text:
© Grzegorz Niziołek, 2021,
© Н. Якубова, перевод с польского, 2021,
© This publication has been supported by the POLAND Translation Program,
© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2021,
© ООО "Новое литературное обозрение", 2021
Ренате и памяти моего отца
Введение
Самое важное - постараться прочувствовать, что все это находилось в поле зрения, что произошло на самом деле и что каждый видел хотя бы фрагмент происходящего.
В "Актуальности Холокоста" Зигмунт Бауман[1] поставил вопрос, способна ли социология как наука, которая выросла из просвещенческих модернизационных проектов, внести что-то существенное в наше знание о Катастрофе. Не "слепа" ли она по отношению к Катастрофе? Не привыкла ли она, будучи созданием просвещенного разума, раз за разом подтверждать всю ту же веру в социальный прогресс и способность человечества морально себя совершенствовать, идя по пути улучшения общественной самоорганизации, и следовательно - не привыкла ли она трактовать Катастрофу исключительно как аберрацию и варварство, которому можно оказать сопротивление - морально, политически и идеологически? Так социология вроде бы защищает догматы гуманизма, которые Катастрофа самим фактом, что она имела место, внезапно уничтожила. Бауман предложил, как мы помним, радикально изменить перспективу. Катастрофа, по его мнению, - это не поражение модернизационных проектов в обществе, а их интегральная часть, вырастающая из тех же самых предпосылок; ее реализация стала возможной в столь массовом масштабе благодаря внедренным в повседневную общественную практику моделям функциональности и продуктивности, неразрывно связанным с идеологиями современности. Социолог, занимающийся Катастрофой, должен, таким образом, пересмотреть основополагающие положения своей научной дисциплины, изучить и поставить под вопрос все, что их обосновывает, и все те догмы, из которых она исходит. "Социология не способна предоставить нам знание о Катастрофе, ей самой следует учиться у Катастрофы", не уставал повторять Бауман.
Его выводы, несколько переформулированные, я и пытаюсь применить к театру. Не должны ли были формы театра, рожденные на почве образовательных проектов Просвещения и романтических идеологий национально-освободительной борьбы (а также процедуры, создаваемые в рамках таких форм театра), стать, по своему определению, инструментом, при помощи которого практикуются общественные и индивидуальные стратегии защиты по отношению к такому опыту, каким была Катастрофа? Могли ли выработанные в рамках театральных институций практики, при помощи которых создаются спектакли, конструируются идентичности (базирующиеся на вытеснении инакости) и устанавливаются отношения со зрительным залом (понимаемым как некая человеческая общность), способствовать тому, чтобы честно проработать пережитое: все то, что изолировало друг от друга разные социальные группы и, как пишет Ежи Едлицкий, слишком высоко подняло планку эмпатии? Не получилось ли так, что театр, рассчитывая на его традиции, рьяно запрягли в идеологические проекты, направленные на вытеснение памяти о слишком болезненном прошлом? И не стал ли театр в результате - так же как критикуемая Бауманом социология - "слепым" по отношению к Катастрофе? В этой книге на множестве примеров я анализирую, чем была обусловлена эта слепота, хотя больше всего внимания уделяю анализу случаев "плохого видения" (и все же - видения!).
Явление слепоты театра по отношению к Катастрофе, однако, - тревожащее и парадоксальное. Ведь все свидетельства Катастрофы наполнены театральными метафорами, о Катастрофе невозможно рассказать без таких слов, как: игра, маска, иллюзия, режиссура, роль, сцена, кулисы, непристойность, трагедия, жертва. Выжившие готовы определять себя как "комедиантов", которым удалось остаться в живых только благодаря "игре". Те, кто наблюдал события того времени, охотнее всего и дальше бы скрывались в темноте зрительного зала. Те, кто вершил преступления, хотели бы видеть свои действия (если бы им разрешили) как трагическое произведение. Более того, эти метафоры не только позволяют описать события Катастрофы, но также по-своему их обусловливают, организуют, приводят в движение. Каждое событие Катастрофы опиралось на распределение ролей и организацию поля зрения. Театр, таким образом, был втянут в дело Катастрофы в качестве поставщика как зловещих стратегий в ходе создания иллюзии, оправдания пассивных позиций, так и инструментов спасения (хотя бы благодаря изменению идентичности скрывающихся людей). Что не позволяет нам сегодня рассматривать эти события как брешь в истории культуры, поскольку они - ее неотъемлемая часть. Мысля таким образом, я ощущаю себя должником по отношению к Зигмунту Бауману и его книге.
Начиная свои рассуждения, я вспоминаю один из "банальных" эпизодов Катастрофы: реакцию польских прохожих на неожиданное появление на варшавской улице еврея, выгнанного из своего убежища. Хотя пример взят из романа Казимежа Брандыса "Самсон", известно, что писатель его не выдумал и что этот случай - больше чем элемент литературного вымысла. Брандыс зафиксировал один из эпизодов, свидетелем которых сам мог быть в оккупированной Варшаве. То, что я отказываюсь сохранять уважительную дистанцию к описанному в романе событию как к литературной фикции, предвосхищает мою стратегию трактовки театра как пространства, где даются свидетельства, а не где создаются спектакли. К описанному Брандысом уличному инциденту я не раз обращаюсь в первой части книги, стараясь прежде всего проанализировать, что переживали прохожие, которые самих себя позиционировали в ролях пассивных и бессильных зрителей, в шатающемся еврее увидели протагониста, жертву трагического зрелища, а отсутствующих в этот момент преследователей/палачей признали безжалостной судьбой. Событие, в котором участвовали, они, следовательно, преобразили в театр, с присущими ему ролями и непреодолимыми линиями разделов между сценой и зрительным залом - таким образом помечая эту ситуацию знаками фальшивой трансцендентности. Не я навязываю этому эпизоду театральную структуру, именно так прочитывали ее - или не до конца осознанно ощущали - сами его участники. Отсюда название первой главы: "Театр ротозеев". Я концентрируюсь в ней на явлении вытеснения позиции свидетеля чужого страдания и на том, как это вытеснение складывалось исторически, иначе говоря, на изменяющихся формах его культурных симптомов. Причиной столь сильного вытеснения не является само событие, то есть вызывающая ужас судьба кого-то иного, но занятая в этом событии позиция, чаще всего - позиция пассивная. Сильно упрощая, можно сказать, что вытеснение польским обществом памяти о собственном безразличии оказало решающее влияние на то поле напряжений, которое сложилось во всей послевоенной польской культуре - конечно, если мы предполагаем, что истребление евреев, сцены их преследования, унижения, исключения из человеческого сообщества и убийства были хорошо видимым и повсеместным опытом общества bystanders (как называет сторонних наблюдателей Катастрофы Рауль Хильберг). За театром в истории этого вытеснения следует признать особую роль, поскольку он принимал участие как в процессах, поддерживающих состояние вытеснения, так и в попытках через него пробиться. Он стал местом повторения - безустанного воспроизведения не столько вытесненных событий, поскольку они взывали бы к непосредственной и читабельной для зрителей репрезентации, сколько самого факта вытеснения. Это повторение вытеснения я и называю тем свидетельством, что было дано театром.
Один из самых важных вопросов, которые я ставлю в книге, касается влияния столь активных театральных метафор на сам медиум театра. Медиум, который Марвин Карлсон называет машиной памяти[2], - театр - появляется в его концепции как набор множимых и культурно детерминированных процедур - творческих и перцепционных - опирающихся на механизмы памяти и повторения. И если "театр", понимаемый как инструмент ограничивания поля зрения и распределения ролей - инструмент, обладающий в культуре огромной силой, - был втянут в массовое преступление, не привела ли память об этом факте к разрушению традиционных моделей театральности, прежде всего - к тому, что безопасное пребывание зрителя "вовне" происходящего вдруг оказалось поставлено под вопрос? Этой теме посвящена первая часть книги, озаглавленная "Катастрофа и театр". Я представляю в ней гипотезу глубокого преображения театра как медиума в результате повсеместного общественного опыта наблюдения чужого страдания и столь же повсеместного вытеснения этого опыта. Когда дают сбой механизмы репрезентации - то есть создания читабельных и понятных образов прошлого (а таковые по разным причинам оказались нежелательными или с трудом артикулируемыми), - театр прибегает к механизму повторения, благодаря которому может безнаказанно черпать из резервуара общественного опыта: он не обязан давать название, о чем он, собственно, говорит. Он может оперировать в пространстве табу. Затаенный опыт может быть повторяем в символическом и аффективном измерениях, ситуации вытеснения и сбой защитных механизмов - множимы во все новых вариантах, зрителя же можно ставить в неудобную для него позицию равнодушного или полного издевки наблюдателя чужого страдания, вызывая в нем шок, агрессию, равнодушие, раня его, приводя в состояние тревоги и страха. Особенно творчество Тадеуша Кантора и Ежи Гротовского, как представляется, подтверждает эту гипотезу.
В разделении регистров репрезентации и повторения я прежде всего опираюсь на фрейдовскую концепцию вытеснения - на расхождение между образом памяти и связанным с ним аффектом. Высвобожденный аффект может соединяться с другими картинами памяти; в свою очередь, картины, лишенные соответствующего им аффективного заряда, могут появиться в поле сознания как нейтральные репрезентации, которые не вызывают живых эмоциональных реакций. "Ведь мы уже не раз об этом слышали", - звучит тогда ответ зрителей. Повторение же становится результатом работы аффекта, подбирает себе деформированные или же дистанцированные образы и позволяет продлить действие аффекта, обновить его в рамках театрального опыта и в то же самое время поставить его на новые рельсы. Вызвать потрясение, но причины его оставить в состоянии мучительной неизвестности.
Маргинализация театра в изучении памяти Катастрофы должна вызывать удивление, особенно по сравнению с обилием аналитики, посвященной литературе, кино, визуальным искусствам, памятникам, музейному делу. А также и потому, что все исследования текстов культуры, посвященных Катастрофе, вырабатывают свой инструментарий, опираясь на модели театра и театральности - одновременно не решаясь ответить на тот вызов, которым по-прежнему остается осмысление: каким образом театральные стратегии соучаствовали в том, как создавалась Катастрофа (подразумевая под этим словом нечто целостное и помня о метком замечании Станислава Лема, что каждое запланированное массовое убийство создает свою автономию - подобно тому, как это делает культура)? Театральные категории, таким образом, чаще всего используются в Holocaust studies без их критического рассмотрения, как если бы театр существовал вне истории и представлял собой культурно стабильную модель генерирования идеологических разделов социального пространства, был синонимом власти и инструментом распределения ролей, резервуаром удобных метафор и легко поддающихся разоблачению стратегий самоопределения. Тот ущерб, который был нанесен театру как медиуму, не принимается во внимание.
Переосмысление роли театральных метафор как в самом деле Катастрофы, так и в дискурсе о ней заставляет с большим недоверием относиться к любой абсолютизированной концепции по поводу отношений между настоящим и прошлым. Особенно к концепции травмы, позволяющей вбирать в себя (а тем самым маскировать) слишком обширный, на мой взгляд, спектр реального опыта. О том, что оно будет спасено благодаря "травме", и мечтает общество bystanders. А что с ресентиментом, глупостью, отсутствием воображения? Исследования травмы - хороший пример того, как театральные метафоры оказываются присвоены без попытки конфронтации их с таким полиморфным медиумом памяти, каким является театр, а также без конфронтации с деструктивной стихией театральных метафор, которые всегда выводят нас к реальному опыту, а не только к символической репрезентации утраты этого опыта. Театр, прежде чем станет метафорой, должен сначала быть чувственным, конкретным, укорененным в некоем здесь и сейчас переживанием. Проведенные мною исследования исторических театральных фактов, располагающихся в широких временны́х рамках между 1946 и 2009 годами, заставляют быть недоверчивым по отношению к таким понятиям, как травма и скорбь, которыми столь часто злоупотребляют. Особенно функции оплакивания охотно присваиваются театром в связи с тем, что в нем живет смутное и мистифицированное воспоминание о собственных ритуальных корнях. Обнаружение в анализируемых спектаклях тех или иных форм повторения все того же опыта (вытеснения факта, что это общество было свидетелем чужого страдания) с трудом поддается определению и категоризации. Нужно научиться уважать их безымянность и аффективную силу, которая скорее поддается описанию в категориях эксцесса, чем утраты. Из анализа избранных театральных фактов складывается вторая, более объемистая часть книги, озаглавленная "Театр и Катастрофа". Тут анализируются спектакли Леона Шиллера, Александра Бардини, Яна Швидерского, Эрвина Аксера, Юзефа Шайны, Ежи Гротовского, Тадеуша Кантора, Казимежа Деймека, Конрада Свинарского, Анджея Вайды, Ежи Гжегожевского, Кристиана Люпы, Кшиштофа Варликовского и Ондрея Спишака. А также две польские пьесы о Катастрофе, одна из которых была написана сразу после войны, а другая - несколько лет назад: "Пасха" Стефана Отвиновского и "Наш класс" Тадеуша Слободзянека.
Свидетельство, даваемое посредством театра, не может служить, однако, никаким символическим возмещением фактов пассивности, равнодушия, страха и глупости, имевших место в прошлом. Оно не помогает проработать прошлое, не входит в число ритуалов скорби. Оно бессильно - и даже гордыня перформатики и оптимизм антропологии театра (Виктор Тэрнер всегда позиционировал театр среди ритуалов возмещения ущерба) тут не помогут. Свидетельства театра, о которых я тут пишу, ничего не способны спасти. Ничего не в состоянии представить. Они не приносят катарсиса. Но существуют. Существовали. С прошлым их соединяет симптом. Один из многих, через которые прошло общество bystanders. Единственная цель этой книги - выявить и описать этот симптом.
Как в первой, так и во второй части книги я часто ссылаюсь на понятие либидо. Идя вслед за тем, что предложили Зигмунд Фрейд и Жан-Франсуа Лиотар, я трактую эту разновидность энергии жизни как стихию трансгрессии, которая делает возможным преодоление бинарных оппозиций между опытом внутренним и общественным, между переживанием позитивным (избытка, эксцесса, налаживания связей) и негативным (утраты, пассивности, блокировки, паралича), между настоящим и прошлым, между оплакиванием и забвением. Я не могу прочитывать пространство театра иначе, нежели в перспективе "либидинальной экономии" - то есть создания аффектов и не всегда удачного контроля над ними, высвобождения их силы, последствия которой трудно предвидеть. В спектаклях, которые я разбираю, такого рода события, эпизоды, эксцессы да и либидинальные поражения занимали меня больше всего - как раз они являются для меня театральными фактами, следы которых мы все еще можем найти в сохранившейся театральной документации. Я анализировал не целостные художественные структуры, интенциональные конструкции значений, формы репрезентации, но прежде всего - общественные и художественные условия, в которых могли в рамках театрального опыта появиться те или иные аффекты. Методологический фундамент таким образом задуманного исследования я представляю в главе "Плохо увиденное".
