве. Тем не менее, к "чудесам готового результата" в фантастике прибегают сравнительно редко и с какой-то боязливой осторожностью. Тогда же, когда такие чудеса имеют места, функцию последующего звена, загораживающего дорогу к цели, начинают выполнять средство или - фигура Исполнителя желания, вроде джина или Мефистофеля.
Неспособность оторваться от необходимости средств пронизывает все человеческие мечты и часто проникает даже в мифологию, претендующую на высокую степень радикальности. Возьмем, например, известное представление о том, что в мусульманском раю обитают гурии, способные - для удовольствия праведников - восстанавливать свою девственность. Казалось бы, это великое чудо, которое делает рай более соблазнительным и великолепным для мужчин, чем наша земная юдоль. Но, по большому счету, само это чудо свидетельствует о нехватке. Необходимость регенерации чего-либо возникает тогда, когда ресурс оказывается ограниченным. Восстанавливать леса приходиться тогда, когда возникает опасность уничтожения лесов. И восстанавливать девственность нужно только тогда, когда девственниц может не хватить. Теоретически Аллах в его всемогуществе мог бы создать столько девственниц, что всем праведникам хватило бы "на каждый раз". Однако несмелая народная фантазия предпочитает видеть парадиз подобием караван-сарая с ограниченным по численности персоналом. И в нем, как в космической станции, необходима регенерация системы жизнеобеспечения.
В сказках предлагается огромное количество средств, с помощью которых пробивается брешь в стене, отделяющих мир желания от мира реальности. Существуют специальные инстанции исполнения желаний. Джинн, найденный в кувшине, золотая рыбка, щука из сказки про Емелю, волшебная палочка, Мефистофель, служащий Фаусту. Возможно, необходимость использовать такие экзотические, иномирные посредники между мечтой и действительностью как раз и является лучшим свидетельством того, сколь непрочна и подвержена сомнениям вера в саму возможность исполнения желаний. До того, как желание будет исполнено, оно должно быть сформулировано и передано посреднику. В исполняющем желании колдовстве явно чувствуется тень монархической государственности. Исполняющие желания посредники похожи не то на царей, которым приносят просьбы, не то на слуг, готовых выполнить приказание царя. Джин явно могущественнее того, кто им повелевает, и из-за этого хозяин джина оказывается в двусмысленном положении царя и просителя одновременно. Это положение человека, ставшего царем во сне, и в глубине души сознающего, что все происходящее с ним - лишь сон.
Сюжет о Фаусте и Мефистофеле заставляет нас задуматься еще и о том, что греза об исполнении желаний без труда и затрат внушала бы нам тревогу, порождаемую известной мудростью, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. В рамках технической цивилизации наши желания исполняются благодаря материальному прогрессу, но, как сказал Станислав Лем, "исполняя наши желания, материальный мир вместе с тем принуждает нас поступать так, что достижение цели становится столь же похожим на победу, как и на поражение" 116).
Поскольку за все надо платить, то результат, достигнутый слишком легко, может таить в себе некое, еще более страшное возмездие. Иногда это возмездие видят таящимся в самой природе желаний, которые не служат человеческой пользе. Данные опасения получили прекрасную и точную формулировку в философских дневниках Алексея Ухтомского, где великий физиолог заявляет: "Мне представляется тревожным, опасным и вредным для человека то состояние, когда сбываются его мысли" 117). Далее Ухтомский рассуждает о том, что к этой идее он пришел от недоверия к человеку и его мыслям, исполнение желаний морально развращает человека, приводя его в состояние самоуспокоение и солипсизма.
Ту же самую проблематичность человеческих желаний, но уже применительно к литературной фантастике, отметил Евгений Тамарченко. "Фантастика, - пишет он, - с древности и поныне - страна желаний. Но это значит, что в ней переданы две стороны любого желания - влечение и отталкивание. Желание по природе двойственно: самое притягательное, интимно и неудержимо влекущее, явно и тайно переплетается и граничит в нем с ужасами и кошмарами жизни" 118).
Иногда создается впечатление, что фантастика заимствует некоторые важные свойства человеческих сновидений. Во сне теоретически "все возможно", но воспользоваться этими возможностями человек не может. Руки его не слушаются, воздух становится плотным, ноги увязают в земле и т.д. На пути якобы безграничных человеческих возможностей становится наша тревожность.
Иногда эта тревожность воплощается в представлении о том, что легкое исполнение желаний сопровождается опасностью столь же легкой утраты. Гильберт Честертон называл представления о таких опасностях "радостыо-под-Условием" и говорил, что это "великий закон волшебной сказки". Честертон обращает внимание, что в сказках благоприятные для героя чудеса всегда обставляются странными условиями: "В сказке всегда говорится: "Ты будешь жить в золотом и изумрудном дворце, если не скажешь "корова'", или "Ты будешь счастлив с дочерью короля, если не покажешь ей луковицу". Мечта всегда зависит от запрета. Все чудесное и прекрасное возможно, если что-то одно запрещено"119). Эта "что-то одно запрещенное" - та дань, которую мечта платит нашей тревожности и нашему неверию в счастье. "Одна принцесса живет в стеклянном замке. Другая - на стеклянной горе, третья видит все в волшебном зеркале: все они будут жить в стеклянных дворцах, если не станут швырять камни. Тонкий блеск стекла символизирует счастье столь же хрупкое, как любой сосуд, который легко может разбить кошка или горничная" 120). Мечтать о счастье трудно - над нами довлеет наш опыт, который искажает даже композицию мечты. Счастье, которое мы воображаем, всегда получается либо отделенным от нас препятствиями, либо хрупким и ускользающим.
Легенда о Фаусте, попавшем в ад, на наш взгляд, представляет собой не столько христианское нравоучение о недопустимости связей с дьяволом, сколько выражение этой тревоги: никакие средства не могут доставить человеку счастья без страдания, за все приходится платить, и нарушение этого закона может представлять собой только временное нарушение баланса, который рано или поздно будет восстановлен, - но уже с катастрофическими для нарушителя последствиями.
Тревоги такого рода накладывают бремя не только на нашу жизнь, но и на наши грезы. Мы не смеем мечтать о достигнутых целях, но только о средствах к их достижению. Мы не мечтаем, чтобы от рождения быть благополучным и счастливым, но только об условиях для этого - чтобы встретить замечательную женщину (мужчину), выиграть миллион в лотерею или занять высокий пост. Важным обстоятельством является то, что само по себе наличие необходимого средства еще не дает полной гарантии достижения цели, выигранный миллион можно утратить, - но мы как бы платим реальности тем, что даже в мечтах принимаем на себя этот риск. Выиграть в лотерею теоретически возможно, об этом можно грезить, - но счастливая жизнь, достигнутая без использования необходимых для этого средств и сопутствующих этим средствам рисков, невероятна настолько, что в нее невозможно верить даже как в бесплодную грезу.
Впрочем, эта тревожность может выражаться и не только в констатации связанных с достижением желаемого препятствий и рисков. В последние десятилетия - и чем далее, тем чаще - мы сталкиваемся с тем, что "неверие в счастье" сочетается в фантастике с беспрепятственным и непосредственным исполнением желаний. Во-первых, измышляются целые миры, в которых некоторые фундаментальные желания оказываются уже исполненными. Во-вторых, само желание вкупе с волей и воображением объявляются материальными силами, способными оказывать непосредственное воздействие на реальность. Обе этих темы становятся все более распространенными. В обоих случаях для достижения желаний уже не нужны никакие специальные компактные средства, будь это магический жезл или бластер.
На первый взгляд, эта тенденция противоречит тому, что мы сказали выше о депрессивности и несмелости фантастических грез. Но все дело в том, что фантастическое средство является не только препятствием, отделяющим желание от его исполнения, но и маскировкой, загораживающей проблематичность самого желания. Недостатки желания, негативные последствия их исполнения в фантастической литературе часто выглядят как "коварные" свойства самого средства, - но не желания. Демон часто исполняет желания человека таким извращенным способом, что человек оказывается и сам не рад что пожелал, - но в этом проявляется хитрость демона. Однако важнейшей функцией всей культуры XX века было осознание проблематичности самого Желания. Именно поэтому страх человека перед собственными желаниями сочетается в развитии фантастической литературы с тенденцией, которую внешне можно принять за обретение веры в возможность достижения желаемого.
Тревожность человека есть постоянный фактор, действующий на протяжении всей западной истории. О снижении его в последние 100 лет говорить не приходится. Но на фоне постоянного действия этого фактора фантастические средства претерпевают эволюцию как чисто литературные феномены, подчиняясь специфической литературной и эстетической причинности. Внешне эта эволюция выглядит как обретение человеком веры в возможность беспрепятственного исполнения желаний.
Мы уже говорили, что для развития фантастики характерна редукция объяснений и оправданий фантастических феноменов. Но в тех случаях, когда целью литературного произведения является моральное исследование, сами фантастические средства, - например, технические устройства - являются по сути "оправданиями" для конечного фантастического эффекта, т. е. для созданной в порядке морального эксперимента необычной коллизии. Если средства сами по себе не имеют значения, то единственное, что мешает отказу от них - это возможное недоверие читателя, который не поймет, как именно герой смог достичь исполнения желаний. Поэтому развитие фантастики превращается в серию своеобразных опытов над читателем. Фантасты как бы проверяли - с насколько невообразимым вымыслом готов смириться читатель. Поскольку читатель становился все более привычным к чудесам, то и фантастические феномены становились все более масштабными, а путь к ним все более прямым, лишенным промежуточных ступеней в виде "инструментов", "средств" и "вспомогательных устройств". Процесс постепенного исчезновения "средства" в фантастике фактически описан Генрихом Альтовым. По мнению Альтова, решение всякой проблемы в фантастике претерпевает четырехэтапную эволюцию 121). На первом этапе изобретается средство для решение проблемы: скажем для защиты человеческого тела в космосе придумывается скафандр. На втором этапе данное средство количественно умножается: скафандр из редкости превращается в обыденный "предмет гардероба" на Земле и других планетах. На третьем этапе исчезает надобность в скафандре - человеческое тело изменяется генетически, или его органы заменяются некими кибернетическими протезами, так что человек может обходиться в космосе без защиты. На четвертом этапе сам космос изменяется под человеческие потребности. В качестве примера четвертого этапа Павел Амнуэль приводит роман самого Генриха Альтова "Третье тысячелетие", в котором солнечную систему наполняют газом, чтобы по ней можно было бы летать на самолетах и аэростатах. Но в наше время можно привести целую серию более впечатляющих примеров. Например, в романе Сергея Лукьяненко "Императоры иллюзии" некое божество на планете Грааль создает для паломников специальные вселенные, в которых их желания исполняются. В четырехзвенной схеме Альтова уловлены очень важные факты: по мере увеличения масштабности авторской фантазии, сначала исчезают отдельные фантастические средства, а затем в них исчезает необходимость, поскольку вместо того, чтобы изыскивать инструменты для изменения нашего косного мира, фантасты предпочитают заменять сам мир.
Этот процесс самым тесным образом связан с тем прогрессирующим в XX веке ростом саморефлексии литературы, о котором писал Марк Амусин (см. главку "Волшебство и техника"). Поскольку и читатель, и писатель начинают осознавать, что любое чудо - лишь игра знаками в пределах текста, то допустимым становится все самое немыслимое, вплоть до замены Универсума другим, более подходящим. Тревожность, неверие в счастье никуда не деваются, - но выражаются они уже не через введение препятствий, мешающих исполнению желаний, а через исследование свойств самого желания, его истоков и последствий.
В фантастической литературе XX века сравнительно часто стал проявляться мотив, когда во взаимоотношениях мечты и реальности посредник-Мефистофель исключается. Во многих произведениях человек получает способность непосредственно влиять на вселенную силой своей фантазии, мысли или слова. Пожалуй, литературным сочинением, которое возвестило о начале новой эры, стоит считать новеллу Герберта Уэллса "Человек, который совершал чудеса". В новелле обычный, рядовой обыватель обретает дар одним своим словом творить любые, самые масштабные и невероятные чудеса, причем этот дар возникает у него неожиданно и совершенно беспричинно. Обращает на себя внимание именно эта беспричинность - в ней проявляется то значение, которое начинают придавать сфере желаний как таковой. Дискредитирующие сферу желания христианские аскетические идеалы остались в прошлом, авторитет магии и монархии, как исполнителей желаний покачнулся, зато сами желания как особые сущности, становятся все авторитетнее, и этот авторитет уже начал проявляться в триумфе фрейдизма. В своей новелле Уэллс определяет чудо как "нечто не совместимое с законами природы и произведенное усилием воли". Установив отрицательную связь между понятием "чудо" и законами природы, Уэллс не говорит ничего нового - так чудо определяли еще в античные времена122). Однако в привязке чуда к усилиям воли уже видны приметы произошедшей в фантастике микрореволюции.
В современной фантастике непосредственное влияние фантазии на реальность становится довольно обычным мотивом. В романе Николая Полунина "Орфей" писатель обладает даром писать романы, содержание которых воплощается в действительности; в новелле Евгения Лукина "Не верь глазам своим" художник, рисующий картину, одновременно преображает облик окружающей реальности; в романе Дмитрия Янковского "Флейта и ветер" утверждается, что исполняемость человеческих желаний есть исконное свойство мира, и если сегодня некоторые из желаний не исполняются - то это результат чьих-то злонамеренных козней; в рассказе Леонида Каганова "Загадать желание" все желания, загаданные гражданами России в новогоднюю ночь, исполнились благодаря успешным переговорам, проведенным президентом страны с "Высшей космической силой". От литературы не отстает и фантастический кинематограф. Герои фильма Б.Левинсона "Сфера" получают способность воплощать в жизнь свои подсознательные страхи и сны, аналогичные события происходят в фильме Д. Кроненберга "Экзистенция".
Что можно сказать с уверенностью - так это то, что редукция фантастических средств в фантастике XX века не означает уменьшение тревожности человека по отношению к исполнению желаний без труда. Во всех вышеперечисленных фантастических произведениях герои получают возможность непосредственного совершения чудес только с тем, чтобы еще более наглядно столкнуться с возмездием, которое таит в себе такой дар. В частности, в рассказе Уэллса неосторожное использование чудотворных способностей приводит к гибели человеческой цивилизации и к вынужденному отказу героя от своего дара. В "Орфее" Полунина писатель-чудотворец вынужден замкнуться от мира в некой колонии для других таких же носителей уникальных способностей. В новелле Лукина художник прекращает свою миропреобразуюшую деятельность под давлением окружающих. В "Загадать желание" Каганова повальное исполнение желаний приводит к тяжелейшим социальным последствиям и чуть ли не к гражданской войне, и последствия этого исправляются лишь потому, что герой рассказа загадал вернуть время вспять и отменить исполнение желаний. И только в романе Янковского сохраняется некоторая надежда на достижение "страны исполнившихся желаний", - но только в будущем и только в результате упорной борьбы, которую еще предстоит вести. Герои фильма "Сфера" в конце картины вынуждены констатировать, что они получили уникальный шанс реализовывать свои желания, - но смогли реализовать только свои страхи и кошмары. В результате персонажи кинокартины - так же, как персонаж новеллы Уэллса - в качестве своего последнего желания загадывают отказ от своего дара.
Золотой век
Вера в возможность исполнения желаний в своем развитии должна прийти к предположению существования некоего мира, некоего региона реальности, в котором исполнимость желаний представляется нормальным явлением. Так возникает тема "рая", "утопии" "золотого века".
Об утопии, и в частности об утопической литературной фантастики, написано чрезвычайно много, и нам хотелось бы кратко рассмотреть только один аспект этой проблемы: соотношение идеи золотого века с человеческими желаниями.
Особое внимание следует обратить на случаи, когда золотой век предстает в форме "светлого будущего". В философской и культурологической литературе часто высказывается мнение, что не имеет принципиального значения, куда именно помещается вожделенный рай - в прошлое, в будущее или на небеса. Есть архетип рая, а его локализация зависит от традиций культурной эпохи, и в частности, от того, какому времени - прошлому или будущему - в данную эпоху принято отдавать предпочтение перед настоящим. Конечно, всякая локализация не случайна, и в частности, отнесение золотого века в будущее базируется на идее прогресса. Связь материального прогресса с золотым веком является свидетельством о самом характере развития человеческой цивилизации. Дело, собственно говоря, заключается в том, что и возникновение, и развитие техники (равно как и других атрибутов цивилизации) связано с попытками удовлетворить человеческие желания. Желания, безусловно, являются двигателями прогресса, который имеет место потому, что техника, с одной стороны, удовлетворяет их, - но, с другой стороны, всегда оставляет неудовлетворенными. Фантазия и материальный прогресс работают на решение одной и той же задачи - исполнения желаний, и эта общность естественно приводит к появлению их гибрида - фантазии о том, как прогресс смог удовлетворить человеческие стремления. Впрочем, такого рода фантазия далеко не всегда может быть связана с техникой: в романе Новалиса "Ученики в Саисе" говорится, что со временем "природа узнала более мягкие нравы" и "согласилась по доброй воле исполнять желания человека".
С другой стороны, локализация золотого века в прошлом, т. е. превращение этой темы в мотив утраченного рая более адекватно развитию самой фантастики как литературного феномена. Станислав Лем весьма точно отмечал, что в фольклорной сказке все желания героев в конечном итоге исполняются, для сказок, кроме мелких локальных чудес -вроде ковров-самолетов и драконов - характерно одно общее, нелокальное чудо - "надприродная гармония исполнения любых желаний"123). В сказках не бывает так, чтобы принц не убил змея, поскользнувшись на арбузной корке. Если же такое все-таки случается, если сила зла или сила случая оказываются все-таки не преодоленными, то это значит, что сказка перерождается в иной жанр, более современный - фэнтези. Таким образом, уход от сказки в рамках истории литературной фантастики порождает ту же саму проблематику утраченного рая - рая, в котором исполнялись желания.
Одним из самых последних примеров использования данной проблематики современным фантастом является роман Дмитрия Янковского "Флейта и ветер". Для фантастической литературы вообще нормально затрагивать самые сложные философские, мировоззренческие и научные вопросы. Но в данном романе затрагивается проблема, которая не просто сложна и важна для человеческого мировоззрения, но к тому же еще имеет отношение к основаниям самой фантастической литературы. Дмитрий Янковский рассказывает о том, что человечество изначально жило в ином пространстве, там, где все желания исполнялись сами. Но коренные, медузообразные обитатели этого пространства, в конце концов, выселили людей в наш мир, где они обитают и ныне. Здесь желания не исполняются, а люди подчинены судьбе, случайностям и законам вероятности. Иными словами, человечество есть изгнанник из царства исполненных желаний, т. е. из царства мечты. В нашей реальности человек может прикоснуться к той легкости в исполнении желаний только при условии, что он глубоко верит: достаточно пожелать - и мечта исполнится. Просто, как в Евангелиях, где вера позволяет ходить по воде и исцеляться, а по свидетельству апостола Павла - даже двигать горы. Но родовое пространство это как бы область реализованной веры, место, где о вере в исполнимость желаний не приходится говорить, поскольку нет поводов для сомнений. При этом наш мир, по Янковскому, нереален. Люди существуют в своем нынешнем пространстве только потому, что они все подчинены иллюзии, что они тут живут; наш мир существует лишь из-за того, что все мы согласованно (хотя и ложно) верим в реальность окружающей нас действительности. Демоническим потусторонним силам приходится прилагать немало усилий, чтобы синхронизировать веру людей в реальность их мира. И город Санкт-Петербург с его правильными каналами, проспектами, идущими по расписанию трамваями и белыми ночами воздвигнут именно как гигантский ритмизатор это веры. Если бы люди смогли поверить в силу своих желаний либо "очнуться" от веры в реальность мира" они опять смогли бы вернуться в родовое пространство, в утерянный рай.
Покрывало "майя", которое заставляет людей верить в реальность порабощающей нас реальности, - тема всех мировых религий и мистических традиций. Но в "индийском" варианте за покрывалом иллюзий скрывается скорее отсутствие всяких желаний, абсолют, истинное Я. Между тем, в романе Янковского представлена альтернатива традициям мистицизма: фантастика постоянно работает над выдумыванием средств, облегчающих исполнение человеческих желаний, и за покровом "вредоносной майи" она видит царство исполнившихся грез.
О том, сколь большое значение для человеческой культуры имеет этот сюжет, можно судить хотя бы по тому факту, что в значительной степени мироощущение, пропагандируемое Янковским, можно реконструировать в произведениях русских символистов. Например, вспоминаются строки из стихотворения Брюсова "Я знаю":
Я власть над миром в людях прозреваю.
Рассеется при свете сон тюрьмы.
И мир дойдет к предсказанному раю.
Идеология, близкая к идеологии романа Янковского, также может быть обнаружена в статьях Андрея Белого. Белый считает, что для преодоления тяготеющей над человеком власти судьбы ему нужно только "проснуться и прозреть": "И смутное закрадывается в душу предчувствие, что жизнь - не жизнь, и что мы, как драматурги, ее творим. И, стало быть, рок не рок, а только сон нашего бездействия: и встань мы над сном, как подобает нам, людям, грозовые тучи рока опоясали бы нам грудь, а чело наше, озаренное блеском, вознеслось бы в иную жизнь - живую жизнь" 124). Правда, увидеть это противостояние человеческой свободы и рока человек не способен - и в том числе потому, что силы рока замутили его зрение. Дать истинную картину этой драматичной борьбы способен только художник, - но для этого он должен преобразить действительность, превратив ее в символ. "Окружающая жизнь есть бледное отражение борьбы сил человеческих с роком... Возможность полноты нереальна только от причин, противоборствующих ее воплощению. Художник воплощает в образе полноту жизни или смерти; художник не может не видоизменить самый образ видимости; ведь в образе том жизнь и смерть соединены; видоизмененный образ есть символ"125). Кстати, были и иные современные русским символистам мыслители, которые считали, что человеку надо "проснуться", чтобы выйти из-под власти судьбы. Георгий Гурджиев утверждал, что поскольку человек не владеет собственным сознанием, он находится как бы в состоянии сна и не способен управлять собственной жизнью: с ним все события просто "случаются" как и с неодушевленным предметом.
Золотой век избавляет человека от власти судьбы; но выше мы говорили, что материальный прогресс существует во имя решения той же задачи, над которой бьется человеческое воображение, моделируя утопический Эдем. И это значит, что прогресс тоже можно представить как выражаясь словами Андрея Белого, борьбу с роком. Именно эту мысль можно обнаружить в известной книге Адорно и Хоркхаймера "Диалектика просвещения". В ней лидеры франкфуртской школы пишут о том что человечество пыталось избавиться от власти "античного фатума" и в результате этих усилий фатум превратился в порабощающее человека индустриальное общество. Здесь мы видим, как тема прогресса и золотого века оказывается связана с социальной проблематикой, и в этой связи большой интерес представляет мнение Андрея Белого, что имеющиеся в человеческом обществе социальные конфликты загораживают главный конфликт человеческого существования: "Истинный лик рока явится в тот момент, когда человек преодолеет классовую борьбу, этот тормоз всякого истинного утверждения или отрицания жизни. Фетишизм товарного производства еще, конечно, не рок, а личина рока. И не в отрицании или в принятии форм экономического равенства борьба за освобождение. Она начинается в новых формах социального равенства. Когда спадут маски с рока, все человечество пойдет бороться за жизнь и счастье свое" 126). В данном пункте Андрей Белый предугадывает учение Герберта Маркузе, который в книге "Эрос и цивилизация" утверждает, что истинное противостояние смерти начнется тогда, когда будет устранена репрессивность капиталистического общества, которая использует самоубийственные импульсы человеческой природы и не позволяет человеку осознать до конца свое нежелание умереть.
Всякая литературная разработка темы утерянного рая уже не может представлять большого интереса, поскольку является стереотипической. Интерпретировать появление очередного романа или фильма на эту тему можно множеством разных способов: и как проявление коллективного подсознательного, и как подражание предшествовавшим литературным образцам. По мнению Сергея Переслегина, жанр литературной утопии уже исчерпал себя, поскольку ограниченным оказался набор потребностей, которые фантастика пыталась удовлетворить в воображаемом мире127). Куда интереснее, что тема золотого века не дает покоя не только писателям и деятелям искусства, но и мыслителям: периодически появляются попытки теоретически обосновать основательность тоски по утраченному раю. Александр Дугин и другие "традиционалисты" ставят вопрос об утерянном рае чуть ли не с политической остротой. Примером попытки придать теме золотого века квазинаучную обоснованность является книга философа Ирины Бесковой "Эволюция и сознание: новый взгляд". В ней Бескова утверждает, что в глубокой древности люди обладали экстрасенсорными способностями и расширенным сознанием и поэтому они воспринимали реальность иначе, чем сейчас - соответственно, та реальность была благосклоннее к человеку. Бескова пишет: "Внутренняя природа человека (гармония, целостность или расщепленность, диссонанс) обуславливает соответствующие ей параметры сознания (фактически это излучение или вибрация - в зависимости от избираемой физической модели). В ответ на направление излучения с такими параметрами в мир отзовется мир тех размерностей, которые резонансны по отношению к такому излучению. Это определит характер взаимодействия с таким миром и определит и обусловит параметры внутреннего состояния субъекта: гармония, эмпатия или вражда, борьба, диссонанс. В момент эволюционной истории человека, который представлен в Библии как грехопадение, происходит мгновенное постижение добра и зла. Коренное изменение внутренней природы человека обусловит трансформацию параметров его излучения. Это, в свою очередь, приведет к тому, что резонансными по отношению к излучению с такими параметрами окажутся новые объекты. А это, по существу, будет равносильно тому, что человек обнаружит себя в другом мире, потому что вместо одних объектов, раннее резонансных по отношению к его излучению-вниманию, окажутся совсем другие объекты. Те же, которые воспринимались спонтанно и без усилий раньше, окажутся вообще как бы невидимыми, неощущаемыми, невоспринимаемыми" 128). Таким образом у Бесковой, как и в романе Янковского, человечество оказывается "выселенным" из первоначального рая в более недружелюбный мир.
Интересно было бы сопоставить книги Бесковой "Эволюция и сознание" и Маркузе "Эрос и цивилизация". Обе книги выбирают в качестве своей исходной точки теорию Фрейда о соотношении принципов удовольствия и реальности. Согласно этой теории, в основе человеческой природы лежит принцип удовольствия, т. е. стремление к безотлагательному удовлетворению всех желаний и потребностей. Однако данное стремление подавляется жесткой необходимостью жизни. Ради выживания человек вынужден постоянно откладывать немедленное исполнение желаний. Однако Маркузе был уверен, что значительная доля вины за подавление "принципа удовольствия" лежит на институциональной структуре общества. Радикальная социальная реформа могла бы ослабить репрессию в отношении человеческих желаний. Между периодами создания книг Маркузе и Бесковой прошло около 40 лет, которые принесли серьезные разочарования в эффективности социальных реформ, но зато вернули нам веру в могущество медицины и парамедицинских практик. Бескова полагает, что неудовлетворенность человеческих желаний является следствием антропологической катастрофы ("грехопадения"), однако социальное устройство не было причиной этого бедствия и тем более не может быть рычагом для преодоления его последствий. Корни неудовлетворенности желаний, по Бесковой, надо искать в самой биологической природе человека, а вернее - в невидимой, биоэнергетической стороне этой природы. Уровень научности, продемонстрированной в данном случае Бесковой приличествует скорее научной фантастике, чем научным исследованиям - и, тем не менее, перед нами книга, претендующая на звание исследовательской монографии. И это доказывает, что сегодня не существует четких границ между фантастикой и гуманитарной мыслью.
Романтика и фантастика
Рассуждая о психологических причинах привлекательности фантастики, нельзя забывать еще об одном, буквально лежащем на поверхности объяснении в огромном количестве случаев фантастика романтична. В критических работах, посвященных советской и российской научной фантастике, чрезвычайно часто употребляется слово "романтика". Кажется, для всех знатоков совершенно азбучной истиной является то, что НФ, в особенности на отечественной почве, - жанр романтический и романтичный. Классик жанра, Иван Ефремов в одном из интервью сказал, что "для того, чтобы писать настоящую фантастику, надо родиться романтиком..."129). В одной из песен Юлия Кима говориться, что в далекое и полное опасностей плавание героя побуждают идти "романтика, фантастика", - причем два этих слова поставлены через запятую, как явно родственные и, к тому же, работающие в одном направлении феномены. А. Н. Осипов отмечает, что наличие у человека в круге ценностей романтики неизменно усиливает его интерес к фантастике130). Конечно, чтобы ответить на вопрос, почему именно в рамках советской литературы фантастика стала особенно романтичной, требуется очень серьезный культурологический анализ, с привлечением сведений об общих тенденциях в развитии литературы, советской культуры, взаимоотношениях между литературой и советским государством и т. д. Мы хотим взять на себя решение более простой и в то же время более глобальной задачи - показать общие предпосылки для установления прочных связей между двумя культурными феноменами - фантастикой и романтикой безотносительно к национальным особенностям нашей литературы.
Для того, чтобы решить такую задачу, нужно понять, что такое романтика, - а это очень сложный вопрос, поскольку, несмотря на широкое использование этого слова в литературно-критической и даже литературоведческой литературе, статус термина оно еще не приобрело. В энциклопедиях и специальных словарях слово "романтика" не встречается, вроде бы близкий к нему по значению "романтизм" истолковывается исключительно как исторический термин, относящийся к периодизации культурных эпох.
Что касается толковых словарей, то в них значение слова "романтика" разъясняется как нечто, что вызывает возвышенные эмоции. "То, что содержит идеи и чувства, эмоционально возвышающие человека", - истолковывает романтику словарь Ожегова. "То, что создает эмоционально-возвышенное отношение к чему-либо", - объясняет словарь Ушакова. Иногда понятие романтики затрагивается в литературоведческих трудах, но авторы, по сути, не идут дальше составителей толковых словарей. Так, В. В. Ванслов определяет романтику как "любые возвышенные настроения, характеризующие идейно-эмоциональный мир человека"131), Е. Г. Руднева считает, что романтика - это "особого рода идейно-эмоциональное отношение к действительности" 132). Размытость значения слова констатирует Д. Чавчанидзе в "Словаре литературоведческих терминов": "Романтика - понятие, употребляемое в разных смыслах: как мечтательно-возвышенное умонастроение, как характеристика ярких сторон жизни, и соответственно, как черта или особенность литературного произведения, в котором отражены возвышенные или героические грани жизни"133).
Для всех этих попыток определить романтику общим является указание на человеческие эмоции. Романтика есть характеристика предмета, являющегося стимулом для эмоций особого рода, - а именно "возвышенных" эмоций. В этом смысле романтика оказывается близкой к понятию "пафос", которое толковые словари расшифровывают как "воодушевление", "душевный подъем". Что касается самого слова "возвышенный", то авторы словарей понимают его как "поднимающий над повседневностью". Повседневность - это, собственно, та жизнь, которую человек обычно ведет. Таким образом, романтика - это наличие эмоций, позволяющих человеку временно покинуть свою обычную, будничную жизнь.
Романтика нуждается, прежде всего, в инструментах разрушения, преображения или игнорирования реальной действительности. Заметим, что революция или иное потрясение действительности также разрушает будничность, позволяет хотя бы ненадолго выйти за ее пределы, с этой точки зрения революция всегда празднична и всегда романтична. Андрей Белый считал, что романтика есть некий культурно-психологический симптом надвигающейся революции: "Революция до революции, до войны еще издали внятно кивает без слов: ее взгляд без единого слова - романтика"134).
С этой точки зрения возможная роль фантастики в создании романтического настроения очевидна. Фантастика строит иной мир не тот, что есть в реальности. Фантастика деформирует реальность. Следовательно, любое фантастическое произведение позволяет - мысленно, в воображении - уйти из повседневной реальности в ту реальность, которая, в отличие от "миров" нефантастической литературы - исходной реальности заведомо и демонстративно нетождественна.
То, что фантастика представляет собой заведомое отклонение от действительности в интересующем нас отношении, - очень важное обстоятельство, поскольку и романтике также часто приписывают искажение реальности, причем это искажение часто считают едва ли не сущностным свойством этого явления. Любопытен в этой связи следующий пассаж Альбера Камю: "Несколько лет тому назад от девушек требовалось чтобы они, вопреки всякой действительности, были "романтическими". Под этим подразумевалось, что эти идеальные создания не должны иметь никакого понятия о реальной жизни. Словом, всегда считалось, что романтический идеал отделен от жизни, которую он приукрашивает в той же мере, в какой и искажает" 135).
Вообще, если отследить словоупотребление, почему некоторые образы, сюжеты и, в особенности, теоретические концепции иногда называют романтичными или романтическими, то можно увидеть, что данный эпитет применительно к теории обычно означает следующее. С одной стороны, у романтической концепции явно имеются проблемы с истинностью. Романтическая концепция явно грешит против критериев истинности, которые уважает критик-оценщик. Она что-то оставляет вне поля зрения, какие-то факты не принимает во внимание. Поэтому в оценке теории как романтической всегда содержится оттенок негативности - как ненаучной или не вполне адекватной. С другой стороны, эта теория содержит в себе сильный момент эстетизма и апелляции к ценностям - хотя бы, как минимум, тоже чисто эстетическим. Когда говорят "романтическая теория", то имеют в виду, что она красивая, но не истинная. Но интересно, что в категории "романтическая теория" эстетизм и неистинность сплелись воедино. Романтической эстетике должна быть свойственна некоторая экспрессия, возбуждающая в читателе энтузиазм, вдохновение или что-то подобное. Это вдохновение компенсирует методологические недостатки теории или, может быть, отвлекает от них, заставляет быть выше их. Но, с другой стороны, сам эстетизм может быть результатом некоторого эпистемиологического сдвига. Эстетический эффект достигается за счет бессознательного блокирования некоторых видов поступающей информации. Отвлечение от каких-то важных аспектов реальности, от сложности проблемы - то, в чем обвиняет всякую "романтическую" теорию методологическая критика. Фактически такое отвлечение выполняет функцию художественного приема. То есть, затемняя одни стороны действительности и подчеркивая другие, романтик достигает воодушевляющего эффекта, - например, уподобляет жизнь идеальным, в частности романным, литературным образцам.
И романтика, и фантастика могут пониматься как деформации действительности. Фантастика может смоделировать мир, который будет отличаться от повседневного и, в частности, который будет соответствовать канонам романтичности.
Разумеется, для производства романтики мало просто разрушить или отодвинуть в сторону ту реальность, которая воспринимается как рутинная. Для нее нужна достойная, - а именно возвышающая, т. е. привлекательная и помогающая чувству собственного достоинства альтернатива. Но фантастическое можно превратить в удобный инструмент для любой тенденциозной перестройки действительности.
По сути дела, романтикой может оказаться любой предмет или событие, если он будет сопровождаться нашими восторженными - и "возвышенными" эмоциями. Именно отсюда вытекает такое обилие словосочетаний, связанных со словом романтика: романтика боя, романтика странствий, романтика дали и т. д. И странствие, и сражение могут сопровождаться возвышенным восторгом, если уход в бой или в странствие воспринимается нами как переход в некий иной, неповседневный, более интересный и значительный мир. В этой связи большой интерес представляет, кажется, единственный случай обращения к понятию "романтика" в психологической литературе. Б. И. Дидонов в монографии "Эмоция как ценность" определяет романтику как "стремление ко всему необычному и таинственному", а затем приводит довольно длинный список разновидностей романтики, включающий в себя такие примеры, как "романтика дали" и "ожидание чего-то хорошего"136). Если проанализировать весь собранный Дидоновым "набор", то можно обнаружить, что романтика есть отношение человека к некоему внешнему объекту - окружающему миру или его части, при этом "романтический объект" должен обладать одним из четырех свойств. "Романтический объект" - это:
что-то необычное или необыкновенное;
что-то таинственное или неизведанное;
что-то хорошее и светлое;
что-то значительное и полное смысла.
Таким образом, "романтика" стоит на четырех столпах - Чуде, Тайне, Счастье и Значимости. Сразу бросается в глаза то обстоятельство, что первые два члена этой четверки - и таинственное, и чудесное - имеют самое непосредственное отношение к фантастике. Чудесное, необычное - собственно говоря, то же самое, что и фантастическое. Фантастика - это изображение необыкновенного. Поэтому "романтичными" всегда можно назвать мечты о том, чтобы существовать рядом с тем, что изображают фантасты. Что касается Тайны, то, как мы показали выше в главе "Волшебство и техника", понятие таинственного является конститутивным для таких важных концептов, как "волшебство" и "магия". Волшебное - это "таинственное чудесное", в то время как в НФ мы чаще имеем дело с "объясняемым чудесным" (часто - с довольно нудно объясняемым)
Приведенное выше четвероякое объяснение романтики позволяет ставить вопрос о том, что же является романтическим по преимуществу, предельно романтическим. Максимальная степень романтичности должна быть чем-то предельно чудесным, предельно таинственным, несущим счастья и исполненным предельной важности. Очевидно, что под такое определение попадает Бог, или, говоря шире, Главный объект религии - поскольку, как нам кажется, Нирвана буддизма, хотя и не является Богом, но обладает всеми вышеперечисленными качествами. Но христианский Бог нам известен лучше, и мы знаем что он:
1) необычен, внемирен, является источником всех возможных чудес;
2) предельно таинственен, непознаваем, "пути Господни неисповедимы";
3) сулит всем верным блаженство и немыслимое счастье, с Богом связан Рай как архетип всего "хорошего и светлого";
4) необычайно важен - вообще, только то, что связано с Богом, может быть хоть сколько-то важно, остальное - суета.
Религия есть систематизированная форма предельной, абсолютной романтики, - а учитывая тот факт, что религия в основном говорит о внеопытных вещах, то она является одновременно фантастикой, доведенной до логических пределов (равно как и наоборот - романтика есть неполная религия, частичная эксплуатация религиозных чувств). Однако тот род литературы и искусства, который обычно именуют фантастическим, не может говорить о божественных вещах всерьез. Бог и дьявол часто становятся героями фантастики, но, как правило, в ироническом или сатирическом ключе. Иными словами - фантастика изображает миры и предметы, хотя и романтичные, но романтичные не до конца, не полностью. Фантастика связана со средними степенями романтичности. Когда градус романтики достигает максимума, фантастика становится религией.
Третий пункт нашей четвероякой формулы - Счастье - проявляется в фантастической литературе сравнительно эпизодически, хотя, как мы показали в главке "Золотой век", эта тема также является для феномена фантастики весьма важной. Но с точки зрения литературно-издательского или кинематографического бизнеса пугать гораздо выгоднее, чем обещать парадиз. В количественном отношении утопии не могут соперничать с антиутопиями.
Зато четвертый ингредиент романтики - Значимость - эксплуатируется фантастикой с максимальной интенсивностью. И прежде всего это проявляется в фантастическом увеличении значимости человеческой деятельности. Человек в НФ движет планетами, звездами и галактиками, а ставкой в остросюжетных повествованиях все чаще становится спасение планеты, Галактики, а то и Вселенной. Однако, быть может, с точки зрения романтики, гораздо большее значение имеет не увеличение могущества человечества, а могущества отдельного индивида.
В тех случаях, когда предметом романтического восторга оказывается человеческая деятельность, она называется героизмом. Среди романтических мотивов - особенно при разговоре о фантастической литературе, - безусловно, важнейшим является мотив героизма и "служения", мотив участия в серьезном или значительном предприятии. Именно на эту сторону романтики, в частности, обращает внимание Василий Налимов: "У человека, особенно западного и ближневосточного, есть устремленность к романтичности. Человек хочет стать героем или хотя бы участником героического дела. Для этого он должен быть увлечен идеей. Увлечен безрассудно. Он должен идти на жертву и приносить в жертву других. Культура обретает пассионарность, когда в ней просыпается романтизм" 137).
Нет нужды говорить, что едва ли не девять десятых всех современных фантастических произведений, причем как российских, так и западных, вполне подпадают под категорию "участия в героическом деле". В худшем случае герой может оказаться неспособным на предназначавшуюся ему миссию - как это произошло с персонажем оруэлловского "1984". Но попытка приближения к героизму присутствует в подавляющем большинстве фантастических книг и фильмов.
В данном пункте нет ничего специфически фантастического. Повествования о романтизированном героизме - любимая тема западной, а то и мировой культуры. Рыцарский роман и вестерн, детектив и военные приключения, Вальтер Скотт и Джеймс Бонд, древний эпос и советская биографическая серия "Пламенные революционеры" - все это рассказы о героях, совершенных ими подвигах и доставшихся им испытаниях. Далеко не всегда для рассказа о подвигах нужно фантастическое, и вообще в данном пункте фантастику можно считать разновидностью приключенческой литературы. Однако фантастика может предоставить героическим приключениям незаменимую услугу - она может предоставить пространство, на котором будут развертываться деяния героев.