Обратимся к первой части книги, в которой театр рассматривается не как медиум памяти о Катастрофе, а как ее активный элемент, как ее "соучастник". Станислав Лем под конец 1970‐х годов поразительным образом описал театральность Катастрофы, ее связь с эсхатологическими формами христианских зрелищ - обращая внимание на либидинальный аспект Катастрофы, вписанный в нее эксцесс спектакля[3]. Провокацию Лема у нас скромно обошли молчанием, хотя сегодня ее стоит трактовать не только как то, что оказалось провозвестием концепции Славоя Жижека, который в книге "Кукла и карлик" сделал из Катастрофы непристойный секрет европейской культуры, основанной на христианстве[4], но также и как фундаментальное дополнение - avant la lettre - тезисов Зигмунта Баумана, выдвинутых в "Актуальности Холокоста". Осуществленное с индустриальным размахом, беспрецедентное убийство людей создавало, по мнению Лема, пустоту в переживании тех, кто принимал в нем участие. Эту пустоту заняли китчевые идеи об эсхатологическом зрелище. Театр оказался тем явлением европейской культуры, которое позволяло возместить утрату переживания; он становился лекарственным средством от невозможности переживать события, в которых эти люди участвовали. Театральный китч, как объясняет Лем, закрался в "драматургию конвейерного убийства, хотя никто этого не заметил".
Театр - наиболее аутотелическое из всех искусств: явно или скрыто он стремится к самообнаружению. Используемый как ключевая метафора в любом хорошо запланированном деле деконструкции, он позволяет разоблачать разнообразные иллюзии, свои и чужие. В том числе терминологические. Поэтому в книге написание таких слов, как Катастрофа, Холокост, Шоа, появляется во всевозможных вариантах: с прописной и со строчной буквы, в том числе в англоязычной версии. Это проистекает из правил цитирования, но не только из них. Разнообразие терминов и различие в их написании должны направить внимание на идеологические, этические и эмоциональные манипуляции (и их культурные контексты), к каковым все мы без устали прибегаем в связи с этим историческим событием. Даже если сам я довольно последовательно использую слово "Катастрофа", внутренне я против него бунтую (заглавная буква, эффектное отсутствие объяснения, возвышенность, которая вымарывает реальность событий)[5]. Но я соглашаюсь на компромисс с правилами коммуникации, которые выдвигают требование, чтобы название было повсеместно идентифицируемо. Я выбираю, таким образом, этот термин как менее стесняющий, чем слово "Холокост" - вызывающее, на мой взгляд, в случае польской культуры пустоту в воображении и паралич эмпатии, поскольку звучит оно чуждо, а его происхождение абсолютно нечитабельно. Стоит помнить, что Имре Кертес никогда не называл свой роман "Без судьбы" книгой о Холокосте, поскольку - как сам признавался - хотел описанные в нем переживания "поднять до уровня человеческого опыта", а термин "Холокост" считал эвфемизмом, "трусливым, лишенным воображения и поверхностным"[6]. Хотя - как признавался - был вынужден во многих обстоятельствах его использовать, чтобы быть понятым. Занимаясь театром как свидетельством уничтожения евреев, я имел дело с произведениями и текстами, которые оставляли чаще всего этот опыт полностью неназванным и в то же время делали его - благодаря этой неназванности - более конкретным и осязательным.
"Мученичество не оставляет после себя никаких следов", - написала Леония Яблонкувна об Apocalypsis cum figuris Ежи Гротовского[7]. Опыт, заключающийся в том, что событие чрезмерно экспонировано и в то же время все следы его оказываются стерты, создал театр, о котором я пишу в этой книге, и его публику.
Катастрофа и театр
Театр ротозеев
"В тот день около полудня многочисленные прохожие на Иерусалимской аллее показывали друг другу глазами и пальцем на человека, который привлек на улице всеобщее внимание"[8]. Якуба Гольда, героя "Самсона" Казимежа Брандыса, в жаркий июльский день 1943 года вспугнули из его убежища в подвале, где в течение нескольких месяцев он жил в полной темноте. Варшава к тому времени, как скрупулезно замечает автор, "очищена от евреев". Тем большее волнение и любопытство улицы будит в ярком свете дня вид этой темной, грязной, исхудалой фигуры. Кто-то вслед ему сплевывает, кто-то смеется, кто-то бросает обидное слово. Кто-то выражает бессильное сочувствие. Поначалу не все распознают в нем еврея - думают, что это слепой или сумасшедший. Но Якуб ничего этого не понимает: ослепленный солнцем и ошеломленный, он, как актер, которого вытолкнули на сцену, не видит своих зрителей, хотя, конечно, чувствует их агрессивное присутствие. Автор представляет разнообразные реакции прохожих, как если бы он был всеведущим повествователем, которому доступны секреты этой ожившей на минуту толпы, пусть на самом деле он отождествляет себя с Якубом, объятым страхом и неспособным наблюдать за своим окружением. Сообщество людей, которых объединил обмен взглядами и жестами, - огромная загадка не только для Якуба.
Брандыс писал свой роман сразу после войны, он выявил и запечатлел ту ситуацию, в которой для польских прохожих муки еврея становятся уже исключительно спектаклем, разыгрывающимся за непреодолимой и невидимой границей и касающимся существа, необратимым образом исключенного из человеческого сообщества и оставленного "на произвол судьбы". Реальное событие появляется уже в рамках театральности, оправдывающей равнодушие и постыдные реакции "зрителей".
Если сравнить со знаменитым примером уличной сцены, выступающей в анализе Бертольта Брехта в качестве самой простой модели эпического театра[9], то тут все как раз наоборот. Нет никого, кто мог бы - как ревностный рассказчик у Брехта - объяснить публике смысл уличного происшествия. Реконструировать и проанализировать его. Впрочем, в этом случае "смысл" для всех ясен, так же как и судьба, которая неумолимо ждет еврея, выгнанного из убежища на улицу. Подлинной тайной остается тут публика, несомая потоком общей энергии, объединенная секретным кодом взаимопонимания, заговором дистанцирования. Будто бы разобщенная, разнородная в своих реакциях, и в то же время единая, поскольку ее оживил (чтобы не сказать - возбудил), связал один и тот же импульс. Именно эта сцена надолго останется в общей памяти благодаря ситуации, лишенной объясняющего метакомментария, не вписанной ни в какой режим повествования, предоставленной закону бессознательных повторений и поэтому - перехватываемой театром. Брехт, конструируя модель уличной сцены, исходил из нескольких очевидных аксиом. Во-первых: уличная сцена является повторением - в рамках сознательно выстраиваемой драматургии - чего-то, что произошло минуту назад. Во-вторых: рассказчик хорошо видел событие, обладает аналитическим инструментарием (например, классовым сознанием), при помощи которого способен объяснить причины происшествия и дистанцироваться от собственных "переживаний" очевидца. В-третьих: публика невинна; поэтому не принимаются в расчет обстоятельства, при которых зрители были бы заинтересованы в том, чтобы правда о событии не была раскрыта, хотя бы из боязни быть обвиненными в сообщничестве. Эти аксиомы невозможно принять в случае события, описанного Брандысом. И, таким образом, его невозможно и повторить по рецепту Брехта.
Рауль Хильберг заключил опыт Катастрофы в термины, близкие феноменологии спектакля, формулируя три главные позиции его активных и пассивных участников: экзекуторов, жертв и свидетелей. Он старался определить, насколько каждая из этих групп осознавала происходящее и - что важно - в какой степени те или иные события были видимы во время преследований и уничтожения евреев. Хильберг выдвигает важный тезис о степени видимости Катастрофы. Больше всех были сокрыты экзекуторы, больше всех выставлены напоказ - жертвы: "видимых каждому, их было легко идентифицировать и пересчитать на каждой стадии уничтожения"[10]. Сцена из романа Брандыса полностью подтверждает наблюдения Хильберга. Экзекуторов в ней нет, жертву же видно лучше всего, хотя сама она видит плохо. Тот факт, что жертва настолько выставлена напоказ, - в свою очередь предполагает неизбежное присутствие свидетелей. А невидимость экзекуторов позволяет так или иначе "сакрализировать" событие, вписать его в регистр неизбежного, предназначенного, перевести на уровень человеческого бессилия перед "высшими силами". Сама собой напрашивается матрица "трагедии". "Сам Бог ему не помог, а чего же вы хотите"[11], - слышит женщина, которая выражает робкое и слабое желание помочь Якубу и тем самым включить его в общность зрителей, нарушить "трагическую" театральность всего происшествия. В рамках описываемой ситуации Брандыс совершает радикальное режиссерское вмешательство: позволяет увидеть публику, ее либидинальную вовлеченность в создание позиций равнодушия и враждебности.
Та легкость, с которой обрываются связи с человеком, исключенным из общества и преследуемым, влечет за собой целый ряд последствий. Когда невозможно физически дистанцироваться по отношению к наблюдаемым мучениям, появляется психологическая дистанция. Как объясняет Синтия Озик[12] в тексте, посвященном "сторонним" наблюдателям Катастрофы, равнодушие проявлялось не в том, что на чужие муки не смотрели, а в том, что смотрели, но ничего не чувствовали. От bystanders экзекуторы ожидают, что те будут вести дальше свою "нормальную" жизнь, - таким образом, они должны выработать целый ряд самооправданий, чтобы не считать, что отказали в помощи тем, кто в ней нуждался[13]. Дальнейшая жизнь по прежним этическим и общественным принципам неизбежно приобретает черты театральности: соблюдение старых норм меняет смысл, становится перформативной стратегией забывания, а не только перформативной стратегией, при помощи которой возникает некое сообщество. Таким образом, bystanders перестают быть заслуживающими доверия свидетелями событий, которые они видели. Они перестают быть зрителями и становятся актерами.
Сразу нужно заметить, что польский язык не точен; под тем, что мы называли "свидетелем", Хильберг имеет в виду пассивного наблюдателя, поэтому он употребляет слово bystander, а не witness. Слово bystander более точно описывает позицию пассивного свидетеля и даже дает ему моральную оценку. А свидетелем может быть и жертва, и экзекутор.
Или же - при более радикальном подходе - свидетелей Катастрофы вообще нет[14], поскольку травматическое событие такого рода основано на утрате личного опыта, так что сам акт свидетельствования, через который можно было бы наладить адекватные отношения с действительностью, становится невозможным. Потеря стабильной способности понимать события, в которых ты участвуешь, относится так же и к bystanders. Попытка точно определить и отделить друг от друга позиции может привести, таким образом, к тому, что они окажутся неожиданным образом перемешаны - или вообще унифицированы - в общем ощущении потери реальности, связанном с этой травмой. Четкое распределение ролей, даже если исторически кажется непроблематичным и этически справедливым (хотя бы в ответ на нацистское законодательство, которое стремилось с максимальной точностью определить, кто должен подвергнуться гонениям и уничтожению), вновь и вновь наталкивается на подводные рифы, которые создает сам акт свидетельствования об имевших место в прошлом событиях.
Подтверждает это даже сам Хильберг в послесловии к польскому переводу своей книги: "В 1933-1945 годах экзекуторы, жертвы и свидетели составляли отдельные группы, и каждая из них воспринимала события со своей собственной перспективы, играя в них характерную для себя роль. Однако, несмотря на все разделяющие различия, их опыт и поведение имели некоторые общие черты"[15]. Прежде всего Хильберг замечает, что никто не обладал полной информацией о тех событиях, в которые все эти три стороны были, однако, вовлечены. Это отсутствие полноты информации, о котором пишет Хильберг, совсем необязательно покрывается с той утратой личного опыта, на которую указывают исследователи травмы. Первое из этих явлений следует поместить в дискурс истории, в то время как второе - в дискурс памяти. Это, однако, не означает, что оба обязательно друг друга исключают: утрата личного опыта может вызвать эффект неполного знания, а неполное знание увеличить или, наоборот, ослабить травматическую потерю личного опыта. В случае позиции bystanders нельзя, однако, не отметить тот факт, что в целом они слишком быстро примирялись с неизбежностью происходившего.
С этого момента история становится историей негативной - не рассказом о героических поступках, а виртуальной сценой поступков, на которые никто не решился. Майкл Р. Маррас называет историю Холокоста историей бездействия, безразличия и бесчувствия (inaction, indifference, insensitivity)[16]. Зная, что люди должны были вести себя иначе, мы, однако, не имеем права, как утверждает Маррас, подвергать их моральной оценке; мы должны, скорее, попытаться проанализировать состояние их сознания.
В поисках свидетельств Катастрофы Феликс Тых в 1990‐х годах изучил огромное количество польских дневников и записок времен Второй мировой войны. Он пытался найти в них личный опыт польских очевидцев. Материал (книги "Длинная тень Катастрофы". - Примеч. пер.) оказался очень разнообразным, но один из выводов выходит на первый план во всех размышлениях автора: "Если же задать вопрос, что в прочитанных текстах доминирует, несомненно, пришлось бы ответить, что с точки зрения нашего анализа доминирует то, чего в них нет. Авторы большинства анализируемых текстов или вообще не отметили явления Катастрофы, или не увидели ее цивилизационной экстраординарности. Для некоторых это было всего лишь эпизодом. Многие, однако, отдавали себе отчет, что они сталкиваются с исключительным преступлением, абсолютно чуждым цивилизации, в которой они выросли, и ее моральным канонам"[17]. Следуя за выводами Тыха, можно рискнуть высказать гипотезу, ключевую для моих размышлений: стремление не принимать позицию наблюдателя, отстраниться от нее стало самым сильным для польских свидетелей Катастрофы переживанием, - конечно, если мы принимаем, что Катастрофа была событием для польского общества достаточно видимым, что автором "Длинной тени Катастрофы" не подвергается сомнению. Феликс Тых, конечно, отдает себе отчет, сколь различными могли быть причины столь вопиющего и доминирующего факта недостаточного запечатления факта Катастрофы в письменных свидетельствах: "порой это боязнь, что текст будет найден немцами, порой - выражение беспомощности, порой - проявление равнодушия, порой - попытка защитить самих себя от осознания масштаба преступления, совершаемого против евреев"[18]. В реакциях на Катастрофу, которые оказались запечатлены в дневниках и записках, наиболее характерно - изумление своей беспомощностью; в свою очередь, что больше всего замалчивается, как замечает Тых, - это, по понятным причинам, позиции явной враждебности по отношению к жертвам. Тем не менее на основании письменных свидетельств можно реконструировать характерный механизм усиления агрессии наблюдателей по отношению к жертвам, по мере того как преследования тоже нарастали. Агрессия была следствием того, что эмпатическая связь с жертвами обрывалась, позволяла вписать свое бессилие в порядок вещей, активно его оправдать.