Все дело в том, что условия, в которых живет большинство современных читателей фантастической литературы, крайне неблагоприятны для возникновения романтичных героических сюжетов. Героическое деяние - серьезно и искренне, между тем современное городское общество построено на условностях и сложной системе ролевых игр. В романтичных сагах герой берет на себя ответственность за свою жизнь, управляет ею, богатырь сам выбирает путь на перекрестке - в современном обществе человек часто чувствует себя винтиком в неких глобальных процессах. Наконец, героическое деяние опасно, и эта опасность сознательно принимается героем, который мужественно берет на себя ответственность за свою возможную смерть. Но современное общество - во всяком случае, в отношении средних и верхних классов, - с одной стороны, окружает гражданина оберегающей от опасностей опекой, а с другой стороны, делает по-прежнему многочисленные опасности совершенно независимыми от воли того, кто рискует. Современный человек может внезапно умереть от инфаркта, погибнуть в автомобильной или авиационной катастрофе, стать жертвой теракта или отравиться некачественными продуктами, - но все это будет результат случайности, о которой рискующий не знает заранее. В отличие от героев романтизированных повествований, современный человек не может ни принять, ни отвергнуть свои риски. Даже на войне жизнь и смерть, может быть, зависит от навыков и тренированности, но очень слабо зависит от решения - особенно это касается масштабных войн, которые приобретают характер "машины войны" и в которых солдат гибнет из-за того, что "попадает" (т. е. как бы случайно) под бомбежку (в том числе и "дружественную"), или из-за того, что его послали (кто-то) в атаку.
Сознавая всю неприспособленность современного общества для подвигов, Эрнст Юнгер в эссе "Рабочий" выдвинул концепцию "романтического пространства", которое противостоит "бюргерскому миру" и которое есть, собственно, область стихийных, не смягченных цивилизацией опасностей. Однако Юнгер вполне сознает всю недоступность романтического пространства для современного человека. "Романтик, - пишет Юнгер, - пытается ввести в действие ценности стихийной жизни, о значимости которой он догадывается, не будучи к ней причастен, и поэтому дело не может обойтись без обмана или разочарования. Он видит несовершенство бюргерского мира, но не умеет противопоставить ему никакого средства, кроме бегства от него" 138). Разумеется, есть различные формы такого бегства, но все они имеют характер негативный, т. е. отталкивающийся от окружающей обстановки: "Если романтическое пространство раскрывается как отдаленное, наделенное всеми признаками миража в пустыне, то романтическая позиция раскрывается как протест. Есть эпохи, когда всякое отношение человека к стихийному выступает как романтическая одаренность, в которой уже намечен надлом. Тогда всякое отношение человека к стихийному - дело случая, обнаружится ли этот надлом как гибель в отдаленном краю, в опьянении, в безумии, в нищете или в смерти. Все это формы бегства, когда единичный человек складывает оружие, не найдя выхода из круга духовного и материального мира" 139).
Однако, перечисляя различные способы разрушения привычной обстановки от опьянения до гибели - Юнгер (возможно намеренно) забывает о таких привычных альтернативах повседневности, как фантазия и ее систематическая форма - фантастика (хотя Юнгер и сам писал фантастические произведения). Если окружающая среда не годится, нужно создать альтернативную доступными человеку средствами. В этой связи обратим внимание, что Юнгер упоминает "опьянение", это слово, употребляемое как в буквальном, так и в фигуральном смысле, очень часто используется при разговорах о романтике и романтизме. Причем "опьянение" связано именно со способностью создавать фантазийные альтернативные миры и затем верить в них. В данном пункте творческое воображение может выполнять те же функции, что и химический возбудитель. Психологи свидетельствуют: "Человек, не способный найти реальный выход из трудной ситуации (фрустрации), начинает прибегать к помощи иллюзий, вымыслов, верить в которые помогают алкогольное опьянение и наркотики, облегчающие решение внутренних конфликтов и освобождающие от запретов и ограничений" 140). Как известно, алкоголь и наркотические вещества делают человеческие фантазии гораздо ярче и реальнее. Происходит это, во-первых, потому, что наркотики снимают "оковы" с фантазии и подсознания, а во-вторых, потому, что снижают критическую активность рефлексии, позволяющую отличать вымысел от реальности. Но фантастика выполняет те же функции, хотя делает это и на уровне условности, игры, в которую играет читатель с автором. Сама по себе фантастика не "снимает оковы с подсознания". Но фантастика представляет образцы чрезвычайно свободного, специально натренированного воображения, которое выработано специальными усилиями "профессиональных фантазеров" - авторов фантастики, причем в рамках литературного процесса действует целенаправленный и доходящий до профессиональной методичности поиск новых и оригинальных фантазийных образов. Таким образом, в рамках фантастики читатель-зритель попадает как бы в поле раскованной фантазии, и недаром образы некоторых фантастов часто сравнивают с образами галлюцинаций и снов, а в отношении иных писателей даже строят предположения, что они специально пользовались галлюциногенами для получения новых образов.
Что же касается снижения критичности рефлексии, то эта цель достигается через жанровую условность. Если читатель готов прочесть фантастическое произведение, если он сознает, что оно фантастическое - значит, он сознательно временно отказывается от рефлексивной критики, также как человек в наркотическом экстазе отказывается от нее бессознательно.
Но какой альтернативный мир следует построить, чтобы обеспечить поле действия героям и чтобы их деяния воспринимались в ареоле романтики? Отвечая на этот вопрос, хотелось бы привести фрагмент из опубликованной в Интернете статьи современного радикально-антизападного мыслителя Константина Крылова. Статья называется "Волшебство и политика" и посвящена анализу причин популярности жанра фэнтези. Крылов пишет: "...человек чувствует себя униженным потому что лишен даже самомалейшей власти над тремя вещами: над собственной судьбой, над природой и над себе подобными. Современный "успех" настолько зависит от слепой случайности, от "удачи" в худшем смысле слова, что одно это может испортить всякое удовольствие, а самоуважения уж точно не прибавляет... Главный секрет современного мира как раз в том и состоит, что нами управляют отнюдь не Первые Лица Государств, - но, увы, и не Тайные Ордена, но и не Сионские Мудрецы, и даже не капризы Природы (все-таки не так обидно), - а ОБСТОЯТЕЛЬСТВА. Рынок, Техника, Политика - все эти абстракции, безличные "процессы", эти слепые и безжалостные из-за своей слепоты Мойры нашего мира. Нами управляет даже не Сатана, как надеются некоторые оптимисты. Нам не дано даже последнее утешение - представить себе эти абстракции в виде могучих и злобных существ и покориться им... Современный мир в этом смысле оскорбляет воображение: в нем не осталось ничего, вызывающего уважение и трепет... Вот теперь понятно, что все очарование Средиземья в том и состоит, что там такого не бывает. Жители Средиземья свободны от власти анонимных сил. Если что-то случилось (хорошее или плохое), значит, это кто-то сделал. Зло и несчастье - равно как и добро и благо - всегда результат чьих-то деяний..."
Итак, важнейшая задача остросюжетной - и, в особенности, остросюжетной фантастической - литературы заключается в том, чтобы вернуть индивиду ответственность, значимость и достоинство, не дать ему окончательно раствориться в массовых процессах. Сегодня только в фантастических романах одиночка может буквально спасти мир или выполнить иную важную миссию со столь же важным результатом. Героическое деяние - лишь частный случай ситуации, в которой человек может распоряжаться собственной судьбой, а самое главное - может реализовывать свои намерения. Собственно, героизм есть как бы милитаристический вариант романтической ситуации. Последняя может воплотиться как в рыцаре, способном бороться со злом, так и в возлюбленном, способном соединиться с предметом своего обожания. При этом совсем не обязательно, чтобы могущество романтического героя позволяло ему обязательно добиться своей цели, но оно должно давать шансы на победу и в случае неблагоприятного стечения обстоятельств - должно позволить добровольно выбрать гибель. Фантастика наделяет субъекта средствами, которые позволяют ему преодолевать инертность анонимных массовых процессов и самому влиять на исход событий. Фантастическое могущество возвращает человеку достоинства в обществе и окружающем мире - он становится существенным фактором их судьбы. Быть может, квинтэссенцией этих упований является монолог одного из персонажей повести Сергея Лукьяненко "Танцы на снегу":
"Тебе известно, Тиккерей, почему в Средние века на Земле, в докосмическую эру, рыцарство исчезло как явление? ...Если кратко... отдельный человек перестал быть серьезной боевой силой. Мастерство, подготовка - все пасовало перед примитивным огнестрельным оружием или даже хорошим арбалетом. Ну чего стоил рыцарь, друг мой Тиккерей, если тупой и грязный наемник мог убить его из засады, даже не дав приблизиться? Рыцарство возможно лишь в той ситуации, когда подготовленный человек-одиночка и впрямь является мощной боевой силой... История идет по спирали, Тиккерей. Сейчас развитие науки и биотехнологии привело к тому, что один единственный человек снова становится значимым фактором. Не нужны многочисленные экипажи и дорогостоящие космические корабли - маленький дешевый корабль с одним пилотом на борту способен уничтожить планету. Развитый в определенном направлении, прошедший определенные положительные мутации и соответственно тренированный человек способен противостоять тысячам противников"141).
Романтический герой должен иметь возможность реализовывать свое намерение. И здесь особое знание приобретает то свойство фантастического, о котором мы будем более подробно говорить в главке "Фантастические миры". Фантастика - всегда та или иная степень изоляции вымышленной реальности от остального мира. В случае с фантастическим героем мы имеем, прежде всего, изоляцию самого его деяния, и на этом метафизически выделенном из остального универсума деянии сосредотачивается восхищенное внимание читателя. Реализация романтического намерения происходит как бы в вакууме, как бы в изоляции от материального мира - за исключением случаев, когда столкновение со средой становится важным смыслонесущим элементом сюжета. То есть романтика исключает какие-либо отвлекающие детали, она сосредоточена на главном. Реализации романтического намерения не могут мешать досадные мелочи или случайные препятствия, романтический герой выглядит нереальным, в том числе и потому, что он освобожден от случайностей этого мира, от влияния его мелких подробностей. Все препоны, встающие на пути романтика, - значимые и эстетичные в своем могуществе, при этом необходимость их преодоления не вызывает сомнения: противник не может обременять героя романтики своей относительной правотой.
Стоит также отметить, что если романтика означает возвышенные эмоции, то слово "возвышенный" часто употребляется не только в смысле "поднявшийся над реальностью", но и в более узком смысле - как "благородный" и "высоконравственный". Понятие романтики очень часто связывают с отсутствием цинизма и благородностыо мотивировок. Кстати, и о романтизме в узком, историческом, смысле слова очень часто говорили, что его отличие и от предшествующего классицизма и от последующего реализма - в мотивировках персонажей, которые в романтизме, как правило, выступают аномально-экзальтированными и в нравственном отношении идеализированными. На это обращает внимание, например, Шопенгауэр: "Различие между классической и романтической поэзией, о которой в наши дни так много говорят, как мне представляется, заключается в том, что первая не знает иных мотивов, кроме чисто человеческих, реальных и естественных, тогда как вторая, кроме того, придает еще значение и мотивам искусственным, условным и вообще воображаемым, к которым относятся, например, мотивы, почерпнутые из христианского мифа, или возникшие на почве фантастического и утрированного принципа рыцарской чести, или связаны с пошлым и смешным христианско-германским культом женщины и нелепой лунатической влюбленностью" 142). Таким образом, мотивировки романтиков далеки от реальной действительности. Но это значит, что если романтик хочет по мере реализации своих душевных порывов сохранять достоинство, то он остро нуждается в фантастическом преобразовании действительности. Романтический герой особенно нуждается в фантастических средствах, поскольку его намерения неадекватны суровой и безнравственной реальности.
Тайное богостроительство фэнтези
Наилучшей иллюстрации того, как тоска по романтике проявляется в фантастической литературе в форме участия в героическом деле, может стать анализ двух самых популярных сказок последних десятилетий - эпопеи о Гарри Поттере Джоан Ролинг и эпопее о Средиземье Джона Толкиена. Анализ того общего, что объединяет две сказочных серии, может, во-первых, показать, какие психологические комплексы кроются за возбуждаемыми "героическим делом" романтическими, возвышенными эмоциями, а во-вторых, продемонстрировать логику перехода фантастики в религию - причем этот переход осуществляется именно при максимизации градуса романтики.
В эпопеях Толкиена и Ролинг повторяется одна и та же сюжетная коллизия. В романах Толкиена за мирным обывателем-хоббитом приходит волшебник, и вот обыватель уходит из дома сражаться с чудовищами и спасать мир, становясь, разумеется, по ходу дела чуть ли не витязем. Происходит это дважды: в "Хоббите" волшебник Гендальф приходит за Бильбо, а во "Властелине колец" за его племянником Фродо. Нечто аналогичное произошло с Гарри Поттером, который сначала вел в доме дяди убогую, но мирную жизнь сиротки-золушки, но затем его забрали из дома в школу волшебников, где тот приобрел статус, удивительные способности, - а также множество случаев бороться со злодеями.
Итак, ключевым сюжетным ходом в главных сказках XX века является рассказ о том, как за мирным человеком пришли и увели из дома совершать подвиги. Поскольку XX век - эпоха мировых войн, то может возникнуть подозрение, что в сказках преломилась ситуация военной мобилизации. Но мировые войны не знают личного подвига, сюжет об "уводе из дома" гораздо старше. В этом сюжете слышны освященные мировой традицией мальчишеские мечты сбежать из дома, чтобы стать матросом или ковбоем. Так Том Сойер ночью сбегает из дома тетушки и уплывает на остров посреди Миссисипи. Также и Джим из "Острова сокровищ" Стивенсона бросает работу в трактире ради сражений с пиратами.
У той мечты, которую воплощают Гарри Поттер и Фродо, имеются некие общие свойства, и эти свойства, быть может, могут кое-что сказать о "диагнозе нашего времени". Напомним, что мы имеем дело не просто со сказками, а с самыми популярными сказками современности, имеющими миллионы поклонников во многих странах мира. С другой стороны, почти все сюжетные ходы в двух сказках (в том числе и тот, что рассматривается нами) нельзя назвать оригинальными, они отсылают к десяткам и сотням прототипов в предшествующей литературе. Таким образом, мы видим некий психологический и мифологический комплекс, который привлекал сердца людей у многих народов в разные эпохи, но в современную эпоху кажется, стал особенно притягателен. Перед нами романтика особого рода, и, быть может, именно этот род мечтаний можно назвать романтикой по преимуществу. Мечты романтика обладают несколько женственными чертами, романтик напоминает невесту, которая ждет жениха из-за моря. Романтик ждет, что за ним приедут и увезут. Мечту это также можно сравнить с мечтой ребенка в приюте, который ждет, что его выберут для усыновления. Но в данном случае увезти его должны не к родителям, а от родителей. Приехать должны гномы или волшебники, рыцари или инопланетяне, агенты немыслимой спецслужбы или жители параллельного мира. Попытаться проанализировать этот романтический комплекс - значит, собственно, попытаться ответить на вопрос, почему люди хотят быть увезенными из дома или, другими словами, ради чего, ради каких ценностей сказочный герой, мирный обыватель, - а точнее, мирный подросток - сбегает из дома.
1. Решение материальных проблем
Первое, что бросается в глаза - что герой сбегает из дома, чтобы не думать, на что жить и как зарабатывать. Конечно, в сказках глупо спрашивать, на что герои живут, но в современных сказках материальные проблемы не просто отсутствуют, а нарочито отсутствуют, финансовая беспроблемность является важным конститутивным свойством сказочного универсума. К тому же ни Толкиена, ни Ролинг нельзя упрекнуть, что они вообще не освещают финансовую сторону дела: Гарри Поттер получает большое наследство, экспедицию Фродо и Гендальфа снабжают всем необходимым сочувствующие ей короли. То есть так или иначе, но для Сбежавшего из дома полностью решается проблема куска хлеба. Это вполне объяснимо: если человек занят таким важным делом, как спасение мира, войной с чудовищами или совершением чудес, то он не должен думать о том, как заработать, его кормят другие - спецслужба, Министерство магии, эльфийский король - одним словом, благодарное за спасение человечество. Суперагенты никогда не заботятся о том, как кормить семью. Вопрос, который является главным в жизни любого человека, в сюжете про Сбежавшего из дома решается где-то вначале и потом уже не вспоминается. Сбежать из дома значит раз и навсегда избавиться от необходимости решать проблему хлеба насущного.
2. Вступление в сообщество избранных
Второе немаловажное обстоятельство заключается в том, что герой никогда не уходит из дома ради одиноких странствий. Из дома сбегают с кем-то и к кому-то. Сбегают из дома, чтобы стать членом некоего сообщества избранных витязей, магов, "братства кольца". Как правило, быть членом такого сообщества - значит стать элементом мощной, наступающей на своих противников силы, которая обеспечит тебе защиту. Это сообщество постоянно демонстрирует символы своего могущества и проецирует эти символы на присоединившегося к нему героя. В стремлении приобщиться к сообществу сильных проявляется некоторое родство хоббитовской романтики с фашизмом, недаром Сергей Курехин говорил, что всякий, кто хочет быть романтиком, должен быть немного фашистом.
Важнейшей составляющей фашизма является стремление присоединиться к могущественной силе, защищающей тебя и делающей тебя самого могущественным и страшным для врагов. Фашизм проявлялся как строительство такой силы империи (Германской или Римской), партии, ордена СС, победоносной нации или высшей Расы. В принадлежности к высшей Расе содержится, как минимум, два желанных для любого человека преимущества. С одной стороны, принадлежность к ней означает избранность, непохожесть на других. В этом при желании можно увидеть следы влияния протестантского мировоззрения. Как все знают, благодаря Максу Веберу протестантизм отрицает возможность достижения спасения поступками и заслугами, человек является спасенным или погибшим изначально и извечно, по решению Бога. Такая концепция, разумеется, порождает желание оказаться в числе избранных, а отсюда закономерно возникает полумечта-полувера, что ты избранный, просто другие об этом еще не знают, но однажды в тебе твою избранность обязательно откроют (и тогда всем станет ясно...). В современном (и не только современном) человеке живет надежда на то, что в нем откроют его избранность. Может быть, именно с этой надеждой связан сюжет, подозрительно часто повторяющийся в голливудских фильмах: про то, как некий человек неожиданно для самого себя оказывается либо агентом спецслужб, либо убийцей, но только потерявшим память и потому какое-то время безмятежно наслаждающимся мирной жизнью.
Гарри Поттер не становится магом благодаря учебе, а только выясняет, обнаруживает, что он маг по своему происхождению. Гарри Поттер неожиданно оказывается урожденным могущественным магом, так же, как будущий Супермен, будучи простым подростком, узнает, что на самом деле он выходец из могущественной инопланетной цивилизации, а скромный провинциальный почтмейстер в фильме "Люди в черном-II" оказывается забывшим свое прошлое агентом по надзору за инопланетянами. Что касается толкиеновских хоббитов, то они хотя и не были избраны с рождения, но тоже оказались выбранными. Как объясняет волшебник Гендальф, их выбрала судьба, причем хотя и не случайно, но не за заслуги, а по своим таинственным причинам. Раскольников тоже убивал не ради того, чтобы стать кем-то, а для того, чтобы открыть в себе принадлежность к Великим Людям. Его мечта не исполнилась, зато за толкиеновскими хоббитами приходит домой волшебник и приглашает их идти убивать - как это, согласно Раскольникову, и принято у Великих Людей.
Важное преимущество принадлежности к Высшей расе связано с тем, что она ведет победоносную экспансию против своих врагов. Правда, в "Гарри Поттере" эта сторона "мечты о побеге" почти не отражена, но примеров этой "наступательности" можно найти множество во всех предшественниках современных бестселлеров. Да и школа магов в "Гарри Поттере" выглядит мирно только с виду. В романах Джоан Ролинг не было бы никакого смысла, если бы их герои не уничтожали, по крайней мере, по одному злому колдуну в год. Ну, а то, какое большое значение наступление на врагов имеет в "сказке", написанной фашизмом, нечего и говорить. И, пожалуй, с психологической точки зрения тяга к победоносной экспансии есть не более, чем гипертрофированная мечта о безопасности. Кстати, в "Майн Кампф" Гитлера необходимость новых территориальных приобретений для Германии объясняется исключительно необходимостью прокормить увеличивающееся немецкое население. В конце концов, завоевательная экспансия есть обратная сторона обеспечения собственной безопасности, - а точнее говоря, это предельно эффективное обеспечение безопасности. О силе, которая находится в состоянии постоянного победоносного нападения на своих противников, можно с достаточной уверенностью сказать, что она достаточно могущественна, чтобы защититься от враждебных нападений. В нашем жестоком мире равновесие достигается только ценой постоянного агрессивного давления государств и сообществ друг на друга. Если одно из сообществ оказывается сильнее своих соседей - оно неминуемо оказывается завоевателем. Но в мире войны всех против всех быть сильнее соседей - единственный способ быть в безопасности, а значит в безопасности только завоеватели. Ну, а быть Сбежавшим из дома героем безопасно вдвойне: с одной стороны, ты находишься на полном довольствие у общества, с другой стороны, ты примыкаешь к тем, кому суждено победить.
3. Превращение в воина
Третья характерная черта "мечты о побеге" заключается в том, что герой уходит из дома ради довольно воинственных занятий - уничтожения злых волшебников, драконов, Черного властелина или, скажем как у Стивенсона, пиратов. То есть из дома никогда не уходят, чтобы учиться ремеслу, сеять хлеб или зарабатывать деньги на бирже. Эти прагматические мечты находятся вне сказочного универсума. В сказках из дома сбегают только ради военной карьеры.
Потребность в военной карьере можно истолковывать как потребность в компенсации за ту низкую оценку собственных мужественных качеств, которая часто свойственна людям робким и интеллигентным. Тихий домашний мальчик, которого неизменно побивают на улице сверстники, наверное, будет мечтать о том, что станет воином - витязем - спецназовцем - волшебником, и тогда его жалкая сущность навеки переменится. Этот мечтающий о доспехах и мече домашний мальчик - и, отчасти, мирные и робкие герои обеих сказок, и, возможно, интеллигентные авторы сказок, и, безусловно, многие их читатели. По мнению Мирче Элиаде, сюжет о Супермене популярен именно благодаря двойственности его личности, который превращается из незаметного и неуспешного журналиста в героя. Как пишет Элиаде, "миф о супермене удовлетворяет тайным вожделениям современного человека, который, осознавая себя обездоленным и слабосильным, мечтает о том, что однажды он станет "героем", исключительной личностью, "сверхчеловеком"" 143).
Впрочем, у военной карьеры есть и другие причины быть притягательной. О том, что в мечте о возможности использовать насилие и участвовать в экспансии может проявляться мечта о безопасности, мы уже сказали. Кроме того, в уважении к военной карьере проявляется заложенный в человеке инстинкт разрушения, фрейдовский Танатос. Как выразился Поль Рикёр, в основе психологии войны лежит "яростная склонность к противодействию, стремление к экспансии, борьбе и господству, инстинкт к смерти, и, в особенности, способность к разрушению и жажда катастроф"144). Истолковывать этот комплекс страстей можно по-разному, можно - по Фрейду - сексуально, но можно и более широко. Стремление участвовать в разрушительных, насильственных акциях можно считать подтверждением взгляда на человека как на поток энергии, которая стремится преодолеть любые ограничения и всяческие границы. Для внешних наблюдателей преодоление границ энергетическим потоком всегда выглядит как разрушительный взрыв, но наблюдатели должны оценить, что в сердцевине этого взрыва таится жажда свободы и беспредельности.
4. Приобретение могущества
Четвертая причина сбежать из дома заключается в том, что сбежавший лично приобретает уникальные способности - воинские или магические. Источники этих способностей различны - отчасти это новый уникальный жизненный опыт, отчасти - "спецподготовка", отчасти это последствия открытой в герое избранности. Нельзя, конечно, забывать и о приобретенной героем "спецэкипировке". Гарри Поттер покупает волшебную палочку, Фродо облачается в непробиваемую эльфийскую кольчугу. В приобретении личного могущества мы видим все психологические преимущества принадлежности к высшей расе, но только переведенные в плоскость личных способностей. Индивидуальный героизм дает и безопасность, и чувство собственной значимости, и способность дать беспрепятственный выход идущей из тебя и через тебя энергии.
5. Участие в масштабных событиях
Наконец, пятая черта ухода из дома заключается в том, что герой начинает участвовать в Значительных событиях. Значительность событиям придает, прежде всего, масштабность. Клад, за которым плывут герои Стивенсона, должен быть огромен, но и этого, по большому счету, мало. По мнению Жирмунского, сущность романтизма заключается в способности видеть бесконечное в конечном - благодаря этому все конечные вещи становятся символами и светятся внутренним светом. Разумеется, видеть в вещах действительно бесконечное - удел серьезной и высокоинтеллектуальной религиозности, а в сказках бесконечность подменяется просто масштабностью. Впрочем, не стоит забывать про мнение Канта, который говорил, что природные катастрофы и другие грандиозные события кажутся нам возвышенными, поскольку их грандиозность кажется нам как бы метафорой божественной бесконечности.
Максимальной масштабностью обладают те события, которые относятся к целому миру. Выражение "конец мира" производит впечатление, потому что касается именно целого мира, а не отдельной деревни. Проблема, однако, заключается в том, что события, относящиеся к целому миру, очень трудно увидеть наглядно. Скажем, повышение производительности труда в масштабах планеты никому еще не удавалось в буквальном смысле слова увидеть. Следовательно, с героем должны случаться события совершенно особого рода. Одни должны иметь мировой, или, на худой конец, просто грандиозный масштаб, но при этом должны иметь форму предельно компактную, а следовательно, символическую. Самым лучшим вариантом такого рода событий являются битвы, в которых решаются судьбы мира, а также уничтожения грозящих целому миру злодеев. Вариант "мировой битвы" хорош еще и тем, что он соединяет масштабность с военными атрибутами, - а последние, как мы знаем, обладают для человека большой психологической притягательностью. Между прочим не только в сказках, но и в нашей реальной действительности победа над грозящим миру чудовищем считается самым значительным и самым пафосным из всех возможных событий. Достаточно вспомнить, каким ореолом политики, писатели и кинематографисты окружили победу над Гитлером.
Можно подвести итоги. Сбежавший из дома герой становится могущественным и воинственным, он относится к сообществу избранных и его дела масштабны, при этом он находится в полной безопасности и на полном обеспечении. Если мечты о такого рода состоянии попытаться мысленно максимизировать и довести до логического предела, то выяснится, что мечта романтика заключается в беззаботном и безопасном управлении миром, сопровождающемся борьбой с мировым злом. Получается, что романтик, мечтающий, что гномы или рыцари заберут его с собой, в конечном итоге мечтает о месте Бога - такого Бога, каким он представляется не высоколобому современному христианину бессмертным, всемогущим и противостоящим дьяволу. Впрочем, это утверждение можно и перевернуть, сказав, что сама фигура Бога, как она рисуется массовому христианскому сознанию, стала результатом проекции мечты обывателя или подростка о героическом бегстве из дома. Бог - это гиперболизированный мальчишка, сбежавший из дома, чтобы стать юнгой.
Проблема избытка свободы
Преимущества фантастики являются обратной стороной ее недостатков или, точнее говоря, ее проблем. Фантастика ощущает себя свободной от любых законов реальности. Свобода может быть использована как инструмент для решения тех или иных задач. Но свобода - антагонистична необходимости, между тем искусство предметное и сюжетное является убедительным тогда, когда демонстрирует необходимость описываемых событий.
Фантастика может, не взирая не препятствия реальности, легко преобразить все обстоятельства повествования так, чтобы оно было максимально интересным. На вопрос, что такое "быть интересным", вполне удовлетворительно ответил Михаил Эпштейн в работе "Философия возможного". По мнению Эпштейна, "интересность" в философии измеряется дробью, в числителе которой достоверность доказательства, а в знаменателе - вероятность доказуемого. Интересное - это наиболее убедительные доказательства наиболее странных утверждений. Эта же формула вполне применима к популярному искусству, только вместо достоверности доказательства мы здесь имеем дело с наглядностью и убедительностыо изображения, а вместо утверждений - с образами и сюжетами. Фильм или книга становится интересным, когда представляет наглядное изображение невероятных событий. С этой точки зрения фантастика должна быть заведомо интересной, поскольку ее материал - все невероятное, необычное, странное. Таким образом, остается сделать только описание этого необычного и странного достаточно убедительным, - но это уже вопрос техники, при достаточном литературном мастерстве такая задача всегда решаема. Но сама заведомая способность фантастики к нарушению законов реальности делает любое невероятное событие неудивительным. Мы знаем, что для фантаста все возможно - и поэтому выдумки его не только не удивительны, но вполне закономерны, ведь они являются нормальным, обычным проявлением деятельности писателей-фантастов. Какое-либо удивительное событие - скажем, высадка на Землю инопланетян или некое невероятное стечение обстоятельств в действительной жизни вызывает удивление как что-то редкое. Но для литературы оно представляет собой очередной случай использования уже имеющегося у фантастов инструментария, причем в значительном количестве случаев лично у писателя нет никакой заслуги в появлении инопланетян, ибо последних придумали уже давно другие авторы.
Опытный читатель, который знает возможности фантастической литературы, понимает, что в рамках литературы доказательства фиктивны, а доказываемое нельзя считать невероятным или странным, поскольку в пространстве фантастики все в равной степени возможно. Между прочим, с неким запаздыванием тот же самый негативный эффект уже начал оказывать влияние и на нефантастические остросюжетные повествования. Авторы детективов и боевиков слишком рьяно стремились изображать нечто как можно более удивительное и, соответственно, интересное. Но такое стремление приводило к разрушению любых ограничений, к размыванию границ реальности, т. е. по сути к злоупотреблению авторской свободой. Массовое тиражирование остросюжетных романов и фильмов привело к тому, что такое злоупотребление закрепилось в современной культуре едва ли ни в качестве стандарта. По своей свободе остросюжетная литература вплотную приблизилась к фантастической (в еще большей степени это можно сказать о кино). Потребитель "сюжетов со стрельбой" уже привык к тому, что эти жанры не руководствуются законами реальности. А это приводит к девальвации интересного.
Например, победа героя над превосходящим его по силе и численности противником - событие в жизни маловероятное, и если автор смог убедительно и достоверен показать, как именно ему удалась эта победа, то, в соответствии с формулой М. Эпштейна, такой оборот событий должен быть очень интересен. По инерции, данный "ход" еще пока работает и в литературе, и в кино. И все же, если сегодня герой остросюжетного повествования встречается с десятью противниками, то современный читатель или зритель, вообще говоря, не должен испытывать какого-либо волнения. Драматизма в этой ситуации нет, ибо ситуация абсолютно неопределенна. Мы знаем, что герой, если того захочет автор, может победить и десять, и двадцать противников. С другой стороны, если автор этого не захочет, он может быть побежден и одним противником. Таким образом, десятикратное превосходство врага в численности ничего не говорит нам об истинном соотношении противоборствующих сил. Соотношение сил зависит лишь от произвола автора, а численность врагов есть лишь внешнее, декоративное оформление их образа, элемент антуража. Поскольку случиться может все, что угодно, без всякой закономерности и логики, то читателю-зрителю уже не о чем волноваться, поскольку ничего не зависит не только от него, но и от мира со всеми его закономерностями. Читателю остается лишь ждать, какое решение вынесет автор по исходу данной схватки. Отрыв остросюжетных повествований от действительности и правдоподобия должен превратить читателей и зрителей в фаталистов - правда, роль судьбы в данном случае играет авторский произвол. Но в любом случае, фаталисту не о чем волноваться, ему остается лишь ждать, чтобы сбылось предначертанное.
Издавна избыток фантастического воспринимался критиками как фактор, достаточно негативно влияющий именно на психологический эффект сочинения. Логика здесь вполне понятна: если писатель демонстрирует пренебрежение законами реальности, то это подрывает интерес ко всему произведению в целом, со всеми его подробностями и выводами, более того - фантастичность разрушает наглядность и достоверность, которые являются важнейшими компонентами эпштейновской "формулы интересного".
Генри Хоум, английский критик XVIII века, посвятил отдельную главу своего фундаментального труда "Основания критики" тем эмоциям, которые вызывает в искусстве вымысел. Вымысел, по мнению Хоума, имеет над человеком огромную власть, но лишь при условии, что он является реалистичным, поскольку вымысел может оказать реальное воздействие на человека лишь при условии, что он выглядит как достоверный и создает у читателя "иллюзию присутствия". Фантастика у трезвого и недоверчивого английского читателя эту иллюзию может только развеять. По мнению Хоума, "...против событий невероятных рассудок наш восстает, а достаточно усомниться в их истинности, как надо проститься с удовольствием и интересом". Говоря о фантастических персонажах, Хоум утверждает, что "такой вымысел способен позабавить своей новизной и странностью, но никогда не пробудит сочувствие, ибо не может внушить веру в свою подлинность" 145). Прошло более ста лет после Хоума, и другой англичанин, Герберт Уэллс, уже признал права фантастического вымысла в литературе, - но только при условии, что писатель будет соблюдать максимум самоограничений. Во-первых, фантастическое должно входить в повествование постепенно и незаметно, как бы давая к себе привыкнуть, во-вторых, фантастическое допущение должно быть только одним: "Всякий может выдумать людей наизнанку, или антигравитацию, или миры, напоминающие гантели. Эти выдумки могут быть интересны только тогда, когда их сопоставляют с повседневным опытом, и изгоняют из рассказа все прочие чудеса... Всякая выдумка, выходящая за пределы основного предположения, немедленно придает сочинению оттенок безответственности и глупости" 146).
По мере своего развития на протяжении XX века фантастика (как содержательная, так и формальная) становилась все более фантастической, все более смелой и безоглядной, - но критика каждый раз неизменно констатировала, что чем более ограничений наложит на себя творец, т.е. по сути чем менее фантастичной станет фантастика, тем лучше. В российской критике та же самая осторожность в отношении вымысла проявилась в неоднократно выдвигаемой разными авторами идее по поводу превосходства научной фантастики над фэнтези - причем, именно потому, что НФ менее свободна и вроде бы обязана следовать научной достоверности. В частности, Г. Лавроненков пишет, что "фэнтези в принципе слабее, поскольку над ней, по сравнению с научной фантастикой, в большей степени довлеет бесплотный вымысел" 147. Точно также Ольга Славникова убеждена, что избыток фантастических элементов ведет к снижению профессионального уровня писателей. "Что касается романов-фантасмагорий, - пишет Славникова, - то в них даже талантливые авторы, использующие для "езды в незнаемое" не механику сюжета, но химическую энергию сновидения, по ходу длинного текста фатально впадают в графоманию. Такая болтливость - неизбежная и естественная плата за субъективность, за якобы неограниченные возможности комбинирования образов. Главная задача писателя - найти художественно внятный способ самоограничения и последовательно его придерживаться"148).
В. Губайловский - критик, в принципе доброжелательно настроенный по отношению к фэнтези - тем не менее признает, что избыток свободы является эстетической проблемы этого жанра и что авторы в его рамках также должны вводить самоограничения во имя усиления производимого эффекта. По словам Губайловского, "в литературе фэнтези автор настолько сильнее, т. е. свободнее читателя, что обязан жертвовать своей, по сути, неограниченной свободой во имя убедительности"149). Губаловский также признает, что фэнтези, в отличие от реалистической литературы, создает совершенно изолированный от нашей реальности мир, за которым читатель глядит как через стекло аквариума, не сочувствуя. Тем самым Губайловский как бы подтверждает тезис Хоума, что слишком фантастическому персонажу невозможно сочувствовать.
Фантастическое интересно и производит впечатление, когда оно воспринимается в первый раз, но привычка и богатый опыт читателя уже не позволяют ему удивляться фантастическому как таковому. Следовательно, для опытного читателя в фантастике главное не фантастика. Приводит это к тому, что в своей популярной, массовой разновидности фантастика, оставаясь собой по форме, превращается в остросюжетную литературу по сути. Большая часть популярной, массовой фантастики сегодня - это детективы, политические боевики, рассказы о войнах между вымышленными или реальными государствами, хроники опасных путешествий и приключений. Но, как сказано выше, остросюжетная литература сталкивается с теми же проблемами, что и фантастика, хотя и с некоторым отставанием. Выручает литературную индустрию только то, что массовый читатель ригиден, любит повторение полюбившихся схем и не настаивает на обновление всей жанровой аксиоматики. В конце концов, пусть каждая следующая котлета будет новой, а рецепт у нее может быть и старым.
Глава 4
Параллельные реальности
Фантастические миры
Важнейшее понятие, которое необходимо ввести, говоря о фантастике понятие "фантастического мира". Фантастическая литература создает для читателя особый мир, параллельную реальность, иную Вселенную, особую систему образов, взаимосвязей между ними, а также сопутствующих этим образам знаний и представлений. Фантастика возникает в результате систематического применения воображения, а последнее, говоря словами Канта, "очень могущественно в создании как бы другой природы из материала, который ее дает действительная природа" 150). Кстати, по определению Кольриджа, само человеческое восприятие, по сути, представляет собой первичное воображение, и оно заключается в воссоздании в ограниченном разуме божественного акта творения.
Как верно определял Сартр, воображение есть ориентация человеческого сознания на отсутствующую в данный момент реальность. Также вполне уместно было бы вспомнить мысль Сартра, что вообще чтение является не только открытием, но и изобретением, созданием смысла литературного произведения, что всякий писатель как бы обращается с призывом к читателю придать созданному им объективное существование. Для воображения нет разницы, по каким причинам эта реальность отсутствует - потому ли, что она находится в прошлом, потому ли, что она отделена от человека географическим пространством, или потому, что ее создал писатель. Воображение способно создавать для человека наглядные картины, причем картины миров, построенных в романах, оно строит тем же способом, что и картины воображенной повседневной действительности. Вообще-несуществующее присутствует в нашем кругозоре тем же самым способом, что и еще-несуществующее, уже-несущестующее или существующее-но-не-здесь.
Вводя понятие "фантастического мира", приходится отвергнуть модную в литературной критике и литературоведении идею о том, что создаваемый литературным произведением мир сводится только к тексту и существует лишь в рамках текста, что в литературе возможные миры - это лишь различные тексты, и мир есть текст.
Наглядность воображения имеет специфический характер, не имеющий никакого отношения к технике создания текстов. Допустим, можно согласиться с Мерло-Понти, что "язык не до конца прозрачен: он нигде не отступит, чтобы дать место чистому смыслу, он всегда ограничен только языком" 151). Однако надо различать смысл, содержащийся (предположительно) в тексте, и смысл, который, безусловно, возникает в человеке - а не в тексте, - но под влиянием текста.
О фантастическом мире приходится говорить, прежде всего, потому, что таковой возникает, в первую очередь, в воображении читателя, - а последнее не тождественно тексту и, утрированно говоря, с ним не связано. Современные психологи обычно настаивают, что читатель, воспринимая текст, должен осуществлять его "сотворчество" 152). Станислав Лем говорил, что в голове у читателя есть некий "семантический реконструктор", который всегда достраивает целый мир по отдельным содержащимся в литературном произведении деталям и намекам. Д. Г. Шкаев отмечает, что читатели творят в своем сознании "наравне с автором" и даже дописывают "то, что не смогли увидеть на авторском полотне по своему или его неумению" 153).
Текст фантастического произведения представляет собою рабочий код, который должен запустить машину фантазии. Текст содержит систему стимулов для воображения, он направляет его, - но целостный фантастический мир, если только вообще можно говорить о его существовании, содержится отнюдь не в тексте. Но о подобном мире говорить, несомненно, можно - недаром в названиях фантастических сборников постоянно присутствует слово "миры" - "Миры братьев Стругацких", "Миры Гарри Гаррисона" и т. д., а существовавшая в Советском Союзе телепередача о фантастике называлась "Этот фантастический мир". Вообще слово "мир", - а еще чаще во множественном числе "миры" - любимое слово фантастов. Е. М. Неелов, сопоставляя народную и современную литературную сказку, отмечает, что обе они пересоздают действительность и "это приводит к появлению новой сказочной реальности"154). Аналогичное мнение высказывает Ю. Ковалик: "Неоднократно отмечалось, что своеобразия НФ как вида литературы объясняется тем, что фантастические произведения изображают альтернативные миры, отличающиеся от реального мира, изобилующие реалиями и коллизиями, несвойственными обычной жизни. Каждый автор, в меру своего мастерства и фантазии, строит свой собственный мир, иногда почти неотличимый от обыденной жизни (К. Булычев, Г. Уэллс, Ст. Кинг, некоторые повести Стругацких), иногда настолько несопоставимый с реальностью, пронизанный столь своеобразной логикой и своеобычный, что от читателя требуется известная квалификация и сильное напряжение фантазии, чтобы понять автора принять его систему категорий (Р.Шекли, Фр.Херберт, Ст.Лем)"155). В Гаков говорит о "миротворчестве" как об идеале, к которому стремятся все писатели-фантасты: "Сотворение миров, не похожих на наш единственный, миров своих собственных, сконструированных по известным тебе одному чертежам, с действующими в этих диковинных вселенных законами, которые ты тоже сам придумал. Вот она, потаенная мечта всякого автора, решившего согрешить по части фантастики!"156). В англоязычной "Энциклопедии научной фантастики" говорится, что три основных отличительных качества божества оказались неотвратимо притягательны для писателей-фантастов: всезнание, всемогущество и способность творить целые миры. "Чем иным, - говорит автор статьи, - как не последним, пусть только на словах занимались фантасты все это время?" Наконец, Толкиен в своей статье "О волшебных сказках" обращает внимание, что важнейшим аспектом сказок и мифологии, о котором часто забывают, является не изображение или интерпретация нашего мира, а "создание вторичных миров" 157).
Здесь стоит обратить внимание, что в принципе отношение между литературой и воображением в фантастике ничем не отличается от подобного отношения в рамках литературного реализма. И реалистическое, и фантастическое произведение хотели бы создать в читателе наглядную картину некой реальности. Можно сказать, что фантастика представляет собой наиболее реалистический из литературных жанров, поскольку, будучи априорно "обманщицей", она стремится создать в читателе эффект присутствия и менее всего заинтересована в том, чтобы заронить в нем чувство условности происходящего действия. Эта явная задача фантастики проливает свет и на истинную цель литературного реализма, который стремится не столько правильно отразить подлинную действительность, сколько изобразить ее так, чтобы она казалась подлинной. Литературный реализм есть один из этапов в развитии виртуальных технологий, имеющих цель создания иллюзорных миров, хотя и искусственных, но неотличимых от обычной реальности. Отец Павел Флоренский в работе об обратной перспективе зафиксировал данную "иллюзионистскую" задачу в отношении реалистической живописи и отметил, что европейская живопись с прямой перспективой генетически происходит от позднеримских театральных декораций, заведомо призванных обманывать зрителей. Но нет основания считать слишком уж разными художественные задачи у реализма в литературе и в живописи. В каком-то смысле идеологизированный реализм, рассчитанный на политическую пропаганду и создающий заведомо ложные миры, представляет собой бессовестный вариант фантастики, отрицающей свою жанровую природу.
Если между фантастикой и реализмом есть разница, то она заключена в идейно-содержательной сфере, т. е. в ответе на вопрос: какова реальность и какой ее надо изображать? Писатель реалист может не считать возможным изображать инопланетян, но здесь нет стилистических отличий от фантастики. К слову сказать, когда возникал литературный реализм, его отличие от романтизма виделось не столько в области стиля, сколько в идейной сфере, в частности, в вопросе о том, какие силы движут человеческими поступками. Герои реализма были не столь эмоциональными, но более приземленными, меркантильными и социализированными, чем герои романтизма.
Вадим Руднев в "Словаре культуры XX века" утверждает, что суть литературного реализма заключается в ориентации на усредненную норму языка. Это свое "открытие" Руднев противопоставляет обычному взгляду на реализм как на попытку воссоздания подлинной действительности158). Однако на самом деле никакого противопоставления здесь нет. Вполне возможно, что именно усредненная речь нужна для того, чтобы фантазия действовала без помех. Усредненность речи писателя позволяет воображению не отвлекаться на автономную сторону текста, на чисто литературные изыски, и устремляться на внетекстовые денотаты текстовых знаков. Именно поэтому Андрей Платонов реалистом не является, а "Мастер и Маргарита" Булгакова по известному определению Константина Симонова представляет собой, безусловно, реалистическое произведение, хотя и одновременно фантастическое. Фантастическое искусство может быть в еще большей степени, чем реалистическое, заинтересовано в том, чтобы создавать иллюзию подлинной реальности, и поэтому оно с радостью использует весь арсенал художественных средств, выработанных для этого реализмом. Свидетельствует Теодюль Рибо: "Его (фантастического творчества. - К. Ф.) корифеи (Гофман, Эгдар По и др.) причисляются литературной критикой к реалистической школе. Они в самом деле принадлежат к ней - мощью внутреннего зрения, доходящего почти до галлюцинаций, отчетливостью подробностей, строгой логической последовательностью в характере лиц и ходе событий" 159).
Итак, реалистический текст может порождать воображаемую параллельную реальность с не меньшим успехом, чем фантастический, - более того, для создания иллюзии второй реальности фантастике приходится заимствовать реалистический инструментарий. Но между спровоцированным произведением искусства воображаемого мира и "настоящим" миром людей из плоти существуют сложные, динамические отношения. С одной стороны, мир, созданный искусством, имеет явную претензию быть отождествленным с настоящим миром. Эта претензия подкрепляется таким его свойством, как "подобие" - или "правдоподобие". Эта претензия базируется также на том обстоятельстве, что источником воображаемого мира является информационное сообщение (скажем, в форме текста), - а исконно любое информационное сообщение было сообщением о настоящей действительности. Но в то же время немало сил противодействует отождествлению двух реальностей. Среди этих сил могут быть и общие соображения о специфике литературной реальности, и недоверие к данному конкретному тексту, его недостаточное правдоподобие. Факторы, способствующие и препятствующие отождествлению двух миров, складываются в своего рода баланс сил, являющийся индивидуальным для всякого текста, для всякой культурной эпохи, да, пожалуй, и для каждого читателя. Точный "замер" степени тождественности двух миров сделать невозможно - вернее, функцию такого замера могло бы выполнить психологическое исследование, принимающее во внимание индивидуальную силу воображения каждого читателя. Но все-таки можно предсказать, что в деле "отождествления" реалистический текст всегда даст фору фантастическому. Мир, порожденный реалистическим произведением, воображается не полностью расщепленным с миром, в котором живет читатель. Но отождествлению с последним заведомо фантастического мира мешает сам статус фантастического, который означает заведомое отклонение от реальной действительности. С точки зрения логики весьма странно отождествлять два мира в условиях, когда наше внимание специально привлекается к различию действующих в них законов. Правда, в фантастических романах можно найти массу аргументов в пользу того, что чудеса и фантастические феномены вполне возможны - мы не все знаем о нашем мире, в нем есть скрытые пласты, обыденный здравый смысл часто обманывается и т. д. Кстати, эта применяемая в художественной литературе аргументация почти неотличима от аналогичной нехудожественной риторики, доказывающей возможность религиозных чудес или паранормальных явлений. Но такого рода аргументы, как бы убедительны они не были, вступают в противоречие со статусом фантастики как фантастики. И если читатель будет убежден этими аргументами, его отношение к содержанию романа станет амбивалентным до парадоксальности: это заведомая ложь, которая смогла убедительно доказать, что она может оказаться правдой. Поэтому чаще всего попытка осмыслить соотношение двух миров приводит к необходимости представить тот или иной зазор, разделяющий два мира и тем самым позволяющий им обладать разными свойствами и закономерностями. Например, этот зазор может пониматься как толща времени, разделяющая "настоящее настоящее" от "фантастического будущего" - причем в данном случае к настоящему относится также и обозримое, и предсказуемое будущее (будущее в полном смысле слова непредсказуемо и поэтому всегда фантастично). Необходимость этот или иного зазора вытекает из закона, сформулированного Станиславом Лемом, рассуждавшим в "Сумме технологии" о создании искусственных миров: "Чем выше будет степень изоляции созданного нами мира от естественного, тем заметнее будет и отличие действующих в данном мире законов" 160).
Впрочем, сколь бы удивительным не был фантастический мир, он не будет небывалым во всех своих элементах. В любом случае, фантастические феномены будут соседствовать с правдоподобными элементами более того - скорее всего фантастическое на правах редкостного уникума будет окружено находящимися в большинстве реалистическими деталями. Такое соотношение фантастического и правдоподобного вытекает из самой природы воображения - Чернышевский был, в общем-то, прав, когда говорил, что "фантазия - способность очень слабая, она не в силах отделиться от действительности" 161). Но это означает, что зазор, о котором мы говорили выше, можно представить не только между двумя мирами, но и внутри воображаемого мира - между правдоподобными и неправдоподобными элементами. По одну стороны границы будут находиться те феномены, которые не противоречат нашему опыту и которые, следовательно, несмотря на то, что они являются воображаемыми, могут быть признаны тождественными с "настоящим" миром. По другую сторону от границы-зазора будут находиться чудеса, которым никогда не суждено слиться с действительностью.
Разумеется, требование такого зазора существует только в современном мировоззрении, исходящем из универсального единства законов природы, и, следовательно, способного допустить чудеса только в изолированном от остальной природы анклаве. И дело не только в научном физикализме. Само фантастическое может возникнуть лишь благодаря тому, что человеческое мышление способно выделять в действительности какой-либо отдельно взятый элемент. Далее воображение может изменять этот элемент - невзирая на существование связей между ним и остальной вселенной, а также на то, что в реальной действительности такое изменение не могло бы произойти, причем именно потому, что данный элемент является составной частью мира, привязанным к нему и его законам бесчисленными связями. Если, несмотря на все это воображение, все-таки преобразует выбранную им вещь, то связи этой вещи с миром оказываются как бы оборванными, а сама вещь оказывается в изоляции от остального мира, - она отделяется от него невидимой, но могущественной границей-зазором. Сартр в книге "Воображаемое" отмечает, что в отличие от элементов реальности, воображаемый образ всегда изолирован и не является частью некоего мира. Но еще до Сартра этот подход к воображаемому в искусстве был выдвинут Бахтиным. Так называемый вымысел в искусстве, - писал Бахтин, - есть лишь длительное выражение изоляции: изолированный предмет тем самым и вымышленный, то есть не действительный в единстве природы и не бывший в событии бытия"162). А еще раньше, чем Бахтин, Теодюль Рибо говорил, что источником фантастического является так называемое "расплывчатое воображение", которое пользуется "отвлеченно-эмоциональными образами". Эти образы "сводятся к нескольким качествам или атрибутам предметов, заменяющим всю совокупность их восприятия, и выбираются из среды всех прочих качеств и атрибутов по причинам, которые могут быть различными, но исходят одинаковым образом из области внутреннего чувства"163). Это означает, что, используя только одно из качеств вместо целостной вещи, воображение может помещать эту вещь в сочетания и ситуации, с которыми несовместимы другие качества вещи, но воображение могущественно именно потому, что оно их игнорирует, а выбранные качества от них изолирует.
Современная наука представляет природу как сложную систему отношений. Но обыденный человеческий взгляд на мир различает вещи и отношения, причем вещи представляются более твердыми и инертными, а по сравнению с ними отношения кажутся эфемерными и легко заменимыми. Недаром герой Платонова, которому представилось размышлять над марксистскими категориями "вещь" и "отношение", последнее "понимал как ничто". Именно на таком существенном различении двух неравноправных слоев бытия базируется сама способность воображения. В конечном итоге фантазия есть способность к комбинированию элементов опыта. Для того чтобы комбинирование стало возможным, между отдельными фрагментами бытия должны обнаружиться мягкие и доступные разрушению "швы". Роль этих швов и выполняют связи между вещами, которые воображение считает возможным игнорировать. Воображение выделяет вещи из мира, отделяет свойства от самих вещей и либо изменяет их, либо сочетает в ранее не встречавшихся комбинациях. Говоря словами Николая Лосского, "...иллюзия есть субъективное сочетание транссубъективных элементов опыта" 164).
Конечно, "чудесность" - это не только "изолированность". Изолированный предмет можно понимать не только как порожденный фантазией, но и как являющийся проявлением некой иной реальности. То есть будучи изолированным от здешней, обыденной реальности, он "на самом деле" является вписанным в другой, невидимый контекст. Здесь появляется непреодолимая амбивалентность в истолковании всякой вещи, лишенной связей с окружающим нас миром - она может оказаться и плодом воображения, и агентом Другого мира. Именно поэтому изолированные предметы могут обладать совершенно особого рода эстетичностью. Например, по мнению Олдоса Хаксли, в живописи изолированные предметы "...обладают визионерским свойством внутренней значимости, усиленным изоляцией и несвязностью до сверхъестественного уровня" 165). Хаксли считает, что "...изолирование предмета стремится облачить его абсолютностью, придать ему тот более-чем-символический смысл, который тождествен бытию"166).
Кроме того, изолируется воображаемый предмет не только от физико-химических взаимодействий с окружающими вещами, но и от отношений, имеющих для писателя и читателя моральную значимость, - например, экономических. Последствия этого могут быть самыми разнообразными, фантастика, как известно, является инструментом социального моделирования, она включает в себя множество утопий и антиутопий, но может быть еще важнее тот факт, что воображенный мир оказывается "миром свободы", той реальностью, куда приятно убежать от действительности - именно поэтому теоретик революции Герберт Маркузе придавал искусству значение как феномену, находящемуся в родстве с послереволюционным будущим. По мнению Маркузе, в эстетическом воображении объект представлен свободным от полезности, цели и вообще своей финальности и завершенности: "Этот опыт, освобождающий объект для его "свободного" бытия - работа свободной игры воображения" 167).
Итак, мышление, оперирующее категорией "фантастическое", обязано скрыто или явно предполагать границу-зазор, отделяющую построенный воображением фантастический мир от настоящей действительности либо фантастические элементы внутри воображаемого мира. При этом фантастические элементы, которые мыслятся изолированными, сами считаются мирами особого рода. Если мы позволяем себе употреблять слово "мир" во множественном числе, то критерий, отличающий "мир" от других множественных вещей, будет именно его изолированность, замкнутость на самом себе.
Все вышесказанное отнюдь не означает, что воображение всегда создает собственный мир "по мотивам" литературного приведения. Иногда фантазия читателя может быть возбуждена с помощью особого рода средств, содержащихся в литературном произведении. Но последнее может или не справиться с задачей возбуждения фантазии, или вообще не ставить перед собой. Типичными причинами сбоев в "миросоздательной" работе фантазии являются:
- наличие в тексте противоречий, не позволяющих вообразить мир данного произведения целостным;
- наличие в тексте знаков, не обладающих для данного читателя определенным наглядным значением;
- наличие в тесте стилистических украшений, переключающих внимание читателя с содержания на форму.
Многочисленные литературные эксперименты в романтизме, модернизме и постмодернизме часто порождают знаковую систему, не позволяющую воображению начать работу, и поэтому смысл этих литературных произведений остается не отделенным от его текстовой субстанции. Однако утверждать, что так происходит всегда - значит отрицать существование воображения. Впрочем, вполне можно понять, почему литературоведение склонно отождествлять тексты с порождаемыми последними виртуальными мирами: литературоведение есть наука о текстах, но здесь мы имеем дело не с филологическим, а с антропологическим и психологическим феноменом, новый мир создается не текстом, а имеющим дело с текстами человеком.
Именно поэтому можно согласиться с тем, что Цветан Тодоров говорит об антагонизме фантастики и поэзии. Под поэтичностью Тодоров понимает тяготение языковых знаков к самодостаточности и бессвязности. По словам Тодорова, "если, читая текст, мы отвлекаемся от всякой изобразительности и рассматриваем каждую фразу как чисто семантическую комбинацию, то фантастическое возникнуть не может. Как мы помним, для его возникновения требуется наличие реакции на события, происходящие в изображаемом мире"168). Разумеется, для того, чтобы человек мог реагировать на события, происходящие в изображаемом мире, для начала должен возникнуть сам изображаемый мир, а он может возникнуть только благодаря воображению. Бессвязность и поэтическая непрозрачность языковых знаков порождает те самые сбои в работе воображения, о которых мы говорили выше. Чрезмерное отсутствие наглядности в повествовании делает "поэтичность" несовместимой с фантастическим с точки зрения определения последнего. Если фантастика есть изображение события, отклоняющегося от реальности, то это значит, что в тексте должно вычитываться нечто, расшифровываемое как событие, хотя и не соответствующее реальности, но сопоставимое с ней. Однако чрезмерно "поэтический" текст представляется читателю не как изображение события, а как серия слов, влекущих за собой более или менее выразительных образы и ассоциации. Если нет события, то нечему отклоняться или соответствовать реальности.
Фантастика как альтернатива принципу дешифровки
Фантастика создает параллельные реальности. Но в каком-то смысл то же самое можно сказать обо всей человеческой культуре - правда это утверждение можно сделать с огромным количеством оговорок. Тем не менее, любой специалист, особенно ученый, достаточно углубившийся в свою профессию, начинает жить как бы в параллельном мире не сходном с чувственно воспринимаемым миром обычного обывателя. Математик живет в мире чисел и интеллектуально усматриваемых сущностей, астроном - в мире небесных тел, физик в мире микрочастиц литературовед - в мире писателей и литературных героев. Правда, и всякий нормальный обыватель - не ученый - живет "среди" микрочастиц небесных тел и чисел. Но все эти предметные области еще не стали для него отдельными, причем в подробностях наблюдаемыми мирами. Физик усматривает мир элементарных частиц с тем же отсутствием дистанции, с каким водитель усматривает предметы быта и устройство двигателя. Водитель - тоже специалист в своей области, но все же устройство двигателя имеет больше связей с иными хорошо известными водителю предметными областями (например, бытом), чем для физика - мир элементарных частиц. В отличие от водителя, физик живет как бы в двух мирах, причем второй мир более абстрактен, хотя, быть может, и усматриваем с предельной конкретностью и наглядностью.
Однако имеется существенная разница между параллельными мирами, создаваемыми фантастами и учеными. Миры ученых не претендуют на то, чтобы оказаться мирами, самостоятельными и равноправными с нашей Вселенной по своему онтологическому статусу. Профессиональные "миры" ученых претендуют лишь на то, что они являются либо регионами "большого мира", либо толкованиями его, полученными на основе обобщения и анализа различных его проявлений. Между тем миры, придуманные фантастами в рамках своего пространства, претендуют на самодостаточность и независимость от "большой Вселенной". Более того - фантастика иногда возникает как результат гипостазирования абстракций, т. е. в результате придания мирам абстракций статусов самодостаточных миров. В этом случае символы, указывающие на что-то отличное от себя, становятся самодовлеющими вещами или существами, Особенно часто это бывает в баснях и других типах аллегорической фантастики. Но есть и более изощренные примеры. Например, в романе Орлова "Альтист Данилов" демоны обладают способностями превратиться в орбиту или математическую точку. Фантастические произведения Сигизмунда Кржижановского часто построены на буквальном понимании идиоматических выражений, - например, одна из его новелл повествует о печальной судьбе мухи, из которой сделали слона.
Итак: если большинство создаваемых нашей культурой "малых миров" нацелены на дешифровку окружающего мира, то фантастика представляет собой крайне редкий способ интерпретации, альтернативный принципу дешифровки (поскольку "малые миры" фантастики равноправны с "большим миром").
О принципе дешифровки хотелось бы сказать подробнее.
Огромное количество текстов и высказываний, окружающих современного интеллектуала, можно охарактеризовать как разнообразные попытки дешифровки. Всевозможные криптографы, переводчики и толкователи берутся утверждать, что те феномены, которые доступны нашему восприятию, недостаточны, их нужно особым образом прочесть и расшифровать, дабы извлечь необходимый нам смысл. Политики утверждают, что забастовки свидетельствуют о недовольстве правительственным курсом, астрологи определяют характер по дате рождения, криминалисты устанавливают имена преступников по отпечаткам пальцев, охотники "читают" звериные следы, психоаналитики разоблачают вытесненные в подсознание страхи по проговоркам и сновидениям, филологи датируют тексты по характерным словесным оборотам. Конечно, нельзя говорить об эпохе дешифровки - начало этой эпохи теряется во мгле древности, и конца ей не предвидится. Скорее, речь идет об универсуме дешифровки - универсум этот охватывает едва ли не большую половину культуры.
Правда, в современной философии большим уважением пользуются теории, отрицающие наличие у вещей и текстов какого-либо "подспудного" смысла и сводящие мир к совокупности "поверхностей". Такова феноменология, которая отказывается делать суждение о субстанциональности феноменов, таков же постмодернизм, сводящий смысл текста к отсылке к другому тексту. Успех этой философии заставляет многих считать, что принцип дешифровки остался в прошлом. В частности, бытует мнение, что апофеозом "принципа дешифровки" как методологического принципа науки был XIX век. Именно об этом говорит Мишель Фуко, утверждая в своей книге "Слова и вещи", что главной задачей наук в XIX веке было выявление тайных сил, стоящих за фасадом явлений. Действительно, как выразился Рюдигер Сафрански, в XIX веке "было обнаружено, что за духом скрывается экономика (Маркс), за умозрительными спекуляциями - смертная экзистенция (Кьеркегор), за разумом - воля (Шопенгауэр), за культурой инстинкт (Ницше, Фрейд), за историей - биология (Дарвин)"169).
Но и феноменология, и постмодернистская "философия поверхностей" в современной культуре напоминают английских королей - они царствуют, но не правят. Если говорить о российской культуре, то на доминирование принципа дешифровки в ней влияет хотя бы такое чисто социальное обстоятельство, что в силу повального незнания иностранных языков переводчики становятся людьми избранными, они первыми читают иностранные источники и первыми доносят до местного интеллектуального сообщества вести о самых модных иностранных философах и писателях.
Процедуры дешифровки, при всем их разнообразии, обладают одним общим свойством - они механически увеличивают количество данном человеку информации. За всем этим проглядывает своеобразная жадность человеческого разума - все, что ему дано, оказывается недостаточным ко всякому данному необходимо дополнение, и дешифровка есть имеющийся у разума способ дополнить данное, опираясь исключительно на собственные силы. Порою создается впечатление, что в окружающей нас культуре все, что непосредственно находится перед нашими глазами, интересным быть не может, истинная ценность невидима либо, в крайнем случае, находится на периферии нашего кругозора. Можно говорить о действующем в мировой культуре принципе примата невидимого. Он формулируется очень просто: тайное важнее явного. Более того - тайное, как правило, управляет явным. Примат невидимого обеспечивает социально и политически выгодные позиции для специалистов-дешифровщиков, которые могут на основании явного судить о тайном. Учения о Ценном Невидимом имеют солидную историю в мировой философии - от Идей Платона, которые может видеть лишь Бог, до вещей-в-себе Канта, которых не может видеть никто, но которые являются трансцендентным источником вещей-для-нас. Весьма откровенной формулировкой принципа Примата невидимого как гносеологической нормы стало истолкование понятие истины Хайдеггером, который, как известно, утверждал, что истина - по-гречески "а-летейа" - это нечто не-скрытое, и задача философа заключается в том, чтобы разоблачить, вывести ее на свет из сокрытия. Но, наверное, наиболее эксплицитная и наиболее сочувственная формулировка данного принципа в новейшей философии принадлежит Фридеману Шварцкопфу, который писал, что задача человеческого понимания заключается в том, чтобы действительность предстала "проникнутой чем-то, что и есть не-данное", причем это не-данное есть не что иное, как Логос, формирующий принцип действительности. Человеческое же "логосоподобие" проявляется, по Шварцкопфу, именно "в способности придавать значение, прибавлять нечто к сказанному" 170).
Безусловно, принцип Примата невидимого находится в комплиментарной связи с трудовой теорией стоимости. Для того, чтобы расшифровать, разузнать, дедуцировать - короче, вывести на свет скрытую сущность, нужно приложить усилия - и значительно большие усилия, чем нужно для того, чтобы просто увидеть то, что и так явлено. Но концентрация трудовых затрат порождает стоимость. Следовательно, тайное всегда будет обладать большей экономической ценностью, чем явное -поскольку его познание требует больших затрат.
Возникновение в человеческой культуре мировоззрений, центрированных одной главной идеей, принципом или понятием, несомненно, связано с потребностью дополнять данное не-данным и видеть в вещах невидимое. В этой связи представляет интерес определение понятия "духовность", данное А. В. Брушлинским. Духовность по Брушлинскому - это "саморегуляция людьми всей своей жизни посредством главных человеческих ценностей, ведущих мотивационно-смысловых образований" 171). Смысл жизни и другие "главные ценности" интересны тем, что человек может мысленно сопоставлять с ними любую окружающую его вещь или происходящее с ним событие. Ситуация "духовности" (в смысле, заданном Брушлинским) интересна именно тем, что позволяет человеку легко находить связь между любой данной ему в восприятии вещью - и некой дополнительной, в данный момент непосредственно не данной сущностью. В роли этих дополнительных сущностей выступают те самые "главные ценности". Таким образом, наличие главных, центрирующих мировоззрение ценностей позволяет как бы удваивать реальность, увеличивая количество смысла "на каждый квадратный сантиметр" восприятия. Целостные мировоззрения, центрированные одной или несколькими главными идеями, подобно наркотикам, позволяют расширять сознание. Такие мировоззрения позволяют увидеть любую вещь либо как момент в глобальном эволюционном процессе, или как инструмент божественного проведения, либо как знак, поданный в целях самосовершенствования, либо даже как следствие экономического базиса. Разумеется, здесь можно возразить, что сведение всех вещей к одному принципу серьезно обедняет наше представление о Невидимой реальности, - но надо принять во внимание слабость человеческого ума. Для эрудитов, для знатоков культур разных времен и народов либо для людей, находящихся под действием некоторых наркотиков, весьма просто проводить между окружающими вещами самые разнообразные связи и ассоциации, - гибкость мышления позволяет им видеть в видимых вещах проявление многочисленных невидимых принципов. Иным же людям не так просто выйти за пределы непосредственно данного, им нужен более простой способ домысливать к данному не-данное. Самый простой и эффективный способ такого рода - подводить все вещи под один всеохватный принцип (например, принцип эволюции).
Значительность имен Платона, Канта, Фрейда и Хайдеггера может создать впечатление, что Примат невидимого и принцип дешифровки являются, в сущности, единственной парадигмой человеческой культуры. Но в духовной истории человечества присутствует как минимум две тенденции, идущие в разрез с принципом дешифровки. Первая тенденция заключается в отрицании Невидимого и стремлении довольствоваться сферой данного. Таков скептицизм с его воздержанием от суждений о том, что человеку непосредственно не дано. Такова уже упоминавшаяся феноменология, совпадающая со скепсисом в данном пункте своей программы, хотя далеко не всегда придерживавшаяся его с безупречной логической чистотой. Такова же претензия некоторых реалистических и натуралистических течений в литературе и искусстве, пытавшихся только описывать видимые события, но не делать никаких выводов и интерпретаций о кроющихся в них невидимых сущностях. Не стоит повторять все высказанные за последние 150 лет аргументы против претензий реализма, - например, что сам выбор изображаемых фактов есть уже их интерпретация. Возможность не вставлять в текст своего произведения явно дешифровочных суждений превращает реалистическую литературу в самый изощренный из видов пропаганды - когда функция дешифровщика явных событий перекладывается с писателя на читателя, поскольку подбор изображенных в тексте фактов провоцирует читателя дешифровать их определенным образом.
Вторая антидешифровочная тенденция признает существование Невидимого, признает его важность и доминирование над миром явного, но при этом отрицает, что о Невидимом можно судить на основании явного. Чистым примером этой второй тенденции может служить апофатическое богословие, которое, признавая даже не бытие, но значимость невидимого Бога, не признает возможность составить о нем впечатление на основании видимого мира. К этому же классу не-дешифровочных ситуаций следует отнести деятельность мистиков и пророков, способных говорить о невидимой, мистической реальности, не читая ее знаки в видимом бытие, а благодаря сверхъестественному и непосредственному откровению. В данной ситуации очень важным представляется тот факт, что откровение является уделом лишь немногих избранных, может быть только одного избранного, и поэтому для остальных людей откровение не относится к сфере явного-данного. В некотором смысле пророк также является реалистом, он ничего не истолковывает и не дешифрует, он только говорит то, что видит и слышит - беда лишь, что видит и слышит это он один, и остальные не могут даже проверить сообщенного духовидцем.
Авраамистические религии в своем корне базируются на мистическом откровении и поэтому некоторой своей частью выходят за пределы универсума дешифровки. В свое время Андрей Белый говорил, что "смысл мирового прогресса религиозен, потому что последняя цель развития не формальна, но реальна, и в то же время реальность цели не коренится в условиях нам данной действительности"172). В этом высказывании содержатся довольно четкие граничные условия, очерчивающие предмет религии. Он реален, но "не коренится в данной нам действительности". То есть религия учит нас реальности не-данного. В этом противоречие религии с универсумом дешифровки, который может прийти к не-данному, только отталкиваясь от данного, и, следовательно, вынужден утверждать, что Невидимые ценности, к которым в ведет, так или иначе "коренятся в данной действительности". Только потому, что они "коренятся", в действительности имеются знаки, по которым можно умозаключать о не-данном. О религиозной реальности не умозаключают, одним она дается в виде откровения, другие должны верить. Именно поэтому Борхес, который считал мистику и богословие разновидностью фантастики, был прав, по крайней мере, в том смысле, что оба этих вида литературы толкуют о не-данном, о том, к чему нельзя прийти, дешифруя имеющуюся реальность.
Противники борхесовской точки зрения, возражая против отнесения мифологии и религии к фантастике, говорят, что, скажем, для людей средневековья демоны и драконы были такой же реальностью, как для нас космические корабли или черные дыры. Мы просто сменили мифологию. Это, конечно, так, но есть вещи, о которых никто и никогда не утверждал, что их можно видеть. Например, Бог. Моисей видел Бога в горящем кусте, Мухамед слышал его через занавесь, а всем остальным предлагается верить. Для религиозных людей Бог - реальность, но он дан им не в большей степени, чем атеистам. Поэтому религии исходно по своей идее оказываются не способом дешифровки реальности (каким являются науки), а бережным воспроизводством смыслов, полученных когда-то в результате однократного непосредственного соприкосновения с невидимой реальностью. Впрочем, исторически данная претензия оказывается нереализованной, поскольку продукт откровения сам нуждается в дешифровке и толковании - то ли для лучшего понимания, то ли для его применения в новых условиях. Большинство эзотерических и религиозных систем, ориентированных на произошедшее в древности Откровение, представляют собой пароксизм культуры дешифровки - хотя этот факт, казалось бы, противоречит самому смыслу понятия "откровение". Талмудический иудаизм является здесь самым крайним примером. В Библии можно найти яркий пример того, как человеческое сознание защищается от "пророческой" презентации невидимой реальности и пытается представить ее как нечто, требующее дешифровки. Пророк Иезекииль передает сказанное ему Богом пророчество об огне, который будет послан на землю израильскую, а затем горестно восклицает о своих слушателях: *И сказал я: О, Господи Боже! Они говорят обо мне: "не говорит ли он притчи?""173). Притчами, как известно, называют аллегории, которые можно понять только через истолкование. Как можем видеть на примере Иезекииля, люди пытаются думать о непосредственной презентации иной реальности как об обычной аллегории, требующей дальнейших комментариев. Среди нуждающихся в дешифровке кодов человек чувствует себя гораздо уютнее, чем в мире пророчеств, претендующих на предельную ясность. Возможно, здесь сказывается то обстоятельство, что в момент дешифровки человек становится хозяином положения и он может изменить характер толкования в соответствии со своими желаниями. Не будучи в силах сменить знаки, человек легко меняет их значения. Если дешифровку понять как творческий акт, то в момент дешифровки человек становится творцом новой Вселенной.
Если отнять у религии безусловное утверждение реальности описываемых невидимых миров, она превращается в фантастику. Поскольку фантастика говорит о том, что не существует, то, следовательно, описываемые ей чудеса в псвседневности заведомо не наблюдаемы. Но таким образом фантастика априорно превращается в альтернативу дешифровки, но альтернативу, также как дешифровка и религия, утверждающую принцип Примата невидимого. Изображаемые фантастикой чудеса именно в силу своего несуществования похожи на те значимые, но не данные в восприятии сущности, которые в культуре всех времен и народов считаются более важными и более могущественными, чем явное и видимое. Описывая то, что раньше никому не приходило в голову, фантаст поступает так же, как и любой "дешифровщик", выводящий на свет управляющие нашим миром невидимые божества, физические законы или подсознательные мотивы. Разница между фантастикой и, скажем, наукой в интересующем нас отношении заключается в том, что "невидимое" научных теорий тесно связано с видимым окружающего мира и даже им управляет, а невидимое фантастики просто существует - наравне с видимым, но независимо от него.
Тем не менее, о фантастике можно сказать то же, что раньше говорили и о религии, и о метафизике - это "обличение вещей невидимых". Именно поэтому попытки интуитивно выявить некие управляющие миром тайные сущности часто приводят к возникновению фантастической литературы. Именно такова, по мнению Натальи Черной, природа связи фантастики с романтизмом: "Принципиальный интерес романтиков к фантастике вытекал из их взглядов на искусство как на высшее откровение, в котором избранная личность - художник, творец постигает самые сокровенные тайны бытия, приобщается к вечной истине, недоступной для непоэтических натур" 174).
Высказывание Черной интересно тем, что в ней упоминаются все три известные в нашей культуре формы реализации Примата Невидимого: когда искусство пытается играть роль дешифрующего познания и при этом, также как мистическая религия, приписывает способность к такому познанию лишь избранным, то на выходе мы имеем фантастику. К слову сказать, считающиеся фантастическими образы сказок и мифов, по мнению многих исследователей, также первоначально возникли из осмысления, т. е. дешифровки окружающей реальности, и получили статус фантастических только позднее. Этот факт заставил Татьяну Чернышеву заявить, что "основной арсенал фантастических образов рождается мировоззренческой основе, на основе образов познавательных" 175).
Фантастическая литература часто пытается уверить читателя, что нужно сделать лишь небольшое усилие, чтобы увидеть невидимое. Если бы люди обладали экстрасенсорными способностями, если бы люди "очнулись" и посмотрели внимательно на окружающий их мир, если бы люди овладели последними достижениями науки, если бы наука сделала несколько шагов вперед, если бы удалось заглянуть за фасады спецслужб - то перед нами открылись бы удивительные и неизвестные ранее миры! Однако сам статус фантастики как фантастики говорит о том, что эта литература описывает то, чего нет.
Здесь надо отметить, что всякая искренность намерений импонирует. Фашизм, равно как близкая к нему ницшеанская идея сверхчеловека относили к своим неоспоримым достоинствам именно то, что важная во всяком социальном движении идея господства над другими не была в этих течениях замаскирована никакими лицемерными оправданиями, наоборот - откровенность воли к власти, соответствие истинной сущности и внешней формы подчеркивалась как достоинство фашизма по сравнению с западной демократией или коммунизмом. То же самое можно сказать о фантастике по сравнению с другими формами искусства. Как отмечал Адорно в "Эстетической теории", всякое искусство изображает несуществующее как существующее. С другой стороны, Сартр в книге "Воображаемое" подчеркивал, что всякий имеющийся в нашем сознании образ, если он понимается как отличный от восприятия, содержит в себе момент отрицания существования того, образом чего он является. Искусство есть, как правило, создание образов. Но реалистическая литература часто ради решения пропагандистских задач придает создаваемым ею мирам довольно неопределенную модальность. Изображенное в реалистическом романе - это нечто, что похоже на то, что существует, или что могло бы существовать, или то, что должно было бы существовать. Фантастика же изображает несуществующее откровенно. Борхес говорил, что книга есть продолжение человеческой памяти и воображения. Как вид искусства фантастическая литература отличается тем, что представляет собой незамаскированное продолжение фантазии.
В самом понятии "фантастика" содержится парадоксальная идея несуществующей реальности. Данная идея означает действительно радикальное добавление не-данного к данному. Когда мы видим реальную вещь, мы можем мечтать, чтобы прибавить к ней другую вещь. Общая совокупность всех возможных и подлежащих дополнению вещей образует то, что называется реальностью, и, таким образом, наша жадность в отношении не-данного вроде бы ограничена пределами реальности. Однако даже если у реальности и есть какие-то пределы, то у жадности пределов нет, и, следовательно, она требует изобретения способа прибавления вещей там, где прибавления уже быть не может. Так возникает идея радикальной революции в процессе дополнения данного: когда реальные вещи кончаются, мы начинаем дополнять реальность нереальным, несуществующим, выдуманным. То, что фантастика якобы апробирует разные модели развития общества или предсказывает будущее научного прогресса, является чисто внешним оправданием существования фантастической литературы с точки зрения социальной полезности. По большому счету литература не нуждается в таких оправданиях. Оправданием существования фантастики служит то, что это любимое людьми развлечение и как специфическая разновидность развлечений она находится "в одной лодке" с некоторыми другими описаниями несуществующего или скажем так, сомнительно существующего. Развлекательное воздействие такого рода описаний во многом объясняется их связью с самым радикальным из возможных способов предоставления сознанию новизны. Если действительность, данная нам - это наш капитал, то иные миры, предлагаемые фантастикой, - это прибыль, позволяющая этот капитал увеличить. Фантастика рассказывает о способах расширения сознания, которые у него останутся даже тогда, когда вконец расширившееся сознание станет тождественным вселенной. Даже у замкнутого самосознающего космоса есть возможность узнать что-то новое с помощью фантазии. Для тотального космического субъекта фантазия будет разом и творчеством, и познанием причем, кажется, единственной доступной формой творчества и познания.
Множественность миров как условие возможности нонконформизма
Открывая иные миры, фантастика логически приходит к идее множественности миров. По сути дела, эта идея возникает как рефлексивное отражение тех отношений, которые существуют между фантастикой и действительностью. Фантастика осознает, что она создает "второй мир", параллельный исходной реальности. Затем это раздвоение миров, возникающее на стыке фантастики с реальностью, проецируется уже на само содержание фантастики. Раздвоение миров появляется внутри фантастических произведений. Раздвоение, уже путем чисто механического приращения, переходит в растроение, а затем в ничем не сдерживаемое размножение.
Леонид Фишман отмечает, что идея множественности миров - это "универсальная исследовательская парадигма фантастики" 176). И, прежде всего, имело бы смысл отметить, что если "иной", не связанный с нашим мир не может помочь исследовать управляющие историей социальные механизмы, то он вполне может помочь обкатать либо выявить управляющие людьми в истории ценности и желания. Станислав Лем говорил, что в отличие от науки, принимающей мир, как он есть, философия и теология "рассуждают о том, не мог ли он быть иным"177). Таким образом, фантастика становится философичной причем, она помогает думать о возможности иного мира, вопреки отсутствию для этого оснований (о чем мы уже говорили в главке "Почему фантастическое интересно?").
Однако это лишь явное действие идеи множества миров. Мы же утверждаем, что данная идея содержится в современной культуре в рассеянно-латентной форме, и ее действие также является латентным - причем в своей тайной ипостаси представляемые параллельные миры могут "обслуживать" и моральную, и социальную озабоченность.
В этой главке мы почти не будем говорить о фантастике, - но будем говорить об возможных иных мирах, которые являются важнейшей, системообразующей идеей фантастической литературы. Только выявив тот философский потенциал, который содержится в идее множественности миров, мы можем понять, в какой степени ответственная моральная позиция - в особенности на почве фантастики - может не размываться этой идеей, но наоборот, основываться на ней. Но для этого сама идея параллельных реальностей должна быть обоснованной. Мнимая асоциальность фантастики Виктора Пелевина во многом связана с тем, что иные миры в ней - это все-таки миры иллюзорные и галлюцинаторные. Поскольку к такому "иному миру" нельзя относиться серьезно, то и опирающаяся на эту идею литература не может быть серьезно ответственной в отношении серьезных для внетекстового мира вопросов. Но если мы все-таки будем утверждать, что идея множественности миров, пусть и в неявном виде, все-таки порождает в обществе определенные моральные позиции, то это означает, что для современной культуры она скрыто обоснованно, и обоснование это также является частью современной культуры. Если мы говорим о множественности миров, - значит, в соответствии с определением, нам становится доступна философия, т. е. мы можем рассуждать о том, не мог ли наш мир быть иным.
Разговор обо всем этом мы начнем с анализа одного мотива в произведениях древнеримских философов-стоиков. Марк Аврелий, Сенека и другие стоики пытались заставить человека не жаловаться на свой удел и не бояться смерти, доказывая, что смерть неизбежна, что не было человека, который бы избежал смерти, и что с точки зрения вечности различия в качестве и продолжительности жизни перед лицом всеобщей смертности совершенно ничтожны. Данный род утешений имеет смысл только при условии, что люди оценивают свое благополучие, исключительно сравнивая свое положение с положением других людей, и, таким образом, оценка человеческого благополучия имеет только различительный, сравнительный смысл внутри человечества. Соответственно, те обстоятельства, которые относятся ко всем людям без исключения и которые являются чертами человеческого удела вообще - они не могут быть предметом индивидуальной оценки, также как в терминах широты и долготы нельзя указать координаты земной поверхности вообще. Человек может быть не доволен своим положением на иерархической лестнице внутри человечества, но всю иерархию в целом оценить в терминах "выше-ниже" невозможно.