"Наверно, мы уже никогда не узнаем, в скольких случаях исчезновение еврейской темы из большого числа военных воспоминаний было результатом полного безразличия к еврейским судьбам, а в скольких - вызвано желанием заглушить некое травматическое переживание и моральный дискомфорт"[19]. Если даже мы должны смириться с неразрешимостью этого вопроса, он тем не менее отчетливо обозначает границы, в которых методология изучения травмы может быть применена к описанию опыта польских свидетелей Катастрофы. Постольку, поскольку мы должны так же принимать в расчет и возможность, что польское общество оставалось к ней просто безразличным.
Трудно со всей определенностью решить, способен ли факт наблюдения чужого несчастья - в формах столь экстремальных, в которых наблюдатель до этого с ним не сталкивался - не приводить со всей неизбежностью к явлению травмирования. Лоренс Л. Лангер среди анализируемых им свидетельств приводит рассказ венгерского иезуита, ставшего свидетелем одного из бесчисленных эпизодов Катастрофы. Через дырку в деревянном заборе, окружавшем железнодорожную станцию, откуда отправлялись в Аушвиц эшелоны с венгерскими евреями, иезуит видит открытый вагон, наполненный людьми: мужчину, который обратился с некой просьбой (может, попросил воды), эсэсовец вытаскивает из вагона и расправляется с ним - в этот момент подглядывающий через дырку в заборе убегает, повествование обрывается, судьба жертвы остается для наблюдателя навсегда неизвестной.
Присутствующий при записи этого свидетельства психоаналитик[20] в тот же самый момент находит пункт наибольшего вытеснения, задавая иезуиту вопрос, почему ни тогда, ни потом он никому не рассказал об этом событии, почему он вытеснил его из своего опыта свидетеля. По мнению терапевта, вытеснение было вызвано не самим событием, а ситуацией наблюдения: непристойные обстоятельства подглядывания за чужим унижением через дырку в заборе, постыдное состояние пассивности, ощущение бессилия - иначе говоря, статус любопытствующего ротозея. На киноленте запечатлено долгое молчание свидетеля, которое наступило после заданного ему вопроса. "Внезапно перед нашими глазами он борется с глубокой памятью собственной пассивности, которую сегодняшняя актуальная память отчетливо осуждает и которую он теперь пытается объяснить самому себе, прежде чем будет в состоянии объяснить ее нам - и, точно так же как и раньше, он не может найти никакого объяснения"[21]. Лангер анализирует, как безопасная "сценичность", имевшая место в прошлом, оказывается нарушена во время сегодняшнего свидетельствования: забор и соответствующая дистанция по отношению к наблюдаемому событию перестают защищать, событие уничтожает дистанцию, поглощает наблюдателя, переносит из укрытия в самый центр происходящей сцены и приводит к кризису всех тех представлений о человеке, которые до этого момента определяли его жизнь. То, что человек оказывался в позиции наблюдателя Катастрофы и принимал правила театральности (в силу которой свидетель перестает быть свидетелем, становится зрителем и, таким образом, уже не обязан предпринимать какого-либо действия), имело необратимые последствия. Лангер видит только две возможности разрешения этого кризиса: или предшествующие представления о человечности окажутся полностью сокрушены, или кристаллизируются в форме иллюзий, поддерживаемых вопреки реальности пережитого опыта. Все это, однако, не объясняет, что склонило венгерского иезуита принести свидетельство. Мы не узнаем также, почему для описания позиции bystanders исследователь выбрал именно это свидетельство (это единственное свидетельство наблюдателя, которое он анализирует). Можно только догадываться, что особое значение имел для него факт, что речь шла о священнике, представителе католической церкви.
Как утверждает Элейн Скерри в книге "The Body in Pain", не только человек, которому причиняется боль, утрачивает языковой инструментарий описания своей ситуации; то же происходит и с очевидцем его мучений - стабильные рамки восприятия мира ослабляются, расшатываются. Боль, прежде чем полностью уничтожить силу языка, колонизирует ее. Отсутствие адекватных инструментов для описания приводит к тому, что свидетель чужого мучения готов принять описания, которые предлагают ему власти или "священнослужители разгневанного Бога"[22]. Благодаря чужой боли власти обосновывают свою идеологию, наполняя ее реальностью чужого опыта, а "священнослужители разгневанного Бога" представляют то наполненное болью событие, которое человеческий разум отказывается себе присвоить, - как проявление "высшей морали" божественного порядка.
Если мы применим "хильберговский треугольник" участников Катастрофы к польским свидетельствам, то тотчас же польская послевоенная культура предстанет для нас как культура "свидетелей", "наблюдателей" или даже "ротозеев". Парадигматическим в этом смысле остается стихотворение Чеслава Милоша "Campo di Fiori", написанное под непосредственным впечатлением от безучастия поляков к окончательному уничтожению варшавского гетто. Но тот же самый мотив польских свидетелей еврейской Катастрофы мы обнаружим в рассказах Боровского, в новелле Налковской "У железнодорожных путей", в "Страстной неделе" Анджеевского, "Дыме над Биркенау" Шмаглевской, "Пасхе" Отвиновского, "Пограничной улице" Форда, в томе публицистики "Мертвая волна" под редакцией Анджеевского; он так же отдает эхом и в первом сборнике поэзии Ружевича (если остаться только в кругу произведений, созданных еще во время войны, под непосредственным впечатлением от событий, или сразу после нее). Литература, кино, публицистика пребывают в модуле очевидного: "я видел", "мы видели". Михал Гловинский этот феномен "горячих свидетельств", свойственный первым послевоенным годам, связывал с "потребностью выразить сочувствие, возмущение, шок"[23]. Эта разновидность автоматической идентификации с позицией свидетеля-наблюдателя, исторически более чем обусловленная, была навязана уже теми, кто, собственно, и производил уничтожение евреев, а также - этическим долгом по отношению к жертвам (хотя этот долг в социальной практике становится объектом слишком уж гибких негоциаций). Эта парадигма "культуры свидетелей" под натиском коллективных эмоций, политической идеологии и культурной проработки оказалась значительно деформирована и в результате - вытеснена. А в дальнейшей перспективе она подверглась и остракизму. Попробуем собрать аргументы.
Послевоенная польская культура, связанная со свидетельствами Катастрофы, формировалась не только с позиции наблюдателей. Ведь если предположить последнее, даже руководствуясь нравственно-благородной задачей разобраться с собственной, коллективной позицией пассивности, то за бортом останется многое другое, маргинализированы будут те явления польской культуры, которые относятся к свидетельствам еврейским. Таким образом, скорее следовало бы указать на недостаточное присвоение многих существенных явлений, которые возникали в рамках польской культуры, или же на полное отсутствие осознания еврейского опыта, вписанного во множество выдающихся художественных произведений. Те роли в "деле" Катастрофы, о которых писал Хильберг, оказывались тут размыты. Это во-первых. Во-вторых, следует критически приглядеться ко всем деформациям, какими отмечены польские свидетельства Катастрофы, хотя бы для того, чтобы прокомментировать те обвинения в антисемитизме, которые постигли многих польских художников (особенно если на их художественные произведения смотрели через призму западных дискурсов Холокоста и оценивали как антисемитские уже в силу национальности их авторов - так стало с рассказом Анджеевского "Страстная неделя", фильмом Вайды "Корчак", видео Жмиевского "Пятнашки"). В-третьих, надо отметить, что позиция свидетеля стала в польской культуре рискованной, она подверглась разнообразным процессам вытеснения и различным стратегиям зашифровывания. В послевоенной Польше часто вообще не было ясно, с какой позиции кто-либо свидетельствует; нелегко было распознать, что является причиной деформаций, которым подвергался акт свидетельствования; и в конце концов - позиция свидетеля постепенно все более и более вытеснялась. При этом с самого начала нужно отметить, что причины этого молчания - сложные, отнюдь не однозначные. Среди них, конечно, могло быть и равнодушие к судьбе евреев, но также и тактичность или даже попытка огородить людей, прошедших через ад, от дальнейшей стигматизации.
Польская литература (и шире - польская культура) несет в себе обильное свидетельство о жертвах Катастрофы. В том числе о жертвах, которые, благодаря "хорошей внешности", помощи друзей, своей собственной предприимчивости и смелости, а также благодаря счастливому стечению обстоятельств могли оказаться в группе свидетелей-наблюдателей - наблюдать события именно с такой позиции, а в то же самое время их переживать, благодаря факту полной идентификации с жертвами. Ведь польская культура, в том числе послевоенная, создавалась также и ассимилированными евреями, поляками с еврейскими корнями, так что вряд ли тут возможно определить какую-либо одну общую перспективу, а кроме того нужно принимать во внимание самые разные факторы вытеснения прошлого - не только ощущение вины пассивных наблюдателей, но, например, потребность преодолеть воспоминания о собственном унижении. В случае литературных текстов можно говорить и о том, что эта особенная позиция автора, живущего на пересечении двух культур, наблюдавшего Катастрофу с двух позиций, была более или менее непосредственно проявляема, что позволило Яну Блонскому говорить о таком имевшем место в послевоенные годы явлении, как "еврейская школа польской литературы".
Впрочем, говорилось это не без дискомфорта. Ведь Блонский отдавал себе отчет, что еврейский опыт часто "затемнялся и камуфлировался" самими авторами: "Изучение роли евреев в деле созидания польской культуры - строго говоря, задача не для литературоведа. Этим, скорее, должен был бы заняться историк культуры. Я уже не говорю о том, что выяснения того, кто был евреем и насколько был евреем, - не могут похвастаться в Европе хорошей традицией. Что важнее, в литературе больший вес, чем судьба автора, имеет его творчество. Еврейский опыт (как любой другой опыт) должен быть в нем явственно записан, хотя бы частично или опосредованно. В польской литературе порой можно натолкнуться на такие романы, где только разбирающийся в эпохе читатель сможет верно идентифицировать среду или социальный менталитет героев. Так, например, происходит в "Семейных мифах" Адама Важика или "Высоком Замке" Станислава Лема. Исследователь, конечно, не обязан разделять тактичное умалчивание автора. Однако мне было бы трудно анализировать такие романы рядом с "Голосами в темноте", чья экзотика не только открыто явлена, но и получает авторское определение"[24].
Если перенести все эти оговорки Блонского на театральную почву, ситуация окажется еще более драматичной: театр - искусство, многократно опосредованное, еврейский опыт "затемнялся и камуфлировался" тут будто бы по самой природе сцены как медиума, а выяснение "кто был евреем и насколько был евреем" может показаться еще более неуместным, злоумышленным и ничем не обусловленным. Все это не влияет, однако на факт, что пытаясь вписать польский театр в рамки культуры свидетельствования, мы должны принимать во внимание дифференцированную, меняющуюся и к тому же часто закамуфлированную позицию свидетеля, а это все трудно было бы сделать без элементарной биографической информации. Блонский, хоть и протестуя, в конце концов позволяет себе это, указывая (вслед за Александром Гертцем) на модель американской культуры, неповторимо богатой именно благодаря тому, что ее авторы явственным образом обращаются к своим корням и специфическому историческому опыту. Из размышлений Блонского следует важный вывод: польскую литературу, связанную с тематикой Катастрофы, не получается полностью отнести к свидетельствам наблюдателей и в то же самое время не всегда удается однозначно локализовать позицию повествователя в том или ином пункте того треугольника, который выстроил Хильберг. Позиции свидетеля и жертвы часто накладывались друг на друга, что привело к справедливо осуждаемым сегодня идеологическим практикам апроприации еврейского страдания в качестве страдания поляков (особенно если учесть, что польскость в послевоенной Польше часто определялась по этническим, националистическим критериям, а не по критериям культурного самосознания). Это ничего не меняет, однако, в том факте, что польская культура заключает в себе два полюса. На одном из них находятся попытки соотнести себя со "страданием и смертью Иного", а на другом - "непосредственный опыт тех, кто был обречен на смерть"[25]. Польская литература не только оказывается способной вчувствоваться в чужое страдание, но также несет опыт Катастрофы из самого ее эпицентра, с позиции жертв.
Этот разрыв, создающий феномен двух языков, стал глубоким и фундаментальным опытом польской культуры после Катастрофы. Как пишет Владислав Панас: "Через творчество этих писателей [с еврейскими корнями] польская литература непосредственно открывается на еврейскую перспективу катастрофы. Тут нет потребности "вчувствоваться" в ситуацию Иного, необходимости привести в ход воображение, эрудицию и т. д., чтобы прозвучала правда о шоа. Непосредственный опыт тех, кто был обречен на смерть. Это один из внутренних полюсов нашей литературы"[26]. Этот полюс существует также и в польском театре.
Польский театр после 1945 года в течение нескольких десятилетий создавался артистами (режиссерами, драматургами, актерами, сценографами), которые были или непосредственными свидетелями Катастрофы, или теми, кто в ней уцелел. Приведу один, особенно показательный пример - Хенрика Гринберга, который еще ребенком появился в кадрах "Пограничной улицы" Александра Форда (с одной репликой - "Это те эсесовские собаки!.."), а затем - в 1950 году в роли еврейского мальчика в "Немцах" Леона Кручковского на сцене лодзинского театра "Повшехны". "В Лодзи женщины в зрительном зале порой лишались чувств, когда я рассказывал: "Всех нас убили, маму, дедушку, маленькую Эстер, и только я...""[27] Через несколько лет Гринберг дебютирует в Еврейском театре, возглавляемом Идой Каминской, в пьесе Шимона Диаманта "В зимнюю ночь", рассказывающей о еврейском мальчике, укрывающемся у польских крестьян. В "Личной жизни" Гринберг пишет о своей игре в этом спектакле, как если бы речь шла о ситуации свидетельствования о собственном личном опыте: "Я не был актером и не должен был им быть. Не играл и не должен был играть. Все это само во мне играло. Я выходил к рампе, протягивал руки к черной пустоте, открывал широко глаза и губы - и рассказывал"[28]. Можно задать вопрос, "актерский" ли опыт Гринберга позволил ему представить в "Еврейской войне" собственные переживания времен Катастрофы в рамках метафоры театра или наоборот - детские переживания стали импульсом к тому, чтобы поступить в Еврейский театр? Можно сказать, что случай Гринберга - предельный и исключительный. Но можно также предположить, что такого рода ситуация свидетельствования подспудно определяла облик многих театральных спектаклей. Неожиданным примером может быть авангардный спектакль "Водяной курочки" в Крико-2, который заставляет задать вопрос, в какой мере Тадеуш Кантор реконструировал в этой работе собственную позицию свидетеля Катастрофы, одновременно делая невозможным ее расшифровку и включение в какую бы то ни было упорядоченную систему коллективной памяти. Проблема свидетельствования касается также и театральных критиков - зрителей, обладающих привилегией публичного высказывания. Многие из них прошли через Катастрофу (в том числе Ян Котт, Леония Яблонкувна, Богдан Войдовский, Роман Шидловский, Анджей Врублевский); некоторые их театральные рецензии (даже тех спектаклей, которые не относились непосредственно к Катастрофе) можно читать сегодня как свидетельства их опыта, связанного с Катастрофой[29].