Однако всем ясно, что предлагаемые стоиками утешения универсальной убеждающей силой не обладают, хотя стоит признать, что человеческое отношение к фатально необходимому бедствию - это совсем не то же самое, что реакция на простую неудачу, которая могла бы и не случиться. Об этом замечательно сказал Томас де Квинси: "Чувство безнадежности, когда вдруг становится ясно, что все потеряно, мгновенно проникает в самое сердце, это чувство нельзя выразить словами или жертвами, внешне оно никак не выявляется. Когда крушение надежд неполно или хоть сколько-нибудь сомнительно, естественно разразиться в поисках сочувствия горестными возгласами. Если же катастрофа осознается как окончательная и бесповоротная, если ничье участие не принесет утешения и неоткуда ждать ободряющего совета, дело обстоит совсем иначе. Голос пропадает, тело не повинуется, дух укрывается вовнутрь - в собственном потайном средоточии. Как бы там ни было, я, при виде наглухо запертых грозных врат в похоронном убранстве, словно смерть уже переступила через порог, застыл неподвижно, без слова или стона. Один только тяжкий вздох вырвался из моей груди - и потом долго я пребывал в безмолвии" 178).
Замечательно, что человек, чье поведение соответствует описаниям Томаса де Квинси, внешне как бы выполняет требования Сенеки и Марка Аврелия. Он действительно не жалуется на неминуемые бедствия, он действительно вроде бы не проявляет недовольство этим миром. И, тем не менее, описанное де Квинси состояние духа нельзя считать совершенно тождественным оптимистическому спокойствию стоиков. Тоска не проявляет себя, тоска затаена в душе, и все же это тоска глубокая и горькая - этой тоске, собственно, в значительной мере и была посвящена философия экзистенциализма. И это означает, что, даже полностью признав всю аргументацию Марка Аврелия и вполне осознав необходимость и безальтернативность своей судьбы, человек все-таки продолжает стенать и жаловаться по поводу доставшегося человечеству удела. Эмоционально смерть далеко не всегда становится мене ужасной или печальной, если она осознается как абсолютно неизбежная. Но это, в сущности, говорит о том, что, несмотря на внешнюю покорность судьбе, человек продолжает мечтать об иной участи.
Сенека говорит, что сетовать по поводу смерти - это все равно, что сетовать по поводу того, что ты человек. На этом аргументация Сенеки заканчивается, то, что его собеседник может захотеть не быть человеком, великому римлянину в голову не приходит. Здесь, конечно, сказывается материализм стоиков, часто отождествлявших душу и тело. Мечтателю, который хотел бы не быть человеком, Сенека мог бы возразить: "Ты человек; если ты не будешь человеком, то ты будешь уже не ты!" Однако мечты об ином уделе и ином мире легко обходят данные затруднения, ценою разделения "субъекта желания" и фактических человеческих обстоятельств и параметров. Самый простой и традиционный способ такого разделения - различение души и тела, которого стоики фактически не признавали (Хайдеггер вводил более изощренное различение "собственного" бытия человека и его "фактичности"). Между прочим, весьма основательны взгляды, в соответствии с которым недовольство своей участью может быть главным психологическим мотивом для выделения души в качестве отдельной субстанции - такое выделение как раз и позволяет мечтать об изменении своей телесности при сохранении субъективной идентичности. Субъект оценки, бестелесная душа, собственное бытие человека могут, хотя бы теоретически, в воображении, присутствовать и в другом мире, в другой фактичности.
Жалобы и недовольство судьбой выдают, что реальный человеческий удел признается безальтернативным лишь с фактической точки зрения, но не с точки зрения спектра мыслимых возможностей. Всякий раз, когда предметом оценки и даже неприятия становятся обстоятельства неминуемые и касающиеся всего человечества, фактически данный нам мир сравнивается с возможными иными, лучшими мирами. Таким образом, ошибка стоической пропаганды заключалась в том, что она опиралась на представление о реальности нашего мира как единственной и необходимой, таким образом, она не учитывала, что человек часто рассматривает ее в контексте спектра возможных параллельных миров.
Ассоциируемые с именами Эпикура, Оригена, Джордано Бруно и Лейбница представления о множественности миров имеют важное этическое значение - они позволяют человеку оценивать свою жизнь, не имея перед глазами видимых образцов для сравнения. Тем не менее, тот, кто сетует по поводу смертности человеческого рода, совершает тоже оценочное действие, что и бедняк, сравнивающий свое благосостояние с богачом, а это означает, что в жалобах по поводу смертности скрытым образом содержится представление о бессмертном человечестве; а поскольку в видимом нами мире человечество смертно, то недовольство человеческим уделом означает апелляцию к иной реальности. Спектр параллельных реальностей задает шкалу, позволяющую оценить наш мир. Так, с помощью третьего измерения можно определить координаты земной поверхности вообще, - например, в километрах, как расстояние от условного центра земли, или - на языке мифологии - как срединный Уровень, находящийся между сферой небожителей и преисподней.
В этой связи хотелось бы поговорить о категории "абсолюта", понимаемого как максимальная полнота бытия. В конце концов, представление об абсолюте может быть источником надежд на лучшую жизнь в "ином лучшем мире", именно потому что абсолют предполагает все возможности всех возможных миров, а значит - и миров, лучших, чем этот.
Традиционные рассуждения об абсолюте приписывают ему превосходство над "ординарной" вселенной, считают его предельной реализацией всех имеющихся в бытие тенденций и, поскольку абсолют является источником любых качеств, то он обладает ими в максимальной, предельной и запредельной превосходной степени. Но если это действительно "полнота", "плерома", как говорили гностики, то, значит, абсолют должен включать в себя не только абсолютные и предельные совершенства но и все возможные несовершенства. Рай менее совершенен, чем некий метафизический универсам, в ассортименте которого будут присутствовать все моменты как Райского, так и Адского. Философы время от времени приходили к этой мысли, когда им доводилось размышлять о религиозной оправданности зла. Лейбниц, размышляя о проблеме теодицеи, сравнивал мир с библиотекой и говорил, что библиотека, в которой тысяча разных книг неодинакового качества, лучше библиотеки из тысячи экземпляров одной и той же безупречной "Энеиды". Карл Густав Юнг даже утверждал, что в фигуре Христа недостает ночной стороны психе, духовной тьмы и греховности, а "без интеграции зла нет никакой целостности" 179). Юнг предполагал, что подчеркивание религией исключительно "добрых" сторон Бога приводит к тому, что "гневные", "ужасные" стороны божества будут настойчиво пытаться "вырваться" наружу - так же, как в сновидениях прорываются вытесненные в подсознание воспоминания. Евангельская проповедь чистой, безгневной любви потребовала компенсации в виде ужасов Апокалипсиса. Если абсолют - это полнота, то значит, он включает в себя как светлую сердцевину, т.е. Собственно абсолют, предельные совершенства, так и весь спектр из возможных нисхождений и деградации. Абсолют есть ВСЁ, или Генеральная совокупность возможностей. Абсолют есть не сердце мира, а спектр миров.
Именно потому, что у нас нет достаточно оснований, чтобы объявлять что-то одно более первичным, чем другое, стоит считать, что существует ВСЁ. Аналогичные соображения заставили Оригена утверждать, что Бог последовательно творит и затем доводит до завершения бессчетное множество миров - поскольку невозможно было найти оснований, почему Бог в данное время создает мир, в предшествующие или последующие ему промежутки времени пребывает в праздности. То есть Ориген признал, что нельзя найти основание привилегированности времени нашего мира как единственного наполненного реальностью. Но, признав существование бесконечной череды сменяющих друг друга миров, Ориген логически последовательно признал, что одна и та же душа может претерпеть целый спектр различных судеб: поскольку душа, в отличие от мира, бессмертна, то она может рождаться в разных мирах. В сущности, оригеновская идея последовательных творений представляет собой вариант разрешения кантовской антиномии о бесконечности мира: поскольку христианское учение учит, что у мира будет начало и конец, а представить себе конечный мир невозможно, то вместо бесконечного мира мы представляем бесконечную серию миров.
Блаженный Августин, которому пришлось критиковать оригеновскую идею множественности последовательно сменяющих друг друга миров, был вынужден прийти к двум, в общем то неприятным для себя тезисам: что последовательное применение оригеновской логики должно привести к идее не только следующих друг за другом, но и сосуществующих одновременно параллельных миров; и что рационально понять основания привилегированности нашего мира по сравнению с остальными возможными мирами действительно нельзя. "Если они, - пишет Августин о сторонниках Оригена, - представляют себе безграничные пространства времени до мира, в которых, как им кажется, Бог не мог оставаться недеятельным, то подобным же образом они могут представить себе и безграничные пространства места; и если кто-нибудь скажет, что Всемогущий не мог быть недеятельным в них, то не будут ли они вынуждены вместе с Эпикуром бредить о бесчисленных мирах?" 180). Единственное основание для единственности нашего мира и его положения среди потенциальных параллельных реальностей, согласно Августину, может быть только божественным и иррациональным: "Из того, что бесконечных и во все стороны открытых пространств не было ни какого основания предпочесть это, а не другое, не следует непременно, чтобы Бог случайно, а не по божественному соображению устроил мир не в другом каком месте, а именно в том, в каком он существует; хотя та божественная причина, по которой это совершалось, не может быть понята ни каким человеческим умом" 181).
Дабы снять вопрос о том, почему из спектра возможностей стала реальностью лишь одна, почему существует нечто, а не ничто, почему Бог не сделал этот мир лучше, чем он есть - надо считать, что существует ВСЁ. Идея абсолюта как бесконечного спектра означает: все что возможно - реально. Именно такую точку зрения защищал в своей теории "модального реализма" американский философ Дэвид Льюис. В соответствии с этой теорией, все возможные миры также действительны, и каждый мир представляется самому себе действительным, а к другим мирам относится как к возможным. Почему существует нечто, а не ничто? Да, существуют и нечто, и ничто одновременно, ничто существу тут же, вместе с нами - благо для него не надо много "жилплощади"
Аналог идее Спектрального абсолюта можно увидеть в гипотезе "хронодендрита". Согласно этой обсуждавшейся в физике концепции каждое мгновение во Вселенной возникает бессчетное число равновероятных вариантов дальнейшего развития событий. Но поскольку они действительно равновероятны, и нет никаких оснований, чтобы выбрать один из них, то реализуются все они сразу. Таким образом, каждое мгновение из одной вселенной возникает бесконечное количество новых вселенных, в каждой из которых реализуется один из возможных вариантов старого мира. В следующее мгновение каждая из новых вселенных также "делится" на огромное количество сверхновых. Таким образом в теории хронодендрита мы имеем дело не просто со Спектром Миров, но со спектром, перманентно динамически расширяющимся. Это расширение Спектра миров может служить чем-то вроде инфрафизического основания необратимости времени. Впрочем, созданная физиками теория хронодендрита обладает известной узостью - поскольку она исходит из неопределенности будущего, но определенности прошлого. Идя в намеченном данной теорией направлении, можно было бы предположить, что каждое данное состояние вселенной имеет не только бесконечное число равновероятных последствий, но само может быть последствием бесконечного количества возможных предшествующих состояний. Таким образом, мы имеем не дерево из ветвящихся и постоянно множащихся реальностей, а матрицу из уже существующего бессчетного числа состояний реальности, более или менее упорядоченных по шкале времени - причем каждому моменту времени соответствует одинаково бесконечное число параллельных состояний реальности, и из любого из этих состояний возможен логический и физический переход в любой из бесконечных состояний следующего момента времени.
Другой аналог идее Спектрального абсолюта можно увидеть в изобретенном американским философом-скептиком Джорджем Сантаяной понятии "царство сущностей". Сантаяна называет сущностями все возможные образы, которые только могут быть восприняты или хотя бы воображены человеком. Соответственно, то, что реально присутствует в опыте, есть лишь один из регионов "царства". "Царство сущности, - пишет Сантаяна - это совершенная демократия, где все что существует, и все что может существовать имеет права гражданства..." 182).
Трезвый человек мог бы, кроме прочего, вторя стоикам, возразить мечтающему об ином мире, что даже если бы можно было представить существование альтернативной вселенной, в ней не будет личности мечтателя. Таким образом, мечты о параллельных и, может быть, лучших мирах немедленно ставят вопрос о том, в какой степени личность человека является неотъемлемой частью данного мира. Но вопрос о "жесткости" привязки личности человека к данной Вселенной можно считать лишь частным случаем более общего вопроса - о жесткости привязки всякого отдельного элемента Вселенной к ее данной версии. Можно ли данный атом представить себе находящимся в составе альтернативной реальности? Можно предположить, что вера в возможность иных миров связана с тем или иным вариантом атомизма, с предположением относительной независимости составных элементов реальности друг от друга. Если "атомы" или "элементы" реальности можно представить как независимые и отдельные сущности, то ничто уже не мешает предположить, что их можно скомбинировать по-другому, составив из них другой, альтернативный мир. Чем самостоятельнее отдельный элемент реальности, тем проще создавать альтернативные реальности, варьируя расположение элементов. Совокупность атомов в этом случае предстает как конструктор, позволяющий собирать разные Вселенные. И самое главное, что сама личность мечтающего об иных мирах также будет представлять собой такой атом реальности, который мог бы входить в другую реальность, и, более того, исходя из потребностей которого, реальность могла бы быть перестроена.
Как правильно отмечали многие авторы, человеческая фантазия не способна придумать что-либо радикально новое, но только комбинирует имеющиеся у нее материалы, придумывая кентавра из человека и лошади. Представление о том, что элементы нашего мира могли бы быть скомбинированы по-другому в ином мире, делает нашу фантазию если и не вполне надежным, но все-таки вполне адекватным инструментом познания иных возможных миров.
Отношение к наличной действительности, как к выбранной из множества возможных, опирается не только на человеческое воображение, но и на некоторые свойства человеческого опыта. Весьма авторитетны мнения, что эмпирические данные сразу предстают перед человеком как система альтернатив, из которых надо выбрать, - например, одну из альтернативных интерпретаций. Как верно заметил Гадамер, "то, что мною воспринимается, ни в коей мере не соответствует испытываемому мною чувственному раздражению. Как раз наоборот, относительная адекватность восприятия - тот факт, что мы видим нечто действительно наличное, не больше и не меньше - представляет собой результат направляющего наше видение процесса обретения ясности, отсечения иллюзорных образований" 183). Из этого высказывания Гадамера можно увидеть, что в процессе познания присутствует некий неуловимый промежуточный этап между получением данных и "обретением ясности" - и на этом этапе человек наглядно видит альтернативные реальности, и только выбор "правильной реальности" закрывает к ним доступ. Такое понимание "познания до ясности" отчасти объясняет, почему так интересно изучать историю человеческих заблуждений, в том числе и чисто научных заблуждений - так называемые "лженаучные" теории выглядят как занимательные и поучительные фантастические миры, которые люди когда-то видели, но путь к которым затем был "отсечен". Кстати, Ирина Бескова считает, что многие причудливые памятники древнего символизма являются вполне адекватными изложениями того, что человек мог видеть, но что теперь он уже не видит вследствие катастрофического сужения своих рецептивных способностей в процессе эволюции 184). В любом случае, средневековые бестиарии выглядят, с одной стороны как предшественники биологических классификаторов, а с другой стороны, как потомки мифов и предки фантастической литературы, в которой "иные миры" конструируются уже вполне сознательно. Здесь, разумеется, требуется вспомнить теорию Василия Налимова о том, что мир есть "континуум смыслов", и что всякое познания и всякая модель - лишь "фильтр", накладывающийся на этот континуум и благодаря этому распаковывающий один из смыслов, соответственно, отсекая остальные.
С промежуточным, не отрицающим и не отсекающим иллюзии этапом познания может быть связано представление об особом роде ясновидения или состояния души, когда альтернативные реальности видятся не менее ясно, чем некая "избранная" реальность. Прежде всего, короткими мгновениями такого ясновидения следует признать состояния между сном и бодрствованием ("просоночные" состояния) - в короткие моменты, когда человек засыпает, но еще не заснул, или просыпается, но еще не проснулся, действительность представляется в окружении грез. Когда человек просыпается, то этим грезам через мгновение предстоит быть "отсеченными", и, таким образом, момент просыпания стоит рассматривать как слегка растянутый и осознанный период "обретения ясности", о котором писал Гадамер. Постмодернизм с его приписыванием тексту бесконечного числа равноправных смыслов можно считать таким "просоночным" состоянием филологического субъекта, когда сознание легко мешает явь и грезы, воспринимая одновременно множество интерпретаций окружающей реальности.
По мнению Сантояны, человек прочно привязан к единственной реальности, прежде всего, благодаря своей телесности. По этой причине, "если бы я стремился стать бестелесным духом, я должен был бы представлять все сущности одинаково и одновременно - чудовищное требование"185). Таким образом, отход духа от тела должен способствовать увеличению числа воспринимаемых реальностей. Кастанеда предлагает перемещаться по разным слоям реальности с помощью наркотических средств и упражнений, а перечисление тех способов, с помощью которых видение альтернативных миров достигается в фантастическом литературе, невозможно из-за чрезмерной обширности предмета. Впрочем, одновременное видение всех альтернативных реальностей приписывается лишь Богу, а человеку, как правило, доступно лишь их последовательное рассматривание. В большинстве фантастических произведений, начиная с классической кэрролловской "Алисы", речь идет о переходе в другую реальность - будь это банальный полет на другую планету, сновидение или нечто более изощренное. Через всякого рода зеркала, кроличьи норы и прочие "двери в стене" люди могут переходить из одного мира в другой, но в каждый данный момент они остаются только в одном мире. У Кэрролла, как и Оригена, в данный момент реальность всегда единственная, хотя разные реальности последовательно сменяют друг друга. Альтернативные реальности признаются, им придается значение, - но актуально они присутствуют только как воспоминания или предполагаемые возможности. Для иллюстрации темы "промежуточного", "неясного" этапа познания следует искать более редкие в фантастической литературе случаи, когда герою предлагается одновременное видение нескольких реальностей. В качестве примера такого "редкого" видения стоит привести роман А.Лазарчука "Транквилиум", в котором персонаж приобретает дар одновременного видения и "обычной", и некой тайной реальности - в результате "Олив чувствовала себя примерно так, как должен чувствовать себя человек в очках с разными стеклами. А может быть так, как человек, одним глазом видящий окружающий мир, а другим смотрящий сны. Она не знала где мир, а где сны: и то и другое было одинаково реальным... Иногда хотелось ослепить себя на один глаз - все равно, какой... "186). Персонаж Лазарчука, как можно понять из данной цитаты, не особенно доволен тем двойственным состоянием, в которое он попал, но зато в романе Густава Майринка "Зеленый лик" такая двойственность является вершиной духовного совершенствования человека. Первым шагом такого совершенствования становится способность души отделяться от живущего в материальном мире тела и посещать "высший", духовный мир, но достигнутым лишь в финале романа апофеозом духовного пробуждения является обретение способности жить одновременно в двух мирах - и плотском, и духовном. Герой Майринка, глядя на убогие стены своего жилища, видит, как сквозь них просвечивают стены какого-то храма, и "подобно двуликому Янусу мог Хаубериссер во всех подробностях созерцать мир небесный и мир земной"187). Между прочим, именно касте достигших подобной двуликости ясновидящих, по Майринку, предстояло способствовать духовному возрождению человечества после апокалиптической катастрофы.
По мнению Борхеса (эссе "Мнимая загадка Уголино") такое односменное видение нескольких альтернативных миров является характерным свойство искусства, которое часто намеренно не придает ясности своим сюжетам и предлагает читателю возможность разных и равноправных толкований. Как пишет Борхес, "очутившись перед несколькими возможностями в реальности, в истории, мы выбираем одну, оказываясь от прочих; иное дело - зыбкое время искусства, сходное со временем надежды или забвения. В этом времени Гамлет и умен, и безумен разом. Во мраке Голодной Башни Уголино пожирает и вместе с тем не пожирает дорогие тела, и эта колеблющаяся неокончательность, это замешательство и есть та странная материя, из которой он соткан. Таким погибающим двумя разными смертями он привиделся Данте и будет видеться бесчисленным поколениям" 188).
Процесс последовательного перехода из одной "параллельной реальности" в другую мог бы быть интерпретирован как метафора эволюции либо деградации субъекта - именно таков подход проводится в "Розе мира" Даниила Андреева, где духовный рост души связан с ее последовательными реинкарнациями во все более "тонких" мирах. Но идея абсолюта как спектра миров полностью снимает вопрос об эволюции и инволюции, абсолют не знает развития, поскольку включает в себя все его стадии разом. Более того - развития действительно нет, хотя есть особые "времячувствительные" сущности, для которых оно есть. Вот человек переходит из молодости в зрелость, нечто или некто - Человек во Времени - чувствует, что он развивается и изменяется. Но в метафизической вечности его молодость навсегда останется молодостью, и последующее развитие ее не убьет и не "снимет". Если метафизические истины обычно постигаются с помощью религии, то и для данной истины повседневная жизнь выработала некий обряд. Вот немолодой человек смотрит на свою фотографию двадцатилетней давности - и ему кажется, что где-то "там" этот юноша продолжает существовать именно как юноша, отсюда возникают столь распространенные в эстрадных песнях почти религиозные фантазии о том, чтобы "на минуту вернуться в страну своего детства" и "встретиться с мальчиком, каким я был когда-то".
Критика "этого грешного мира" предполагает реальное наличие лучшего мира в некой параллельной реальности - пусть эта реальность называется раем или "миром платоновских идей". Вообще, культурное значение представлений о параллельных мирах заключается именно в том, что оно может служить основой для любых негативных интенций в отношении данного мира - данный мир может быть судим от имени лучших или худших реальностей, и сопоставление нашего мира с возможным иным может лечь в основу максимализма любого оттенка - от непокорного экзистенциального отвержения своей судьбы до сухого гносеологического скептицизма. Для автора этих строк первоначальным импульсом к последней идее стало высказывания Джорджа Сантаяны, что только отсутствие фантазии может помешать скептику усомниться в том, что этой реальности могло бы и не существовать. Действительно, для того чтобы усомниться в этой реальности, нужно уметь хотя бы в фантазии представить себе возможность существования вместо этого - иного, в том числе и "пустого", незаполненного существованием мира, т. е. Ничто, которое занимает в спектре (шкале) возможных миров достойное место абсолютного нуля. Всякий акт сомнения предполагает возможность поставить на место данной, разоблачаемой скепсисом реальности другую реальность, в том числе и реальность отсутствия всякой реальности. Это позволяет говорить, что такая, казалось бы, бесплодная сила, как скепсис, все-таки находится в близкородственных отношениях с такой художественной способностью, как фантазирование возможных миров, которое может быть истолковано как прозрение абсолюта-спектра.
Теодор Адорно говорил, что сущность искусства заключается в изображении несуществующего как существующего, искусство, по Адорно, всегда обещает, что несуществующее будет существовать. Если это так, то мы можем спекулятивно предположить, что искусство родилось из прозрения иных миров Спектрального абсолюта, и таким образом, явилось сублимацией человеческого неприятия своего фатально необходимого удела. Не случайно Адорно, как и многие другие эстетики, говорит о принципиальной революционности искусства - и не потому, что искусство критикует общество своим содержанием, а потому, что, будучи не связанным с этой реальностью, оно критикует общество самим фактом своего существования. Еще раньше, чем Адорно, и радикальнее чем он эту же мысль высказывал Андрей Белый: "Художник - творец вселенной. Художественная форма - сотворенный мир. Искусство в мире бытия начинает новые ряды творений. Этим искусство отторгнуто от бытия" 189. Даже будучи прикован цепями к своей судьбе, человек как бы ощущает разложенную перед ним карту иных миров - и на этой карте он может выбрать для себя иную землю. Искусство позволяет ясно артикулировать этот выбор. Фантастика особо подчеркивает "инаковость" миров, изображенных искусством.
Пересечение реальностей: Виктор Пелевин
Говорить о теме параллельных реальностей в современной фантастике нельзя, не упомянув о Викторе Пелевине. Творчество Пелевина концентрирует в себе те мотивы фантастической литературы, которые выдвигают ее на роль важнейшего свидетеля собственной эпохи и одновременно порождают важнейшие перемены в самой литературе. Тематика Пелевина является знаковой, с одной стороны, по отношению к тем революционным изменениям, которые происходят в нашей цивилизации, а с другой стороны - к тем изменениям, которые идут в фантастике. На перекрестье важнейших тенденций Пелевин удерживается благодаря тому, что как это не смешно звучит, он всегда пишет об одном и том же. Все его романы, повести и рассказы посвящены одному и тому же, - но не одному и тому же сюжету, не одному и тому же образу, а одной и той же ситуации, одному и тому же структурному принципу жизни.
Ситуация эта заключается в том, что персонажи переживают одновременно две (как минимум две) разных реальности. Есть наша повседневная жизнь, и есть великое многообразие иных миров - мнимые реальности, виртуальные реальности, сновидческие и ложные реальности. И вот два мира совмещаются, переплетаются, и люди одновременно ощущают свое нахождение и в том, и в этом мире. Как верно заметил Александр Генис, "Пелевин - поэт, философ и бытописатель пограничной зоны. Он обживает стыки между реальностями. В месте их встречи возникают яркие художественные эффекты - одна картина мира, накладываясь на другую, создает третью, отличную от первых двух" 190). Каким же способом реальности совмещаются? Ответом на этот вопрос и занимается Пелевин, можно сказать, это его специализация и даже культурная миссия.
Можно сказать, что творчество Пелевина подводит итог тому трансисторическому культурному феномену, который иногда называют религиозным удвоением действительности. Человеческая мысль все время придумывает вторую реальность, стоящую за кулисами повседневной действительности, будь это мир идей Платона, Царство Божие христианства или виртуальная компьютерная реальность, введенная в литературу киберпанком. Пелевин решил подвести итоги и создать коллекцию всего, что было выработано человечеством в деле удвоения действительности. Каждый рассказ или повесть Пелевина посвящены подробному описанию очередного нового способа совмещения двух реальностей. Сочинения Пелевина - это энциклопедия виртуальных технологий, это перечень тех техник, благодаря которым мнимые и всяческие "иные" миры имеют возможность существовать в среде повседневности. В романе "Омон-Ра" рассказывается о виртуальных реальностях, создаваемых тоталитарным насилием и тоталитарной пропагандой, о "потемкинских деревнях" тоталитаризма; в рассказе "Спи" - о параллельном измерении сна, о сне и яви как двух реальностях, в которых одновременно живут все; в рассказе "День бульдозериста" - о мнимых реальностях, создаваемых разведками, т. е. как бы о феномене параллельности Штирлица - Исаева; в рассказе "Музыка со столба" - о реальности галлюцинаций, вызванных отравлением; в рассказе "Вести из Непала" - о ложной реальности посмертных, загробных видений; в рассказе "Верволки средней полосы" - о двойной жизни, которую ведут люди, способные превращаться в волков. Нет ни нужды, ни возможности перечислять дальше. Все важнейшие техники современной культуры привлечены Пелевиным как технологии по сочетанию миров. Нумерология и "и-цзин", искусство и психоанализ, философия и буддизм, сумасшествие и сомнамбулизм, загробная жизнь и ангелология, шаманизм, трансвестизм, шахматы, компьютерные игры, дуализм "птицы птицеводы" - все это для Пелевина лишь окна между мирами, лишь способы связи между параллельными измерениями. В будущем даже можно будет составить таблицу всех возможных способов связи между двумя измерениями, дав им кодовые наименования в соответствии с произведениями Пелевина.
- Так, говорите, наелись мухоморов и почувствовали себя Гитлером? Так это у вас состояние П-6, "Музыка со столба"!
В современную фантастику тему иллюзии, властно вмешивающейся в действительность, ввел Филипп Дик. Но тема эта, конечно, не принадлежит одной лишь современной фантастике. В русской литературе первым "коллекционером удвоений" был, несомненно, Гоголь, провозгласивший в "Невском проспекте", что "все обман, все мечта, все не то, что кажется". Важнейшая тема всего творчества Гоголя - создание и разоблачение кажимостей. Вот герой "Невского проспекта" принимает проститутку за символ вечной женственности. Вот нос выдает себя за чиновника, хотя с помощью очков этот обман можно разоблачить. Вот Чичиков надевает на себя самые различные маски, а губернские чиновники видят в нем то Наполеона, то Ревизора. Вот герой "Записок сумасшедшего" создает себе иллюзорный мир, в котором он оказывается испанским королем. А вот персонажи "Ревизора" придумывают себе мнимого ревизора, а затем наделяют его совершенно немыслимым величием.
Вслед за Гоголем надо вспомнить Набокова, считавшего Гоголя величайшим писателем русской литературы, а самого себя - его преемником. Тема обмана и кажимости играет у Набокова, пожалуй, даже еще большую роль, чем у Гоголя, а техника создания кажимостей доходит до потрясающей изощренности. Правда, в отличие от Гоголя, иллюзорные образования у Набокова мелки и многочисленны, его художественный мир состоит как бы из обманных мелочей. Вот двое мошенников разыгрывают ослепшего героя "Камеры обскура". Вот главный герой "Подлинной жизни Себастьяна Найта" целую ночь слушает дыхание своего родственника в больнице, а потом выясняется, что он слушал дыхание другого человека, а родственник в ту ночь умер. Вот Пнин из романа "Пнин" приглашает в гости одного человека, принимая его за другого. И так далее, и так далее, обманы, придуманные Набоковым, многочисленны и разнообразны.
Разумеется, сравнивать Пелевина с Гоголем и Набоковым не вполне правомерно, с точки зрения культуры речи и литературного мастерства две этих величины представляют собой вершины, недостижимые не только Пелевиным, но всей современной русской литературой. Но тематическая преемственность несомненна, и, более того - Пелевин, безусловно, развивает и усложняет тематическую линию Гоголя - Набокова. Пелевин - дитя эпохи, чья культура менее цельна, но более разнообразна, в чей кругозор входят фрагменты немыслимого числа мировоззрений, религий и концепций - и все эти религии и концепции могут использоваться как техники по созданию иллюзий. Кроме того, у Гоголя и Набокова иллюзии можно сравнить с расставленными на человеческом пути кривыми зеркалами, но они еще не превращаются в целые зазеркальные миры, обладающие собственным пространством и способные поглотить человека целиком, порою даже убив память о прежнем существовании.
Впрочем, хотя кажимости у Пелевина и становятся целыми мирами, но они в большинстве его произведений не теряют статус иллюзорности и, соответственно, своего радикального отличия от реальности. Иногда даже у Пелевина сквозит что-то вроде морального пафоса в обличении иллюзорности. И пусть этот пафос не христианский, а буддистский, но все равно - религиозный. Правда, иногда Пелевин обличает как иллюзорную саму нашу повседневную действительность, но это значит, что ей противопоставляется истинная реальность - "внутренняя Монголия". А ведь противопоставлять виртуальные миры настоящему миру несовременно, никакой реальности, "согласно постмодернизму", не существует. Как написал современный российский философ Вадим Руднев, "реальность есть ничто иное, как знаковая система, состоящая из множества знаковых систем разного порядка, т. е. настолько сложная знаковая система, что ее средние пользователи воспринимают ее как незнаковую" 191). Итак, реальность - это множество знаковых систем вперемешку. Следовательно, атом реальности - это точка пересечения двух разнородных знаковых систем (ассоциация: Флоренский утверждал, что атом христианской общины - не человек, а пара друзей). Или, может быть, говоря точнее, молекула противостоящей Тексту реальности - это линия, являющаяся границей между двумя областями с разными знаковыми кодами, вслед за Делёзом эту границу можно было бы назвать "складкой". И вот тема Пелевина - это подробное изучение этого атома реальности, подробно анализируя типы сцепления разных виртуальных миров, Пелевин занялся едва ли не составлением периодической таблицы такого рода атомов. Все говорят: "постмодернизм" - это отсылание знаков друг к другу, Пелевин же занялся описанием аэродинамики самого процесса отсылания, причем это отсылание выглядит в его сочинениях достаточно механистично - как некие коридоры, как подшипники, суставы и т. д.
Кончено, рассказы Пелевина не столь однозначны. Но эта неоднозначность происходит, главным образом, оттого, что писатель изображает в одном рассказе не одну виртуальную технологию, а, скажем, две или три, а их взаимодействие между собой - это уже отдельная тема, и, между прочим, тема очень современная, можно сказать, одна из главных тем XX века. С чего начался XX век? Как написал Руднев, "можно сказать, что двадцатый век буквально начался с "открытия" сновидения. В 1900 году З. Фрейд опубликовал "Толкование сновидений", одну из самых популярных своих книг, где он называет сон царской дорогой в бессознательное. В 1895 году братья Люмьер изобрели кинематограф, который, подобно психоанализу, стал культурным символом эпохи. Кино - особенно в его некоммерческом, творческом обличье во многом напоминало психоанализ, но еще больше оно напоминало сон. Александр Блок называл кинематограф "электрическими снами наяву". Так же, как и во сне, в кино почти все (а со временем практически все) было возможно. Так же, как и во сне, реальное и мнимое путались в сознании воспринимающего. Таким же, как во сне, было ощущение иллюзорности и бессилия зрителя перед экраном, что прекрасно описал Томас Манн в "Волшебной горе"" 192).
Сны и кинематограф - это было начало века, а к концу его слово "виртуальный" стало едва ли не самым модным и многозначительным. Именно в сфере виртуальных технологий технический прогресс добился наиболее впечатляющих достижений. Театр, механические игрушки, кинематограф, радио, телевидение, компьютерные технологии - вот они, этапы большого пути. И Интернет - как венец всего. К тому же границы между техниками стираются - по театральным спектаклям делают кинофильмы, кинофильмы транслируют по телевидению, телевидение транслируют через Интернет - образуется единая виртуальная среда. А что нам предстоит еще в будущем! Вот они его симптомы: всевозможные "эффекты присутствия", голограммы, стереофильмы, виртуальные шлемы, компьютерные симуляторы. Добавим сюда ЛСД и другие все более изощренные наркотики. Появляются уже сообщения об экспериментах с управляемыми сновидениями и искусственно инспирированными массовыми психозами.
Итак, лицо эпохи ясно. Такие кинематографические предупреждения, как фильм братьев Вачовски "Матрица", в котором весь наш мир оказывается созданной компьютерами иллюзией, или телесериал К. Бигелоу "Дикие пальмы", в котором виртуальная реальность возникает из сочетания возможностей голографического телевидения и определенных наркотиков, ясно показывают нам черты возможного будущего. Поэтому создатели современных романов, построенных на видениях и галлюцинациях, вынуждены придавать этим состояниям сознания гораздо большее разнообразие, многочисленность и частоту смены, чем это делали, скажем, в XIX веке. Беда в том, что сегодня старые добрые сны и галлюцинации вынуждены конкурировать с куда более мощными техногенными средствами создания искусственных реальностей - компьютерными играми, Интернетом, многоканальным телевидением, умопомрачительным голливудским кинематографом. Чтобы сохранить свою значимость в литературе, снам и галлюцинациям приходится приближать свои возможности к возможностям этих виртуальных технологий, и поэтому современные литературные герои переходят из одного сна в другой с той же легкостью, с какой в Интернете можно переходить с одного сайта на другой или по телевизору переключать каналы. В российской литературной критике одно время даже говорили о целом направлении - "турбореализме", специализирующемся на такого рода игре со множественностью реальностей и параллельных миров. Психология персонажей турбореалистических романов рельефно выражена в замечательном образчике такого рода литературе, романе Анофриева и Пепперштейна "Мифогенная любовь каст": "Мучительное чувство реальности овладевало парторгом. Все казалось каким-то голым вокруг, не прикрытым пузырящимся слоем бреда. Видимо, он уже привык жить в бреду, переваливаясь из одной галлюцинации в другую, как люди во сне переваливаются с боку на бок. И просветы в этих наслоениях бреда стали казаться ему теперь ненужными прорубями с черной водой, встречающимися кое-где среди изумительного полупрозрачного льда, переливающегося всеми цветами северного сияния" 193).
За литературой о снах и видениях не отстает литература об иных планетах и параллельных измерениях. В прошлом фантастические и сказочные произведения огранивались тем, что герой находил некую "дверь" в иной, сказочный мир, в фантастическую страну. Сегодня иметь в романе один параллельный мир, описывать полет на одну далекую планету, делать землю объектом агрессии одной инопланетной цивилизации - непозволительная убогость. Параллельные миры должны иметь обязательно сложную многослойную структуру, а между слоями еще, как в упомянутом романе Ануфриева и Пепперштейна, положены Прослойки. Здесь, видимо, слышится эхо учения Эпикура, утверждавшего, что существует множество миров, а также Междумирие, в котором обитают Боги. Впрочем, сегодня особенно модно, если параллельные миры вложены друг в друга по принципу фракталов. У Пелевина вселенная расположена то в чайнике, то изображена на плакате, - а плакат или чайник находятся во вселенной, которая тоже - и т. д. В фантастическом романе В. Рыбакова "Гравилет "Цесаревич"" солнечная система выращена учеными как некий кристалл в реторте, а ученые тоже живут на другой более крупной планете Земля, которая, в свою очередь, может оказаться кристаллом, выращенным другими учеными на другой планете Земля. Самый новый способ удвоения реальности в фантастике - "альтернативная история". В романе Дмитрия Володихина "Убить миротворца" мы видим, как в параллельных реальностях существуют две России с разными вариантами истории - в одном диктатура, в другом - хаос, и между этими параллельными экземплярами России установилась некая связь.
За кулисами этого дошедшего до шаблонности топологического буйства Даниил Андреев, вспомнивший Данте с его многоэтажной структурой Ада и Рая, но придавший этим этажам статус параллельных измерений и размноживший их в немыслимом универсуме "Розы мира" до неисчислимости. За кулисами этого шаблона также находится Карлос Кастанеда, говоривший, что вселенная подобна луковице с разными слоями. Пионером же образа-идеи многоэтажной потусторонности в советской художественной литературе был, по-видимому, Владимир Орлов, автор "Альтиста Данилова"; Орлов еще до того, как широкие слои российской интеллигенции познакомились с Даниилом Андреевым и Кастанедой, вспомнил о Данте и с намеком на дантовский ад построил свой многоэтажный демонический мир, который на жаргоне демонов называется "Девятью слоями". Пока - еще только девятью. Потом параллельных демонических миров будет выявлено в количестве ровно одна потенциальная бесконечность. Ну, а многочисленности планет и иных цивилизаций любители космической фантастики уже не удивляются. Может быть, своего апогея идея многослойности на почве русской фантастической литературы достигла в романе А.Лазарчука "Солдаты Вавилона" (в эпопее "Опоздавшие к лету"). Там параллельные миры нумеруются почему-то буквами еврейского алфавита, и отношения между "слоями" и "уровнями" столь сложны и запутанны, что обалдевший от прыжков между параллельными измерениями "сталкер" восклицает, обращаясь к своему коллеге: "Тебе не приходило в голову, что никаких уровней, никаких слоев вообще не существует? И это все - лишь наше истолкование - примитивное - того, что все происходит с нами, здесь и сейчас? Как тот фокус с двумя зеркалами..."194). Ну, а названия романов, наверное, самого популярного из современных российских фантастов Сергея Лукьяненко говорят сами за себя: "Императоры иллюзий", "Лабиринт отражений", "Фальшивые зеркала", "Прозрачные витражи". Действие двух последних романов происходит в иллюзорной реальности киберпространства, и, кстати, некоторые критики считают эти романы вторичными по отношению к "киберпанковской" повести Пелевина "Принц Госплана" - да и сам Лукьяненко в одной из своих статей признал, что эта повесть оказала на него большое влияние.
На общецивилизационную ситуацию двадцатого века накладывается специфика эпохи, недавно пережитой Россией, - эпохи перехода, в которой жизнь действительно начинала напоминать кошмарное сновидение. Ведь, вообще, чем сон отличается от яви? Тем, что явь последовательно развивается изо дня в день, события сегодняшнего дня логично продолжают события вчерашнего. В философской литературе это свойство яви в ее отличие от сна называется "когерентностью". А когда вчера было одно, а сегодня - совсем другое, и связи между ними нет - вот тогда каждое утро и начинаешь думать - это ты проснулся или заснул?
Советские люди, несомненно, мыслят свое существование в Советском Союзе как истинную реальность, а все, что произошло после перестройки - как кошмарный сон, и в тайне думают, что еще возможно пробуждение. Вот что написал Герман Гессе в эпоху, которая была очень схожа с эпохой, пережитой Россией в конце XX века - Германия только что пережила страшную войну, только что перестала быть кайзеровской и впала, вследствие войны и репараций, в страшную нищету: "Настоящим страданием, настоящим адом человеческая жизнь становится только там, где пересекаются две эпохи, две культуры и две религии. Если бы человеку античности пришлось жить в средневековье, он бы, бедняга, в нем задохнулся, как задохнулся бы дикарь в нашей цивилизации. Но есть эпохи, когда целое поколение оказывается между двумя эпохами, между двумя укладами жизни в такой степени, что утрачивает всякую естественность, всякую преемственность в обычаях, всякую защищенность и непорочность!" 195) О том, какое значение имеет переломность эпох в отношении Пелевина, точно сказано Генисом: "Писатель, живущий на сломе эпох, он населяет свои тексты героями, живущими в двух мирах" 196).
Когда одна реальность резко сменяет другую, то вчерашняя явь начинает казаться далеким сном - "Жизнь моя, иль ты приснилась мне?" Философы прошлого писали труды под названием "Диалектика абстрактного и конкретного", "Диалектика божественного и человеческого". Современному философу надо бы написать "Диалектика сна и яви", Пелевин исследует эту диалектику методами беллетристики. В рассказе Пелевина "День бульдозериста" рабочий спокойно работает на атомном заводе, вдруг его ударяет по голове отцепившейся с крюка водородной бомбой - и он вспоминает, что никакой он не рабочий, а внедрившийся на завод американский резидент. А если бы не ударило его - так бы и спился спокойно, никогда не увидев Родину.
А в рассказе "Спи" прямо так и сказано: все люди, все человечество пока занято своими делам - одновременно спит и видит сны, и сны эти смешиваются с реальностью в нерасслаивающийся коктейль. В этом рассказе, вероятно, можно усмотреть влияние Гурджиева - Успенского, много риторических сил потративших на объяснение того, что обычные люди постоянно находятся во сне, а даром проснуться обладают лишь избранные и лишь в результате тяжелых упражнений.
Если возможен выбор не между сном и явью, а между двумя снами, то наше сновидение приближается к совершенству телевидения. Телевидение тем демократичнее и снов, и кинематографа, поскольку оно и является следующей ступенью в развитии виртуальных технологий, что в нем можно переключать каналы. В политике не так - пульт один а избирателей вон сколько. Если бы каждый мог сам себе выбрать, что он хочет смотреть следующие пять лет по телевизору - Путина или Зюганова. Потом бы сравнили, у кого страна погибла, а у кого процвела. Но реальность больше похожа не на телепрограмму, а на сновидение - реальность, как и сон, невозможно переключить.
Телевидение неразрывно связано с политикой и политизированностью, а публичность неодолимо влечет людей; несмотря на низкий престиж профессии публичного политика, эта роль привлекает даже богатых предпринимателей, и одна из главных причин этого влечения - телевидение; борьба за место в публичной политике есть борьба за место на телеэкране.
Телевидение интересно тем, что является легким и широкодоступным средством присниться кому-то. Человек перед телекамерой начинает выкидывать бог знает что, потому что он знает - благодаря телекамере он сам становится сном, а то и кошмаром, он знает, что пригрезится кому-то. Работа депутата парламента, работа по ту сторону телеэкрана обладает какими-то степенями защищенности - если хочешь избавиться от кошмара, надо не видеть сны, а самому кому-то сниться. По мнению Пелевина, большинство сотрудников телевидения сами телевизор не смотрят.
Памятуя о вышеописанном способе борьбы с ночными кошмарами, мы стремимся к телекамерам, - а они стремятся к нам. Телекамеры наступают на окружающую среду. В любой момент мы можем находиться под их прицелом - может быть, юморное телевидение снимает скрытой камерой, может быть, спецслужбы поглядывают, может быть, в универмаге следят, чтобы ты не украл товары, может быть, со спутника... Человечество начинает вести себя соответственно: оно все время думает о том, что, может быть, в этот момент его снимают. И скольким миллионам спящих ты приснишься сегодня ночью? Человек уже не живет, на самом деле - он играет перед объективом. Как и положено персонажам фильмов на белом полотне, мы становимся плоскими. Мы уже думаем не о том, какие мы есть, а о том, как мы выглядим, какими покажемся, какими привидимся.
Вслед за телевидением цивилизация породила Интернет и весь блеск компьютерных виртуальных технологий. С ними уже не нужны прототипы, реальность может быть построена такая, какая тебе нужно, с самым широким выбором вариантов. Можно сказать, что телевидение является переходной формой от кинематографа к Интернету, и так называемое "восприятие реальной действительности" - оказывается лишь одной из ступеней в этой эволюции. С телевидением человек и так живет Достаточно часов своей жизни, жены жалуются: муж приходит домой с работы - и сразу к ящику. А компьютер вообще позволяет человеку жить в мире электронных снов, создать себе оболочку из грез. В такую эпоху Пелевин, исследующий сочетания миров, закономерен, как боевик про Ирак или Косово.
Однако можно ли назвать Пелевина ультрасовременным писателем?
Да, он пишет на очень современную тему. Но пишет так, как писали в старые добрые времена реализма. В его рассказах все логично, все закончено, сюжетные линии не остаются оборванными. Известный московский критик Вячеслав Курицын сказал о Пелевине, что он так выписывает картинку, как будто пишет не роман, а режиссерский сценарий. После чтения Пелевина не остается этих мучительных вопросов "что бы это значило" и "что автор хотел сказать". Добавим к этому, что хотя "миров" в рассказах Пелевина изображено множество, но, в сущности, писатель никогда не путает обычную, "настоящую" реальность с реальностями вторичными, иллюзорными и "иными". Граница между "тем" и "этим" миром всегда остается - даже если она не охраняется и переход ее можно осуществлять беспрепятственно в обе стороны. А это уже вопиющая старомодность, даже замшелость - так называемый "современный" писатель должен на всех углах утверждать, что разницы между сном и явью не существует, что все есть сон, что нет никакой "подлинной" реальности, а есть лишь разные "виртуальные пространства". Для того ведь и появились на свет все технологические чудеса индустрии грез, чтобы окончательно стереть различия, чтобы заморочить сознание. Сознание у персонажей, конечно, морочится, и устоять перед мощью галлюцинаций они не могут, но быть сбитым с панталыку и никогда не иметь этого панталыку - все-таки не одно и то же.
В романах Пелевина так часто встречаются наркотики, что некоторые уже воображают его этаким идеологом психоделической культуры, и телеведущий Соловьев как-то сказал, что нечто кошмарное человек может совершить, "накурившись наркотиков или начитавшись Пелевина"; однако, хотя кокаин встречается у Пелевина на каждой странице, нет автора более трезвого и, соответственно, далекого от истинной наркомании. Наркотики освобождают подсознание от цензуры рассудка и порождают неконтролируемый поток образов причудливый, сумбурный и подводящий к сумеречному состоянию сознания. Если наркотики могут быть источниками гениальных интуиций, то именно благодаря отсутствию сдерживающих механизмов. У Пелевина ни о какой бесконтрольности не может быть речи. Всякий образ у него имеет литературный источник, а всякая связь образов продумана концептуально.
В романе "Generation "П"" Пелевин излагает некую социально-философскую концепцию, оценивающую современный западный мир и происходящую вестернизацию России, при этом излагает он эту концепцию тремя способами, или, если угодно, на трех разных языках: один раз - через события и сюжетные ходы самого романа, имеющие в основе антураж России 90-х; второй раз - на языке абстрактных рассуждений, с помощью вставленной в роман теоретической статьи; наконец, третий раз - на языке псевдодревнего мифа, где те же положения, что в статье были высказаны через теоретические категории, излагаются как сюжеты из жизни языческих богов. Для того чтобы причаститься этому мифу, герой романа принимает наркотик. Однако когда наркотические грезы лишь еще раз излагают социально-философскую концепцию, становится очевидным, что боги и драконы этих грез - лишь рассудочно придуманные аллегории, а в лучшем случае - чисто литературные образы. Когда наркотик используется только для того, что бы попасть в мир аллегорий, т. е. чтобы дать писателю возможность изложить свою концепцию особым символическим языком, то совершенно очевидно, что в этом наркотике нет ничего наркотического, это не наркотик, а литературный прием. С помощью наркотиков, сумасшествия и иных якобы психоделических приемов персонажи сменяют образно-символические системы, но не достигают никаких "измененных" состояний сознания, ибо никогда ни автору, ни персонажам не изменяет ясность ума: всегда, читая Пелевина, мы ощущаем рядом с собой четко действующий, манипулирующий смыслами рассудок, который нанизывает на логичные и продуманные схемы притчи, аллегории и якобы галлюцинаторные образы. Журналист Антон Долин отмечает, что романы Пелевина написаны "с математической точностью", а другой журналист, Михаил Новиков, наблюдая поведение писателя, приходит к парадоксальному выводу: "Вне зависимости от того, какую степень безудержности он изображает, этот человек любит контролировать ситуацию вокруг себя". Так и Дон Хуан у Кастанеды требует от учеников трезвого контроля над сновидениями.
Эта "трезвость" Пелевина заставляет вспомнить "онейронавтику" процветающую в рамках трансперсональной психологии практику "осознанных сновидений", развитие в людях способности просыпаться внутри сна, вопреки данным психологии о том, что сновидения принципиально арефлексивны. Что же касается литературы, то сочетание галлюцинаций, снов и трезвого рассудка чрезвычайно роднит Пелевина с Гессе - вообще, надо заметить, что композиция последних романов Пелевина немного напоминает произведения Гессе, особенно "Степного волка". И там и здесь сюжет, а также идущее по его ходу изложение авторской концепции все время переходит из одного дискурса в другой, читатель вместе с персонажем путешествует по виртуальным мирам и даже по разным речевым стилям. В романах - и Гессе, и Пелевина - встречаются вставные трактаты, как бы случайные, но на самом деле концептуально ангажированные монологи второстепенных персонажей, героям снятся сны, их посещают видения, они попадают в специально организованные некими магами виртуальности - в "Степном волке" жизнь героя объясняется и истолковывается ему в специально устроенном магом - саксофонистом Пабло магическом театре, а в "Чапаеве и Пустоте" ставший божеством барон Унгерн специально водит главного героя по "параллельным мирам" для объяснения "иллюзорности всего". Самое же главное, что роднит Пелевина с Гессе - это то, что хотя в формально-композиционном отношении сюжеты их романов строятся на бреде, наркотиках и измененных состояниях сознания, но, по сути, нигде нет никаких измененных состояний сознания, никакого бреда, некой свойственной сновидениям и наркотическим галлюцинациям сумеречности восприятия. Герой в этих виртуальных путешествиях, может, иногда и теряется, автор - никогда. Через сны, через видения, через вставные трактаты авторы продолжают вести доказательства своей идеи, вести рассудочно и продуманно. Если герой засыпает - то во сне он продолжает вести те же дискуссии, каким предавался и наяву, и странные персонажи, являющиеся ему во снах и видениях, несут абсолютно выверенные и относящиеся к делу сообщения. И "Степной волк", и последние романы Пелевина часто выглядят как изложения теоретических концепций, лишь внешне, для разнообразия "оркестрованные" психоделическим антуражем. Поневоле хочется повторить об этих "грезах" то, что в свое время написал русский философ Лапшин, не веривший ни в сны, ни в интуицию: "Мистические писатели - Кардан, Бурдах, Сковорода - склонны видеть в сновидных грезах творческие откровения высшего порядка. Между тем то, что они приводят в виде образчиков подобных откровений, или не нуждается в мистическом объяснении, или вовсе не есть ценное изобретение"197). В отношении к сновидениям и видениям Пелевин и Гессе, несомненно, являются преемниками литературы романтизма, где сновидения тоже выполняют не психоаналитическую функцию, но бывают расчетливо сконструированными из аллегорий, символов и эзотерических намеков. Романтизм же заимствовал такое отношение к сновидениям из народного фольклора: и в сказках, и в эпосе сны, как бы они не были внешне темны и запутаны, в конечном итоге всегда оказываются информативными или предсказательными.
Другой момент родства Гессе и Пелевина (особенно это верно для "Чапаева и Пустоты") можно было бы назвать концепцией ученичества. Герои этих писателей ищут свой путь, свое Я, и где-то рядом и над ними существуют мудрые и могущественные маги-учителя, которые знают истину, знают сущность личности главного героя, и по мере возможности, исходя из этих знаний, пытаются главного героя направить. У Гессе в "Паломничестве в страну востока" роль этих учителей выполняют могущественное руководство Ордена паломников, у которых имеется даже личное дело на главного героя, в "Степном волке" есть маг-саксофонист Пабло, который пишет трактат о личности главного героя и пытается научить его жить с помощью "магического театра", в "Чапаеве и Пустоте" ученика-Пустоту пытается наставлять "великий мистик" Чапаев, иногда призывающий на помощь своего бывшего командира, ныне повышенного до бога войны барона Унгерна, в "Generation "П"" таких старших товарищей явно нет, но тем не менее герою часто приходится сталкиваться с теми, кто знает тайную сторону всего происходящего и, соответственно, пытается наставлять его - будь это являющийся в грезах древнешумерский дракон или тайные руководители таинственного Межбанковского комитета.
Но необходимо назвать еще один, третий, коренящийся в социальном контексте источник пелевинской темы. Кроме связанной с развитием виртуальных технологий общецивилизационной ситуации и кроме специфики переходного периода российской истории важна еще тема специфической виртуальности тоталитарного режима, т. е. той "второй" реальности, которую пыталась создавать тоталитарная пропаганда, придававшая, ввиду данной задачи, большое значение реализму стиля. В русской литературе до Пелевина на этой стороне тоталитаризма акцентировалось внимание в романе Нарокова "Мнимые величины", само название которого подчеркивает, что речь идет о виртуальности. Нароков еще не знал слова "виртуальный", но его роман, без сомнения, сыграл роль одной из многих причин, почему это понятие обрело в современной России страшную популярность. В своем романе Нароков проповедует теорию, согласно которой Советская власть вся держалась на обмане и создании обманных образов, а ее главная цель была - побуждение граждан ко лжи и к соучастию в производстве иллюзорных "мнимых величин". Конечно, в мировой литературе тему "тоталитарной виртуальности" застолбил не Нароков, а Оруэлл, придумавший Министерство правды, способное манипулировать не только человеческим мышлением, но и исторической памятью. Как отметил Александр Генис, "Сила советского государства выражается вовсе не в могуществе его зловещего военно-промышленного комплекса, а в способности материализовывать свои фантомы"198).
Известность Пелевину принесла, кажется, самая "оруэлловская" его повесть - "Омон Ра", ее сюжетная основа заключалась в том, что у СССР нет никакой космической программы, а все, что советские люди видят про космос по телевидению, есть лишь ее имитация. Это совершенно особая тема, которую, учитывая сколь быстро развивается современный мир, вполне можно назвать архаичной тоталитарной виртуальностью. В Советском Союзе не были распространены компьютеры, наркотики также не были популярны, но была специфическая виртуальность - пропаганда и агитация. Понимать сей двойной термин надо в предельно широком смысле, все государство и весь народ был огромным органом пропаганды, пытавшимся изобразить нечто для иностранцев и одновременно убедить в этом самих себя. Фраза "здесь ходят иностранные туристы" совершенно преобразовывала участок русской жизни, убивая в ней всякую естественность и включая за ее кулисами специальные сценические машины. Работать - более или менее хорошо - могла вся страна, но приглядную внешность государство могло обеспечить лишь на немногих ключевых участках, на которые оно концентрировало неимоверные и слабо оправдывающиеся усилия. Хорошо выглядеть могли лишь один город в союзной республике, лишь одна улица в райцентре.
Народное сознание в СССР твердо усвоило не вполне сформулированную истину - что вся могучая и составляющая чуть ли не сущность государства система секретности была призвана охранять не расположение войск, не военную тайну, а некие пороки, которые стыдно показывать. Важнейшей функцией советского государства было поляризация жизни по критерию зрелищности. На первый план (кинематографический термин) выдвигалась показуха, специально обработанные, искаженные и "иллюзионированные" фрагменты жизни, за кулисы отодвигалась стыдная и не смотрящаяся сырая реальность. Проблема зрелищности на русской почве всегда была связана с проблемой стыда. Описания фрейдистских защитных механизмов психики применимы к способам советской пропаганды. Жизнь при социализме должна выглядеть раем, а, как написано в уже упомянутом романе Ануфриева и Пепперштейна: "Мероприятия в Раю, как правило, представляют собой нечто среднее между парадом и экспедицией. Ведь здесь Парадиз, где все существует приподнято, парадно, демонстративно, в вечном празднике, постоянно прихорашиваясь перед Верховным Божеством, красуясь и показывая себя с лучшей стороны. При том, что худшая (и вообще, какая-либо еще) сторона отсутствует" 199).
Бердяевская мысль о том, что русский народ не знает средней линии культуры и мечется между святостью и свинством, вошла в знаменательный резонанс с ленинским афоризмом о кино как важнейшим из искусств. Кинокамера стала средством, выбирающим святость из свинства. Советское кино оказалось уже не ожившей картиной, а ожившей иконой.
Понятие "образцовых" заведений - образцовых войсковых частей, образцовых тюрем, образцовых предприятий и т. д. - первоначально имело методологическое значение, как пример для подражания в данной отрасли, но затем приобрело совсем другой смысл - как демонстрационные образцы, как выставочные экземпляры, как то, чей образ-образец не стыдно показывать.
Сказать, что русская культура естественно зрелищна, также не верно, как и сказать обратное - что она равнодушна к зрелищности. Скорее, она озабочена своей зрелищностью, для нее зрелищность является проблемой. Экономические и военные структуры Запада всегда казались недосягаемыми для России именно тем, что они не только выполняли свои функции, но еще при этом умудрялись хорошо выглядеть.
В советских, а теперь и в российских вооруженных силах существует странное понятие "показушных" соединений. Некоторые элитные дивизии ("Кантемировская", "Таманская" и др.) созданы не только для несения воинской службы, но и для создания зрелища - "для показухи". Они нужны для того, чтобы их "показывали", к их боевым функциям относится хорошо выглядеть. К ним прилетают высокие комиссий, их показывают иностранным военным делегациям, туда пускают журналистов и водят экскурсии допризывной молодежи. Там, как утверждают военные анекдоты, листья деревьев красят зеленой краской, а колеса автомобилей - гуталином. Но вот странность: те инвестиции, которые вкладываются во внешний вид - они же, неким естественным образом, превращают эти дивизии в самые боеспособные соединения российской армии. Не в том ли дело, что слово "вид" - буквальный перевод греческого слова "идея", и забота о виде дивизии - это попытка привести ее в соответствие самой идее воинского соединения, к "вседивизионности"?
К поднятой в "Омон Ра" теме тотальной имитирующей пропаганды Пелевин возвращается в романе "Generation "П"", но с одной существенной поправкой, и поправка эта вызвана к жизни не только творческой эволюцией автора, но самим ходом истории, распадом СССР. После крушения тоталитаризма средства имитации перестают быть послушными орудиями диктатуры, но не исчезают, а приобретают автономное существование. Главный герой романа, клипмейкер Татарский, не может не предположить, что управляющие государством "средства электронной коммуникации" все же являются орудием некой тайной диктатуры, но, в конце концов, убеждается, что нет диктатуры более могущественной, чем диктатура самой виртуальности.
Выраженная во вставном трактате философская идея романа заключается в том, что поскольку телевидение делают люди, а сознание людей формируется телевидением, то, таким образом, суть современной социальности заключается в самодостаточном, закольцованном существовании телевизионного изображения. В современном мире нет человека, человек редуцируется к телевизионному изображению, которого - по сути, в конечном итоге - тоже нет, поскольку оно лишь изображает, копирует реальность, а реальности нет. Начало этой идеи положено в рассказе "Папахи на башнях", в котором чеченские террористы во главе с Басаевым захватывают московский Кремль. Развращенная телевидением Москва превращает эту боевую операцию в грандиозное телевизионное шоу, известные эстрадные звезды сами приходят в заложники, ибо террористы обеспечивают им необходимый для дорогостоящей рекламы видеоряд. Загнанный в угол Басаев с немногочисленными оставшимися верными сторонниками начинают выглядеть как кусок подлинной реальности, окруженный со всех сторон виртуальными сущностями. Окончания этой тенденции мы видим в "Generation "П"", где "подлинная", т. е. существующая не для видимости реальность исчезает полностью - не остается даже последних кусков, и где из виртуальной реальности исчезают живые люди - остаются лишь изображения. "На самом деле" не существует ни Ельцина, ни Березовского, ни Басаева.
Самое интересное, что машины по производству виртуальности действительно выполняют реальные функции - артисты, пришедшие изображать заложников для рекламных клипов, действительно являются заложниками, а виртуальный, созданный компьютером Ельцин действительно управляет Россией во всяком случае, делает это не в меньшей степени, чем делал бы живой Ельцин, ведь решения все равно принимал "Межбанковский комитет". Это тема миллениума, тема перехода века. Если конец XX века ознаменовался осознанием того, что возможности и вариативность виртуальной реальности беспредельны, но лишь в пределах самой виртуальной реальности, то следующий шаг - передача виртуальным мирам все более важных социальных и производственных функций. В более просто устроенных обществах существовало четкое разделение на зрелища, которые ничего не могли сделать реального, а только "делали вид", и производства, которые работали, не заботясь о внешнем эффекте. Обслуживали две эти разновидности систем два вида техники. Одни машины убирают урожай, другие - назовем их закулисными - обеспечивают иллюзию уборки урожая на сцене, передвигают по бутафорскому полю бутафорский комбайн. В наше время все более часты комплексные системы, являющиеся одновременно и производствами, и зрелищами. Они дают не только утилитарный, но и эстетический эффект, они не только производят, но и так искажают процесс производства, чтобы он внешне соответствовал своему эстетическому идеалу. Мощь этих закулисных сценических машин даже превосходит силу обычного производства. Ведь генераторы комплексных зрелищ должны выполнять обычные производственные задачи, а сверх этого, еще на остаточных мощностях создавать зрелище. Так, по мнению Бенно Хюбнера, современные войны не только решают некие политико-экономические задачи, но еще и позволяют современному западному человеку преодолеть скуку, борьба с которой вообще является главной антропологической проблемой. "Освещаемая телевидением война в Персидском заливе была рентабельна не только экономически для нефтяного бизнеса, но и эстетически - для многих миллионов людей, как, впрочем, и для пилотов США, задействованных в абстрактной, чистой, без грязи и пыли, в известном смысле бестелесной аппаратной войне; они сидели в своих кабинах как дети за игровыми автоматами" 200).
Герои Пелевина пытаются разобраться в этих машинах, Петр Пустота, перескочив из одного мира-видения в другой, восклицает: "Мне показалось, что вот-вот я пойму что-то очень важное, что вот-вот станут видны спрятанные за покровом реальности рычаги и тяги, которые приводят в движение все вокруг" 201). Автор, в отличие от героя, кажется, действительно смог взглянуть на эти "спрятанные тяги" и даже кое-что поведал читателю об их устройстве. Но, тем не менее - и это самое важное - ни автор, ни персонажи не живут со "снами наяву" запанибрата. Подоплека всех Пелевинских произведений в той или иной степени - это удивление и ужас так называемых "нормальных" людей перед фокусами, которые выкидывают с ними техники совмещения миров. Это не писатель эпохи виртуальных технологий, это писатель предыдущий эпохи, оказавшийся в эпохе новой. Его персонажи только-только входят в мир кажимостей и только-только начинают знакомиться с его чудесными возможностями. Читатель делает с автором лишь ознакомительную экскурсию в этот мир. Если бы не это удивление, если бы не чувство новизны чудес Пелевин не был бы столь читабельным и популярным. Окончательный диагноз, который мы должны поставить человеку, чьи книги захватили лучшие полки в магазинах, будет следующим. Это классический, несколько старомодный писатель, находящийся в страшном удивлении перед грядущей эпохой виртуальных миров и галюциногенных технологий.
Глава 5
Фантастика и политика
О криптоисторическом мышлении
Наука, философия и иные формы культуры создают системы понятий, призванные обобщать, интерпретировать и дешифровывать окружающий мир. Фантасты предпочитают создавать альтернативные миры, равноправные нашему, и поэтому они бывают склонны гипостазировать, т.е. превращать в вещи и существа те дешифровочные символы, которые были разработаны вне фантастики. Из этого вытекает, что те понятия и символы, которые были выработаны для обобщения окружающего мира, в пространстве фантастики могут превратиться в некие магические сущности, управляющие этим миром. Вообще, для фантастической литературы крайне характерна вера в компактные "ключевые" предметные области, которые управляют всем. В бытие должно быть некое скрытое "ядро", доступ к которому обеспечивает власть над миром. То есть для фантастики вполне типичны представления о неких встроенных в нашу Вселенную "системах управления". Разумеется, повествование о таких "управляющих", "ключевых" реальностях просто интересно для читателей ввиду их значительности. Но, кроме того, как следует из вышесказанного, вера в такого рода реальности вытекает из сути фантастики как особого метода познания мира.
Применительно к социально-политической истории вера в существование таких скрытых систем управления проявляется как представление о тайных сверхъестественных силах, стоящих за кулисами исторических событий. В последнее время в литературной критике такого рода представления стали называть "криптоисторией" (термин введен Г. X. Олди). О том, что такое "криптоистория", вполне выразительно сказал Владимир Березин: "...история в утопиях течет внешне привычным образом, но только шестеренки, обеспечивающие это движение, иные, тайные - Распутин убит тайной ламаистской группой, предотвращающей мир с кайзеровской Германией, а Отечественная война выиграна благодаря вмешательству героев русских сказок"202).
Среди современных российских фантастов к "криптоисторическим" чаще всего относят Михаила Звягинцева, Андрея Валентинова, Михаила Успенского и Андрея Лазарчука. Например, в эпопее Звягинцева "Одиссей покидает Итаку" история России предстает как результат тайного противоборства двух инопланетных цивилизаций. А в романе в принципе далекого от исторической проблематики Сергея Лукьяненко "Сумеречный дозор" можно узнать, что русскую революцию разработали скрывающиеся от людей Светлые маги, а построение коммунизма на базе СССР они же планировали осуществить путем подмешивания в хлеб зелья, делающего людей высокоморальными.
Не менее интересна версия русской истории в романе Успенского и Лазарчука "Гиперборейская чума". По сюжету романа в руки группы русских дворян в конце XIX века попадает что-то вроде машины времени. Узнав с помощью нее, что впереди - революция, и их ничего хорошего не ждет, люди эти решают эвакуироваться в далекое прошлое, за десятки тысяч лет до начала человеческой цивилизации, где основывают свое государство - Гиперборею. Впрочем, идиллия в этом прошлом не получилась, в Гипербореи начались войны, эвакуированные раскололись на два лагеря, и все эти события остались в памяти человечества в качестве мифов о богах, в частности в виде древнегерманского мифа о борьбе Асов и Ванов. Войны, ведущиеся древними богами, требовали огромных материальных ресурсов, а откуда их взять? Разумеется, похитить у современного цивилизованного человечества. И вот в Советском Союзе на протяжении почти всей его истории действуют агенты Асгарда (Асгард - город, в котором живут боги "асы", один из враждующих в далеком прошлом лагерей). Эти агенты похищают и отправляют в Гиперборею и людей, и материальные ценности, вплоть до танков и пушек. Таким образом, писателями-фантастами найдена разгадка советской истории. В Советском Союзе были бедность и неустройство именно потому, что, во-первых, огромное количество материальных ценностей похищалось и отправлялось к черту на кулички, во-вторых, для того, чтобы покрыть это глобальное воровство, агенты Асгарда насаждали в стране тотальный бардак (в бардаке легко скрывать пропажи похищенного), а в-третьих, они же пресекали в СССР развитие самых передовых наук, начиная с кибернетики, поскольку их развитие привело бы к тотальному электронному контролю государства над обществом, а в таких условиях агенты не смогли бы действовать. Итак, есть некая таинственная группа агентов, она охраняет таинственную дверь в Гиперборею, и обо всем этом знают лишь немногие посвященные, и лишь они понимают, почему в СССР все так нехорошо.
Делая все необходимые оговорки и понимая, что любой фантастический роман - в первую голову лишь развлекательное чтиво, следует все же признать - в подобной "философии истории" воплотился вполне определенный тип исторического мышления. Россия разорена оттого, что огромное количество материальных и людских ресурсов было украдено темными силами. Причину российского разорения знают лишь те немногие, кто был осведомлен о тайной деятельности этих темных сил. Следовательно, публицисты зря переводили бумагу на изучение "измов", вся общественная мысль ничего не стоит, если она не стала причастной Сакральной Осведомленности. Таким образом, бессмысленной оказывается деятельность экономистов с их статистикой, социологов с их теориями, историков с их архивами - все эти специалисты обобщают второстепенные факты и не знают главного. Статистические таблицы не содержат Тайны. А Тайна хранится за завесой, куда доступ разрешен лишь трем категориям лиц: Посвященным (с большой буквы), высшим чинам КГБ и начитавшимся Стругацких и Кастанеды фантастам. Объяснение российской истории начинает напоминать сказку про Буратино - суть ее сюжета кроется в тайне секретной Двери, что находится в каморке у шарманщика Карло и о которой знают лишь "карабасы", принадлежащие к сообществам осведомленных. Впрочем, такие сообщества - это тоже разновидность "тайной ключевой реальности".
Конечно, "магическая" или "криптоисторическая" парадигма проявляется в дискуссиях об истории и политике далеко и за пределами фантастики. Она может, например, принять форму снобизма отставных разведчиков в отношении штатских ученых и философов. Что эти "шпаки" могут сказать интересное, они ведь не знают наших тайн! Анализу социологов и историков противопоставляется осведомленность и посвященность. С точки зрения социальной философии, такие романы, как "Одиссей покидает Итаку" или "Гиперборейская чума", - это победа дискурса осведомленности над дискурсом анализа: чтобы понять исторические события в России, не важен никакой социологический анализ многих тенденций и фактов, надо лишь с таинственным видом узнать некую страшную тайну, и болван, который посвящен в эту тайну, будет лучшим социологом, чем Дюркгейм и Макс Вебер вместе взятые. Кстати, в "Гиперборейской чуме" главного противника "Асгарда" почему-то зовут именно Максимом Вебером. Это некий "шведский инженер-электрик" (хорошо еще, не назвали его прямо "немецким историком"), ставший сотрудником КГБ и разоблачивший (правда, без особых последствий) всю антигосударственную деятельность Асгарда. Но это совершенно ложная аллюзия: Макс Вебер никогда не выявлял концентрированные компактные заговоры, а обобщал рассеянные факты.
В этом противопоставлении компактности и рассеяния - главная причина, почему оккультисты и фантасты находятся в оппозиции к науке и философии причем, Истина и Тайна истории некий компактный предметный регион, который можно подсмотреть и засекретить, оградив стенами эзотеризма, или эта тайна рассеяна в миллионах фактов и подробностей, которые можно обобщать до бесконечности?
Впрочем, согласимся с тем, что для того, чтобы понимать общество и историю, надо иметь в руках нечто компактное. Вопрос в том, какой природы будет эта компактность: компактность концепции, обобщающей разрозненные социальные факты, или компактность факта, признанного ключевым?
Добавим аргумент сторонникам "осведомленности": никто не осмелится утверждать, что все великие социологи и социальные философы, все Карлы Марксы, Максы Веберы и Толкоты Парсонсы дали нам в руки теории, которые позволяют понимать и предвидеть общественное развитие. И это закономерно: ведь в реальной действительности факты существуют в рассеянном виде, и их концентрация в социальных теориях и категориях будет неизбежно их искажением, сделанным для нужд слабого разума, неспособного оперировать разрозненными сведениями. Сомнительный капитал социологии не идет ни в какое сравнение с блеском Буратино, который в школе не учился, азбуку продал и потому никаких "фактов" не знает и знать не хочет, но зато он знает один, главный, золотисто-ключевой факт - тот, что находится в каморке у папы Карло за нарисованным на холсте очагом.
Слабость науки всегда оказывается капиталом в руках криптоисториков. Можно вполне согласиться с мнением Андрея Шмалько, утверждающего, что неизвестные, малоизученные либо недостоверные зоны истории являются наиболее благодатной почвой для криптоисторической фантастики. Поскольку последние минуты жизни комдива Чапаева достоверно не отслежены, то в принципе можно предположить, что он не утонул в Урале, а выжил и уехал во Внутреннюю Монголию, как это утверждается в романе Пелевина "Чапаев и Пустота" 203). Но нужно осознать, что криптоисторики говорят не просто о тайных фактах, а о "тайных пружинах" событий. В обычных - не фантастических исторических романах, очень часто придумываются события, которых не было, но которые могли бы быть. Но криптоисторики - даже когда действуют в указанной Валентиновым области неизвестного - не просто додумывают неизвестные факты, а додумывают их более значимыми и влиятельными, чем они могли бы быть в принципе. В криптоистории даже нефантастические факты оказываются фантастически значительными.
Всякое оккультное или теософское истолкование истории, любые разновидности "теории заговоров", всякое преклонение перед могуществом тайных обществ или спецслужб, полагаемых главными двигателями истории, всякая привязка истории к астрологии неизбежно находится в оппозиции к "обычным" социальным наукам, поскольку они исходят из совершенно несовместимых методов истолкования исторических процессов. Говоря это, мы имеем в виду вовсе не ту несовместимость, о которой говорили в XIX веке, когда рассуждали о несовместимости научного и религиозного подходов к истории. Тогда речь шла о несовместимых содержательных предпосылках: одни говорили о божественных влияниях, другие - о влиянии экономических факторов. Мы говорим совсем о другом, более формальном и в то же время - более радикальном различии. Вкратце суть этого различия заключается в следующем: криптоисторический взгляд на историю есть дискурс осведомленности, в то время как социология - дискурс анализа. Одни пытаются обобщать реальность, у которой, говоря словами Гете, нет ни ядра ни оболочки, другие - знают Ядро и могут со спокойной совестью игнорировать оболочку. О том, насколько распространены в современной социальной мысли такого рода криптоисторические концепции, может свидетельствовать нижеследующий критический пассаж, направленный Славоем Жижеком против современной западной леволиберальной мысли: "Если традиционные культурологические исследования критикуют капитализм, то делают они это в соответствии с типичными кодами голливудской паранойи: враг - это "система", скрытая организация, антидемократический заговор, а не просто капитализм и государственные аппараты. Проблема этой критической установки не только в том, что она подменяет конкретный социальный анализ борьбой с абстрактными паранойальными фантазиями, а в том, что - в совершенно паранойяльной манере - она без необходимости удваивает социальную реальность, как если бы за "видимыми" капиталистическими и государственными органами стояла тайная Организация. Нужно признать, что нет никакой необходимости в существовании "организации в организации", заговор уже присутствует в самой "видимой" организации, в капиталистической системе, в том, как функционируют политическое пространство и государственные аппараты" 204).
Вполне возможна и религиозная философия на почве дискурса анализа. Такова, например, историософия Бердяева. Бердяев признает наличие в истории мистической тайны, но подойти к этой тайне он считает возможным лишь исходя из исторических фактов, и в смысле опоры на факты Бердяев ничем не отличается от "светского" социолога. Бердяев, писавший о религиозном смысле либерализма и метафизическом смысле коммунизма, очень бы удивился, если бы ему сказали, что изыскиваемый им исторический ноумен весь без остатка заключается в нескольких розенкрейцеровских обрядах да еще в нескольких проведенных чекистами тайных операциях. "У ноумена, - сказал бы философ нет конкретного места, его надо уметь увидеть сквозь феномены, то есть через известные исторические события". Так что, повторим, борьба социологии с оккультизмом, истории с криптоисторией - это вовсе не борьба материализма с религией, а борьба обобщающего разума с концепцией, в соответствии с которой имеются компактные ключевые реальности, и с помощью них историей можно управлять, как кораблем с помощью штурвала. Дискурс осведомленности считает общество уже обработанным некой разумной силой так, что в нем, как в рукотворной машине, выработались управляющие подсистемы, в то время как дискурс анализа считает общество феноменом, более близким к природе и в историческом масштабе неуправляемым.
Вот другой пример этого разведывательно-магического презрения к "обычным" историкам, взятым из еще одного фантастического произведения романа Сергея Лукьяненко "Ночной дозор". Роман этот объединяет две силы, управляющие историей согласно современной мифологии - спецслужбы и магов - в образе магической спецслужбы, так называемого "Ночного дозора", службы безопасности светлых магов в их борьбе с силами тьмы. Итак, герой идет по офису "Ночного дозора" и смотрит на хранящиеся там книги: "Да если бы эти книги увидел историк, нормальный историк, а не спекулянт от истории... Никогда их им не увидеть. В некоторых книгах слишком много правды. В других - слишком мало лжи. Людям это читать не стоит, причем для их же собственного спокойствия. Пусть живут с той историей, к которой привыкли".
Итак, с одной стороны, историки тщетно стремятся достичь идеала истины, а с другой стороны, творцы современных мифов говорят, что есть таинственные книги, где истина уже есть в готовом виде. Историки бессильны узнать Правду об Истории - и это потому, что она от них сокрыта. У магов есть книги, где эта Правда уже содержится в готовом виде, надо лишь проникнуть в секретное книгохранилище и ее прочесть. Это все тот же снобизм чекистов: гражданские историки ничего не знают об истории,, поскольку им не доступны наши архивы, где содержатся такие тайны, что им и не снились.
Писатель, придерживающийся криптоисторической парадигмы, оставляет за скобками все проблемы, относящиеся к сложности реконструкции исторического прошлого; все сложности, связанные с тем, что факты истории приходится собирать по крохам; что, наконец, даже тогда, когда факты достоверно установлены, их интерпретация, понимание движущих сил исторических процессов все равно остается предметов запутанных теоретических разногласий, и у двух историков часто есть три интерпретации одного и того же события - даже если эти историки не расходятся в описании его фактической стороны; впрочем, описание зависит от интерпретации, а та от описания, и это замкнутый порочный круг, неразрешимая герменевтическая проблема. Носителям криптоисторического мышления не приходит в голову вопрос, как написаны "тайные книги истины". Ведь и летописцы тайных обществ подвержены герменевтическим затруднениям не в меньшей, а то и в большей степени, чем обычные историки - хотя бы по той причине, что, смеем думать, эти летописцы самодовольны и не бывают в курсе последних исторических дискуссий.
Чем, собственно, книги магических "дозоров" будут отличаться от обычных исторических книг, в которых "слишком мало правды"? Да тем, что в них будет привлечена еще одна группа фактов. Но здесь нет ничего особенного, и эзотерическим летописям суждено затеряться в исторической литературе. Ведь исторические школы и концепции тем и отличаются между собой, что в разных школах на первый план выдвигаются разные группы фактов (соответственно, другие группы фактов задвигаются на второй план, а то и вовсе игнорируются). Конечно, "маги" возразят, что их факты - очень важные (чекисты тоже думают, что история творится их спецоперациями). Но при всем уважении к чудесам и спецоперациям: мало быть магом или чекистом, чтобы понимать истинное влияние собственных поступков на исторические процессы. Здесь нужна социальная философия, и ее не могут заменить даже предсказатели, поскольку предсказатели с их магическими кристаллами могут увидеть лишь конкретное событие, а реальность состоит из бесконечного числа событий, их подробностей и граней. Эти подробности с грехом пополам пытается интерпретировать философия, ее невозможно сымитировать и нечем заменить. Есть мнение, что исторические события предопределены фатально, и отдельные "спецоперации", по большому счету, не могут повлиять на их исход; возможны ситуации, когда "спецоперация" имеет непредвиденные отдаленные последствия, которые могут иметь результат, обратный намерениям инициаторов операции. Можно возвести на престол прогрессивного и либерального государя, - но он может отойти от своих принципов под давлением объективных обстоятельств. Но это еще простой пример; а как быть с оценкой политики, с оценкой эпохи, у которой тысяча аспектов, и одни вроде бы позитивные, другие - негативные, а третьи - еще надо поспорить? Здесь не поможет ни магия, ни навыки Штирлица, ни доступ в секретные архивы. Между нами - здесь ничего не поможет.
Мифологическое мышление, находящее свое характерное выражение в таких романах, как "Гиперборейская чума" и "Ночной дозор", делает наивный методологический ход, напоминающий тот, что в свое время был сделан автором умным и даже изощренным, а именно мистиком и математиком П. Д. Успенским в его книге "Терциум органум". Познакомившись с топологией, с представлениями о четвертом измерении и с тем, какие фантастические перспективы сулят эти представления, Успенский провозгласил: перед нами решение проблемы кантовской вещи в себе! Кант писал, что в восприятии нам даны только вещи для нас, а вещи, как они есть сами по себе, нам недоступны, но так тут все ясно: нам в восприятии даны лишь трехмерные реалии, а "вещи в себе" - это вещи в четырех измерения! То, что вещь в себе, пожалуй, недоступна в принципе и по определению, ему в голову не приходило. Наивное смешение философии с наукой произошло примерно по следующей схеме: вещь в себе вне нашего восприятия, четвертое измерение - тоже вне нашего восприятия, значит, четвертое измерение - это вещь в себе. Тем же самым ходом мысли воспользовалась и наша историческая мифология: историкам недоступна полная истина об истории, историкам недоступны сверхсекретные архивы КГБ, значит, истина содержится в этих архивах.
Заметим, что тот, кто в принципе допускает возможность магической интерпретации истории, в иных обстоятельствах может признать пальму первенства за социологами - все зависит о того, соответствуют ли действительности сообщаемые "магами" оккультные тайны. Если Асгард действительно существовал, то "в нашей истории многое, наконец-то, становится ясно", но если это выдумка писателей - тогда в свои права вступают историки и философы. Если существуют тайные общества и эзотерические тайны - то история подчинена им, ну а "на нет и суда нет". Таков взгляд "умеренных" оккультистов, к коим, пожалуй, стоит зачислить большинство любящих порассуждать об истории и политике обывателей. Но социологический подход не может присудить победу противнику даже гипотетически. Мнение "антимагов" заключается в следующем: в принципиально доступной для историков и социологов форме имеется такое огромное количество информации и информации столь важной, что даже теоретически нельзя представить, что где-то можно скрыть какой-то мелкий фактик, который бы играл руководящую роль в отношении имеющегося у нас массива фактов. Экзотерическая информация всегда важнее эзотерической, поскольку экзотерические факты находятся в большинстве.