И тем не менее применение такого биографического подхода наталкивается на целый ряд трудностей и преград. Например, факт еврейского происхождения многими артистами и критиками не афишировался (по разнообразным и сложным причинам: из‐за ощущения полной ассимиляции, страха перед антисемитизмом, потребностью забыть о травматическом исключении из сообщества), и благодаря этому пережитое ими во время войны часто оставалось неизвестным или известным очень фрагментарно. Более того, стратегия свидетельствования через театральный спектакль или через факт его комментирования относится не только к художникам и критикам еврейского происхождения, непосредственно затронутым Катастрофой. Но оправдано ли было бы решение исключить столь обширный и пронзительный опыт из поля размышлений о послевоенном польском театре, ссылаясь на отсутствие полной информации или из‐за боязни впасть в чрезмерную биографичность по отношению к произведению искусства? Особенно если учесть, что этот опыт касается всего "общества свидетелей", а таким образом - и зрителей. Именно поэтому польский театр после 1945 года стал местом циркуляции связанных с историческим опытом аффектов и скрытых культурных трансакций, в которых образы Катастрофы подвергались разнообразным процедурам апроприации и деформации. Мне кажется, мы с трудом могли бы найти в послевоенном европейском искусстве сопоставимое явление. Особенно важную роль в этом феномене играла в первую очередь публика, готовая вести сложную игру с тем, что было ею вытеснено, помещено вне границ памяти - однако эта игра приводила и к болезненному крушению защитных механизмов. Исследуя театр как медиум памяти о Катастрофе, нужно принять в качестве аксиомы факт существования сложных процессов травматического повтора, терапевтического переноса, защитного вытеснения, в которые были вовлечены все участники такого сценического события, каким является театральный спектакль.
Эта сложная ситуация отчетливо проявляется в восприятии политической по замыслу драмы Петера Вайса "Процесс", посвященной франкфуртскому процессу и имевшей целью обнаружить связи между нацистским прошлым и капиталистической современностью Западной Германии. Поставленная в 1966 году Эрвином Аксером в театре "Вспулчесны" в Варшаве, с одной стороны, эта драма вызвала глубокий эмоциональный шок публики, а с другой стороны - выявила характерные для польской культуры защитные механизмы, которые вслед за Фрейдом можно назвать явлением déjà raconté (чего-то уже ранее рассказанного и слышанного, что стало всем известно и проработано). Почти все рецензенты писали: мы не узнаем (мы - т. е. публика; мы - поляки) из этой драмы ничего нового. Варшавская постановка обнажила защитные механизмы, скрывающиеся за такой позицией[30]. Волновало не только то, что говорят в пьесе Вайса свидетели, сколько шоковое состояние, в котором находились свидетели в спектакле Аксера - это было непрекращающееся, колющее глаза состояние онемения, в котором публика видела свое собственное отражение[31].
Занимаясь спецификой польского театра, возрождающегося после 1945 года в обществе свидетелей Катастрофы, несомненным надо принять факт существования общественной памяти о конкретных событиях (о том, что население еврейских городов и селений уничтожалось, что организовывались и затем ликвидировались гетто, о том, что знакомых и незнакомых людей, с одной стороны, укрывали, с другой стороны - выдавали, о том, что имели место сцены публичного унижения и смерти). Нужно также признать аксиомой их достаточную, а порой и полную видимость, а как следствие - то, что любые попытки сослаться на эту память вызывали острую и сильную реакцию. А это - особенно в условиях разыгрывающегося здесь и сейчас театрального спектакля - всегда имело исключительное эмоциональное значение: определяло восприятие спектакля, но также и воздвигало преграды.
Слишком исторически-конкретизированные формы репрезентации событий прошлого часто обрекали театральные спектакли на маргинализацию: коль скоро мы уже все об этом знаем, зачем нам еще раз об этом рассказывают? Недостаток эмпатии в польском обществе обрекал на неуспех почти все театральные спектакли, которые непосредственно обращались к теме уничтожения евреев. Напомним, что по-польски не было написано ни одной пьесы, чья постановка вызвала бы такие эмоции и такие дискуссии, какие вызвал "Наместник" Рольфа Хоххута в Германии, "Дневник Анны Франк" Фрэнсис Гудрич и Альберта Хэкета в Соединенных Штатах или "Ханна Сенеш" Аарона Меггеда в Израиле. Поставленная сразу после войны в лодзинском Театре Войска Польского драма Стефана Отвиновского "Пасха", рассказывающая об уничтожении евреев в одном из польских местечек, хотя по замыслу режиссера должна была взывать к эмпатии зрителей, была принята с ледяным безразличием. Похожим образом была встречена несколько десятилетий позднее, в 1989 году, драма Ежи С. Ситы "Слушай, Израиль!" о варшавском гетто, поставленная Ежи Яроцким в театре "Старый". Тогда как все искаженные формы, зашифрованные или опосредованные послания, оперирующие приемами перемещения и конденсации, механизмами déjà vu, вызывали в публике глубокий и живой эмоциональный отклик.
То, с каким запалом рецензенты констатировали провал Ежи Яроцкого и коллектива театра "Старый" при постановке "Слушай, Израиль!", отдавало сильным ресентиментом. Поскольку этот польский ресентимент по поводу Катастрофы прозвучал столь полно и бесстыдно в рецензиях[32], нет никаких поводов предполагать, что не он определял и восприятие этого спектакля в целом. Однако одна из картин погружала публику в глухую тишину, свидетельство чего мы находим почти во всех рецензиях.
Я хотел бы обратить внимание на момент, в котором примененная Яроцким в "Слушай, Израиль!" легендарная установка из "Дзядов" Свинарского преображается в рецензии Клоссовича в картину из варшавского гетто. За этим внезапным актом иного ви́дения стоит индивидуальная память критика, который видел и помнит помост, соединяющий две части гетто (или, может, видел его только на фотографиях). Постановочная идея Яроцкого повсеместно интерпретировалась как попытка вписать память о Катастрофе в ритуальные и театральные рамки "Дзядов" (отсюда ссылка на спектакль Свинарского, который публика должна была еще хорошо помнить). Идея эта оказалась мертва: она не вызвала протеста зрителей, но и не повлияла на то, чтобы усилить их эмоциональную включенность. То, что публика в спектакле Яроцкого могла чувствовать себя вполне комфортно, хорошо уловила Агнешка Барановская: "Этот спектакль не вызовет таких споров, как некоторые из последних польских книг по еврейской тематике, поскольку он выстраивает отношения, опирающиеся на историческом грунте, на оппозиции между палачом и жертвой, немцами и евреями, собранными в гетто. Мы, поляки, - сидим в зрительном зале"[35]. Как всегда! - хотелось бы тут добавить. Понятное распределение ролей успокаивало совесть и, как можно заключить из рецензии Клоссовича, только момент, который отсылал к тому вытесненному и забытому факту, свидетельствовавшему, что Катастрофа была вполне видима, производил сильное впечатление и подрывал основы той романтической конструкции театра, которую использовал в своем спектакле Яроцкий.
Приведенный выше пример показывает, что не стоит исключать театр из практик свидетельствования. К тому же акт свидетельствования не обязательно должен происходить на сцене, его может заключать в себе уже сама структура восприятия (как в рецензии Клоссовича).
В порядке гипотезы я хотел бы представить модель аффективного воздействия, которая определила множество театральных явлений в польской послевоенной культуре. В этой модели отказ от эмпатии ("я это уже слышал") переходит в переживание шока ("я это видел!"). Источником потрясения является тут не само травматическое событие, а момент осознания своего равнодушия по отношению к нему. Как в анализируемых Фрейдом снах об умерших, наиболее шокирующий вывод этого переживания можно сформулировать следующим образом: мне все равно, жив ты или мертв. "Конечно, это безразличие не реальное, а желаемое, оно должно помочь сновидцу отвергнуть свои весьма интенсивные, зачастую противоречивые эмоциональные установки и, следовательно, изображает во сне его амбивалентность"[36]. Для тех ритуалов скорби, которые были выработаны польской культурой (особенно романтической культурой, воздвигнутой на драматических структурах и театральных формах), осознание этого факта представляет реальную угрозу; оно может полностью парализовать их действие. Поэтому театральный спектакль может принять как основу результативного, эффективного воздействия - свидетельство зрителя по поводу его собственного безразличия по отношению к шокирующим событиям смерти и Катастрофы. Этот механизм, когда безразличие оказывается сломлено и высвобождается шок, можно проследить во многих выдающихся спектаклях польского послевоенного театра.
Ежи Едлицкий, обращая внимание на возвращение литературы свидетельствования в 1960‐х годах, описывал связанный с ней процесс распада сколь бы то ни было общего символического пространства, которое было бы в состоянии вобрать в себя весь военный опыт (даже если мы оставались бы исключительно в кругу жертв)[37]. Любое объединяющее "мы" стало фикцией. Даже если еврейский опыт проявлен, а не "затемнен или закамуфлирован", он не в состоянии обнажить свое конфликтное местоположение на территории польской истории и польской культуры. Чтобы быть выраженным открыто, он должен иметь "универсальный" характер. Он должен осуществиться в рамках тщательно подготовленного идеологического контракта. Если он провоцирует конфликт, то его историческая конкретность должна быть стерта. Степень, с которой можно заявить о своей собственной инакости, становится предметом дотошных негоциаций и ограничений. Можно сразу сказать, что эта ситуация частичного вытеснения и идеологических ограничений чрезвычайно благоприятствовала театру. В фазе "горячих свидетельств" сразу же после окончания войны театр, собственно говоря, молчал; напротив, 1960‐е годы приносят множество важных спектаклей, которые поднимают тему Катастрофы порой впрямую, а порой - на границе видимого и артикулируемого. Или же - что самое интересное - в поле полной видимости, но ценой утраты референциальности. Этот механизм можно было бы кратко описать следующим образом: мы не знаем, что мы видим.
Усиливающаяся с течением времени позиция полного отрицания или укрытия роли свидетеля чужого страдания имеет сложную генеалогию, которую тут мне удастся осветить только в общих чертах. Первый сильный импульс пришел от потребности направить общественную энергию на дело восстановления страны, ценой отрыва от погружения в воспоминания о военном прошлом. Явление соцреализма было не только идеологическим, шедшим сверху маневром, - оно также приняло на себе аутентичную общественную энергию, которую, как правило, генерируют любые механизмы вытеснения и принудительной амнезии. Именно поэтому так трудно с точностью отделять то, что представляет собой симптом, от того, что является идеологией. Можно сказать, что за польским соцреализмом стояло сильное коллективное либидо, он не был всего лишь навязанной идеологической конструкцией, реализацией чуждой польской культуре доктрины. Стоило бы, кстати, сразу отметить, что польская послевоенная культура рождалась в поле влияния разнообразных идеологий, которые формировались не только государственными институтами, но также и католической церковью, и политической оппозицией. Даже соцреализм в художественной практике не был в состоянии достичь идеологической монолитности.
Другой импульс вытеснения шел от попытки восстановить традиционные модели польской культуры, особенно те, что были сформированы на базе романтических мифов: речь шла прежде всего о том, чтобы продолжал действовать заключающийся в них нарциссический, защитный механизм. Сформировавшаяся сразу после войны парадигма литературы свидетельствования, о которой я вспоминал, открывала польскую культуру опыту кого-то иного, чужим страданиям; она показывала, насколько различались судьбы поляков и евреев во время оккупации, призывала польское общество повиниться и выказать сочувствие. К тому же этот призыв был обращен к обществу, которое потерпело ощутимый ущерб во время войны. Он предвещал фундаментальные изменения в парадигме польской культуры. Сформированная же романтизмом модель культуры жертв - вновь резко актуализированная военными событиями - взывала к чему-то прямо противоположному: к подавлению этих переживаний, к укрытию "страдания другого" в своем собственном или же универсальном страдании. Даже то насмешливое переосмысление романтических мифов, которое подвергало мазохистским пыткам коллективное сознание (чем польская культура занялась уже в 1940‐х, а до апогея довела в 1960‐х годах), избегало конкретизации, на каких собственно - с исторической точки зрения - оккупационных переживаниях это переосмысление было основано. Готовность через этот мазохизм заново оправдать романтические мифы парадоксальным образом стабилизировала и в каком-то смысле углубляла позицию жертвы, приводила в движение рискованную диалектику, в которой любые жесты радикального самоунижения настаивали на своем этическом признании - а тем самым и на приятии и возвышенном статусе. Мазохистские наклонности поддерживали нарциссизм. Парадигма культуры свидетелей вытеснялась под натиском мазохистски-нарциссических попыток заново переосмыслить романтическую парадигму. Этот процесс глубочайшим образом проанализировал и обнаружил в своем театре Ежи Гротовский[38].