С точки зрения методологии познания, отрицание криптоисторического мышления не есть даже отрицание мистики или парапсихологии как таковых, скорее это борьба с однофакторными моделями исторических процессов - и в защиту многофакторных моделей. В новелле Густава Майринка "Действо сверчков" причиной Первой мировой войны объявляется магический обряд, совершенный ненавидящим всех европейцев тибетским колдуном над картой Европы. Допустим, это правда, - но тибетскому проклятию удалось воспользоваться огромным количеством сопутствующих войне условий - от замыслов Германии до предшествующей гонки вооружений, от колониального соперничества держав до социальной обстановки. Даже если среди причин Первой мировой войны числится некий магический обряд - то такой обряд может быть лишь одной из множества других, более материалистических причин.
Почему во Второй мировой войне Советский Союз победил Германию? Потому, что он располагал большим, чем у Германии военно-промышленным потенциалом, потому, что у него была огромная территория, потому, что он смог создать большую по численности и вооружению армию, потому, что на его стороне была коалиция более сильных государств, чем на стороне Германии. Если так можно выразиться, эти общие соображения "исчерпывают вселенную", и непонятно где, в каком уголке мира может найтись тайный фактик, который смог бы объяснить победу в войне глубже, чем эти - пусть и самые общие, но вполне глобальные соображения. Сила и популярность "Ледокола" Суворова - Резуна именно в том, что он постоянно апеллировал именно к таким, общим и глобальным фактам и постоянно не уставал подчеркивать, что там, где речь идет о многолетней подготовке к войне, производимой огромным государством, там никакая частность, магический обряд или "операция спецслужб" уже не имеют значения.
Самую выразительную и яркую критику любых попыток поставить судьбу войны в зависимость от одного компактного факта дал Лев Толстой во вступлении к третьему тому "Войны и мира". Том начинается с того, что Толстой приводит различные частные объяснения вторжения Наполеона в Россию. Констатировав неудовлетворительность их всех Толстой пишет: "Для нас, потомков - не историков, не увлеченных процессом изыскания и потому, с незатемненным здравым смыслом созерцающих событие, причины его представляются в неисчислимом количестве. Чем больше мы углубляемся в изыскании причин, тем больше нам их открывается, и всякая отдельно взятая причина или целый ряд причин представляются нам одинаково справедливыми сами по себе, и одинаково ложными по своей ничтожности в сравнении с громадностью события, и одинаково ложными по недействительности своей (без участия других совпавших причин) произвести совершившееся событие". Теоретически можно предположить, что Толстой признает среди причин начала войны 1812 года совершенный кем-то магический обряд или надетое волшебное кольцо. Но и эти фантастические факты будут лишь ничтожными штрихами в громадном комплексе причин войны, неохватность которого заставили Толстого сказать, что всякое событие "находится в связи с общим ходом истории и определено предвечно". В литературном произведении утверждение, что на войне использовалась магия, будет, если так можно выразиться, произволом первой степени, допустимым с точки зрения социально-философской. Но утверждение, что и начало, и исход войны зависели только от магического обряда, станет допущением куда более произвольным.
Можно ли представить себе, чтобы какие-то рассекреченные архивы опровергли бы теорию Маркса? Фантастам можно предложить измыслить любой секретный документ, который бы дискредитировал марксизм - они не справятся. Как можно опровергнуть развитие производительных сил? В каком тайном архиве будет написано, что его не было? Кто бы ни стоял за спинами политиков и за кулисами войн, феодализм остается феодализмом, капитализм - капитализмом, а первоначальное накопление - первоначальным накоплением. Марксизм был поколеблен ходом истории и методологической критикой противников, но отнюдь не разоблачениями скрывавшихся кем-то тайн.
В "Собачьем сердце" Булгакова есть известный монолог профессора Преображенского о разрухе. То, что трамваи не ходят, а электричество отключают, профессору объясняют универсальным словом "разруха". "Что это за разруха, ведьма, старуха с клюкой?" - вопрошает профессор и далее говорит о том, что разруха - это не нечто отдельное, с чем можно бороться, а просто состояние, когда каждый из членов общества перестает выполнять свои обязанности. Этот монолог - пример того, как аналитическое мышление отбивается от наступающего на него дискурса Осведомленности, пока еще прикрывающегося маской аналитичности. Пока еще разруха - лишь обобщающее понятие, лишь обозначение сложившегося положения дел, но его используют так, что к нему начинают постепенно относиться как к чему-то, на что можно указать пальцем, что можно увидеть непосредственно, если куда-то попасть. Универсальная объяснительная категория уже приобрела главное свойство, характерное для эзотерической тайны - необходимую компактность, и чтобы Аналитика превратилась в Эзотерику и Криптоисторию, необходимо лишь изменить онтологический статус этой категории - превратить ее в факт, в образ, в "старуху с клюкой". Ну, а поскольку могущество этой категории совершенно исключительно, поскольку она действительно управляет всей ситуацией в обществе - то это, разумеется, уже не просто старуха, а настоящая ведьма, и вокруг нее будет атмосфера магии, тайны и чекистской слежки. Между прочим, незадолго до написания Булгаковым "Собачьего сердца", Маяковский написал "Мистерию-буфф", в которой Разруха действительно появляется как злобный персонаж, как "старуха с клюкой", и появляется, как в античной трагедии, в сопровождении хора. Но "Мистерия-буфф" вся построена на аллегорических и мифологических образах. Может ли мифологический образ быть предметом государственной тайны? Может ли аллегорический образ из притчи трудиться в секретном "секторе F"?
Чем, собственно, недоволен профессор Преображенский? Тем, что все используют слово "разруха", чтобы уйти от ответственности. Ответственности за что? - да за то самое, за что Успенский и Лазарчук возлагают ответственность на "Асгард" - за российское неустройство. Почему с рельс снег не убран? Разруха! Почему парадное заколочено? Разруха! Почему электричество отключили? Разруха, разруха, разруха (через двадцать лет будут говорить: "Война!"). Произнося заклинательное "разруха", все снимают с себя ответственность, отталкивают ее от себя, овнешнивают ее. Будучи отвергнута и оттолкнута всеми, ответственность оказывается сконцентрированной в некой таинственной области, на которой написано "разруха как таковая". Эта область как бы нигде не находится и в тоже время она страшно могущественна. Что еще нужно для эзотеризма? Реальные спецслужбы и гипотетические маги тоже всегда невидимы, они действуют за кулисами истории, и, тем не менее, могущественны они страшно.
Нет нужды напоминать: эти мотивы всегда были подпиткой антисемитизма. Здесь, кроме снятия с себя ответственности, действует другой, более мощный мотив - внутренняя потребность людей представить социальные проблемы решаемыми, причем так, чтобы они решались "ясно как". Когда болезнь рассеяна во всем социальном теле, когда заражены все его члены, когда общественные отношения запутаны и противоречивы - общественная мысль трепещет и скорбит. Но если причины недуга сконцентрированы в некой компактной части общества, которую можно, на крайний случай, выжечь каленым железом - все становится проще и бытие перестает быть страшным и неразрешимым. Кто виноват? Евреи виноваты. Духовными близнецами антисемитизма были и теории, что во всем виноваты иезуиты, и что во всем виноват лично Егор Кузьмич Лигачев, что во всем, как пишет Александр Дугин, виноваты "мондиалисты", что все зло от США, и, наконец, что во всем виноваты агенты Асгарда. "Гиперборейская чума" - это антисемитизм для умеренных" интеллектуалов.
Можно посмотреть на дело и шире. В сущности, конфликт Компактности и Рассеяния затрагивает базисные принципы всей человеческой!) цивилизации. Цивилизация строится на концентрации того, что в природа рассеяно. Атомы металлов смешаны с другими элементами - металлургия извлекает их из руды и концентрирует. В природе растения разных видов растут вперемешку - сельское хозяйство концентрирует полезные злаки одного вида на одном поле. Да, цивилизация стремится к компактности и концентрированности, но лишь стремится, и в эти стремления вкладывается масса усилий. В криптоисторическом мышлении содержится легкая насмешка над всеми этими усилиями. Чего стараться, если есть некое место, где все уже готово. Селекционеры забросили бы все свои аграрные занятия, если бы знали, что в раю уже есть во-от такие груши и без их науки.
В сфере социального познания противостояние Магии и Анализа сегодня стало реальным культурным конфликтом. Есть ученые штатские и светские, т. е. равно далекие и от госбезопасности, и от мистики. Они пытаются собирать рассеянные факты по крупицам, они делают то же, что делают старатели золото рассеяно, его надо мыть, рассчитывать на клады и самородки не рентабельно. Но есть те, кто знает, где лежат клады! Разведчики посвящены в государственные тайны, ну а мистики - для них есть высшая реальность, источник всякой мудрости и всякого знания, и доступна она лишь через мистическую интуицию.
То, что представляется лишь отдаленной мечтой, что в лучшем случае достигается лишь длительными и уходящими в бесконечность усилиями, либо длительным, и, опять же, уходящим в бесконечность развитием - оказывается, все это уже есть в неком месте, причем в готовом виде. "Оно" собственно может быть даже рядом с нами и лишь отгорожено некой стеной. Но есть посвященные - просветленные, они знают способ, с помощью которого можно выйти на связь с высшей реальностью, которая представляется предметом наших самых жарких упований, в которой и истина, и добро, и красота, и все, что хотите.
В заключение темы хотелось бы отметить, что концепция "магической реальности" необходима фантастам еще и для того, чтобы прибегать к приему, излюбленному современными писателями - построению альтернативной истории. Вообще-то, как верно отмечают многие критики, следует отличать альтернативно-историческую и криптоисторическую фантастику. В первом случае фантасты придумывают новые, не бывшие в реальности исторические события, во втором - он придумывает фантастические объяснения уже существовавших исторических событий. Но у обоих этих направлений современной фантастики имеется серьезное методологическое сходство. И "криптоисторики", и "альтернативщики" нуждаются в неких компактных "структурах управления", воздействуя на которые можно изменять ход истории. Криптоисторики сами выдумывают эти магические структуры. Но они нужны и "альтернативщикам". Об этом очень точно пишут Е. И. Петухова и И. В. Чёрный: "В основе романов "альтернативной истории" лежит принцип так называемого контрфактического моделирования. Описываются события, которые могли произойти в прошлом, при условии, что то или иное историческое событие (рождение какого-либо героя, битва, революция и т.п.) не свершилось бы" 205). Если писатель строит условный мир, в котором октябрьской революции не произошло, он, по идее, должен ответить на вопрос, почему ее не произошло. Разумеется, фантаст может и не отвечать на этот вопрос, но для многих фантастов ответ оказывается и художественной, и концептуальной необходимостью. И в этом случае ответ фантаста оказывается с исторической и социально-философской точки зрения осмысленным только в том случае, если изменить ход истории можно с помощью совершения некой сравнительно небольшой поправки к ходу событий. Например: для того, чтобы революции не произошло, достаточно было бы убить Ленина. Намек на такой подход содержится в знаменитом рассказе Пелевина "Прозрачный мир". В этом случае личность Ленина оказывается той "магической", "ключевой" реальностью, которая оказывает влияние на весь ход истории. Если же такой "ключевой реальности" нет, то фантасту приходится изменять всю фактуру исходных обстоятельств, связанных с революцией. Если убить Ленина недостаточно, то надо изменить всю историю России, все ее реальные обстоятельства. В итоге мы даже не можем сказать, что "революция не произошла" - поскольку она не произошла в какой-то другой России, находящейся на какой-то другой планете.
Империи и спецслужбы в психологическом измерении
Современная российская фантастика чрезвычайно политизирована, что проявляется как в построении проектов политического будущего России, так и в создании воображаемых альтернатив ее прошлого. Это обстоятельство уже привело к появлению монографии Леонида Фишмана "Фантастика и гражданское общество", целиком посвященной российской фантастике XX века как разновидности социальной и политической мысли. Фишман отмечает, что фантастика - наиболее идеологизированный и "социологизированный" жанр литературы, более того, по мнению Фишмана "в европейских обществах XX века фантастика фактически стала играть роль, которую ранее играли идеология и утопия" 206).
Анализируя современную фантастику, Фишман приходит к выводу что для нее характерен "в целом антилиберальный консенсус". Действительность как мы ее видим - с крушением Советского Союза и постепенной вестернизацией России наших фантастов не устраивает, и по этому их творчество, по определению Фишмана, носит "реваншистско-ревизионистский характер". Понятие "ревизионизм" в данном случае Фишман истолковывает широко - как стремление ревизовать действительность, а также ее господствующие интерпретации.
В потоке "нелиберальной" фантастики чрезвычайно важное место занимает тема "империи", под которой часто понимают некое оптимальной состояние государства, находящегося в зените могущества и наслаждающегося внутренним порядком. Как пишет о российской "имперской" фантастике Виталий Каплан, "империя необязательно мыслится как некий аппарат насилия - скорее это средство создать единое безопасное пространство, среду для спокойного существования и развития" 207). Появилась целая серия романов, посвященных изображению недемократических империй, причем изображающих их с большей или меньшей симпатией. В среде писателей-фантастов образовалась литературно-философская группа "Бастион", на своих заседаниях и семинарах обсуждающая проблемы империи и традиции, как с точки зрения фантастики, так и в более широком социально-политическом контексте. Фантасты -участники "Бастиона" даже издают сборники публицистики на тему "империи". Один из участников "Бастиона", писатель Эдуард Геворкян говорит об империи, не боясь упреков в наивной идеализации: "Что для нас Империя? Сильное, процветающее, многоконфессиональное и полиэтническое государство. Неукоснительное соблюдение законов для всех без исключения. Равенство прав и возможностей. Свобода личности, кончающаяся там, где начинается свобода другой личности. Большинство уважает права меньшинства, меньшинство уважает и считается с волей большинства. Лояльность определяется не кровью, а служением. Гармоничное сочетание Традиции и Прогресса. Конкордат между человеком и властью" 208).
Впрочем, несмотря на приписываемые империи всевозможные идеальные достоинства, это слово, прежде всего, ассоциируется с могуществом. Империя символ силы, а стремление отождествить себя с "сильной позицией" естественно и для писателя, и для читателя. О спектре мотивов, заставляющих обратиться к образу империи, замечательно сказала Ольга Славникова: "Тоска по империи это не только ностальгия по совку, или жажда сильной руки, или сумма накопившихся обид предельно частного лица, которое все-таки заставили каяться в не им совершенных злодеяниях и платить за не им разворованные международные кредиты. Желание любого нормального гражданина быть частью силы, а не частью слабости, по-человечески понятно, тем более теперь, когда в устах преуспевающего финансиста фраза "А не надо быть слабым" звучит как оправдание любых комбинаций" 209).
Славникова, безусловно, права. По мнению Вячеслава Рыбакова, доминирующим аффектом советской послевоенной фантастики было "ожидание рая" 210). В той степени, в какой вообще правомерно говорить о доминирующих аффектах, для фантастики конца XX - начала XXI веков такой доминантой стало стремление занять "сильную позицию".
Еще одна сила, с которой с удовольствием ассоциируют себя и авторы, и читатели фантастики, является сила спецслужб. Вообще, спецслужбы стали объектом фантастики во многом по коммерческим соображениям. Еще Алексеем Толстым было обнаружено, что замечательный с точки зрения привлечения читательского внимания эффект достигается, если соединять фантастический антураж с коллизиями, заимствованными из остросюжетной - приключенческой или детективной - литературы. Но именно фантастам удалось раскрыть тот богатейший психологический потенциал, который таится в образе "специальной службы". Образы спецслужб и спецагентов обнажают в каждом взрослом большого ребенка. Для доказательства этого стоит обратить внимание на анализ сказочных книг Дж. Ролинг, проведенный Валентином Волчонком 211). Анализируя популярность книг о Гарри Поттере, Волчонок говорит, что творчество Дж. Ролинг эксплуатирует пять главных стереотипов детской психологии:
а) детские страхи (перед темным лесом и т.д.);
б) детские мечты о том, что придет кто-то сильный и накажет несправедливых взрослых;
в) детское желание стать волшебником;
г) веру детей в возможность жить в более интересном мире;
д) стремление каждого ребенка к лидерству.
Задумавшись над этими сформулированными Волчонком пунктами, приходишь к выводу, что все эти детские мечты вполне может выполнять и спецслужба. В фантастическом романе спецслужба связана с областью наших страхов (перед бандитами, вампирами, инопланетянами, наркоторговцами и вообще перед "сумеречной стороной жизни"); спецслужба может быть и мстителем за обиды; она является тем интересным миром, в котором, на зависть живущим в повседневности читателям, обитает герой. И конечно, в образе суперагента есть что-то от лидера и волшебника.
Пожалуй, в наибольшей степени спецслужбы способны на выполнение функции обеспечения "жизни в более интересном мире". С психологической точки зрения переход на работу в спецслужбу обладает всеми признаками "романтики ухода из дома", о которой мы говорили в главке "Тайное богостроительство фэнтези". Фантастика неумолимо свидетельствует, что люди действительно мечтают работать в службах безопасности. В романе Лукьяненко "Императоры иллюзий" герой создает для себя целую Вселенную - только для того, чтобы в ней была могущественная империя, в которой бы была могущественная спецслужба, в которой бы работал главный герой. Книги Макса Фрая посвящены службе главного героя в неком магическом сыске. И так фантасмагорическая аура разведки усиливается в таких книгах специфическими возможностями фантастики. В результате спецслужбы оказываются настоящим "волшебным королевством".
Начать хотя бы с того, что спецслужбы могут заниматься всем, чем хотят. Все другие государственные ведомства привязаны к строго определенному кругу функций, но спецслужбы занимаются безопасностью государства, а государство предельно универсальный институт, оно имеет отношение ко всему, а значит, что и угрозы его безопасности и стабильности могут возникнуть где угодно. Поэтому спецслужбы занимаются всем, и не просто всем, а всем самым интересным, что есть в этом мире. Они опекают магов и экстрасенсов, они держат под контролем самые сногсшибательные научные исследования, они пересчитывают за военными их стратегические планы, проверяя их в более широком политическом, а то и оккультном аспекте, они подглядывают за частной жизнью политиков и правителей - одним словом, они всерьез занимаются всем самым интересным, всем тем, чем хотели бы заниматься обыватели и с чем они могут себе позволить только посудачить за чаем - о судьбах мира, о планах грядущей военной кампании, об инопланетянах и медиумах. Обыватель может лишь интересоваться этим, но заниматься всерьез он вынужден какой-то рутиной, а спецслужбы находятся как бы по ту сторону рутины, они как раз на пике интересного.
Кроме того, деятельность спецслужб не подчинена конвейерному циклическому ритму, как деятельность большинства других учреждений. Спецслужбы не занимаются изо дня в день одним и тем же, как другие учреждения, не добывают нефть и не собирают налоги. Они "проводят операции", и каждая операция индивидуальна, у каждой операции есть свой сюжет, есть начало и конец, и чередование операций не имеет никакой закономерной периодичности. Именно поэтому спецслужбы оказываются движущей силой литературного сюжета. В недрах косной и зацикленной жизни спецслужбы играют роль энергетических источников, как теплящийся уран в недрах реактора. О сюжете многих романов можно сказать примерно следующее: жизнь шла своим обычным руслом, герои спокойно ходили изо дня в день на работу, занимались своими делами - и вдруг появились спецслужбы и все пошло кувырком, образовался сюжет.
Спецслужбы не скованы рамками формального закона и могут совершать беззакония на почти законных основаниях. И от действия многих других сковывающих обычного человека факторов агенты спецслужб тоже избавлены, у них ведь все "спец" - узы пространства преодолеваются с помощью специальных аппаратов, лучшие достижения техники и магии поставлены на службу суперагентам.
Агента спецслужбы можно сравнить с розенкрейцером и одновременно с членом советского союза писателей - он принадлежит к некому таинственному сообществу, которое не дает его в обиду и которое платит ему за то, чтобы он занимался интересной, почти что творческой работой. Быть таким розенкрейцером - это, видимо, мечта, живущая в душе любого писателя-фантаста.
В общем, если воспользоваться терминологией Юнга, то спецслужбы в фантастической литературе являются символами подсознательного стремления человека к свободе и, прежде всего, к свободе от рутины.
При этом тема спецслужбы в современной российской фантастике чрезвычайно тесно связана с темой империи (обзор современных российских фантастических романов, эксплуатирующих темы "империи" и "спецслужбы", приводится в статье Д. Володихина 212)). Если в словарях под империей обычно понимают государство, захватившее другие страны, то для находящихся под влиянием советского опыта отечественных фантастов империя - это в первую очередь государство с мощной службой безопасности. Словосочетание "Имперская служба безопасности" стало в российской фантастике стереотипным. Кстати, филологически это словосочетание восходит к реалиям нацистского рейха, который весьма часто упоминается в построенных фантастами "альтернативных историях".
В рамках империи спецслужба выполняет функции карательного органа. И тут мы подходим к еще одной функции "имперской спецслужбы", эксплуатация которой мотивирует интерес к империям и разведкам в фантастике. Это функция отмщения за обиды и несправедливости. В сюжетах эта функция не всегда бывает выражена явно - именно поэтому Славникова, хотя и упоминает о ней, но не называет в числе главных причин "любви к империи". Однако, пожалуй, именно с этим мотивом связаны наибольшие выплески психической энергии, сопровождающие как создание, так и чтение "имперских" произведений. Не стоит забывать, что имперская фантастика получила наибольшее распространение во вполне определенный период российской истории - период распада Советского Союза, ностальгия по которому неизбежно играет какую-то роль в любых политических размышлениях. Е. И. Петухова и И. В. Чёрный отмечают, что ведущие авторы альтернативно-исторических фантастических романов в России являлись активными участниками процесса демократизации 80-90-х годов, в результатах этого процесса они были разочарованы. Разочарование привело к тому, что "многие произведения объединяет одно: тоска по ушедшей империи" 213).
Александр Ройфе вполне справедливо объяснил появление могущественных террористических империй в фантастике реакцией фантастов на вполне реальные ужасы безвластия и распада империи в российской действительности. "Чем объясняется этакое единогласие? - спрашивает Ройфе по поводу появления большого количества сходных между собой "имперских" романов. - Шаблонностью мышления фантастов, в одночасье возмечтавших о "сильной руке"? Вряд ли. Люди разумные, они прекрасно видят все недостатки авторитарной модели (и первый здесь - Дивов). Но не выплеснуть на бумагу собственную тоску по нормальной жизни писатели не могут. Более того, они обязаны - да, обязаны! - сказать соотечественникам: хватит мириться с ситуацией, когда тот, у кого власть и деньги, фактически стоят над законом; когда у предпринимателей на каждом шагу вымогают взятки, а пенсионерам гарантирована унизительная нищета. Спросите, причем здесь фантастика? Да притом, что именно фантастика может подсказать нам, где находится выход из тупика. И Дивов, Громов, Тырин вовсе не единственные, кто размышляет об этом. О книге Эдуарда Геворкяна "Темная гора" в последнее время много писали. Но перу этого же автора принадлежит и нашумевший роман "Времена негодяев". Прочтите оба произведения, вглядитесь вслед за писателем в кровавый хаос безвластия и мрачновато-величественные обычаи могучей империи - и вы неминуемо сделаете выбор в пользу последней" 214).
Те же самые причины возникновения имперской темы указывает и Д. Володихин, который при этом подчеркивает, что дополнительный импульс этому направлению фантастики придал финансовый кризис 1998 года. "Империя, - пишет Володихин, - всегда начинается с того мига, когда очень много людей одновременно кричат "За что?!". Им больно, им обидно, они работали, а их ограбили, никто их не защищает, никто за них не мстит, не имеют они штуку долларов в месяц, и, значит, людьми себя ощущают с трудом. Надо выправлять положение в пользу более естественного устройства общества. Руки натурально тянутся к тяжелым предметам, а мозги - к Империи. И это не быдло просит колбасы, а народ ищет правды. Империя в конце 90-х приняла роль суперавторитета, обещающего спасение" 215).
Ройфе и Володихин с безупречной точностью установили, что империя в кругозоре современных фантастов есть образ, имеющий важную психологическую функцию. Обращение к "имперскости" - это необходимая, более того, неминуемая реакция на унижения и безобразия переходной эпохи. С одной стороны, империя - это уголок спокойствия. Но и в тех случаях, когда у империи имеется аппарат насилия, - это тоже вполне объяснимо психологически. Империя, даже когда она нарушает принципы справедливости и организует репрессии, необходима именно как реакция измученного сознания - в конце концов, вызванные издевательствами насильников гнев и истерика тоже могут нарушать принципы формальной справедливости.
Обращение к теме империи и спецслужбы мотивировано примерно теми же исходными посылками, что и фильм Станислава Говорухина "Ворошиловский стрелок", в свое время приобретший огромную популярность. Фильм посвящен идее мести - герой фильма с помощью снайперского ружья мстит насильникам своей внучки. После выхода фильма на экран, в интервью журналу "Плейбой" Станислав Говорухин откровенно провозгласил право человека на пристрастную субъективность и личный гнев: "Короче, я живой человек. Когда речь пойдет о совершенно незнакомых мне людях, я конечно скажу: "Что вы, как можно? Нужно действовать по закону..." А коснись это меня - я бы хотел, чтобы все было как в фильме".
В этом коротком, но более чем емком высказывании Говорухин говорит о любопытнейшем моральном феномене - насилии по праву гнева. По сути дела "право гнева" - очень важный, хотя и латентный мотив европейской культуры. На юридическом языке это называется - "в состоянии аффекта". Конечно, убившие в состоянии аффекта не освобождаются от уголовной ответственности. Но, тем не менее, арестованные властями убийцы всегда стараются доказать, что убили, будучи объятыми превосходящими их психическими силами - будь это гнев, ревность или алкогольное опьянение. Хотя советское законодательство считало опьянение даже отягчающим вину обстоятельством, но кроме чисто юридического расчета есть еще нравственный расчет: если человек, убивший вообще без причины, представляется совершенно немыслимым, сатанинским злодеем, то убивший в состоянии аффекта достоин если не юридического прощения, то, по крайне мере, человеческого сочувствия. Аффект исчерпывающе объясняет внутренние основания для убийства, а, как известно, понять значит наполовину простить. Ну, и, кроме того, аффект - это наиболее простительный из мотивов убийства, он куда приемлемее, чем холодный расчет.
В области идеологии право гнева - это самое сильное из оправданий полицейского произвола и государственного террора. Через разные статьи и романы гуляет примерно одна и та же сцена - назидательная речь, зачитываемая, условно говоря, Бывалым и Жестоким Шерифом в адрес Либерального Гуманиста. Бывалый говорит примерно следующее: "Вы прекраснодушные люди со слабыми нервами - вы отрицаете террор и репрессии, поскольку вам не приходилось сталкиваться с мерзавцами нос к носу. Когда же вы своими глазами увидите, как подонки насилуют детей, как маньяки вспарывают животы беременным женщинам - вы сами закричите - "вешать на площадях!"".
У сторонников террора в спорах с либералами имеется неотразимый аргумент - в душе каждого человека таится божество мести, каждый в минуты гнева хотел бы обрушить на головы врагов и мерзавцев все муки вселенной - и хитрому теоретику террора надо только поймать в глазах человека этот миг безудержного негодования, поймать, зафиксировать и возвести в систему.
Упоминающийся в статьях Ройфе и Славниковой Олег Дивов - автор "Выбраковки", самого известного и, в то же время, самого амбивалентного по оценке государственного террора произведения "имперской фантастики". Это классический роман про "империю с имперской спецслужбой". В романе Дивова воображается ближайшее будущее России, где царствует всесильное Агентство социальной безопасности - ведомство, без суда "выбраковывающее" всех преступников, миллионами отправляя их на пожизненную каторгу. Роман совершенно утопический - ибо массовый террор в романе не только стопроцентно побеждает преступность, но и приводит к замечательным последствиям буквально во всех сферах общественной жизни, кругом царит порядок и изобилие, и картины портит лишь нарушения прав человека в отношении всяких "подонков", В романе неоднократно на разные лады повторяются аргументы Бывалого посмотрите внимательно на преступления, на несчастных жертв, и у вас отпадут всякие сомнения в необходимости террора. И страшно любопытно, что свое происхождение система террора ведет именно из этого мгновенного "впечатления". Некий хороший человек столкнулся с толпой обкурившихся бандитов, его жену на его глазах изнасиловали и зарезали, сам он с трудом выжил после множества пулевых ранений, но в больнице он успел написать "меморандум", в котором была разработана идея Агентства социальной безопасности и выбраковки и который был воплощен в жизнь правителями России. Когда на глазах человека насиловали и убивали его жену, в нем родился великий гнев, который был зафиксирован - сначала в тексте меморандума, а затем и в "оргмероприятиях".
Есть еще одно очень интересное обстоятельство. В романе Дивова приведено мнение о деятельности Агентства социальной безопасности, принадлежащее неким комментаторам из далекого будущего, в котором эпоха Агентства - уже лишь история. И социологи будущего - отнюдь не сочувствуя массовому террору - видят в АСБ не заговор верхов, но именно орудие всенародного гнева. "Фактически выбраковка задействовала старый мотив "русского бунта, бессмысленного и беспощадного", используя естественную тягу незрелой личности к разрешению вопросов силовым путем. Людям официально РАЗРЕШИЛИ взбунтоваться "за все хорошее и против всего плохого" (с упорным вдалбливанием в головы позиции "за"). И они взбунтовались, с чисто русским масштабированием уничтожив каждого пятнадцатого из НАС"216).
Придуманные Дивовым комментаторы здесь как бы продолжают мысль вполне реального автора, культуролога Л. Гозмана, в свое время написавшего: "Правда, для того, чтобы жизнь на территории России превратилась в ад, совсем не обязательно разбивать все взрослое население на две армии. Достаточно того, чтобы граждане, разуверившись во всем и убедившись в слабости государства, принялись сами устанавливать справедливость перераспределять собственников, наказывать взяточников и воров и т.д. Собственно, это и есть бунт" 217). Итак, в придуманном Дивовым фантастическом будущем, "верхи", видя эту реальную и удостоверенную ученым мечту о "бунте против зла", воплотили ее, причем мечта масс о бунте, воплощенная верхами, оказалась просто системой репрессий. То есть психологически и идея террора, и массовая поддержка ему возникает из "бунта", который, в свою очередь, возникает из разлитого в обществе рессентимента, из негодования, складывающегося из множества индивидуальных "негодований", вспыхивающих регулярно и повсеместно. Представляется значительной догадка, что сопровождающая русскую историю мечта о бунте была, прежде всего, мечтой о терроре - недаром, в старину, чтобы утихомирить бунт, непопулярных в народе бояр сбрасывали с крыльца на расправу толпе. Нечаев назвал свою революционно-террористическую организацию "Народной расправой", а Салтыков-Щедрин называл контрреволюционный террор "народной Немезидой".
Если в постперестроечной России доминирующим общественным настроением стало чувство омерзения, обиды и ограбленности, то нет ничего удивительного, что нация негодует, и из этого негодования легко вырастают идеи террора, а камертонами этого негодования служат такие писатели, как Дивов. О придуманном Дивовым АСБ можно сказать тоже, что Камю в свое время сказал о приходе фашизма к власти в Германии: "Никакие рассуждения не способны вернуть веру людям, которые отчаялись во всем; это могут сделать только страсти, в данном случае - те, что лежали в основе их отчаяния, то есть горечь, унижение и ненависть"218).
Дед-снайпер в фильме Говорухина фактически кастрировал одного из насильников выстрелом из ружья, были в фильме и другие пикантные сцены. Говорухин, конечно, вставил их в фильм не случайно. Они дали половину успеха фильма у домохозяек, пенсионеров, да и у многих других зрителей. Но почему они были необходимы - возможно, сам режиссер не мог точно сформулировать. Дело было не в обычной скабрезности. Говорухин безошибочно сделал так, чтобы зритель, наблюдая беспощадную месть, вместе со стариком-стрелком мстил бы всем подонкам, которые встречались ему в жизни, мстил за все свои обиды, сладостным чувством отмщения растравляя все незажившие душевные раны.
Когда охватывает негодование на "этих подонков", тогда жгучее желание мести уже не позволяет удовлетвориться просто тюрьмой для них или даже просто "гуманным" расстрелом, нет - хочется зубами и когтями рвать их плоть, пить их кровь, ломать им кости, наносить им самые больные и самые стыдные раны. Божество мести питается кровью. В мифологии древних греков эта жажда кровавой мести воплотилась в образе фурий - богинь мщения, бичами и змеями преследующих убийц, не дающих им покоя, доводящих своими преследованиями до безумия.
Кажется, что боль и стыд врага залечат нанесенные обиды. Потому в фильме Говорухина член подонка терзают осколки бутылки, а зад его обливают бензином и поджигают. Когда в кантате Пабло Неруды "Звезда и смерть Хоакина Мурьеты" (по ней в СССР сначала был поставлен мюзикл, а затем фильм) подонки-американцы насилуют, а затем убивают невесту у "хорошего" чилийца, последний произносит сакраментальное: "Станьте мои руки лапами орла, для слепой науки - разрывать тела!" От него месть тоже требовала терзать и разрывать.
Говоря о романе Дивова "Выбраковка", Ольга Славникова пишет: "В романе, куда ни глянь, автор уже поместил для читателя кусочек сыру. И хотя читатель понимает, что перед ним система мышеловок, все равно с готовностью идет в роман - просто потому, что в качестве сыру ему предложена справедливость" 219). Но справедливость - весьма коварная моральная категория, можно сказать, что это моральный феномен с двойным дном, у него есть своя темная сторона. Жажда мести обнажает все самое темное, самое фрейдистское, самое негуманное и не имеющее право на существование, что есть в человеческом благородстве и в идее справедливости. О перверсивно-сексуальном характере этой жажды догадывался еще Цицерон, который называл гнев "похотью мщения". Из книги петербургского философа Бориса Маркова "Храм и рынок": "Чистая справедливость оказывается безмерной и безместной, ибо отсутствует возможность ее определения. Она используется как основание права или моральной оценки, но сама не имеет основания. Она относится к разряду высших ценностей, но не применима в конкретных случаях. Неудивительно, что она оказывается либо совершено бессильной и принадлежит к идиллически-идиотическому царству любви князя Мышкина, либо напротив, слишком жестокой и репрессивной, так как для своего исторического исполнения вынуждена прибегать к силе. В последнем случае чистое ничто превращается в такое нечто, которое становится тираническим. Революционный трибунал и террор, разного рода чистки (этнические, религиозные, классовые) - все это подается как выражение чистой справедливости, и это настораживает. "Бессильная" справедливость оказывается слишком грозной. Даже если речь идет о любви и дружбе, вере и святости, то и здесь возникают свои перверсии: справедливость нередко приводит к зависти, обидам и мести. Отвратительное чувство Resentiment обращает все доброе в злое. Абстрактная справедливость не безоружна, хотя и выглядит совершенно бессильной; она разрушает сердца и души людей. Дискурс справедливости в форме критики и морального обличения подобен взрыву атомной бомбы, уничтожающей все живое" 220).
Человеку всегда есть за что справедливо отомстить. Когда катастрофа уничтожает город вместе со всеми жителями, то для той части населения этого города, которые при жизни были негодяями, эту катастрофу надо считать справедливым возмездием. Этот ход мысли отчасти объясняет народную любовь к Сталину и другим террористическим диктаторам. Поскольку всякому есть за что отомстить, то Сталин своими массовыми репрессиями шел навстречу самым подсознательным чаяниям масс. Не стоит забывать, что очень многие жертвы сталинских репрессий были обусловлены доносами со стороны соседей, друзей и коллег. Уничтожая тех, на кого доносят, государство удовлетворяло базовые потребности многих своих граждан - потребность в уничтожении ближнего. Карательная политика - весьма нужный подсознанию вид услуг. Не стоит забывать, что и гонения на ранних христиан, по мнению многих историков, инициированы, прежде всего, доносами властям - да и самого Христа распяли по настоятельным требованиям народных масс.
Великий каратель есть, собственно, просто последний оставшийся в живых, когда все отомстили всем за все. К сожалению, жизненная логика требует, чтобы хотя бы последний из мстителей выжил - хотя в идеале высшая справедливость предполагает всеобщую гибель (что хорошо понимал Ницше, противопоставлявший волю к жизни справедливости и морали). Эта идеальная ситуация смоделирована в "Десяти негритятах" Агаты Кристи. В этой саге о торжестве справедливости судья сначала уничтожает девять человек - всех в чем-то виноватых. А затем говорит: "Настоящий судья - тот, что может судить себя" - и кончает с собой. На острове не остается ни души, а значит справедливость торжествует, фурии отдыхают и всеобщее чувство мести удовлетворено. Заратустра у Ницше требовал найти ему "любовь, которая несет в себе не только наказания, но и вину", и "справедливость, которая оправдывает всех, кроме судей". Роль Сталина, который всех вокруг загоняет в лагеря присваивает себе чаемую всеми функцию мстителя "всем за всех", а сам остается в истории заклейменным в качестве великого злодея, вполне удовлетворяет этим максималистским ницшевским требованиям.
Впрочем, надо принять во внимание, что в большинстве случаев когда воображение придумывает "страшную месть", эта месть не реализуется, и воображающий это знает. Как верно отмечает Сартр, "мысленно ожесточается на своего врага и заставляет его испытывать всяческие моральные и физические муки тот, кто остается беспомощным, когда реально находится лицом к лицу с ним" 221). Именно потому, что в конечном итоге мститель уверен, что отомстить реально он не сможет, он не накладывает на свою фантазию никаких ограничений - в частности тех, что вытекают из соображений гуманизма или законности. В этом секрет успехов фильмов и романов о мести - которые, с одной стороны, реализуют те планы, об исполнении которых все мечтают, а с другой стороны, реализуют их в пространстве искусства, т. е. нереальном пространстве, и, таким образом, в конечном итоге не выходят за пределы сферы ирреального, где терпима даже избыточная жестокость и где даже незлые люди вполне соглашаются с жуткими видами казни.
По учению классика социологии Дюркгейма, исторически само уголовное право возникло из чувства возмущения и желания отомстить, появлявшихся у членов некоего древнего племени при виде нарушения их традиций и запретов. Когда право перестает действовать, месть и негодования выступают в своем чистом виде. Беда лишь в том, что у обычных людей негодование слишком быстро утихает. Именно на это обращает внимание Сенека в своем трактате "О гневе", когда ему приходится полемизировать с мнением, что чувство гнева необходимо для наказаний преступников. Правосудие, по Сенеке, в гневе не нуждается хотя бы потому, что гнев ненадежен и кажется разрушительным лишь в начале. "Тот самый гнев, - пишет Сенека, - который весь так и горел кровожадностью, изобретая мысленно неслыханные виды казни, к тому времени, как надо казнить, глядишь - уже утих и смягчился" 222). Шиллер в "Разбойниках" написал о гневе: этот волк слишком быстро насыщается. Учитывая сказанное Сартром, можно добавить, что гнев утихает не только потому, что проходит время, но и потому, что в некой точке мститель должен перейти из сферы чистой фантазии в сферу реальности, а это может привести к резкому пересмотру собственных желаний. Террор начинается тогда, когда негодование и желание отомстить передается от нестойкой психики индивидуума силам формальным и надличным. Так начался "красный террор" в 1918 году - сначала было покушение на Ленина, затем были демонстрации возмущенных, и, допустим даже, искренних в своем возмущении трудящихся с требованием красного террора, затем государство исполнило народный гнев и продолжало террор десятилетиями (затем тот же сценарий был повторен с убийством Кирова). Террор - это когда надличные силы начинают имитировать человеческий гнев и превращают его в систему. Но террор у Дивова - это сам человеческий гнев, воплощенный в образах. Здесь стоит вспомнить, что древнейшей функцией фантастики, по В. Рыбакову, является воплощение коллективных желаний.
Колонизатор Толкиен
В конце XX - начале XXI веков в российской фантастике появилась целая серия романов, использующих образы и персонажи произведений Дж. Толкиена. При этом во многих из них отрицательные персонажи Толкиена оказываются положительными - или, во всяком случае, не безусловно "плохими". Ирина Шрейнер считает, что вообще в фантастике идет процесс реабилитации драконов, ведьм и прочей нечисти, и этот процесс является составной частью начавшегося в XX веке глобального перехода к политике толерантности и диалога223). К этому надо добавить, что над писателями вообще, и фантастами в особенности, тяготеет императив поиска оригинальности. Если дракон обычно представляется злым - значит, будет оригинально и коммерчески выгодно объявить его добрым. Однако даже если это и так, то все же имеются специфические причины, которые побуждают писателей реабилитировать отрицательных персонажей именно у Толкиена. Отчасти эти причины были озвучены фантастом Ником Перумовым, сказавшим, что, по его мнению, отношение к оркам у Толкиена жестоко и несправедливо: Толкиен, по сути, призывает не сопротивляться им как агрессорам, а вообще уничтожать, как воплощение зла 221).
Все дело в том, что сказки обычно не рассчитаны на то, чтобы их серьезно анализировали с социологической точки зрения. Между тем, такой анализ приводит к довольно странным выводам.
В базовых произведениях толкиеновского мифа - "Сильмарильоне" и "Властелине колец" - можно обратить внимание на деталь, возможно, упущенную самим автором. С одной стороны, силы света представляют собой, безусловно, более доблестных воинов, чем орки и другие "темные", а, следовательно, по закону жанра "светлые" неизменно должны встречаться с численно превосходящим их противником. Темных должно быть в бою гораздо больше, хотя бы для того, чтобы дать светлым продемонстрировать свою доблесть, которая выражается в числе убитых. Эта литературная необходимость приводит к тому, что в почти любом из прошедших в Средиземье сражений численное преимущество было на стороне орков. Одновременно из "Сильмарильона" можно понять что среди населяющих Средиземье народов царит принцип "всеобщей мобилизации", и когда мужчины уходят на войну, то в домах остаются только женщины и дети. Итак, в войнах Средиземья участвует все мужское население, и, несмотря на это, темные гораздо многочисленнее светлых. Получается, что орки и прочая нечисть составляют большинство населения Средиземья, которое, однако, обречено писателем и его "положительными" персонажами на истребление. Чем же виноваты орки? По своим манерам они грубые и жестокие, как латиноамериканские бандиты, в то время как эльфы и прочие "белые" держат себя с холодным достоинством настоящих джентльменов. Внешний облик и соотношение численностей противоборствующих сторон заставляет заподозрить, что в Средиземье идет гражданская война, темная и невежественная народная масса борется с немногочисленными, но хорошо владеющими мечом аристократами. Этот совершенно не соответствующий содержанию эпопеи вывод, тем не менее, не является случайным, поскольку Толкиен придумал Средиземье не просто как населенное разными народами пространство, но и как замкнутую космическую систему, в которой всякой нации принадлежит своя теургическая и моральная функция, - а такое распределение функций свойственно скорее разным сословиям и кастам внутри одной нации. Смешной вопрос - какие отрицательные черты должны приписывать выпускники Оксфорда и Кембриджа отрицательным персонажам? Разумеется - несоответствие образу истинного джентльмена.
Но если все таки принять во внимание, что эльфы и орки составляют разные народы, то войны Средиземья приобретают скорее колониальный характер - немногочисленные джентльмены истребляют злобных дикарей тысячами и не испытывают при этом ничего, кроме радости. Воинское превосходство светлых витязей над дикарями вполне укладывается в ситуацию колониальных войн - равно как войн рыцарской конницы против взбунтовавшихся крестьянских масс.
Грубость и жестокость орков служат в книге Толкиена как бы доказательством того, что они злодеи. Позиция более чем удобная для колонизаторов: дикари виновны в своей дикости, колониальные войны оказываются, таким образом, чуть ли не актом возмездия. Как верно отмечали Хоркхаймер и Адорно, "первобытные формы поведения, на которые наложила табу цивилизация, будучи трансформированными в деструктивные под стигмой зверства, продолжали вести подспудное существование" 225), и поэтому не делающий никаких скидок на отсталость морализм не различает дикарей заморских стран от простонародья собственной страны; и те и другие нарушители табу, нарушение табу роднит их с метафизическим злом.
Особенно вопиющим доказательством злодейства темных сил является то обстоятельство, что орки грешат людоедством, и у Толкиена это выглядит как некий нравственный порок, хотя, по большому счету, если подойти к этому факту буквально-этнографически, то получается, что Средиземье просто заселено некими примитивными, отсталыми племенами. Любой беспристрастный взгляд увидит в орках первобытных дикарей либо низы классового общества, но латентный морализм Толкиена заставляет читателя видеть их именно "под стигмой зверства".
В нашумевшей экранизации романов Толкиена данная особенность противостояния "темных" и "светлых" подчеркнута еще больше. В фильме "Властелин колец: Две крепости" злобных орков прямо называют дикарями. Еще более красноречивы созданные фильмом визуальные образы, которые, кажется, специально развивают заложенную Толкиеном аристократическую тенденцию. Орки изображены звероподобными - не только в моральном, но и в биологическом смысле слова, они рычат и скалят клыки, т. е. ведут себя как хищные млекопитающие - существа опасные, но, с моральной точки зрения невинные! Зато эльфы печатают шаг в стройных колоннах, наподобие гвардейцев прусского короля. Что можно сказать о мышлении, которое зло представляет в образах дикой природы и примитивных народов, а добро - в образах европейского милитаризма, от викингов и рыцарства до Фридриха Великого? Конечно, это христианское мышление - ведь это христианство демонизировало природных козлоногих божеств язычества. Но, кроме того, это колониальное мышление.
"Неоколониальный" характер эпопеи о кольцах был замечен в российской прессе после выхода третьей серии кинопостановки. Возмущение рецензентов спровоцировали, прежде всего, несколько деталей: король Арагорн перед боем называет своих витязей "воинами Запада", а на стороне зла выступают некие южане-азиаты на чудовищных слонах. В итоге толкиеновская битва добра и зла предстает в глазах российских авторов как метафора геополитического противостояния США и "террористических" режимов Юга и Востока. "Надо признать, - пишет в "Известиях" Ольга Гаврилова, - что классические довольно зловещие - признаки противостояния Добра, олицетворяемого Северо-Западом, и Зла, олицетворяемого Юго-Востоком, в романе/фильме "Властелин колец" с каждым годом становятся все более актуальными. Еще недавно западно-восточная подоплека "Властелина" казалась подспудной, второплановой и почти полностью растворялась в нагромождении сюжетных линий, людей, коней, хоббитов, гномов и эльфов. И вдруг проступила настолько недвусмысленно, насколько это вообще возможно в полудетской (пусть и суперкрупнобюджетной) сказке-фэнтези. Причем, если в первых двух частях картины перемещения героев по горам и долам Средиземья в направлении страны зла Мордор являлись чисто географическими и не имели отчетливого идейно-политического смысла, то в третьей части он проступил с такой определенностью, что киноакадемики, выдвинувшие фильм на 11 "Оскаров", просто не могли этого не заметить" 226). По мнению Федора Бармина, выступающих на стороне Зла фантастических орков "давно трактовали как "нецивилизованную нелюдь" из стран третьего мира"227). Псевдопрусскую маршировку эльфов в фильме Бармин считает пародией на "Триумф воли" Лени Рифеншталь. Однако, даже принимая эту геополитическую интерпретацию "Властелина колец", следует отметить, что современное противостояние западной демократии и, допустим, диктатуры Саддама Хусейна является лишь очередным, - но не единственным и не первым противостоянием между "джентльменами" и "примитивными дикарями". Это противостояние может возникать и как гражданская война аристократии с крестьянством, и как строительство колониальных империй в XIX веке, и как современные попытки насаждать демократию в Ираке или Афганистане. Эпопея Толкиена, являясь произведением скорее символическим, чем аллегорическим, и не будучи привязанным к конкретным историческим событиям, может служить выражением для всех вариантов агрессивного западного снобизма подобного рода.
В некотором смысле можно объединить то презрение, которое испытывают герои Толкиена по отношению к оркам и гоблинам и советские интеллигенты по отношению к бюрократам и "шариковым", - все это сублимированный снобизм по отношению к тем, кто менее образован и воспитан. Кстати говоря, здесь можно было бы вспомнить, что орки и прочая нечисть как раз работают на то, чтобы установить над Средиземьем жесткую бюрократическую диктатуру. Но, собственно говоря, что такое диктатура, как не самая элементарная, самая простая, можно сказать, первобытная форма государственности? Власть в самом общем и грубом виде - это ситуация, когда один человек может повелевать другим, и если воплотить эту грубую формулу буквально, тот как раз и получается деспотия. Все остальное может возникать лишь как уточнение и дополнение этой первоначальной формулы, снабжение ее всевозможными оговорками, сдержками и противовесами. Когда после страшных потрясений и революций в государстве воцаряется деспотизм - будь это деспотизм Кромвеля, Наполеона, Гитлера или Сталина, - то объяснить это можно прежде всего тем, что государственность оказывается частично разрушенной, и на фоне этих разрушений она деградирует к более элементарному, а значит и более устойчивому типу - чистой, безоговорочной тирании. То, что в мире Толкиена народные низы и дикари-канибалы являются орудием деспотизма - в этом много социологической правды, но в этом нет никакой моральной позиции кроме чисто колонизаторской и "культуртрегерской". Впрочем, эльфы и гномы Средиземья не мыслят в категориях эволюции культуры, просвещать орков они не собираются, орки для них не дикари, а морально-ущербные злодеи, и соответственно, их будут не просвещать, а уничтожать.
Приложение
Теории чуда в эпоху науки
(О камнях, кирпичах, вывесках, кусках черепицы и гранатовых деревьях,
падающих на головы прохожих в результате божественного вмешательства,
нарушения законов природы, а также без оных)
Вплоть до Нового времени учения о чуде в рамках европейской культуры было уделом богословия, которое воспринимало чудо в качестве особого деяния, совершаемого Богом, как правило в назидательных и демонстративных целях. В этой связи вопрос о чудесах поднимался в теоретической литературе прежде всего в связи с евангельскими чудесами, совершаемыми Иисусом Христом. Критика религии и мифологии, начатая светскими философами в эпоху Просвещения, была направлена не на теоретическую трактовку чудес, а на их фактичность, которая отрицалась. Представление чудес как плодов заблуждения и невежества лишило светскую мысль всякого интереса к подробному исследованию теоретических, логических и психологических аспектов феномена чудесного (кажется единственным исключением является маленькое "Рассуждение о Чудесах" Локка).
Реабилитация чудесного в рамках романтизма не привела к появлению специальных трудов, посвященных разбору этого понятия. Исключение составляет такой неромантический философ, как Людвиг Фейербах. Книга Фейербаха "Сущность христианства" является единственным крупным произведением философии XIX века, в котором бы более или менее подробно освящались вопросы определения чуда. Впрочем, по сути Фейербах определял чудо в духе просвещения - как порождение человеческих желаний. Чудо, по Фейербаху, "есть реализация естественного, то есть человеческого, желания сверхъестественным способом". Определенный интерес представляет возникшая в середине века полемика о понятии чуда между Фейербахом и младогегельянцем Д. Ф. Штраусом, в которой Фейербах обосновывает свое мнение цитатами из Лютера. Чудеса, по Лютеру, доказывают, что существует "такой владыка и бог, который в состоянии помочь, когда никто больше не может помочь" 228).
Возрождение интереса к понятию чуда наблюдается только в XX веке, что вполне логично объясняется общей идущей от Шопенгауэра и Ницше тенденцией к возрождению иррационализма в философии. Мы можем констатировать, что первенство в исследовании понятия чуда принадлежит русской философии. Интерес русских мыслителей к чуду произошел на фоне острейших дискуссий по вопросам религии и атеизма, и происходившего не без связи с этими дискуссиями возрождения "светского богословия серебряного века" - философии, привлекающей для обоснования положений религиозной веры самый широкий круг философских и мифологических источников с древнейших времен.
Лишь несколько позже возрождение интереса к чуду и чудесам началось на западе. Там толчком для этого послужили, во-первых, достижения этнографии и антропологии, окончательно реабилитировавшие "мудрость" архаического мышления и, во-вторых, психологизация понятия чудесного, апофеозом чего стало учение К. Г. Юнга об архетипах. Кроме того, интерес к логической стороне понятия чужда возродила экспансия вероятностных методов и вероятностного мышления в естественных науках. Проблематика вероятности заставила философов еще раз задуматься о том, что есть норма, что есть причинность и что есть чудо - как нарушение нормы и причинности.
Чудо как соответствие идеальному
Наиболее подробно в истории русской, а возможно и мировой философской мысли понятие чуда разбирается в книге А. Ф. Лосева "Диалектика мифа". По мнению многих ценителей, эта книга считается лучшим произведением А. Ф. Лосева, а лучшим разделом этой книги являются параграфы, посвященные разъяснению категории "чудо". Даваемое в этой работе определение чуда изыскано и оригинально: "Совпадение случайно протекающей эмпирической истории личности с ее идеальным заданием и есть чудо" 229). То есть говорить о чуде с точки зрения Лосева можно тогда, когда происходящие события можно интерпретировать как соответствующие некой идеальной схеме, имеющей для личности важный ценностный характер. Мы видим чудо тогда, когда обнаруживаем, что факты укладываются в эту схему.
Лосевская теория чуда как соответствия идеи и эмпирии носит прежде всего полемический характер, Лосев борется с двумя традиционными представлениями: что чудо представляет собой вмешательство высшей силы, и что чудо представляет собой нарушение законов природы, т. е. сверхъестественное явление. В этой полемике Лосев отталкивается от определения чуда, принадлежащего перу епископа Феофана Кронштадтского: "Христианское чудо есть видимое, поразительное, сверхъестественное явление (в физическом мире, в телесной, в духовной природе человека и в истории народа), производимое личным, живым Богом для достижения человеком религиозно-нравственного совершенствования" 230). Как можно видеть, дефиниция епископа Феофана объединяет оба критикуемых Лосевым момента: и сверхъестественность чуда, и его божественное происхождение. Но отношение к этим двум моментам у Лосева неодинаково. Концепцию "божественного вмешательства" Лосев считал в принципе верной, но слишком общей и недостаточной. Зато представление о сверхъестественном и сверхнаучном характере чудесного Лосев объявляет совершенно неуместным. Этому не стоит удивляться: даже отбрасывая содержательную сторону двух альтернативных определений, можно видеть их замечательную формальную противоположность; обыденный взгляд на чудо как сверхъестественный феномен предполагает его понимание как того, что не соответствует норме, в то время как Лосев, наоборот, видит в чуде соответствие, а именно соответствие некоему идеалу. Сопоставление двух этих обстоятельств приводит к пессимистическому выводу, что соответствие события идеальному заданию личности есть явление редкое, из ряда вон выходящее и противоречащее нормам этого мира.
Несомненно, что повышенное внимание, уделяемое Лосевым критике концепции сверхъестественности, не в последнюю очередь объясняется политическими обстоятельствами эпохи, когда писалась "Диалектика": кругом в России правил бал воинствующий материализм, разоблачающий чудеса религии средствами научной критики. Опровержение сверхъестественности чудесного странным образом выполняло функцию одновременно и вызова господствующей идеологии, и маскировки перед лицом ее карательной цензуры. С одной стороны, Лосев доказывает, что материализм не может своими аргументами разрушить веру в чудесное, с другой стороны, он подчеркнуто оставляет за материализмом "поле сражения", утверждая, что природа вполне может быть объяснена материальной причинностью и что теория чудесного вполне может развиваться, не покушаясь на владения "научного мировоззрения". Лосев пишет; "Вот шел человек по улице; сорвался с постройки огромный камень и умертвил его. Что, этот камень падал по законам механики? Безусловно. А что, шедший человек шел как автомат и механизм, и не мог не идти именно так? Допустим даже и это. И что же? И вот все-таки непонятно, почему же это вдруг так случилось. Представим себе, что человек в этот день не шел бы мимо роковой постройки. Нарушились бы тогда законы природы? Вовсе нет. А смерти тоже бы не произошло. Ясно, что с точки зрения законов природа совершенно все равно, будет ли этот человек задавлен камнем или нет, ибо, повторяю, законы природы суть установки абстрактно-механические, и они ровным счетом ничего не говорят ни о какой реальной истории, и, в частности, об истории их собственного применения к тем или иным фактам или временам... Явления, совершенно точно вытекающие из системы мирового механизма, могут быть иной раз гораздо большим чудом, чем то, о котором неизвестно, какому механизму и каким законам природы оно следует" 231).
Лосевское определение чуда как воплощения идеи личности, индифферентного к проблеме соответствия или несоответствия законам природы, оригинально, и аналогов ему в европейской мысли немного - и тем не менее, они есть. Лосева иногда упрекают в том, что, создавая теорию мифа, он фактически не пользовался мифологическими материалами, за исключением разве что мифов античных. Богатые данные этнографии и антропологии остались за пределами кругозора философа. Разумеется, упреки эти не особо уместны, поскольку философское умозрение, как правило, нельзя ни опровергнуть, ни подтвердить фактами. Но тем более замечательно то совпадение, которое обнаруживается между некоторыми положениями Лосева и данными антропологии. Это совпадение можно увидеть на примере архаических представлений о чудесном, как они истолковываются Эдвардом Эвансом-Причардом и опирающейся на последнего Мэри Дуглас.
Основой для их рассуждения о чуде стали взгляды суданского племени азанде. Не вполне ясно, кому в большей степени мы должны приписывать сформулированный ниже подход к чуду - самим азанде или интерпретировавшим их верования английским антропологам. Но, так или иначе, в книге Дуглас мы читаем: "Описывая представления азанде о колдовстве, Эванс-Причард настаивает на том, что интересы людей концентрируются вокруг конкретных единичных событий. Если старое и гнилое гранатовое дерево упало и убило кого-то, кто сидел в его тени, это событие приписывается действию колдовства. Азанде легко соглашаются с тем, что падать - это в природе старых и гнилых гранатовых деревьев, они также соглашаются с тем, что если человек день за днем по несколько часов сидит в его тени, он может быть раздавлен, когда оно упадет. Общая закономерность очевидна, и это неинтересный предмет для рассуждений. Вопрос, который занимает их - это совершение уникального события на стыке двух независимых последовательностей явлений. В течение многих часов под гранатовым деревом никто не сидел, и тогда оно могло упасть, не причинив никакого вреда, никого не убив. В течение многих часов под ним сидели другие люди, которые могли стать его жертвой, но которых там в том момент не оказалось. Чрезвычайно интересным представляется вопрос о том, почему дерево упало именно тогда, когда упало, именно в данный конкретный момент, когда больше никто под ним не сидел. Общие закономерности природы отслеживаются достаточно верно и точно для того, чтобы удовлетворять техническим запросам культуры азанде. Но после того, как потребность в технической информации исчерпана, интерес сосредотачивается на том как конкретный человек связан со Вселенной" 232).
Совпадения в рассуждениях Лосева и западных антропологов совершенно потрясающи. Лосев признает, что падение камня на голову происходит в полном соответствии с законами науки - точно также негры суданского племени азанде, по свидетельству Эванса-Причарда, признают, что деревьям свойственно падать и ничего чудесного в их падении нет. Чудо проявляется в пересечении судьбы данного дерева с судьбой погибшего человека. Чудо есть конкретное, историческое событие, ускользающее от натуралистских объяснений. Но чудо есть не просто случай, а особый случай. Говоря словами Лосева, в чуде проявляется совпадение - может быть случайное совпадение - "эмпирической истории личности и ее идеального задания", т. е., пользуясь выражением Дуглас, чудо выражает уникальность того, "как конкретный человек связан со Вселенной".
Ключевой категорией, объединяющей философию Лосева с реконструированным мировоззрением суданских негров, оказывается понятие пересечения. С одной стороны, пересекаются разные цепочки причин - и это дает основание говорить, что рассматриваемое событие не предопределено никакой конкретной цепочкой. С другой стороны, само событие пересекается - "совпадает" - с неким существенным смысловым планом личности, порождая тот уникальный резонанс феноменального и трансцендентного, что и позволяет назвать событие чудесным. Бердяев бы сказал, что чудо есть совпадение феномена и нумена.
В западноевропейской философии ближе всего концепции чуда как совпадения-пересечения находится понятие судьбы в ее интерпретации Максом Шеллером. Шеллер пишет: "Обозревая всю нашу жизнь или длинный ряд лет и событий, мы, быть может, и воспринимаем каждое из этих событий как совершенно случайное, но связь их - сколь бы непредвиденна ни была каждая часть целого до своего появления - отражает именно то, что мы должны рассматривать также и как сердцевину соответствующей личности: это и составляет особенность судьбы" 233). Необходимо вспомнить, что, согласно лосевскому определению, чудом могут стать не просто эмпирические факты, но "эмпирическая история личности". Воплощать высшее предназначение личности может не только совпадение данного факта моей биографии с какими-то внешними обстоятельствами, но и совпадение, или вернее соотнесенность, между фактами жизни одного человека. Бросается в глаза структурная изоморфность шеллеровского представления о судьбе и лосевского представления о чуде. И то, и другое есть некие событийные комплексы, каждый элемент которых представляет собой случайность, предопределенную естественным, а значит бессмысленным ходом вещей. Однако связь этих случайностей может - если говорить словами Шеллера - "составлять сердцевину личности", а если говорить словами Лосева - "соответствовать идеальному заданию личности". Из всех возможных событийных комплексов на роль чуда в лосевском понимании прежде всего претендует сама человеческая биография - однако лишь в той степени, в какой она выражает высшее личностное предназначение.
Стоит также отметить, что Бергсон в своей поздней работе "Два источника религии и морали" также пришел к пониманию чуда, в самых общих чертах совпадающему с лосевским. Четкой дефиниции чудесного Бергсон не дает, однако отмечает, что всякое событие делает чудесным не механизм его протекания, а придаваемое ему значение.
Лосев между Розановым и Флоренским
У камня, упавшего в лосевской "Диалектике мифа" на голову несчастного прохожего, есть прямой предок в русской литературе - упавшая на голову все тому же прохожему вывеска. Это печальное событие произошло в статье Розанова от 1901 года "Чудесное в жизни и истории". Когда читаешь эту статью, невозможно отделаться от ощущения, что Розанов уже читал написанную спустя двадцать с лишним лет "Диалектику" Лосева и намеренно полемизирует с ней. Лосев считает, что случай, произошедший в соответствии с законами природы, может быть чудесен но своему смыслу? На это Розанов отрезает: "Но "случай", самый необыкновенный, также мало чудесен, как ход великолепных столовых часов". Из этой фразы Розанова уже видно, что происходящая без нарушений законов природы работа часового механизма не может быть признана чудесной, независимо от ее роли в человеческой жизни. Далее Розанов дает прямо противоположное лосевскому определение понятию "чуда":
"Пусть механик со всею точностью своих средств следит за проволокою, на которой весит вывеска, и замечает, что с 12, положим, часов, 13 марта, при совершенно сухой погоде, и вообще при полном сохранении всех внешних обстоятельств, она вдруг начинает усиленно ржаветь, и в один день столько же разрушается, сколько в предыдущие шесть лет, и упала в 12 часов 14 марта на голову человека, совершившего такое-то тайное преступление, как открылось после! "Это - чудо!" - воскликнете вы. Я привожу пример, чтобы дать определение. Чудом называется выход из области "prevoir", не столкновение двух разных нитей фактов, например пешехода и падения вывески, но которого-нибудь звена в одной и той же нити событий" 234).
Вмешательство Бога как причину чудесного Розанов оставляет без внимания, однако розановская интерпретация чудесного вступает в конфликт с лосевской по двум важным пунктам: по Розанову, нарушение природной закономерности для констатации чудесного необходимо, и при этом само чудесное касается не общей оценки всей совокупности фактов, а лишь одного "незаконного", "сверхъестественного" факта, из-за которого весь событийный ряд пошел в ненормальном, т. е. в необычном направлении. В этом аспекте розановской концепции чуда безусловно заключена целая философия "ключевого факта", из которой, впоследствии, вырастет популярное на западе антифаталистическое представление о том, что достаточно изменить некую мелкую, незначительную материальную деталь, чтобы коренным образом изменить ход мировой истории. На эксплуатации этой идеи построены сюжеты таких известных научно-фантастических произведений, как "И грянул гром" Бредбери и "Конец Вечности" Азимова. Раздавленная бабочка Брэдбери является своеобразным "потомков" проржавевшей проволоки Розанова.
Кроме Розанова, среди "титанов Серебряного века" у Лосева есть еще один оппонент. Также в оппозиции к лосевской теории чуда находится толкование этой категории отцом Павлом Флоренским, который как бы развивает другую, незатронутую Розановым половину дефиниции Феофана Кронштадского. В отличие от Розанова, Флоренский ничего не говорит о сверхъестественности ("противозаконности") чудесного, но зато для него решающим становится вопрос о его происхождении. В статье "Суеверие и чудо" Флоренский пишет, что чудо есть любой факт действительности, а также и весь мир в целом, рассматриваемые как благие и проистекающие от благой силы, от воли Бога. В противоположности вере в чудо находится суеверие, которое видит факты как вредоносные и проистекающие от дьявола235).
Заметим, что Флоренский говорит не о сверхъестественном, а именно о любом факте действительности. В этом пункте можно, прежде всего, увидеть симпатию Флоренского к "умильному" православно-старческому отношению к жизни, при котором всякая тварь и всякое событие, начиная с хорошей погоды с утра, рассматриваются как явление Божьей благодати, как Божье чудо. Для такого отношения к жизни характерно использование словесных конструкций вроде "Божий день", "лето Господне" и, наконец, "мир Божий". В том же томе собраний сочинений Флоренского, что и статья "Суеверие и чудо", помещены его воспоминания о блаженном старце Исидоре - человеке, для которого вполне естественно было видеть чудесным "любой факт действительности".
Здесь, однако, возникает одна логическая проблема. Возможно, именно полемизируя со статьей Флоренского, Лосев пишет в "Диалектике", что мифологическое сознание рассматривает весь мир как проявление божества, а значит данный признак не дает основания, чтобы отличить чудесные события от не-чудесных. Данная критика Лосева логически безупречна, и все же механическое применение ее к концепции Флоренского не будет учитывать одной тонкости. Флоренский не просто постулирует влияние Бога на мир, но фиксирует веру в чудо и суеверие как возможные альтернативные объяснения одних и тех же фактов. Таким образом Флоренский ставит констатацию чудесного в зависимость от склонности человека связывать факты действительности с Богом, или говоря шире - от человеческой интерпретации. Флоренский, безусловно, верил в существование Бога и его объективное влияние на мир, но способность человека обнаруживать это влияние и, соответственно, констатировать чудесное оставалось для него делом субъективным. Чудо возникало лишь при готовности человека рассматривать некий факт как благой и идущий от Бога. Соответственно, отличие чуда от не-чуда оказывалось производной от нестойкой динамики субъективного "рассмотрения". Но ведь и сам Лосев писал про чудо, что "это - модификация смысла фактов и событий, а не сами факты и события. Это - определенный метод интерпретации исторических событий, а не изыскание каких-то новых событий как таковых" 236).
Мы можем предположить, что с точки зрения Флоренского, святые люди, безусловно, обладают предельно расширенным сознанием - они видят благость всего мира, и весь мир считают чудом. "Видение" обычных людей зашлаковано, и они выделяют в качестве чудесных и особым образом связанных с Богом лишь некоторый факты действительности. С этой точки зрения и сама "сверхъестественность", т. е. нарушение законов природы, должна быть рассмотрена не как конститутивный момент чудесного, а лишь как симптом, по которому некоторые недальновидные и лишенный святости люди ищут присутствие Бога в повседневной действительности. Лосев в "Диалектике" постулирует некое "Мифологическое сознание", но мифологичность сознания может иметь разные степени концентрации, и в частности в одном и том же сознании может наблюдаться разная концентрация мифологических толкований в связи с отдельными фактами. Да, собственно, Лосев и сам это понимает, когда уже в конце своего раздела о чудесном, как бы забывая о собственной критике, заявляет, что чудо относительно, и выдвигает следующий тезис: "Решительно все на свете может быть интерпретировано как самое настоящее чудо, если только данные вещи и события рассматривать с точки зрения изначального блаженно-личного самоутверждения" 237). Несколько огрубляя, можно сказать, что Флоренский как бы предвидел возражения Лосева, утверждавшего, что в мифологическом мышлении любое действие - акт Бога. Оказывается - не любое, по крайней мере в некоторых обстоятельствах, с точки зрения некоторых лиц, некоторые факты могут рассматриваться как деяния дьявола.
Стоит также отметить, что в современном православном богословии концепция "суеверия", т. е. интерпретации чудес как порожденных нечистой силой, используется для оценки чудес в иных, не христианских религиях. Примером использования данного полемического приема может служить статья Ю. Максимова "Чудеса в христианстве и исламе"238). Максимов на материале святоотеческой литературы доказывает, что православные не должны обязательно отрицать факты чудес, совершаемых пророком Мухамедом и другими мусульманскими чудотворцами. Однако с точки зрения православного богословия эти чудеса называются порожденными дьяволом. Важным доказательством этого, по мнению Максимова, является тот факт, что исламские чудотворцы не оживляли мертвых - считается, что дьявол способен на любые чудеса, кроме воскрешения.
Чудо и законы природы
Две отвергаемых Лосевым стороны чудесного - а) возникновение благодаря действию Бога или иного сверхъестественного существа и б) нарушение законов природы - соревнуются при истолковании чудесного постоянно, вплоть до наших дней. Речь идет, собственно, о двух способах определения чудесного - по происхождению и по содержанию. Литературовед Т. А Чернышева, обобщая современные словари русского языка, делает вывод, что авторы словарных статей, как правило, настаивают на божественном происхождении чудес. Сама Чернышева с этим не согласна: "Главное в чуде все же не бог и не волшебник. Сущность его состоит в том, что это нечто из ряда вон выходящее. Чудо - это непременно нарушение естественных законов мира, нечто, несогласное с законами природы, обычно без сверхъестественного вмешательства нерушимыми" 239).
На определении чуда как нарушении законов природы базируется особенно популярная на Западе линия релятивизации чудесного, в соответствии с которой мы можем считать некий факт чудесным лишь до тех пор, пока не дали ему научного объяснения. Первым из известных философов Нового времени, кто осознал зависимость определения чуда от возможностей разума, был Джон Локк, написавший специальное "Рассуждение о чудесах". Локк сообщает, что данное рассуждение создано под влиянием "Опыта о чудесах" некоего Флитвуда, в котором чудо определялось как "необычное действие, которое может быть совершено только Богом". Как можно видеть, Локку пришлось отталкиваться от чуда, определяемого через его божественное происхождение - в пронизанном христианской проблематикой культуре того времени под чудесами понимались главным образом чудеса библейские и, в первую очередь - евангельские. С этой стороной чудесного Локк не спорит, однако основателю сенсуализма кажется сомнительной та беспроблемность, с какой Флитвуд диагностирует божественное происхождение чуда на основании его "необычности". Необычность зависит от мнения наблюдателя.
Исходя из этого, Локк вводит собственное скорректированное определение: "Чудо, как я его понимаю, есть воспринимаемое органами чувств действие, которое очевидец, в силу того, что оно выше его понимания, и противоречит, по его мнению, ходу вещей, принимает за божественное деяние" 240). Локк вполне согласен, что чудо есть доказательство божественной миссии чудотворца, и поэтому смысл имеет говорить только о чудесах, совершенных Моисеем и Христом. Но превосходство чудесного над пониманием очевидца свидетельствует не о нарушении хода вещей, а только о превосходстве сил Бога над силою человека. И поскольку все зависит от готовности очевидца признавать событие превосходящим его понимание, то чудо оказывается событием относительным: "Неизбежно такое положение, при котором для одного будет чудо то, что для другого таковым не является". Кроме того, констатация чудесного становится весьма сомнительным, человек никогда не может быть уверенным, что происходящее перед его глазами является действительно чудом: ведь не только Бог, но и ангелы, и демоны, и иные имеющиеся в мире силы могут совершать действия, которые могут на первый взгляд превосходить человеческое понимание.
Появление фигуры ангела как кого-то, кто сильнее человеческого разума, но все-таки не тождествен Богу, весьма важно. Для Локка, некритически ограничившего себя проблематикой евангельских чудес, ангельское деяние означало нечто, что выглядит как чудо, но чудом не является. Развитие науки показало, что данный парадокс разрешается через различие настоящего и будущего человеческих знаний. Человек в будущем - это и есть тот самый "ангел", который превосходит понимание нынешнего человека, но Богом, тем не менее, не является и в силу этого чудеса совершать не может. Отсылка Локка к ангелам в развитии европейской культуры постепенно превращается в отсылку к будущим человеческим знаниям, которые смогут сделать любое мнимое чудо доступным человеческому пониманию. Это означает, что чудес для нас быть не может. И уже Гегель в "Философии истории", не отрицая христианскую религию, отрицает доказательную силу чудесного: "Чудо означает, что прервался естественный ход вещей; но то, что называется естественным ходом вещей, весьма относительно, например, действие магнита можно было бы назвать чудом" 241). Данный подход нашел свое выражение уже в определении чуда в словаре В. И. Даля. По Далю, чудо - это "всякое явление, которое мы не умеем объяснить по известным нам законам природы". В этом определении, возможно, сказалось, что сам Даль был медиком, и времена, в которые составлялся этот словарь, были достаточно позитивистскими. Елена Блаватская, которую нельзя заподозрить в атеизме, написала в "Разоблаченной Исиде", что теософия не верит ни в какие чудеса, которые бы были нарушением законов природы - при условии, что это полные законы природы, а не тот ограниченный круг знаний о них, которым располагает западное естествознание. С. Алексеев, автор статьи "Чудо" для словаря Брокгауза и Ефрона, отмечает, что необъяснимое явление само по себе еще не является чудом, поскольку "всегда остается возможность отрицать наличность чуда ссылкою на неизвестные еще законы природы, галлюцинации и т.д."242). Иными словам, всегда остается надежда, что наука объяснит чудо в будущем. Успешность, с которой наука объясняет все что угодно, заставила в XX веке российских литературоведов - специалистов по фантастике - утверждать, что чудо есть вполне нормальная категория современной культуры, которая фиксирует ограниченность научных знаний на определенном этапе развития науки. Ограниченность эта, разумеется, должна быть преодолена прогрессом знания. "В представлении современного человека чудеса - это явления, противоречащие не столько законам природы, сколько нашим далеко не полным знаниям о ней", - утверждает Татьяна Чернышева 243). "Чудо - это нечто, противоречащее законам природы, как мы их понимаем, иными словами - нечто, выходящее за рамки наших сегодняшних представлений", считает Юлий Кагарлицкий 244).
Но, наверное, наиболее подробно и ясно данную тенденцию в критике чуда развил Витгенштейн, написавший: "...Все мы знаем, что в обычной жизни называется чудом, это, очевидно, просто событие, подобного которому мы еще никогда не видели. Теперь представим себе, что такое событие произошло. Рассмотрим случай, когда у одного из вас вдруг выросла львиная голова и начала рычать. Конечно, это была бы самая странная вещь, какую я только мог бы вообразить. И вот, как бы то ни было, мы должны будем оправиться от удивления и, вероятно, вызвать врача, объяснить этот случай с научной точки зрения, и, если это не принесет потерпевшему вреда, подвергнуть его вивисекции. И куда тогда должно будет деваться чудо? Ибо ясно, что, когда мы смотрим на него подобным образом, все чудесное исчезает. И то, что мы обозначаем этим словом, есть всего лишь факт, который еще не был объяснен наукой, что опять-таки означает, что мы до сих пор не преуспели в том, чтобы сгруппировать этот факт с другими фактами в некую научную систему" 245).
Подход Витгенштейна в некотором смысле сходен с подходом Флоренского: констатация чуда здесь также зависит от человеческого отношения и от того, какими причинами человек склонен объяснять данное событие. Однако совершенно очевидно, что падение чего-либо с крыши на голову не будет для Витгенштейна чудесным, если только оно не будет, как того хотел Розанов, сопровождаться "невиданным" ржавением проволоки.
Очень важным представляется наблюдение Витгенштейна, что чувство чудесного неуловимо преходяще и существует только на коротком временном промежутке между первым удивлением от "невиданного" события и началом работы по его научному объяснению. То есть чувство чудесного, по Витгенштейну, присутствует лишь до тех пор, пока имеется чувство удивления. Сравнивая Витгенштейна с Флоренским, можно заметить, что в рамках нашей темы чувство удивления заменяет для западного человека способность увидеть в мире явление божьей благодати. То есть, когда неверующий человек встречается с невиданным событием, он удивляется, не понимая его причин, в то время как верующий человек не удивляется, а умиляется, быстро находя причину в виде Бога как первопричины всего. На этом этапе верующий может назвать произошедшее чудом, и данный диагноз будет окончательным, между тем как неверующий будет придерживаться данного диагноза лишь до тех пор, пока для события не подыщется хотя бы какая-нибудь первая попавшаяся, завалящая причина.
Из этого следует, что для того, чтобы заставить западного человека видеть чудеса, надо научить его "сдерживать" свои склонности к объяснению, научить как можно дольше не включать свои мощные научно-познавательные аппараты и не искать причины для увиденного удивительного события. Именно об этом пишет Владимир Вейдле, комментируя письма Китса: "В письме Китса братьям от 22 декабря 1817 года есть замечательные, много раз пояснявшиеся и все же еще недостаточно оцененные слова о том, что так торжественно, с больших букв он назвал Отрицательной Способностью. Ею, говорит он, в высочайшей степени обладал Шекспир, но известная мера ее необходима всякому поэту. Тот, кто ею наделен, "способен пребывать в неопределенности, тайне, сомнении без того, чтобы нетерпеливо искать фактов всяких оснований"" 246). Далее Вейдле прямо говорит: "Положительно определить установленную Китсом Способность можно, сказав, что она состоит в умении видеть мир чудесным, в умении различать чудесное" 247). Разумеется, развитие западного общества связано с убыванием чудесного, поскольку одной из самых характерных особенностей западной цивилизации является именно "нетерпеливый поиск фактов". Вполне осознавая данный факт, Вейдле пишет: "Чудесное это нельзя сказать, чтобы непосредственно противополагалось тому, что зовется "законами природы", но оно не могло не идти в разрез с тем научно-техническим познанием, с тем рассудком и прогрессом, которые были направлены к уловлению этих законом и практическому их использованию. Чудесное просвечивало сквозь покров научного, физико-математического мира, подобно тому, как еще и сейчас солнце восходит и заходит над неподвижной землей вопреки открытию Коперника" 248).
Как это ни странно, но ту же самую мыль о необходимости отказа от доискивания фактов ради поддержания чувства чудесного мы находим в источнике, крайне далеком по духу от Вейдле и Китса, - а именно в футурологическом трактате Станислава Лема "Сумма технологии". Лем не дает прямо определения чуда, но он лишь размышляет над вопросом, может ли существовать мир, достоверно знающий о существовании "иного", трансцендентного мира, и могут ли чудеса служить надежными доказательствами реальности трансценденции. На все эти вопросы Лем отвечает отрицательно, поскольку трансцендентное, по его мнению, может быть исключительно предметом веры либо смутных догадок. Между тем, по мнению Лема, "чудеса не служат подтверждением веры. Они преобразуют ее в знание, ибо знание основывается на доступных наблюдению фактах, и такими фактами стали бы тогда чудеса. Ученые превратили бы изучение этих чудес в раздел физики, химии или космогонии, и ничего не изменилось бы, даже если бы ввели туда пророков, движущих горы. Одно дело - узнавать о подобных делах и свершениях из Священного писания, в ореоле легенды, а совсем другое - наблюдать их воочию" 249). Стоит заметить, что в случае, когда чудеса стали бы исследовать в физике и космогонии, они, в соответствии с раскрытым Витгенштейном механизмом, быстро перестали бы быть чудесами, поскольку для них быстро подыскали бы какие-либо научные объяснения.
Сравнивая сказанное Лемом с размышлениями Вейдле о чувстве чудесного, необходимо помнить о существующем между ними важном терминологическом различии. Лем был сциентистом, но одновременно - уроженцем ревностной в католицизме Польши. Как сторонник западного, ориентированного на науку мировоззрения, Лем понимал чудо просто - как нарушение законов природы. В соответствии с этим определением Лем отвергал возможность фактического существования чудес. Однако, как представитель христианизированной культуры, он допускал возможность чувства трансцендентного, которое могло бы иметь место только при условии, как сказал бы Вейдле, отказа от нетерпеливого доискивания фактов и оснований. Таким образом, Лем отвергал чудеса, но в понятие трансцендентного он вкладывал приблизительно то же (хотя и более узкое) значение, что Вейдле вкладывал в понятие чудесного. И трансцендентное, и чудесное могут существовать, лишь когда люди пребывают в состоянии неопределенности. Таким образом, в рамках западного научного мировоззрения речь может идти не о чуде, но о чудесном. Чудесное проявляется не как компактный факт, но как просвечивающая сквозь научные законы возможная таинственность бытия.