Нужно подчеркнуть, что в 1960‐х годах существовала сильная напряженность между насмешническим течением польской культуры и попытками идеологии вдохнуть новую жизнь в польский национализм - оба явления взаимно друг друга накручивали и черпали из одной и той же скрытой энергии коллективного вытеснения. Как художники-насмешники, так и политики-националисты не были заинтересованы в том, чтобы стал явным исторический фундамент их позиций. В "насмешничестве" экспонировалось то, как мучают себя сами жертвы, обреченные на пародирование собственных коллективных страданий, в течении же политической идеологии - под эгидой партийного национализма - указывалось, в свою очередь, на тех, кто исторически был ответственен за преступления, совершенные во время войны на территории Польши, настаивая на том, что общие ресентименты еще очень живы, что свершившаяся несправедливость остается актуальной и что компенсация за нее не может считаться удовлетворительной. Возник замкнутый, раскручивающий сам себя круг циркуляции (благоприятный для защитных импульсов коллективного либидо): "насмешничество" атаковалось националистическими кругами партийных деятелей, а националистические мифы, которые были запущены в циркуляцию общественной жизни, подвергались безжалостному разоблачению со стороны художников, хотя на самом деле обе стороны работали на поддержание при жизни мифологии общности. И в этой мифологии тоже не было места для опыта тех, кого мы назвали bystanders. Ведь не национальные мифы становились объектом самого глубокого вытеснения - без них не мог обойтись даже соцреализм. Таким объектом становилась как раз позиция свидетеля чужого страдания - а таким образом отрицался и утаивался опыт, который выпал на долю польского общества в недавнем прошлом. Как объясняет Едлицкий, литература свидетельствования приносит видение "мира без гарантии": гарантию безопасности тут не предоставляют "ни трансценденция, ни исторические законы, ни кодексы"[39]. Поэтому надо всеми другими факторами, противодействующими культуре свидетельствования, Едлицкий ставит именно отказ со стороны воспринимающих: это ими был инициирован обрыв "коммуникативной ситуации", это они отказались от выслушивания свидетельств.
Свидетельством того, что вытеснению в польской культуре и в польской общественной жизни подвергались именно позиция свидетеля-очевидца и те обязательства, которые она налагала (а не только определенное содержание коллективной памяти), может быть реакция на фильм Клода Ланцмана "Шоа" и статья Яна Блонского "Бедные поляки смотрят на гетто"[40]. Оба факта имели место во второй половине 1980‐х годов, спустя сорок лет после окончания войны. И тот и другой вызвали небывалую реакцию, которая словно упразднила уже установившиеся линии общественных и политических разногласий (подцензурная и неподцензурная пресса, власть и политическое подполье, партия и католическая церковь, оставшиеся в стране и эмигранты). Фильм Ланцмана вызвал в Польше столь сильный шок главным образом по одной причине: польское общество вновь было поставлено лицом к лицу (так же как и сразу после войны) с собственной позицией свидетеля Катастрофы, оно было застигнуто врасплох тем, насколько живы были образы памяти и насколько шокирующим было ее содержание. Кажется, значительная часть этого общества уже поверила, что амнезия бесповоротно сделала свое дело. Ланцман же дал слово свидетелям-очевидцам, которых за все послевоенные годы не осмелился выслушать никто ни в Польше, ни в эмиграции. Он сам, благодаря посещению Польши и разговорам со свидетелями, остро почувствовал присутствие Катастрофы в настоящем - то, что она невидимо продолжает жить в людях, местах, пейзажах, домах и предметах. Именно конфронтация с польскими наблюдателями Катастрофы определила в конце концов концепцию фильма: необходимость вернуться в места Катастрофы и к ее все еще живым свидетелям. В фильме позиция свидетеля-очевидца предстала перед польской публикой в своем шокирующем и непристойном виде. Ланцман поставил перед камерой людей, чья память была обречена на полное отсутствие в публичном пространстве польской культуры. Поэтому никто в Польше не осмелился выразить французскому режиссеру благодарность за то, что он сберег этот фрагмент польского опыта, который без фильма "Шоа" мог бы навсегда погрузиться в амнезию. Ланцман прекрасно об этом знал; он так описывает свою первую встречу с Генриком Гавковским, машинистом поездов в Треблинку: "Он не пытался ни забыть то жестокое прошлое, в котором сыграл свою роль, ни вылечиться от него; считал, что должен быть готов в любую минуту ответить на вызов, если он будет ему брошен. Но это я первым задал ему вопросы, я предстал перед ним как ночное привидение, никто до меня не озаботился тем, что он мог бы рассказать"[41].
Без польской реакции на фильм Ланцмана, а затем - без еврейской реакции на польскую реакцию не возникла бы, несомненно, по крайней мере в такой форме, знаменитая статья Яна Блонского, опубликованная в еженедельнике "Тыгодник Повшехны" в 1987 году. Блонского могло особенно сильно поразить суггестивно созданное фильмом "Шоа" представление о Польше как о земле, опороченной преступлениями прошлого. Он заявил, что позиция свидетеля-очевидца Катастрофы, в подавляющем большинстве случаев - пассивного наблюдателя Катастрофы, продолжает накладывать обязательства на польское общество, а в факте длительного - и в течение многих лет эффективного - ее, этой позиции, вытеснения увидел работающее в скрытом виде чувство вины. Он пришел к выводу, что нужно вернуться к началам, к стихотворению Милоша, и еще раз поставить вопрос: "вы спокойно смотрели на еврейскую смерть?" Блонский сослался на два произведения Милоша. Стихотворение Campo di Fiori описывало историческое событие: равнодушие поляков по отношению к уничтожению варшавского гетто. Стихотворение "Бедный христианин смотрит на гетто" обнаруживало моральные и психологические последствия этого равнодушия, состояние молчащих и таящихся свидетелей. Этим Блонский обозначил задачу, которую польское общество и польская культура, с неохотой и скандалами, не без гнева и ресентимента будут реализовывать следующие два десятилетия: обретение позиции свидетеля-очевидца Катастрофы. Были предприняты попытки не только ответить на вопрос, действительно ли поляки спокойно смотрели на смерть евреев, но также - а что они на самом деле видели?
Блонский знал, что этот процесс будет для польского общества болезненным, поэтому как бы априори вписывал его в некое возвышенное переживание, которое складывалось из нескольких элементов: безоговорочного признания фактов и собственной вины (даже если исторические условия позволяли бы оправдать столь массовое явление общественной пассивности по отношению к чужому страданию), подтверждения христианских основ польской общности, сакрального в своих основах жеста всеобщего очищения. Язык этому возобновленному свидетельствованию о Катастрофе давала поэзия Милоша - Блонский специально ставил столь высоко планку речевого акта признания вины. Этот вариант принятия на себя позиции свидетелей Катастрофы мог бы защитить поляков от жестокого урока Ланцмана, от непристойности запомнившихся картин. Блонский не возобновлял вопрос о том, была ли Катастрофа видима (он признавал это очевидным фактом, исторически задокументированным и закрытым делом), он скорее задавал вопрос о возможности коллективного катарсиса: "Польская земля была опорочена, обесчещена, и на нас лежит обязанность ее очистить"[42]. Если в заключительной фразе своей статьи он писал об "обязанности увидеть наше прошлое в свете истины", акт ви́дения имел тут, как представляется, исключительно метафорический и этический смысл. Оказалось, однако, что не только не удастся удержать столь высокий регистр разговора, но и укрыться перед менее метафорическим ви́дением событий прошлого.
Нельзя не задать вопроса, как следует понимать тот факт, что "польская земля была опорочена, обесчещена". Идет ли речь о "запятнанности", как о чем-то материальном и в то же самое время метафизическом, что взывает к ритуалам очищения и прямой дорогой ведет нас к идее трагического зрелища?
Конструирование позиции свидетеля в регистре возвышенности, постулируемое Блонским, позволяло приблизить наблюдателя Катастрофы к жертве, позволяло также поместить его в поле травматического события, а тем самым, на мой взгляд, слишком поспешно согласиться с тем, что Катастрофа была невидима или видима лишь фрагментарно. Тем самым многолетнее вытеснение опыта свидетеля, которое началось под конец 1940‐х годов, оказывалось возможным объяснить в категориях действия травмы. А вопрос, была ли Катастрофа видима, оказался, в конце концов, за рамками свидетельствования со стороны наблюдателя... Поэтому можно считать, что то, что позиция польских свидетелей Катастрофы стала рассматриваться в возвышенном регистре, было попыткой бегства. От попыток сакрализовать опыт свидетелей Катастрофы предостерегал в том же самом 1987 году Роман Зиманд, протестуя против прививаемого в это время на польскую почву термина "Холокост", чье греческое происхождение указывает на жертву всесожжения: "Я не в состоянии понять, как кому-то могло прийти в голову, что то, что несколько миллионов евреев было пропущено через трубы, могло быть каким бы то ни было жертвоприношением какому бы то ни было богу. В тот самый момент, когда мы входим в семантическое поле жертвы, мы автоматически возвышаем убийцу в статус жреца, а равнодушного зрителя убийства в статус участника ритуала"[43]. Зиманд точно указал на склонность польской культуры ритуализировать исторический опыт и поддерживать иллюзию очистительных ритуалов. Можно добавить, что это искушение было очень сильно в польском театре, а к явлению ритуализации общественного равнодушия нам еще придется вернуться.
Быстро выяснилось, что признать вину - еще не все, хотя, конечно, это необходимо, - здесь Блонский не ошибался. Следовало, однако, еще заново обрести зримость событий прошлого и поместить их в структуру коллективной памяти, под чем в той же степени понималась память свидетелей, сколь и сумма дискурсов, ее поддерживающих, фальсифицирующих или даже вычеркивающих из поля зрения общества. Смотря с сегодняшней перспективы, нужно признать, что чрезмерное приближение друг к другу позиций наблюдателя и свидетеля, которые по-разному переживают травму Катастрофы, не должно быть слишком универсализировано (хотя, конечно, не может быть также и полностью исключено). Оно должно оставаться только одной из возможностей, тем более что польскому обществу через несколько лет после публикации статьи Блонского предстояла конфронтация - в первый раз выразившаяся в столь открытой публичной дискуссии - со своим соучастием в деле Катастрофы.
Напротив, если в треугольнике Хильберга мы приблизим друг к другу позиции свидетелей и экзекуторов, эффект возвышенности неумолимо исчезнет. Вместо него появится нечто, что Ханна Арендт, анализируя позицию немецкого общества по отношению к Катастрофе, назвала "возмутительной глупостью"[44]. Ее наблюдения можно распространить и на других - в том числе польских - свидетелей-наблюдателей Катастрофы. Определяя, что она в данном контексте считает глупостью, Аренд ссылается на Канта, на сформулированный им императив "думать, ставя себя на место любого другого человека". Глупостью, таким образом, является "нежелание представить себе, что на самом деле происходит с другим человеком". Никто, пожалуй, не станет отрицать, что такого рода нежелание стало уделом и значительной части польского общества по отношению к преследованиям и уничтожению евреев. Чтобы объять всю амплитуду свидетелей, чье алиби состоит в утверждении, что Катастрофу нельзя было увидеть и что ее нельзя себе представить, приходится кружить между полюсом возвышенности и полюсом глупости, между полюсом травмы и полюсом равнодушия, между позицией жертвы и позицией экзекутора.
Михал Гловинский спустя много лет вспоминал свою поездку из Варшавы в Казимеж, которая имела место во второй половине 1950‐х годов. Ему довелось тогда наблюдать ситуацию свидетельствования, однако эта ситуация была абсолютно спонтанной, никем не контролируемой. Те, с кем он ехал вместе, по преимуществу крестьяне, начали вспоминать годы оккупации. "Воспоминания военных лет относились тогда [...] к живой и - хотелось бы сказать - все еще самой свежей памяти". Одна из женщин рассказала об уничтожении евреев в одном из маленьких польских городков, о событиях, чьим свидетелем-очевидцем - и, как утверждает Гловинский, сочувствующим очевидцем - она являлась. "Она рассказывала очень конкретно и образно, не давала волю чувствам, но то, как она переживала и сочувствовала, отпечатывалось в каждом ее слове"[45]. Ее рассказ свидетельствовал о том, что Катастрофа была вполне видима для поляков: "Она говорила о расправах, происходивших на улицах, о том, как людей вытаскивали из их укрытия и убивали на месте, наконец, о том, что тех, кто остался, увозили на неминуемую смерть и какими жестокостями и унижениями это сопровождалось"[46]. Женщина вспоминала, как евреи, которых заталкивали в вагоны для скота, извергали на своих немецких карателей самые ужасные проклятия. Свой рассказ она закончила неожиданным выводом: "да, уж мстительны эти евреи, мстительны...". "Рассказчица изрекла это свое мнение так, как будто бы забыла обо всем, о чем минуту назад повествовала, как если бы не хотела осознать, в какой ситуации произносились эти страшные проклятия. И сама она стала совсем другим человеком, с ее лица исчезло благородство, появилась злоба, а может быть даже - презрение; в том, что она сказала, звучало ощущение превосходства, которое проявляется тогда, когда о чужаках говорят те, которые считают, что те хуже их по самой своей природе, или попросту их выводит из себя их присутствие"[47].
Гловинский этот неожиданный вывод и изменение отношения рассказчицы объясняет силой антисемитских стереотипов: тем, что мир фактов и мир хорошо устоявшихся клише существуют раздельно. Его комментарий, впрочем, можно расширить и иными умозаключениями. Это не только конфликт фактов и стереотипов, но также конфликт аффектов и позиций: эмпатии и враждебности, шока и равнодушия. Конфликтом такого рода заминировано все общество, которое не постаралось присвоить себе собственную ситуацию свидетельствования чужого страдания. Возникший бессознательно, жестокий финал рассказа позволяет рассказчице освободиться от любых обязательств, которые накладывала бы на нее роль свидетеля. Нельзя также оставить без внимания молчание Гловинского, который выслушал этот рассказ. Его молчание - тоже свидетельство: это молчание человека, который выжил в Катастрофе и который в послевоенной действительности не хочет об этом говорить, поскольку живет в убеждении, что никто не ждет его рассказа или что его рассказ может быть использован против него. Женщина, делящаяся своими воспоминаниями времен оккупации, не отдает себе отчета, что ее слушатели - не только "все свои", но что среди них находится и "чужак", который окажется глубоко взволнован и в то же самое время до боли ранен ее рассказом. Он потрясен не столько самим рассказом, сколько "радикальным сдвигом", который в нем происходит. Самую большую загадку опять представляет публика, принимающая рассказ в молчании. Мы не можем заглянуть в ее реакции, в ее ощущения, она остается непрозрачна.
Со своей - американской - перспективы Джефри Хартман[48] указывает на три фазы усиления интереса к свидетельствам Катастрофы: сразу после войны в 1940‐х годах, в начале 1960‐х годов в связи с процессом Эйхмана и под конец 1970‐х годов после показа телевизионного сериала "Холокост". С польской перспективы все выглядит иначе. Вслед за послевоенной волной свидетельств возникла определенная неуверенность относительно той позиции, с которой мы должны смотреть на уничтожение евреев (как наблюдатели, как жертвы или как те, кто сотрудничал с экзекуторами), и эта неуверенность на долгие десятилетия парализовала не столько саму возможность поднимать тему Катастрофы (в определенных периодах и это имело место, например в десятилетии между 1968 и 1978 годами), сколько она парализовала распространение свидетельств в обществе, в том числе свидетельств художественных.