По сути дела, вышеприведенные материалы показывают, что определение чуда как нарушения законов природы не только не мешает, но иногда даже помогает психологизации понятия чудесного. Всегда можно поставить вопрос не о том, нарушают ли данные факты законы природы, а о том, готовы ли мы объяснить эти факты этими законами, собираемся ли мы вспоминать про законы, хотим ли мы сопоставлять законы с фактами. Пожалуй, завершением данной герменевтической тенденции можно считать статью пермского психолога Д. Г. Трунова "Архетип чуда". По мнению Трунова, истинное чудесное присутствует в восприятии грудного младенца, который не объясняет свои переживания какой бы то ни было причинностью просто потому, что еще не имеет никаких представлений о причинности. "Это, - пишет Трунов, - и есть истинный мир чудес - неожиданно и внезапно возникающие странные, прежде небывалые впечатления и ощущения" 250). По мере того, как у человека формируются представления о причинности и закономерности, чудесное "разрушается". Однако в индивидууме в течении всей его жизни продолжает жить ностальгия по чуду: "Наряду с рациональным разрушением чуда существует другая тенденция, направленная на поиск и возвращение чуда. Попытке просчитать мир противостоит не только его естественная сложность, но и искусственная в полном смысле "иррациональная" (как противостоящая разуму) потребность его запутать. Скучно жить в просчитанном мире. Такой мир механистически повторяем и статичен, так как он известен наперед. Поэтому периодически на фоне потребности в спокойном и безмятежном существовании вспыхивает потребность в удивлении" 251).
Разумная деятельность и случайность
Лосевское определение чуда как соответствия идее обладает важным преимуществом по сравнению с основанным на отталкивании от законов природы традиционным пониманием чудесного: поскольку оно обходит вопрос о сверхъестественности, то оно совершенно неуязвимо для критики чудесного в стиле Гегеля - Витгенштейна. Когда Гегель говорит о "естественном ходе вещей", Витгенштейн - о "группировке фактов в научную систему", Лем - о превращении чудес в предмет изучения физики, то они, сознательно или бессознательно, имеют ввиду объяснение чудесного именно естественнонаучными средствами, и, следовательно, с точки зрения Лосева, они забывают, что кроме номотетических, есть еще и идеографические (гуманитарные) науки. По Лосеву, событие, которое можно признать или не признать чудесным, есть историческое событие, а возникновение исторических событий хотя и не противоречит законам естественных наук, но и ни как ими не объясняется, эти законы относятся к историческому процессу, как правила шахматной игры к ходу конкретной шахматной партии. Уводя понятие чуда из традиционной для него сферы весьма напряженных отношений с физикой и астрономией в сферу истории, Лосев попадает в сферу, где закономерности либо не существуют, либо еще не установлены, и где, следовательно, практически не существует само понятие "нарушения естественного хода вещей". По Лосеву, в сфере конкретной истории чудо и не-чудо отличаются друг от друга не как уникальное от нормального, а скорее как осмысленное от бессмысленного или как значительное от незначительного. Разумеется, по сравнению с обыденным представлением о чудесном, Лосев произвел существенный сдвиг в понимании того, какие факты зачислять в данный разряд; чудесное событие в интерпретации Лосева весьма близко к тому, что обычно называют символичным событием. Кстати, весьма знаменательно, что марксист Дьердь Лукач, когда ему приходится разъяснять различия в применении понятия необходимости в физической и исторической сфере, также как Лосев, как Розанов и как суданские негры у Эванс-Причарда вспоминает о падающем на прохожего камне. В опубликованном через тридцать лет после "Диалектики мифа" трактате Лукача "К онтологии общественного бытия" можно увидеть едва ли не текстуальное повторение "Диалектики". "Вспомним о часто приводимом примере, - пишет Лукач, - когда прохожему падает на голову камень с крыши дома, мимо которого он идет. То, что падение камня физически "необходимо" - никто не оспаривает; то, что прохожий именно тогда шел мимо - тоже может быть "необходимым" (например, он шел на работу). Однако результат, конкретное пересечение двух "необходимостей" может быть лишь чем-то случайным" 252). Об этом отличии необходимости от "пересечения необходимостей" Лукач напоминал именно для того, чтобы указать, что историческое, общественное бытие, хотя и содержит в себе - "в снятом виде" физические законы, но само по себе в лучшем случае вероятностно и зависит от человеческого целеполагания.
Участие в историческом бытие человека делает историю открытой для нарушения необходимости и, следовательно, для чудесного в традиционном смысле слова: если чудо определяют через нарушение законов природы, то деятельность человеческого сознания, поскольку она еще не редуцирована к физико-химической причинности, тоже может быть истолкована как чудо - тем более, что многие философы уверены в принципиальной невозможности редуцировать психическое к физическому. Генетически выведение чуда из человеческой сознательной активности тесно связано с его выведением из божественного вмешательства - это доказывает, что, вероятно, свобода вне зависимости от того, чья это свобода, Бога или человека, представлялась чем-то отличным от природной косности. Более того - нам известно вполне сознательное употребление понятия "чудо" именно в смысле события, порожденного чей-то не обязательно божественной, но разумной деятельностью. Советский астрофизик И.С.Шкловский в своей книге "Вселенная, жизнь, разум" говорит, что существование инопланетных цивилизаций могло бы быть установлено в случае обнаружения во Вселенной чудес, т. е. явлений, необъяснимых с точки зрения астрономии. Разумеется, советский атеист-астрофизик мог употреблять понятие чуда только иронически или метафорически. Но, несмотря на иронию, на "чудеса Шкловского" вполне распространяется тот механизм уничтожения чудесного, о котором говорили Витгенштейн и Вейдле. Все зависит от изначальной установки исследователя. Ученый, который не верит в инопланетян, будет выдвигать одну за другой разные гипотезы, - но ни за что не признает необъяснимое явление противоречащим законам природы, С другой стороны, усердный уфолог может любую трудность, с которой сталкивается наука, объяснить происками инопланетных братьев по разуму, также как в истории европейского знания многие удивительные явления объясняли действиями Бога или ангелов.
Впрочем, объяснение "псевдоразумных" и осмысленных для человека событий еще не открытыми законами природы гораздо сложнее, чем аналогичное объяснение сверхъестественных, но антропологически бессмысленных событий. Никакие, даже еще не открытые принципы физики не могут объяснить, почему именно данное событие столь значимо именно для меня. И здесь критике чудесного приходится прибегать к довольно ненадежному понятию счастливого (или несчастного) совпадения. В "Творческой эволюции" Анри Бергсона есть любопытный пассаж, точно показывающий, что понятие случая возникает в западном мышлении именно тогда, когда ему надо исключить из круга возможных причин данного события чье-то разумное вмешательство: "Когда механическая игра причин, останавливающих рулетку на определенном номере, позволяет мне выиграть и, следовательно, действует так, как поступал бы добрый гений, пекущийся о моих интересах; когда механическая сила ветра срывает с крыши черепицу и кидает мне ее на голову, то есть совершает то, что сделал бы злой гений, строящий козни против моей личности - в обеих ситуациях я нахожу механизм там, где я мог бы искать, и, казалось бы, мог обнаружить намерение: что я и выражаю, говоря о случае" 253).
Замечательно, что мы здесь опять встречам нечто, упавшее с крыши бергсоновская "черепица" также несомненно является одним из предков лосевского камня. Вообще, с некой фатальностью для анализа категории чуда выбирается ситуация падения человеку чего-то на голову - будь это камень, кирпич или гранатовое дерево. Понять эту "головоломку" можно. Падение на голову есть воплощение понятия случайности, т. е. того, что может произойти, но чего нельзя предвидеть и на что никогда не рассчитываешь (вспомним, что в "Мастере и Маргарите" Булгакова Воланд в диспуте с Берлиозом указывает на такого рода несчастные случаи, как на едва ли не доказательства бытия Бога). Чудо есть нарушение закономерности, но и случай есть категория, противостоящая закономерности - на это, кстати, обращается внимание в вышеприведенной цитате Лукача. Поэтому сферы фактов, обобщаемых понятиями чудесного и случайного, имеют обширную область пересечения, и чудо ищут в сфере случая. Говоря точнее, внешне типичное чудо есть несчастный или счастливый случай. Важен однако тот факт, что понятие случая чаще означает событие, которое выглядит как что-то чудесное, но чудом не является. Лосев, равно как и Розанов прямо противопоставляли понятия "чудо" и "случай" - по Розанову "самый необыкновенный случай" мало чудесен; между тем для Бергсона "случай" является антитезой представления о вмешательстве в повседневность пусть не Бога, но некоего сверхъестественного и разумного существа. И в любом случае чудо исчезает тогда, когда обнаруживается причинный механизм произошедшего события.
Чудо и магия
Характерное для западного менталитета тесная привязка понятия чудесного к понятию необъяснимо-сверхъестественного имеет одно очень странное последствие: дух представлений о чудесном часто вступает в противоречие с представлениями о колдовстве и магии. Во взаимоотношениях между этими вещами появилась логическая нестыковка: магия есть искусство совершать чудеса, однако чудо есть нарушение законов причинности, в то время как магическая практика есть все-таки особого рода овладение этими законами. Осознание этой нестыковки заставило Борхеса самым решительным образом провозгласить несовместимость магии и чуда: "Магия - это венец и кошмар причинности, а не отрицание ее. Чудо в подобном мире - такой же редкий гость, как и во вселенной астрономов. Им управляют законы природы плюс воображение" 254). В этом высказывании Борхеса содержится очень серьезный вызов - ведь его представления о магии базировались, не в последнюю очередь, на сообщениях антропологов, а антропологи говорят о магии, как о попытке овладеть той рассеянной в природе мистической силе ("манне"), которая, подобно божьей благодати, только и может быть единственным источником чудес. И все таки выхода у Борхеса не было, ибо имеющееся у него понимание чуда происходило из чувства удивления перед необъясненным, существующим на фоне всеобщей научной объясненности. Такая интерпретация чудесного не может быть эффективно применена к архаическому обществу, в котором, с одной стороны, еще не было такой резкой границы между магией и "обыденной" практикой, а, с другой стороны, сама обыденная практика не считалась так прозрачно объясняемой внемагическими факторами. Современное, замешанное на удивлении и необъяснимости чудо не может существовать в архаическом обществе, где, как сказал Макс Вебер, "искра, созданная трением, - такой же продукт магии, как вызванный манипуляциями заклинателя дождь", и где, соответственно, "религиозные и "магические" действия или мышление не выходят из сферы повседневной целенаправленной деятельности, тем более что и цели их преимущественно экономические" 255).
Антрополог Фрезер ввел в научный оборот теорию, противопоставляющую магию и религию, и одновременно - религию и науку. С этой точки зрения магия становится чем-то вроде примитивной науки, и наука вместе с магией противостоят религии как парадигмы, пытающиеся овладеть управляющими миром анонимными силами. Чудо в этой системе скорее относится к сфере религии, а не магии.
То, что, понятие чуда не могло возникнуть в архаическом обществе, во времена распространения магии вполне удовлетворительно объяснено Т. Чернышевой. Поскольку чудо является нарушением законов природы, то оно не могло появиться до возникновения представлений о том, что в окружающем мире действуют более или менее жесткие закономерности. Чернышева исходит из гипотезы, что первоначально человек воспринимал мир гораздо более пластичным, чем мы его воспринимаем сегодня. В мире, где запретов гораздо меньше и все может превратиться во все, никакое событие не будет считаться экстраординарным, а значит и чудесным. Между тем, "чудо могло появиться на фоне детерминированной действительности" 256).
Таким образом, магия древнее чуда, и чудо возникает тогда, когда магию вытесняет физика. Однако этот подход не учитывает того, что в процессе развитие цивилизации понятие чудесного могло, оставаясь одним и тем же, тем не менее неузнаваемо измениться. Мы считаем чудо чем-то экстраординарным и нарушающим законы природы. Поскольку действие законов природы для нас обыденный факт, то экстраординарность должна проявляться прежде всего как нечто "противозаконное". Однако если для представителя архаичной культуры закономерность не является ординарным свойством мира, то это не значит, что для него вообще нет ничего экстраординарного и что его ничего не может удивить. Отсутствие закономерностей еще не означает безграничность опыта. В древности чудо могло не нарушать никаких закономерностей и тем не менее быть экстраординарным. Более того: в мире всеобщей пластичности экстраординарной могла быть сама закономерность. Именно таково мнение Ницше, кратко изложившего теорию происхождения магии в книге "Человеческое, слишком человеческое". Данная ницшевская теория примечательна еще и тем, что она вполне удовлетворительно снимает описанную нами выше смысловую нестыковку между магическим и чудесным. При этом Ницше в данном вопросе не отличает магию ни от религии, ни от сферы чудесного. По Ницше, в архаической древности, в отличие от современности, природу считали "царством свободы, произвола, высшего могущества", в то время как общество, в отличие от стихии, подчинялось хоть каким-то законам. То есть в архаическом мировоззрении распределение закономерности и свободы между сферами природы и духа было совсем не таким, как в Новое время. Соответственно, магия пыталась предписать природе закономерность - и с этой точки зрения действительно нет никакой разницы между добычей огня трением и вызовом дождя заклинанием. "Размышление людей, верующих в магию и чудеса, направлено на то, чтобы подчинить природу закону" 257).
Гипотеза Ницше дает весьма ценные указания для того, чтобы понять эволюцию понятия магии. Возникновение европейской физики резко изменило человеческие представления о закономерности и свободе - теперь именно природа стала считаться по преимуществу закономерной. Древняя магия стремилась подчинить природу закону, физика выполнила данную программу, и в этом смысле является законной дочерью магии. Однако сегодня, как и прежде, магией называют то, что идет наперекор природе и заставляет природу выполнять нечто ей несвойственное. И поскольку работой с закономерностями сегодня занята физика, и поскольку при этом сами закономерности признаются обычными для природы - постольку магия и чудо сегодня переориентированы с функции подчинения законам природы на функцию нарушения законов.
Таким образом, когда Гегель и Витгенштейн говорят о современном для них значении слова "чудо", они говорят о чем-то совершенно противоположном тому, что вкладывают в это слово историки и антропологи, когда говорят об архаической магии. Однако у современного чуда и древнего магического есть все же нечто общее: они оба резко контрастируют с окружающим их порядком природы. Беда лишь в том, что с древних времен представления о природе поменялись на диаметрально противоположные. Древнее магическое чудо представляло собой уголок порядка в море хаоса, современное религиозное чудо - наоборот, моментом произвола посреди всеобщей законосообразности.
Что касается православных представление о чуде как о действии Бога, то они также не могут примирить магию с чудом, поскольку в христианстве (в отличие от некоторых языческих религий) нельзя допустить, чтобы маг своими манипуляциями побуждал Бога что-то делать - хотя де-факто христианство, разумеется, допускает нечто подобное, когда говорит, что Бог услышал чьи-то молитвы. Зато лосевское представление о чуде никакого антагонизма к магии не содержит: ведь нет никакого принципиального запрета на то, чтобы маги, даже не нарушая законов причинности, группировали не противоречащие науке факты таким образом, чтобы они приобретали бы личностную ценность.
Заключение
Приведенные в данном очерке материалы говорят о том, что в европейской философской мысли XX века можно найти три основные интерпретации понятия чуда:
- генетическую интерпретацию, объясняющую чудо по его происхождению в качестве результата вмешательства сверхъестественных сил;
- нормативную интерпретацию, определяющую чудо на основе отталкивания от понятия о естественных закономерностях (законах природы) как их нарушение;
- экзистенциальную интерпретацию, истолковывающую как чудесные любые события или совпадения событий, обладающие особой значимостью для человеческой жизни.
Как можно увидеть из изложенного, все три интерпретации имеют тенденцию к вырождению в четвертую - психологическую интерпретацию, поскольку культурная действенность первых трех толкований зависит от готовности или склонности человека их применять. Таким образом, возникает вопрос о психологических условиях, при которых человек готов увидеть событие в ауре чудесного. Такая готовность возникает чаще всего в результате отказа от причинных объяснений наблюдаемых событий. Данный отказ может иметь место в иррационализме - как сознательная акция, либо - как в младенческом, или архаическом мышлении - как следствие естественного незнания о причинности.
Р. S. Чудо и смех
С крыши на голову самоотверженному прохожему падали не только камни от Лосева и Лукача, вывески от Розанова, черепица от Бергсона и гранатовые деревья от Эванса-Причарда - еще и кирпичи от Райкина. В одном из монологов Аркадия Райкина Академия смеховедческих наук пытается с помощью экспериментов выяснить, смешно ли получается, если сбросить кирпич на голову человека. Данная аналогия имеет значение: анализ того, чудесно ли данное событие, весьма сходен по своей структуре с анализом, смешно ли это. И комизм, и чудесность данной ситуации зависят скорее от отношения к ней, чем от "механики" ее протекания. И чувство смешного, равно как и чувство чудесного, очень легко спугнуть, если заняться излишне дотошным выяснением всех причин и движущих сил произошедшего несчастья.
1) Чернышева Т.Н. Природа фантастики. Иркутск, 1983. С 21.
2) Под понятием "фантастика" в данной работе мы будем понимать акцию по изображению неких необычных событий, в то время как под "фантастическим" сами изображаемые фантастикой необычные события.
3) Об использовании религиозных мотивов в научной фантастике см.: Гаков Вл. Мудрая ересь фантастики // Другое небо: Сборник зарубежной научной фантастики. М., 1990. С. 8-42.
4) Половников В. Был ли Гомер ученым? Научная фантастика в "Илиаде" // В мире фантастики: сборник литературно-критических статей и очерков. М., 1989. С. 50-74.
5) Лем С. Библиотека XXI века, М., 2003. С. 241.
6) Бритиков А. Ф. Научная фантастика, фольклор и мифология // Русская литература. No3.1984.С.61.
7) Ковтун Е. Н. Поэтика необычайного: Художественные миры фантастики, волшебной сказки, притчи и мифа (на материале европейской литературы первой половины XX века). М., 1999. С. 163.
8) Чумаков В.М. Фантастика как литературно-художественное явление. Автореферат дис. ... канд. филолог, наук. М., 1977. С. 7.
9) Михайловский Б. Фантастика // Литературная энциклопедия. Т. 11. М., 1939. С. 655-656.
10) Кагарлицкий Ю.И. Реализм и фантастика // Вопросы литературы. 1971. No 1. С. 103.
11) Нудельман Р. И. Фантастика // Краткая литературная энциклопедия. Т. 7. М., 1972. С. 890.
12) Березин В. Утопия // Октябрь. No5. 2001. С. 188.
13) Стругацкий А., Стругацкий Б. Куда ж нам плыть? Сборник публицистики. Волгоград, 1991. C.21.
14) Ковтун Е.Н. Поэтика необычайного. С. 5-7.
15) Шмалько А. Кто в гетто живет? (Писатели-фантасты в джунглях современной словесности) // Фантастика-2001: Повести, рассказы, критика, публицистика. М., 2002. С. 439-440.
16) Ковтун Е.Н. Поэтика необычайного. С. 35-36.
17) Элиаде М. Аспекты мифа. М., 2001. С. 29
18) Аристотель. Метафизика. М.; Л., 1934. С. 22.
19) Элиаде М. Аспекты мифа. С. 34.
20) Тамарченко Е. Уроки фантастики // В мире фантастики. С. 130.
21) Чернышева Т.Д. Природа фантастики. Иркутск, 1985. С. 44.
22) Тодоров Ц. Введение в фантастическую литературу. М" 1997. С. 44.
23) Кагарлицкий Ю.И. Реализм и фантастика. С. 115.
24) См.: Чумаков В.М. Фантастика как литературно-художественное явление. С.7.
25) Осипов А.Н. Основы фантастоведения. М., 1989. С.9-10.
26) Бритиков А. Ф. Русский советский научно-фантастический роман. Л., 1970. С. 6.
27) Коршунова Л. С. Воображение и его роль в познании. М., 1979. С. 33.
28) Нехорошев М. Фантастика в ожидании прозы // Звезда. No 9. 1998. С. 225.
29) Дьюи Д. Реконструкция в философии. М., 2001. С. 33.
30) Анненский И. Книга отражений. М., 1979. С. 207.
31) Коршунова Л. С. Воображение и его роль в познании. С. 23.
32) Тамарченко Е. Уроки фантастики. С. 132.
33) Толкиен Д. Р. Р. О волшебных сказках // Толкиен Д. Р. Р. Лист работы Мелкина и другие волшебные сказки, М., 1991. С. 275.
34) Цит. по: Тодоров Ц. Введение в фантастическую литературу. М., 1999. С. 25.
35) Ревич В. Перекресток утопий. Судьбы фантастики на фоне судеб страны. М., 1998. С. 288.
36) Михайловский Б. Фантастика. С. 652.
37) Михайловский Б. Фантастика. С. 659.
38) Биленкин Д. Реализм фантастики // Сборник научной фантастики. Вып. 32. М., 1988. С. 184-204.
39) Павлов С. Пора договориться о терминах // В мире фантастики. С. 157.
40) Неелов Е.М. Волшебно-сказочные корни научной фантастики. Л., 1986. С. 122.
41) Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну. М., 2000, С. 39.
42) Славникова О. Я люблю тебя, империя // Знамя. No 12. 2000. С. 190.
43) Переслегин С. Из дебюта в миттельшпиль // Фантастика-2000. Сборник. Повести, рассказы, критические статьи. М., 2000. С. 521.
44) Булычев К. Ощущение фантастики // Если. 1998. No 9. С. 268.
45) Немов Р. С. Психология: Учебник для высших педагогических учебных заведений: В 3 кн. Кн. 1: Общие основы психологии. М., 2002. С. 265-266.
46) Коршунова Л. С. Воображение и его роль в познании. С. 31.
47) Еникеев М.И. Общая психология: Учебник для вузов. М., 1992. С. 157.
48) Фарман И. П. Воображение в структуре познания. М., 1994. С. 27.
49) Чернышева Т.А. Природа фантастики. С. 59.
50) Чернышева Т. А. Природа фантастики. С. 296.
51) Неелов Е.М. Волшебно-сказочные корни научной фантастики. С. 68.
52) Гадамер Г. Г. Актуальность прекрасного. М., 1991. С. 307.
53) Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. М., 1978. С. 84.
54) Гелер Л. Вселенная за пределами догмы: Размышления о советской фантастике. Лондон, 1985. С. 10.
55) Неелов Е. М. Волшебно-сказочные корни научной фантастики. С. 39.
56) Бритиков А. Ф. Русский советский научно-фантастический роман. С. 6.
57) Альтов Г. Этюды о фантазии // Сборник научной фантастики. Вып. 22. М., 1980. С. 221.
58) Чумаков В. М. Фантастика и ее виды // Вестник МГУ. Филология. No 2. 1974. С. 68-71. Lem S. In the structural analysis of science fiction // Science fiction studies. Vol.1. 1973. Spring. P. 28.
59) Неелов Е.М. Волшебно-сказочные корни научной фантастики. С. 33.
60) Нудельман Р. И. Фантастика. С. 889.
61) Чернышева Т. Надоевшие сказки XX века // Вопросы литературы. No5. 1990. С. 66.
62) Воздвиженская А. Продолжая споры о фантастике // Вопросы литературы. No8. 1981.
63) Пигров К. С. Рациональное и эмоциональное воображение // Социальное воображение. Материалы научной конференции 17 января 2000 г. СПб., 2000. С. 13.
64) Валери П. Об искусстве: Сборник. М., 1993. С. 28.
65) Губайловский В. Обоснование счастья, О природе фэнтези и первооткрывателе жанра // Новый мир. No3. 2002. С. 175.
66) Гелер Л. Вселенная за пределами догмы. С. 11.
67) Лавроненков Г. Плодотворность и кризис жанра // Четвертое измерение. No2. 1991. С. 103.
68) Ковтун Е.Н. Поэтика необычайного. С. 167.
69) Чернышева Т.Д. Природа фантастики. С. 65.
70) Неелов Е. М. Волшебно-сказочные корни научной фантастики. С. 50.
71) Воронин В. С. Законы фантазии и абсурда в художественном тексте. Волгоград, 1999. С. 8.
72) Жолковский А. К. Deus ex machina // Труды по знаковым системам. Т.3. Тарту, !9б7. С. 113.
73) Амусин М. Стругацкие и фантастика текста // Звезда. No 7. 2000. С. 211.
74) Там же. С. 212-213.
75) Шмалько А. Кто в гетто живет? С. 442.
76) Пелевин В.М. Диалектика Переходного Периода из Ниоткуда в Никуда: Избранные произведения. М., 2003. С. 13-14.
77) Еськов К. Наш ответ Фукуяме // Фантастика-2001: Повести, рассказы, критика, публицистика. М., 2001. С.471.
78) Ревич В. А. Не быль, но и не выдумка: Фантастика в русской дореволюционной литературе. М., 1979. С. 57.
79) Чернышева Т. Потребность в удивительном и природа фантастики // Вопросы литературы. No 5. 1979. С.211-232.
80) Ковтун Е.Н. Поэтика необычайного. С. 54-55.
81) Розет И. М. Психология фантазии: Экспериментально-теоретическое исследование закономерностей продуктивной умственной деятельности. Минск, 1991. С. 199.
82) Schul P.M. L'imagination et le merveileux. Paris, 1969. S.51.
83) Леви-Брюль П. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1937. С XIV-XV.
84) Осипов А.Н. Основы фантастоведения. М" 1989. С.3.
85) Толкиен Д. Р. Р. О волшебных сказках. С. 275.
86) Ковтун Е. Н. Истинная реальность fantasy // Вестник Московского университета. Сер. Филология. No3. 1998. С. 110.
87) Урбан А.А. Фантастика и наш мир. Л., 1972. С. 10-11.
88) Эпштейн М. Мультиверсум. Космо-арт. Мультивидуум // Вестник Российского философского общества. 2003. No4. С. 165.
89) См.: Натадзе Р.Г. Воображение как фактор поведения. Тбилиси, 1972. С. 175.
90) Лем С. Сумма технологии. СПб., 2002. С. 313.
91) Толкиен Д.Р. Р. О волшебных сказках. С. 283.
92) Эпштейн М.Н. Философия возможного. СПб., 2001. С. 32.
93) Там же. С. 36.
94) Пигров К. С. Рациональное и эмоциональное воображение. С. 11.
95) Пересветов Г. И даль грядущего близка // Четвертое измерение. No3. 1991. С. 103.
96) Неклюдов С.Ю. Особенности изобразительной системы в долитературном повествовании // Ранние формы искусства. М., 1972. С. 196.
97) Маркузе Г. Эрос и цивилизация. Одномерный человек: Исследование идеологии развитого индустриального общества. М., 2002. С. 127.
98) Бескова И. Л. Эволюция и сознание: новый взгляд. М., 2002. С. 108.
99) Немов Р. С. Психология. С. 266.
100) Валери П. Об искусстве. С. 393.
101) Черная Н.И. В мире мечты и предвидения: научная фантастика, ее проблемы и художественные возможности. Киев, 1972. С. 19.
102) Лангер С. Философия в новом ключе: исследование символики разума, ритуала и искусства. М., 2000. С. 158.
103) Толкиен Д. Р. Р. О волшебных сказках. С. 288.
104) Тодоров Ц. Введение в фантастическую литературу. С. 128-129.
105) Гете А. Три "Соляриса". Ненаучная фантастика // Звезда. No4. 2003. С.212.
106) Хюбнер Б. Произвольный этос и принудительность эстетики. Минск, 2000. С. 99.
107) Арендт X. Vita aktiva, или О деятельной жизни. СПб., 2000. С. 8.
108) Рыбаков В. Научная фантастика как зеркало русской революции // Нева. No4. 1996. С. 154.
109) Цит. по: Брандис Е. Жюль Верн. Жизнь и творчество. Л., 1963. С. 147.
110) Эпштейн М.Н. Философия возможного. С. 74.
111) Чернышева Т.Д. Природа фантастики. С. 285.
112) Лем С. Двадцать первое путешествие Иона Тихого // Другое небо: Сборник зарубежной научной фантастики. М., 1990. С. 272.
113) Гаков В. Мудрая ересь фантастики. С. 9.
114) Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. М., 2002. С. 30.
115) Неклюдов С.Ю. Особенности изобразительной системы в долитературном повествовательном искусстве. С. 196.
116) Лем С. Сумма технологии. С. 150.
117) Ухтомский А.А. Доминанта. СПб., 2002. С. 335.
118) Тамарченко Е. Уроки фантастики. С. 139.
119) Честертон Г. Вечный человек. М., 1991. С. 395.
120) Там же. С. 396.
121) См.: Амнуэль П.Р. Звездные корабли воображения. М., 1988. С. 18-20.
122) См. Приложение, главу "Теории чуда в эпоху науки".
123) Лем С. Фантастика и футурология: В 2 кн. Кн. 1. М., 2004. С. 112.
124) Белый А. Критика. Эстетика. Теория символизма: В 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 23.
125) Там же. С. 222-223.
126) Белый А. Критика. Эстетика. Теория символизма: В 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 27-28.
127) См.: Переслегин С. Из дебюта в миттельшпиль. С. 532-534.
128) См.: Бескова И.А, Эволюция и сознание: новый взгляд. С. 48.
129) Собирающим красоту (интервью с И. Ефремовым) // Уральский следопыт. No 12. 1972. С.51.
130) Осипов А.Н. Фантастика от "А" до "Я" (основные термины и понятия): Энциклопедический справочник. М.,1999. С. 49.
131) Ванслов В.В. Эстетика романтизма. М., 1966. С. 45.
132) Руднева Е.Г. Романтика в русском критическом реализме (вопросы теории). М., 1988. С. 15.
133) Чавчанидзе Д. Романтика // Словарь литературоведческих терминов. М., 1974. С. 337.
134) Белый А. Критика. Эстетика. Теория символизма: В 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 461.
135) Камю А. Изнанка и лицо: Сочинения. М.; Харьков, 1998. С. 486.
136) Дидонов Б. И. Эмоция как ценность. М., 1978. С. 116.
137) Налимов В.В. Спонтанность сознании. М., 1991. С. 136.
138) Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт; Тотальная мобилизация; О боли. СПб., 2002. С. 111-112.
139) Там же. С. 112.
140) Короленко Ц.П., Фролова Г. В. Чудо воображения (воображение в норме и патологии). Новосибирск, 1975. С. 27.
141) Лукьяненко С. Танцы на снегу // Фантастика-2000. С. 62-63.
142) Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Т. 2. Минск, 1999. С. 555.
143) Элиаде М. Аспекты мифа. С. 196.
144) Рикёр П. История и истина. СПб., 2002. С. 261-262.
145) Хоум Г. Основания критики. М., 1977. С. 100.
146) Уэллс Г. Невероятное в повседневном // Вопросы литературы. No9. 1963. С. 174.
147) Лавроненков Г. Плодотворность и кризис жанра. С. 103.
148) Славникова О. Я люблю тебя, империя. С. 194-195.
149) Губайловский В. Обоснование счастья. С. 177.
150) Кант И. Критика способности суждения. М., 1994. С. 187-188.
151) Мерло-Понти М. Знаки. М., 2001. С. 47.
152) См.: Скоробогатов В. А., Коновалова Л. И. Феномен воображения: Философия для педагогики и психологии. СПб., 2002. С. 158-179.
153) Шкаев Д.Г. Как создаются миры // Вестник Российского философского общества. No2. 2004. С.107.
154) Неелов Е.М. Сказка, фантастика, современность. Петрозаводск, 1987. С. 21.
155) Ковалик Ю. "Фантастическая реальность": опыт лингвистического подхода // Тезисы докладов и сообщений на Всесоюз. науч. конференции-семинаре, посвящ. творчеству И.А. Ефремова и проблемам научной фантастики. Николаев, 1988. С. 121.
156) Гаков В. Мудрая ересь фантастики. С. 9.
157) Толкиен Д. Р. Р. О волшебных сказках. С. 260.
158) Руднев В. П. Реализм // Руднев В. П. Словарь культуры XX века. М., 1997. С. 252-254.
159) Рибо Т. Творческое воображение. СПб., 1901. С. 169.
160) Лем С. Сумма технологии. СПб., 2002. С. 259.
161) Чернышевский Н.Г. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М., 1987. С. 116.
162) Бахтин М.М. Литературно-критические статьи. М., 1986. С. 78-79.
163) Рибо Т. Творческое воображение. С. 158.
164) Лосский Н.О. Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция. М., 1999. с.179.
165) Хаксли О. Двери восприятия: Роман, повесть, трактаты. СПб., 1999. С. 367.
166) Там же.С.363.
167) Маркузе Г. Эрос и цивилизация. Одномерный человек: Исследование идеологии развитого индустриального общества. М., 2002. С. 155.
168) Тодоров Ц. Введение в фантастическую литературу. С. 55.
169) Сафрански Р. Хаидеггер: немецкий мастер и его время. М., 2002. С. 158.
170) Шварцкопф Ф. Метаморфоза данного: на пути к созданию экологии сознания. M., 2000. С. 136.
171) Брушлинский А.В. Идеальное и другие качества психического // Проблема идеальности в науке. Материалы международной научной конференции. M., 2000. С. 123.
172) Белый А. Критика. Эстетика. Теория символизма: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 278.
173) Иез. 20, 49.
174) Черная Н.И. В мире мечты и предвидения. С. 18-19.
175) Чернышева Т.А. Природа фантастики. С. 44.
176) Фишман Л.Г. Фантастика и гражданское общество. Екатеринбург, 2002. С. 17.
177) Лем С. Библиотека XXI века. М., 2003. С. 378.
178) Квинси Т.де. Исповедь англичанина, употреблявшего опиум. СПб., 2001. С. 116.
179) Юнг К. Г. Собрание сочинений. Ответ Йову. М., 1995. С. 57.
180) Блаженный Августин. Творения (Т.3). О граде Божием. Kн.I-XIII. СПб.; Киев, 1998. С. 468-469.
181) Там же. С. 469-470.
182) Сантаяна Д. Скептицизм и животная вера. СПб., 2001. С. 123.
183) Гадамер Г.Г. Актуальность прекрасного. М., 1991. С. 17.
184) См.: Бескова И.А. Эволюция и сознание: новый взгляд. М., 2002. С. 151-166.
185) Сантояна Д. Скептицизм и животная вера. С. 185.
186) Лазарчук А. Траквилиум: Фантастический роман. М., 2000. С. 355.
187) Майринк Г. Волшебный рог бюргера: Рассказы; Зеленый лик: Роман. М., 2000. С. 424.
188) Борхес Х.Л. Сочинения: В 3 т. Т.2. Рига, 1994. С.401-402.
189) Белый А. Критика. Эстетика. Теория символизма: В 2 т. Т. 2. С. 143.
190) Генис А. Иван Петрович умер: Статьи и расследования. М., 1999. С. 83.
191) Руднев В.П. Прочь от реальности: Исследования но философии текста. М., 2000. С. 180.
192) Руднев В.П. Сновидение и реальность // Малкольм Н. Состояние сна. М., 1993. С. 20.
193) Ануфриев С., Пепперштейн П. Мифогенная любовь каст: Роман. М., 1999. С. 356.
194) Лазарчук А. Опоздавшие к лету. Книга вторая. СПб., 1996. С. 407.
195) Гессе Г. Степной волк: Роман, рассказы, эссе. Харьков; Ростов-н/Д, 1999. С. 23.
196) Генис А. Иван Петрович умер. С. 84.
197) Лапшин И. И. Философия изобретения и изобретение в философии: Введение в историю философии. М., 1999. С. 93.
198) Генис А. Иван Петрович умер. С. 82-83.
199) Ануфриев С., Пепперштейн П. Мифогенная любовь каст. С. 408.
200) Хюбнер Б. Произвольный этос и принудительность эстетики. С. 86.
201) Пелевин В. О. Чапаев и Пустота. М., 1996. С. 279.
202) Березин В. Утопия. С. 191.
203) Шмалько А. Нечто о сущности "криптоистории", или Незабываемый 1938 год // Наша фантастика. Альманах. Вып.3. М., 2001. С. 411.
204) Жижек С. 13 эссе о Ленине. М., 2003. С. 21.
205) Петухова Е.И., Чёрный И. В. Современный русский историко-фантастический роман. М., 2003. С. 130.
206) Фишман Л.Г. фантастика и гражданское общество. Екатеринбург, 2002. С. 5.
207) Каплан В. Заглянем за стенку: топография современной русской фантастики // Новый мир. No9. 2001. С. 162.
208) Геворкян Э. Форманты протоимперских идеологем // Империя. Сделай сам / Серия "Библиотека "Бастиона"". М., 2001. С. 5.
209) Славникова О. Я люблю тебя, империя. С. 189.
210) Рыбаков В. Научная фантастика как зеркало русской революции. С. 154.
211) Волчонок В. Гапология // Если. 2002. No 11. С. 285.
212) Володихин Д. Железная поступь "Бюро": Имперский вектор в книгах современных российских фантастов // Книжное обозрение. No 16. 2000. С. 17.
213) Петухова Е.И., Чёрный И. В. Современный русский историко-фантастический роман. С. 82.
214) Ройфе А. Из тупика, или Империя наносит ответный удар // Если. No 3. 2000. С. 249.
215) Володихин Д. Неоампир: Имперская идея в российской фантастике стала продаваться // Ex libris НГ. No 16. 2001. С.3.
216) Дивов О. И. Выбраковка: Роман. М., 1999. С. 9.
217) Гозман Л.Я. Психология перехода // Вопросы философии. 1995. No 5.
218) Камю А. Изнанка и лицо. С. 407.
219) Славникова О. Я люблю тебя, империя. С. 191.
220) Марков Б.В. Храм и рынок. Человек в пространстве культуры. СПб., 1999. С. 284.
221) Сартр Ж.-П. Воображаемое. Феноменологическая психология восприятия. СПб., 2001. С. 250.
222) Сенека Луций Анней. Философские трактаты. СПб., 2001. С. 118.
223) Шрейнер И. Оправдание зла // Наша фантастика. Альманах. Вып. 2. М., 2001. С. 351-356.
224) Перумов Н. Волшебник в голубом вертолете к нам не прилетит // Звездная дорога. No10-11. 2002. С. 121-122.
225) Хоркхаймер М., Адорно Т. В. Диалектика просвещения: философские фрагменты. М.; СПб., 1997. С. 119.
226) Гаврилина О. Запад ополчился на Восток (Опасная подоплека фильма "Властелин колец") // Известия. 2004. 28 февр.
227) Бармин Ф. Кольцо и полумесяц // Спецназ России. 2004. No3.
228) Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 1. С. 28. Источник цитирования объясняется тем, что статья Л. Фейербаха "Лютер как третейский судья между Штраусом и Фейербахом" вплоть до недавнего времени приписывалась К.Марксу.
229) Лосев А. Ф. Из ранних произведений. М., 1990. С. 555.
230) Феофан Кронштадский, еп. Чудо. Христианская вера в чудо и ее оправдание. Опыт апологетически-этического исследования. Пг., 1915. С. 96.
231) Лосев А. Ф. Из ранних произведений. С.542-543.
232) Дуглас М. Чистота и опасность. М., 2000. С. 137-138.
233) Шеллер М. Избранные произведения. М., 1994. С. 344.
234) Розанов В. В. Во дворе язычников. М., 1999. С. 155.
235) Флоренский П.А. Сочинения: В 4 т. Т. 1. М., 1996. С. 44-70.
236) Лосев А. Ф. Из ранних произведений. С. 556.
237) Там же. С. 566.
238) Максимов Ю. Понятие чуда в христианстве и исламе // Альфа и Омега. 2001. No 1 (27).
239) Чернышева Т. А. Природа фантастики. С. 64.
240) Локк Д. Сочинения: В 3 т. Т.3. М., 1988. С. 615.
241) Гегель Г. Ф.Г. Философия истории. СПб., 1993. С. 345.
242) Алексеев С. Чудо // Энциклопедический словарь. Издатели: Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. Т. XXXIX. СПб., 1903. С. 12.
243) Чернышева Т.А. Природа фантастики. С. 70.
244) Кагарлицкий Ю.И. Что такое фантастика? М., 1974. С. 35.
245) Витгенштейн Л. Лекция об этике // Даугава. 1989. No 2. С. 82.
246) Вейдле В.В. Умирание искусства. Размышления о судьбе литературного и художественного творчества. СПб., 1996. С. 122.
247) Там же. С. 125.
248) Вейдле В. В. Умирание искусства. Размышления о судьбе литературного и художественного творчества. СПб., 1996. С. 126.
249) Лем С. Сумма технологии. СПб., 2002. С. 443.
250) Трунов Д.Г. Архетип чуда // Миф и рациональность в XX веке. Материалы 14-й Всероссийской конференции студентов, аспирантов и докторантов "Майские чтения" (15 мая 2002 г.). Пермь, 2002. С. 20-21.
251) Там же. С. 22.
252) Лукач Д. К онтологии общественного бытия. Пролегомены. М., 1991. С.207-208.
253) Бергсон А. Творческая эволюция. М., 1998. С. 233.
254) Борхес Х.Л. Сочинения: В 3 т. Т. 1. Рига, 1997. C.88
255) Вебер М. Избранное. Образ общества. М., 1994. С. 78.
256) Чернышева Т. А. Природа фантастики. С. 67.
257) Ницше Ф. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М., 1990. С. 303.