Политический перелом 1989 года заново открыл в Польше, как и во всей Центральной Европе (то есть там, где происходили финальные и самые жестокие фазы уничтожения европейских евреев), возможность широкомасштабных исторических исследований и публичное обнародование фактов, которые долго скрывались. Опыт наблюдателей Катастрофы длительное время оставался в исследованиях Холокоста маргинальным - так утверждают сегодня многие историки. Поэтому сегодня bystanders, как их назвал Рауль Хильберг, оказались в центре повышенного внимания. Такой сдвиг вызвал целый ряд важных последствий. Первое из них - необходимость исследований локального характера. Процесс Катастрофы шел по-разному в зависимости от места, исторических традиций сосуществования различных этнических и национальных сообществ, образа еврея в той или иной культуре. Позиция bystanders на самом деле не статична, не пассивна и не монолитна, как это кажется на первый взгляд. Ее следует описывать в процессуальных категориях, в поле воздействия активных сил. То, что мы называем "равнодушием" по отношению к преследованиям и уничтожению евреев, имело свою дифференцированную динамику и не могло принимать нейтральных или обусловленных только обстоятельствами форм. Ключевым для становления состояния bystanders является момент, в котором определенная группа людей становится для других unpersons, что означает, что их жизнь перестает быть достойна защиты, а нормы, которые действуют в рамках собственного сообщества, к ним уже не относятся[49]. Возможность формирования общественной позиции такого рода стала одним из необходимых для исполнения дела Катастрофы условий. Процесс обрыва общественных связей с преследуемыми людьми имеет сложный характер, часто он связан со сломом того образа, который сообщество до этого сформировало на собственный счет. Даже небольшое напряжение между группами людей может привести к равнодушию по отношению к чужим страданиям, а равнодушие позволяет, в свою очередь, одну из этих групп уничтожить. Исследования позиции bystanders часто приводят к тому, что слишком общие и слишком "философские" дискурсы о Холокосте оказываются под знаком вопроса или вообще перестают работать; эти исследования обращают внимание на необходимость конкретизации исторических деталей, локальности и процессуальности событий, связанных с Катастрофой. Часто они объединяют историческую скрупулезность с психоаналитическими гипотезами.
Предметом исследований становятся медиа, например пресса, как инструмент конструирования образов действительности: ведь тут мы имеем дело не только с сообщениями об определенных фактах, но также с формированием определенных позиций[50]. Каждая информация в прессе, как правило, является результатом деятельности многих людей (журналиста, редактора, издателя, обладающих определенными ожиданиями читателей), поэтому при вписывании ее в какие бы то ни было общие идеологические рамки (например, "польского антисемитизма") следует учитывать все составляющие такого процесса. Отсюда - все чаще высказываемое сегодня мнение, что мы также должны заняться изучением биографии тех, кого можно считать "авторами" появляющейся в прессе информации.
Следующий сильный импульс, который привел к интересу по отношению к позиции bystanders и к пересмотру того направления, в котором происходило этическое подавление "репрезентации Катастрофы", шел как раз от исследований современной медийной культуры, которая, транслируя и распространяя в массовом масштабе образ чужого страдания, сделала позицию bystanders опытом повсеместным и трансисторическим. СМИ создали медиальные потоки, свободные от механизмов вытеснения[51]. В глобальное русло массового распространения картин чужого страдания попали также и картины, связанные с Катастрофой. Рефлексия Феликса Тыха по поводу неразрешимости вопроса, было ли обусловлено молчание польского общества в отношении Катастрофы травматическим характером переживаний тех, кто наблюдал чужое страдание, или же, напротив, их безразличием, - относится сегодня к любому обществу всего глобализированного мира. Вопрос этот заново формулируется в перспективе исследований СМИ и явлений постпамяти. Главные темы для обсуждения: способны ли образы травмы транслировать ее или же они способствуют тому, чтобы росло равнодушие к ней; нужно ли документировать историю или же медиальные записи опасным образом приводят к тому, что действительность становится фикцией; наконец, среди этих тем - распад традиционных парадигм коллективной и индивидуальной памяти. А также - критическая подозрительность по отношению к тем, кто использует эти образы или конструирует какой-либо художественный месседж по поводу Катастрофы. Анализ примененных форм репрезентации, как правило, провоцирует вопросы об их либидинальном характере. Так, как в случае фильма "Шоа", когда предметом внимания стала в конце концов позиция самого Ланцмана, которую Доминик Ла Капра[52] интерпретировал как агрессивную идентификацию с жертвами или же вообще желание самоуничтожения. Такого рода подход, конечно, рискован и может показаться несправедливым, пронизанным преувеличенной подозрительностью и неуместным образом сдвигающим точку зрения за пределы фактов и их репрезентации. Если же исследовать либидинальные осложнения, можно дойти до того, что рядом с Ланцманом, посвятившим пятнадцать лет своей жизни реализации "Шоа", мы поставим Биньямина Вилкомирского, который сфальсифицировал собственную биографию, выдавая себя за жертву Холокоста. Трудно, однако, полностью исключить такую перспективу, особенно когда мы имеем дело с историческими событиями столь сильного аффективного воздействия. Достаточно привести как пример театральное творчество Кшиштофа Варликовского, в котором тематика Катастрофы всегда появляется в перспективе проблематики идентичности. Даже если "быть евреем", "быть геем", "быть черным", "быть женщиной" - это не модели одной и той же ситуации "бытия иным", то все же, скорей всего, если бы Варликовский не был столь чуток к социальным формам агрессии по отношению к инакости, тема уничтожения евреев не стала бы столь важным и живым мотивом в его творчестве.
Первым эти вопросы в связи с наследием Катастрофы в перспективе bystanders систематически и глубоко сформулировал Джефри Хартман. Принципиальным вопросом для него была возможность передачи знаний и опыта прошлого, тем более столь травматического, как Катастрофа, в эпоху экспансии таких средств массовой информации, как кинематограф, телевидение и интернет. Вместо того чтобы противопоставлять искусство и свидетельство, Хартман делает обе эти формы деятельности соратниками в борьбе с феноменом массовой продукции bystanders. Он выступает против любой формы, которая тотализирует память в социальном измерении. По одну сторону находится явление, которое Хартман назвал публичной памятью: ее создает неконтролируемый, безличный медиальный поток образов. Никто тут не отвечает за их присутствие, никто не в состоянии контролировать контекст, в котором они появляются, их источник чаще всего остается для зрителя неизвестен. По другую сторону находится коллективная память - конструкт, выстроенный на националистических и романтических идеологиях, принимающий автаркию присущих сообществу культурных кодов, которые не могут обойтись без понятия инакости. Искусство требует вовлечения воображения, защищает от обезличенного отношения к образам, заново выстраивает фундаменты эмпатии. Свидетельство, в свою очередь, устанавливает критическое отношение к любому понятию общности, индивидуализирует опыт, указывает на исключения, выявляет скрытые конфликты. Более того, Хартман видит в искусстве еще одну форму свидетельствования, а фундаментом для того, чтобы была выстроена эта родственность, является как раз аффективный и критический потенциал обеих форм передачи опыта прошлого. Главной их задачей становится выстраивание заново позиции свидетеля (witness) на месте распространившейся позиции ротозея (bystander). Хартман указывает как раз на театр как на медиум, при помощи которого можно вернуть ту силу аффективного реагирования, которая была утрачена, и освободить зрителей от позиции безразличия по отношению к картинам чужого страдания - благодаря формам сильно опосредованной репрезентации и неопосредованного присутствия. Хартман, с одной стороны, ссылается на "мудрость классической поэтики"[53], которая вместо буквальной картины страдания выводит на сцену "речь свидетелей", а также на "гений Шекспира", который в сцене ослепления Глостера ломает принципы декоративности и преодолевает отвращение зрителей. Анализируя "Список Шиндлера", Хартман проводит критический анализ способа организации поля зрения в фильме Спилберга, отождествляя слишком легкую доступность каждой картины страдания с перспективой экзекуторов: только они обладали такого рода паноптическим знанием о событиях. Ни один из зрителей "Списка Шиндлера" не может повторить вслед за хором из "Орестеи" Эсхила: что стало потом, я не знаю, и рассказать о том не могу. Традиционные, чтобы не сказать рутинные представления о театре, на которые ссылается Хартман, позволяют создать силу сопротивления по отношению к медиальному, общедоступному зрелищу чужого страдания.
Одновременно с попыткой заново обрести возможность эмпатии польский театр замкнул круг: он вернулся к феномену первых послевоенных свидетельств о Катастрофе и предпринятой в тех условиях попытки обратиться к сочувствующей позиции зрителей. Возвращение это, впрочем, произошло после десятилетий идеологических манипуляций, социального исключения, после падения коммунистической системы в Польше и во всей Европе, в ситуации поколенческой дифференциации памяти и исторического знания, и вопреки той власти и тем злоупотреблениям ею, которые наблюдаются со стороны средств массовой информации в плане трансляции картин прошлого и факта присвоения в публичных диспутах тех дискурсов о Холокосте, которые были выработаны за границей, особенно на американской почве. Образ поляков как наблюдателей равнодушных или даже проявляющих враждебность по отношению к жертвам Катастрофы - тот образ, который в течение многих лет подвергался чуткому идеологическому и социальному контролю - возвращается уже не только как непристойный секрет полишинеля, но также и как универсальная тема современной культуры - глобализированной и медиализированной.
Любая попытка говорить о Катастрофе должна считаться с тем, какие опустошительные процессы произошли в коллективном сознании, прежде всего в связи с событиями 1968 года (отмеченного массовой эмиграцией поляков еврейского происхождения, тенденцией к замалчиванию или искажению фактов в учебной программе - действием цензуры)[54]. Перед польской культурой стоит задача не только напомнить обществу о "забытой" истории, но также вернуть ему статус свидетелей: свидетелей второго и третьего поколений, свидетелей поколения постпамяти. В этом смысле выстраивание - в массовом масштабе - позиции bystanders в рамках критически оцениваемой Хартманом публичной памяти оказывается механизмом, который может способствовать этому столь позднему возвращению ситуации свидетеля чужого страдания и оживлению прошлого не только в рамках исторических исследований, но также и на аффективном уровне. Хотя последнее в этом случае почти полностью обусловлено первым: в аффективное состояние может привести только получаемое знание.
Можно сказать, что переживания поляков идут совсем в другом направлении, чем то, что описал Хартман. Не от этического контроля над свидетельствованием и не от требования отделять факты от фикции - к субверсивным формам взаимопроникновения художнических стратегий и документа, памяти и фантазии, а как раз наоборот. Модели "некорректных" реакций на события Катастрофы были до самой глубины проработаны в польской культуре, а особенно в театре, уже очень рано. Особенно период 1962-1975, между "Акрополем" Гротовского и Шайны и "Умершим классом" Кантора, полон рискованных акций по отношению к коллективной памяти. Были испробованы все субверсивные, политически некорректные, этически рискованные формы обращения к опыту прошлого: инструментарий художественной провокации часто способствовал возвращению вытесненного переживания, связанного с чужим страданием. В свою очередь дискуссия об исторических фактах оказалась приостановлена, втиснута в ограничительные рамки или же фальсифицирована. В спектакле "Этюд о Гамлете" 1964 года Ежи Гротовский ссылался на память о польском антисемитизме времен Катастрофы, противопоставляя друг другу фигуру Гамлета-еврея и отряд польской Армии Крайовой, который обращался с ним с крайней грубостью, - а ведь эту тему польские историки начали изучать только в 1990‐х годах[55].
Тони Джадт, вопреки постмодернистской тенденции разрушения слишком когерентных исторических нарративов и сомнениям в их достоверности, объявил о проекте общей истории[56], реализация которого хоть и трудна, но необходима в условиях агрессивных и противоречащих друг другу нарративов идентификации, которые сложились после 1989 года: после того как пакт о непамяти от 1945 года, гарантировавший политический строй Европы, оказался разорван. И в сущности, такого рода работа историков в Польше происходит[57]. Поэтому проект постпамяти[58], перенятый разнообразными институтами памяти, можно считать не столько методом деконструирования "объективных" нарративов (в коем качестве он часто фигурирует), сколько стратегией, чтобы придать получаемому историческому знанию силу аффективного воздействия. Рожденный из изучения интимной, семейной передачи травматического опыта младшим поколениям, проект постпамяти развился в идеологический и методологический фундамент политики памяти, реализуемой в массовом масштабе в исследовательских инициативах и мемориальных институтах. Самыми разнообразными способами проектируются фантазийные фикции, которые должны ввести наше историческое знание в сферу искусственно спровоцированных - но идеологически контролируемых - аффектов.
Историческая информация о Холокосте наделяет художественные проекты чем-то, что можно назвать силой корректирующего убеждения. Один из примеров. Во второй части спектакля "Ничто человеческое" (Сцена Прапремьер InVitro в Люблине, 2008), озаглавленной "Свидетель", были использованы фрагменты "Страха" Яна Томаша Гросса. Актеры, размещенные среди зрителей, произносили шокирующие свидетельства о событиях погрома в Кельце: описания жестоких убийств и постыдного поведения тех, кто устроил этот погром, и тех, кто его пассивно наблюдал. На большом экране публика видела саму себя - слушающую эти тексты. Камера была поставлена так, чтобы мы не смотрели себе самим в глаза: мы видели себя самих наискосок, смотрели взглядом Иного. Впечатление производили не столько сами свидетельства, которые значительной части публики были известны благодаря чтению книги Гросса, либо благодаря ее "пересказу" в СМИ (книга стала поводом для широких дискуссий), сколько сосредоточенное, неподвижное, внимательно слушающее сообщество зрителей, которое можно было увидеть на экране. И которое выглядело более вовлеченным, чем в реальности. Опосредованная в видеоизображении ситуация восприятия придавала свидетельствам аффективную энергию - а не наоборот. Публика принимала облик взволнованных и задетых за живое свидетелей. Видеообраз, однако, не столько обнаруживал зрительские реакции, сколько сам их генерировал. Так же как в лакановской стадии зеркала, в отражении мы получали не образ Реального, а воображаемую идентификацию, которая позволяет нам жить. Свидетельства об агрессивной или безразличной позиции поляков по отношению к пережившим Холокост евреям получали моментальное воздаяние в форме морально и эмоционально правильной - хоть и задержанной на несколько десятков лет - реакции сидящих в зрительном зале потомков того равнодушного и злого сообщества, которое окружало Якуба Гольда на варшавской улице в 1943 году. Обретение заново столь долго вытесняемой позиции свидетеля чужого страдания, которое стало для польской культуры после 1989 года одним из главных мотивов в выработке отношения к военной и послевоенной действительности, оказалось в этом случае лишенным того обременительного веса, которым наделили бы его подлинные культурные негоциации. Оно стало обманкой, trompe l' œil. Ведь тут сыграло роль усиление нарциссических механизмов, когда свидетель оказывается растроган видом самого себя. Безразличие (или, как хочет Арендт, "глупость") превращается в иллюзию травмы благодаря нарциссическому созерцанию отражения в лакановском зеркале проектируемых идентификаций.
Разговор о польской культуре в категориях посттравматических реакций может, таким образом, заманить в ловушку фантазийных иллюзий и символических воздаяний. Так случилось во время диспута о событиях в Едвабне и книге Гросса "Соседи": здесь поляки представали уже не в роли наблюдателей, а экзекуторов. Тот дискурс принятия ответственности за прошлое, который генерировался в процессе этого диспута, в широком общественном контексте интерпретировался как "признание своей вины". Не был, однако, прочитан скрытый смысл этого жеста: принимая на себя вину, мы можем освободиться от непристойной позиции bystanders. Ведь современные концепции травмы охотно открывают перспективу на возвышенность, позволяют играть пустыми кадрами коллективной памяти в изменившихся аффективных режимах. Происходит это так, поскольку травма отнюдь не является противоположностью равнодушия. Равнодушие принадлежит полю ее переживаний (которое называется numbing) и вызываемых ею гораздо позднее опустошительных процессов. Таким образом, риторика травмы создает модели для описания переживаний, которые не обязательно находятся в ее поле или же даже не должны в нем находиться. С такой точки зрения стоит оценить формулировку Ханны Арендт: ведь "глупость" - это уже не так нейтрально негативно, как "равнодушие", ее невозможно вписать в каждый утраченный кадр памяти. Она требует скорее свободно обозреваемой сцены и исторических расследований, чем риторической комбинации понятий. Глупость вызывает удивление, отвращение, смешит (заключая в себе, таким образом, либидинальный избыток), а равнодушие максимум высвобождает чувство вины. Равнодушие легко находит себе место в диалектике травмы, глупость же полностью располагается за ее пределами, хоть может усилить чужую травму. Театр принимает во внимание либидинальный эксцесс глупости, обнаруживая в непосредственном опыте восприятия те моменты возбуждения и торможения, которые сопутствуют культурным негоциациям по поводу исторического прошлого.
Моника Стшемпка и Павел Демирский создали в "Пьесе для ребенка" (Театр им. Циприана Камиля Норвида в г. Еленя-Гура, 2009) деформированный мир, в котором память является богом и в котором памяти нет вообще. Есть ее фигуры, механизмы, стратегии, реквизиты, но сама она в качестве фундамента человеческого опыта и идентификации улетучилась, оставляя после себя суетливые, болтливые, комически сниженные существа, словно нанятые для участия в игре, которая продолжается беспрерывно, поскольку оставшееся после памяти пустое место неумолимо требует заполнения. Существуют, к счастью, архивы, музеи, библиотеки, кинотеатры и театры, т. е. институты, в которых собираются, фальсифицируются и умножаются фонды чужой памяти. Утрата памяти позволяет играть в игру, называемую "травмой", которая с точки зрения создателей спектакля превращается, впрочем, в спектакль "глупости". В альтернативной версии истории, предложенной Демирским, войну выиграли нацисты. Победа нацистов означает в спектакле Стшемпки и Демирского триумф парадигмы вины, охватывающей всех - безотносительно их места в треугольнике, предложенном Хильбергом.
Собранная из обломков, новая версия европейской истории в "Пьесе для ребенка" втягивает зрителей - вполне непристойным образом - в переживание памяти сфальсифицированной, памяти чужой, памяти подмененной. Тот факт, что реакции зрителей соскальзывают в сферу непристойности, характеризует политическое измерение спектакля, позволяет осмеять привязанность к такой версии исторических событий, в которой роль, которая тебе достанется, будет возвышенной; а самой же возвышенной оказывается роль экзекутора, испытывающего безутешное чувство вины. Никто не хочет выступать в роли "глупцов", т. е. bystanders.
В центре находится каменный катафалк, надгробие, жертвенник, заляпанный кровью, краской или малиновым соком. Ниже - свечки, какие ставят на кладбищах. Черная стена рядом с дверью может в той же степени ассоциироваться с античной "скене", как и с кабинами дворцов онанизма сегодняшних больших городов. На заднем плане светится неоновая надпись: Never again, как бы искушая и приглашая в сферу полулегальных удовольствий. Гротескные фигуры собираются тут только ради одной цели - "в память о той муке". Участники торжественного пира сидят тут не за столом, а у каменного катафалка-обелиска. Жирные куриные окорочка они едят пальцами с пластиковых тарелок, в которые стряхивается пепел с беспрестанно выкуриваемых сигарет. Этот отвратительный пир является, в сущности, экстремальным ритуалом памяти - праздником "дзядов". Архаической тризной на гробах предков и одновременно, конечно же, ее вульгарной пародией. Профанируется тут, однако, не столько сам траурный обряд, сколько его возвышенные, постсовременные дистиллированные формы. Память тут не сводится к ее меланхолическому следу, а открывает свою тайную, постыдную, порнографическую живучесть.
Сегодня драма постпамяти не разыгрывается в интимных рамках семьи (как это было у Марианны Хирш), а скорее - в том пространстве публичной памяти, которое описал Хартман. Техники постпамяти стали образовательными стратегиями общества, они используются, например, в вашингтонском Музее Холокоста, где каждый посетитель должен отождествить себя с конкретным человеком, узнать его судьбу, вчувствоваться в его переживания. Цель ясна: возвращение имен жертвам Катастрофы - это то, чем можно противостоять языку цифр, который тотализирует и обезличивает страдание индивидуума. В тот же самый момент, впрочем, встает вопрос о психологических, а также, в итоге, и общественных последствиях, которые могут иметь эти наступательные стратегии постпамяти.
Одним из патронов спектакля мог бы стать Фридрих Ницше, благодаря его отчаянной защите детей перед тем, чтобы их слишком рано вырывали из состояния беспамятства, чтобы "проникнуть взором в пределы чужого"[59]. Спектакль Стшемпки и Демирского вращается вокруг фигуры ребенка, которого нашли на дереве висящим на парашюте после одной из игр, реконструирующих военные события, и который "в самом центре нацистской Европы" не имеет, как оказывается, своего покровителя. Покровитель, конечно, будет найден, и ни к чему не приведут попытки уберечь ребенка от насильственной инициации. Стратегия, известная по вашингтонскому Музею Холокоста, предстает тут как социальный ритуал постнацистской Европы. В силу именно этой стратегии каждый ребенок должен иметь своего покровителя, знать на память его биографию и ужасающие обстоятельства его смерти. Это несомненно самый спорный мотив спектакля, однако трудно не признать, что его создатели ссылаются на реальные факты и впечатления. Прежде всего, они пытаются осмеять дискурс чувства вины (вместе с его инструментами убеждения), который сформировался в Польше во время дискуссий по поводу событий в Едвабне. Например, знаменитую инсталляцию Зофии Липецкой "После Едвабне"[60] можно интерпретировать как образцовую инструкцию, как использовать агрессивные техники постпамяти (даже если такое прочтение идет вразрез с намерениями автора). На умноженных зеркальными отражениями проекциях мы видим лица людей, которым зачитывается (Анджеем Северином) шокирующий рассказ Шмуля Васерштайна, свидетеля уничтожения евреев в Едвабне. Лица слушающих сосредоточены, серьезны; по ним видно, что люди переживают потрясение, что рассказ сильно их затрагивает, что они не хотят ему верить: т. е. таким образом, мы видим именно клише той эмоциональной реакции, которую и следует ожидать. Хотя автор инсталляции сделала все, чтобы тронуть нас видом вот так по-бергмановски обнаженных человеческих лиц, это ничего не меняет в том факте, что "критическим" моментом инсталляции являются вызываемые с помощью стратегии шока и даже, скорее, миметического требования реакции эмпатии (опоздавшей на полвека), тиражируемые без конца, приобретающие статус - на наших глазах безо всякого стыда прививаемой - новой памяти, коллективной и индивидуальной. В этой памяти уже нет места столь неудобному для поляков опыту bystanders. Безусловное требование эмпатии может, таким образом, привести к тому, что позиция равнодушного свидетеля чужого страдания будет вытеснена в бессознательное.
Явление постпамяти, которое анализирует и определяет Марианна Хирш, опирается на три феномена: непосредственное общение с людьми, обремененными памятью о травматических событиях (при том, что более важным тут оказывается аффективное воздействие, нежели передача самих воспоминаний; Хирш сосредоточивается прежде всего на семейных ситуациях и том трансфере эмоций, который совершается между поколениями), наличие в доступных архивах или общественном пространстве знаков индексирующего характера (являющихся следами прошлого, а не только его образами или символами), а также способность вызвать в воображении потрясение, взрывающее сложившуюся в культуре к данному моменту символическую систему (часто с помощью приемов, которые считаются неуместными, скандальными, трансгрессивными)[61]. Можно сказать, хоть и с некоторым риском, что явление постпамяти или родственные ей механизмы формировали польскую культуру в течение всего ее послевоенного периода, а не только после 1989 года. Как я многократно подчеркивал, польская культура развивалась в сообществе свидетелей (наблюдателей, жертв, экзекуторов), в пространстве, насыщенном индексными знаками Катастрофы, в рамках идеологического контракта беспамятства, которое порой допускало шокирующую апроприацию прошлого в сфере художественной жизни. Все факторы, обусловливающие явление постпамяти, тут, таким образом, принадлежали чуть ли не обыденной общественной и художественной практике, особенно если признать, что каждый, а не только межпоколенческий, трансфер "чужой" памяти является необходимым условием ее существования. В театре эта модель циркуляции опыта, рискованный момент аффективной отдачи "собственного" опыта во власть "чужого" воображения, использовалась часто и во все новых актуализирующих версиях, возобновлялась в разных политических ситуациях и сменяющихся культурных контекстах.
Кого не было в Аушвице?
Клод Шумахер в предисловии к своей книге Staging the Holocaust пишет: "Давать свидетельские показания - это одно, но "разыгрывать" свидетельства [на сцене] - нечто другое. Постановка театрального текста требует телесного присутствия актера, - того "иного", того "обманщика", кого не было в Аушвице"[62]. Удивляет, что исключительно за автором драматического текста признается тут право быть непосредственным свидетелем и участником истории, только он может свидетельствовать, как если бы только он мог быть в Аушвице. Все другие: актеры, режиссеры, зрители - остаются узниками платоновской пещеры, они могут только с образа тени воссоздавать чужой опыт, при случае пытаясь превозмочь этически подозрительный статус "обманщика", который крадет чужие переживания, чужую идентичность или же занимается вуайеризмом. Единственное число, связанное с ситуацией свидетельствования, воспринимаемого в качестве "источника", противопоставляется числу множественному, характеризующему множественность театральных репрезентаций. Клод Шумахер пытается эту "слабость" преподнести как "силу" театра, скорей всего не отдавая себе отчета, насколько ограниченную модель театральности он нам предлагает. Тело актера, в силу этой концепции, по словам Шумахера, может указывать исключительно на "не-присутствие", а зрителю остается лишь воссоздавать в воображении "отсутствующую" действительность. За таким мышлением стоит идеология коллективного оплакивания, которой театр всегда охотно служит. То, что есть в театре самого материального и самого непредвиденного (реальный актер, реальный зритель, реальный аффект), подвергается репрессии, оказывается подчинено конкретным задачам и ожидаемым реакциям. Раз театр, как медиум, столь ущербен, ему остается лишь подтверждать догматический тезис: Катастрофа не поддается "репрезентации". Или же иначе: театр получает охранную грамоту на ущербный характер доступной в нем "репрезентации" по причине своего маргинального места в культуре и онтологической ущербности его как медиума. Театр тут предстает исключительно в перспективе его очень ограниченных возможностей в смысле репрезентации конкретного исторического опыта - а другие пути, которыми он мог бы опыт передавать, вообще не рассматриваются.
При таком подходе оказывается бесповоротно разорвана связь между актом театральной репрезентации и ситуацией свидетельствования - хотя ведь эта последняя обладает отчетливо театральным измерением (есть "актер" и есть "зритель"). Именно театральный дискурс позволяет уловить всю сложность процесса свидетельствования о пережитом травматическом опыте, в котором категории "присутствия" и "не-присутствия" не укладываются в столь однозначные бинарные схемы ("присутствие" - на стороне того, кто дает свидетельство, а "не-присутствие" - приписано театральной ситуации представления свидетельства).
Для Шумахера театральная репрезентация всегда берет свое начало где-то за пределами физического, интерсубъективного и либидинального пространства театра - поэтому "источник" этой репрезентации чуть ли не автоматически отождествляется с фигурой автора, обладающего тем опытом, который театру непосредственно недоступен, и благодаря этому занимает позицию авторитета, внешнего по отношению к театральной ситуации.
Клод Шумахер видит театр исключительно в перспективе стратегии репрезентации, не принимая во внимание хотя бы характерного для театра как медиума разрыва между synopsis и opsis[63]; между тем, о чем можно рассказать и что можно представить, и тем, что обнаруживается в поле видения как конкретное событие, в которое вовлечены актеры и зрители и которое можно было бы назвать "регистром повторения". То, что принадлежит первому регистру, можно прочитать, понять, вписать в рамки того, что относится к культуре и исторической памяти. То, что разыгрывается во втором, остается чаще всего не прочитано. Хотя именно тут таится самый сильный потенциал аффектов. Расхождение этих двух регистров указывает на то, что в культуре существует фундаментальный механизм вытеснения, инициирующим моментом которого всегда является расхождение репрезентации и аффекта. Именно с этого расхождения начинается любой поиск смысла и любые попытки связать его заново со зрительным и телесным опытом.
Избыточное экспонирование первого регистра - а за этим стоит такой авторитет всей нашей культуры, как Аристотель и его размышления о трагедии, - приводит к тому, что специфика театра как медиума оказывается стерта и театр легко путают с другими медиумами, например с эпической поэзией. Медиум театра, согласно определению Самуэля Вебера[64], характеризуется материальностью, неопределенностью значений и фрагментарностью. Стихия повторения - это забвение, а его условие - это потеря референциальности. (Повторение и воспоминание, как учил Фрейд, - это две исключающие друг друга модальности возвращения опыта прошлого; припоминая что-либо, мы кладем конец повторениям, разыгрываемым в действии.) В регистре повторения восприятие зрителя становится фрагментарным и индивидуальным, оно не в состоянии приобрести стабильность ни в одной из коллективных рамок повествования, не доверяет самому себе, а с другой стороны, готово пойти на риск. Такое восприятие может высвобождать компульсивные реакции, поскольку задействует бессознательное и вытесненный опыт. Но может также и выявлять рискованные проекты реконфигурации болезненных и вытесненных переживаний[65]. Жиль Делез так писал о повторении: "повторение является мышлением будущего: оно противостоит древней категории припоминания и современной категории habitus. Именно в повторении и через него Забвение становится позитивной силой..."[66].
В понимании Вивьен М. Патраки, автора книги Spectacular Suffering[67], театр - это медиум, который, осознавая невозможность вызвать к жизни события прошлого, генерирует избыток дискурсов, стремящихся эти события реконструировать (театр вновь оказывается вписан в регистр множественного числа, его культурная ценность зависит от множественности предпринимаемых им усилий). В пространстве театра Холокост, с этой точки зрения, предстает как нечто прошедшее (goneness) - то есть вновь как нечто единичное. Именно осознание "прошедшести" высвобождает, по мнению Патраки, критический потенциал театра, позволяет заново переосмыслить Холокост путем возобновляемых попыток его репрезентации. Категория повторения появляется тут под эгидой понятия "реитерации", перформативных ритуализаций опыта, принадлежащего прошлому - однако в качестве попыток проработать травму. Пусть автор весьма охотно указывает на материальный и физический аспект театра, предметом ее анализа являются прежде всего драмы о Холокосте или другие институциализированные его репрезентации (как, например, Музей Холокоста в Вашингтоне). А под словом "опыт" скрывается тут, скорей, идеологически упорядоченное знание о Холокосте, чем то, как проявляется - в действии - отринутая память. И при этом подходе, так же как в тексте Шумахера, театр как медиум оказывается безвозвратно оторван от предмета своей репрезентации (и в то же время подчинен ему идеологически и онтологически), а понятие Холокоста, стабилизирующее общественную память, появляется в качестве рамок, в которые должно быть заключено каждое театральное действие и которые должны вносить в это действие свои поправки. Желаемый элемент субверсивности, связанный с перформативным аспектом театра, оказывается, таким образом, в принципе категорией сильно идеологизированной, а любые формы критической позиции подчиняются не подлежащему обсуждению постулату сохранения ответственности (accountability). Аутентичный процесс повторения не может наступить без явления амнезии, а это явление в дискурсе, предложенном Патракой, может быть оправдано только механизмом травмы.
О том, чтобы так понимаемая референциальность была эффективна, в дискурсе о границах репрезентации заботится мощный signifier под названием "Холокост". Он легитимизирует дискурсы патетичности и травмы, контролируя тем самым все, что относится к воображению. А ведь нетрудно заметить, что именно воображение легче всего описать в категориях традиционно понимаемой театральной медиальности. Дилан Эванс дает такое определение театральности воображения в лакановском психоанализе: "С самого начала этот термин был связан с иллюзией, очарованием и соблазнением и применялся к дуальным отношениям между "я" и зеркальным отражением. [...] Главными иллюзиями воображаемого являются понятия целостности, синтеза, автономии, дуализма и, прежде всего, подобия"[68]. Тут господствуют механизмы идентификации, отчуждения и агрессии. Сцена воображаемого становится опасна, когда не подчиняется контролю символического, когда символическое не может им завладеть. Известно, что психоанализ Лакана оказал огромное влияние на формирование дискурса, связанного с Холокостом[69]. А попытка переосмыслить эту традицию оказалась в центре спора между Жоржем Диди-Юберманом и Клодом Ланцманом. Диди-Юберман настаивает на том, что лакановская концепция воображаемого должна быть переосмыслена, поскольку именно воображаемое лежит у основ процессов памяти, жизненных решений, взаимоотношений, возможности эмпатии.
Хотя в дискурсе о границах репрезентации Катастрофы существование такого рода работы воображения признается возможным, на нее накладывается запрет (такую работу всегда надо совершить заранее; мы не должны позволить, чтобы нас тут застали врасплох). Область смысла контролируется исключительно через монументальный signifier, всегда пишущийся с большой буквы: Холокост, Катастрофа, Шоа. Даже если определенные исторические факты подвергаются сознательным художественным деформациям или оказываются в фиктивном нарративе пропущены, в акте восприятия они будут подкорректированы и дополнены. Любые явления misreading оказываются исключены или заклеймены с этической точки зрения. Под защитой - только принцип возвышенного. Именно таким образом Берел Ланг читает роман Аарона Аппельфельда "Баденхейм 1939", в котором исторические факты остаются недоговоренными, появляются в онирической трансформации: этот акт чтения, постулирует Ланг, должен в таком случае ввести произведение литературного вымысла в русло исторического нарратива[70]. Неправильная репрезентация Холокоста является в концепции Ланга всего лишь условием вызвать репрезентацию правильную: только в таком диалектическом противопоставлении можно ее принять[71]. Это на читателя возложена обязанность исторической корректировки предложенной ему картины[72]. Историческое свидетельство выполняет в рамках этой концепции функцию контролирования правдоподобия художественной репрезентации Катастрофы (столкновение текстов "вымышленных" и исторических документов входит в правила этого дискурса). Так происходит, поскольку об искусстве тут мыслится исключительно в категориях репрезентации, а не повторения - акцентируется переживание отсутствия, утраты, провоцируются акты скорби; напротив, аффективная логика эстетического переживания вообще не заслуживает тут никакого внимания. Художественная репрезентация Катастрофы видится всегда как потенциальная угроза для исторически подтвержденных свидетельств и для постулированных рамок полной общественной памяти. При таком подходе искусство становится потенциальным врагом, которого следует держать под постоянным наблюдением. Но потому ли, что искусство деформирует исторические факты в регистре репрезентации или как раз наоборот: потому, что оно обнаруживает реальные аффекты в регистре повторения? Следует, конечно, задать вопрос, насколько узаконен столь рестриктивно понимаемый этический дискурс, который очевидным образом претендует на право говорить от имени жертв, даже если открытым текстом формулирует запрет на то, чтобы принимать такую позицию (особенно по отношению к художникам, которых "не было в Аушвице").
Такого рода определения абсолютно не подходят для того, чтобы представить польский театр в качестве медиума памяти о Катастрофе. Этот подход сверх меры экспонирует "расхождение" между переживанием-источником и репрезентацией, а в то же самое время постулирует преимущество морально контролируемого дискурса над любыми симптоматическими, аффективными и либидинальными формами. Польский же театр почти полвека (1945-1989) существовал вне этого дискурса, в социальном и географическом пространстве, которое было эпицентром Катастрофы. Даже если принять предложенную Патракой категорию goneness, следует помнить о всех материальных, аффективных и этических следах огромного преступления, которые оказались записаны тут в памяти людей, в языке, в художественных текстах, материальной действительности. Как сохранение их, так и затушевывание были так глубоко укоренены в ежедневных социальных практиках, что возвышенное goneness не в состоянии описать все эти сложные процессы.
Попытка более полно охватить формы памяти о Катастрофе через медиум театра (и через практики послевоенного польского театра) заставляет также заново сформулировать многие исследовательские стратегии, которые были выработаны в области других искусств (особенно в литературе, кино, изобразительных искусствах), а также на почве других культур, другого социального опыта и других идеологий. Театр всегда был маргинализирован в исследованиях Холокоста, а его специфика как медиума почти никогда не принималась во внимание, так же как исторический контекст, в котором возникали определенные театральные явления. А ведь невозможно выработать никакой последовательной и универсальной модели для описания посттравматических реакций и перформативных стратегий в польском и, скажем, американском театрах, без того, чтобы не пришлось проигнорировать специфические традиции сценической практики, идеологические культурные дискурсы (связанные хотя бы со Второй мировой войной и уничтожением европейских евреев), а также без того, чтобы не пришлось оставить вне внимания коллективный опыт, который влияет не только на формы художественной репрезентации, но также и на экономию аффектов, формирующих отношения между сценой и зрительным залом, актерами и публикой. Особенно если принять тезис - скорее всего, трудно опровержимый, - что польский театр долгое время существовал в обществе непосредственных свидетелей Катастрофы. Так, "Дневник Анны Франк" (драма, написанная на основе дневника Анны Франк двумя американскими киносценаристами Фрэнсис Гудрич и Альбертом Хэкетом) мыслился его создателями - и был именно таким образом прочитан публикой Бродвея - как акт проработки военной травмы и утверждения присущих Америке оптимистических идеологий повседневности. Та же самая пьеса, сыгранная в Польше в 1957 году (в театре "Драматычны" в Варшаве, построенном на месте, где когда-то проходила граница гетто), произвела шокирующие впечатление, как будто мертвые ожили и вернулись[73]. Тот факт, что авторы драмы и создатели нью-йоркского спектакля сознательно пытались не делать акцента на еврейском происхождении героев (ради универсализации месседжа спектакля), для варшавской публики стал вдруг шокирующим образом различим - и с перспективы памяти об уничтожении евреев, и с перспективы вновь проявляющихся в атмосфере политической оттепели антисемитских выступлений.
Может, как раз по причине своей "слабости", неспособности создавать "полные" репрезентации (а только такие, которые всегда обнаруживают свою условность и фрагментарность), театр не оказался в поле более глубоких исследований; он был маргинализирован, что о многом говорит хотя бы в рамках обширного и влиятельного диспута о границах репрезентации. Причина кажется простой: в театре не было заметно опасности излишней видимости, которая подвергалась этическому контролю в других областях - фотографии, кино, литературе. Как объясняет Берел Ланг (и он категоричен в своем высказывании): "тематика нацистского геноцида сопротивляется драматической репрезентации"[74]. Это во-первых. Во-вторых, философские, этические и эстетические категории, выработанные на почве дискурса о границах репрезентации Холокоста, не скрывают, как правило, своих универсалистских претензий, даже если предметом исследования становятся переживания индивида, а индивидуальное определяется как фундаментальная этическая парадигма этих исследований. Задача исследования театра в качестве инструмента памяти требует, однако, методологий, которые применяются в рамках культурной поэтики и чувствительны к конкретности объектов, контекстов и следов, в которых обнаруживает себя прошлое. Поэтому нельзя игнорировать или преуменьшать значение того факта, что польский театр существовал и действовал в пространстве, в котором произошла Катастрофа. В связи с этим следует поставить вопрос о том, что театральное измерение проявляется при возвращении не только травматического опыта, но также, что еще более важно, позиций равнодушия по отношению к этому опыту. Театр оказался особенно пригодным и открытым медиумом для связанных с этим феноменом компульсий - он впитывал их и перерабатывал, разыгрывал их во множестве вариантов. Хотя, возможно и само слово "компульсия" является тут слишком жестким термином, предполагающим, что в основе механизма повторения должна лежать травма, в то время как польский театр настолько внедрен в общество, что во внимание необходимо принять гораздо большее многообразие позиций: включая и полное равнодушие, и страх перед чужой травмой.
В исследованиях истории польского послевоенного театра доминирует тенденция ссылаться на две модели повторения. Первая связана с повторением, в процессе которого обновляется некий важный для сообщества миф, - повторением как парадигмой коллективного опыта. Образцом такого рода повторений может служить прежде всего романтическая драма (особенно - "Дзяды" Мицкевича), а еще чаще - ритуальная структура, которая в ней заключена (обряды, связанные с культом предков, "дзяды" как модель ритуала вообще), или же, наконец, приводимая в действие в критические моменты модель коллективного поведения. Так понимаемая, идея повторения не позволяет интерпретировать польский театр вне романтической традиции, многое оказывается просто исключено или же прочитано только в сопряжении с этой традицией (т. е. как бунт по отношению к ней, провокация, а не как нечто совершенно иное)[75]. Другая модель повторения связана с идеей травматического повтора, компульсивного отыгрывания болезненного опыта через театральную медиальность. Модель эта покоится на некоем представлении о коллективе людей, который пережил глубокое потрясение, на образе сообщества, объединенного страданием. А также - на образе сообщества свидетелей, вынужденных видеть страдания других людей и интерпретирующих этот опыт как собственную травму. Когда под "травмой" понимается то, что пережили наблюдатели Катастрофы, это становится, по сути, формой самозащиты. Такой жест польская культура пыталась выработать даже по отношению к памяти о событиях в Едвабне. В этом смысле травматическая модель становится, в конце концов, также вариантом нарциссической парадигмы, унаследованной от романтизма. И если я обращаюсь к концепции повторения, выработанной Делезом, то исключительно для того, чтобы это явление повторения освободить от подобного рода обобщений и детерминированности. Хотя бы для того, чтобы, во-первых, рассмотреть романтические модели польского театра не с перспективы архетипов (и связанного с ними коллективного бессознательного как фундамента идентичности), а прежде всего в контексте нарциссических проекций, которые имеют сложную, индивидуализированную и всегда историческую генеалогию. Во-вторых - чтобы высвободить субверсивный, сопряженный с риском, творческий и индивидуалистический потенциал, оказывающий сопротивление тому механизму, при помощи которого коллективная травма хочет сама себя инсценировать.
В центре внимания должна оказаться повторяемость ситуации равнодушного или же насмешливого свидетеля ("бедного христианина, смотрящего на гетто"), столь хорошо определяющая те принципы, по которым сконструирована позиция зрителя как в театре Ежи Гротовского, так и Тадеуша Кантора. Речь не идет, однако, о повторении определенной модели опыта, о переживании еще раз "того же самого". А о том, чтобы ввести этот опыт - благодаря театру и принципу повторения - в область непредвиденных аффективных последствий. Переживание паралича и шока часто описывалось зрителями "Акрополя" Гротовского и "Умершего класса" Кантора как переживание осязаемо реальное и трудно объяснимое. Гротовский и Кантор относились к зрителю как к свидетелю, ввергали его в ситуацию чрезмерной видимости, доводя до глубокого расщепления реакций (шок и равнодушие, физическая конкретность наблюдаемого акта насилия и невозможность понять, что ты видишь). Между тем Гротовский с самого начала стремился диалектически преодолеть историческую травму: он упорядочивал поле разрывов и конфликтов, проводя спектакль по траектории эмоциональной дуги, в которой зритель переходил от навязанного ему предположения о его равнодушном отношении к чужому страданию к аффектам милосердия и ужаса, идентифицируемым как религиозные переживания. Кантор, особенно до создания "Умершего класса", действовал в противоположном направлении: разбивал любые модели аффективных реакций, запутывал следы, переживание ужаса записывал в комедийных кодах, приводил в действие процессы открытия "необычайного". Гротовский создавал иллюзию акта проработки травмы благодаря силе переживаемого аффекта. Кантор впутывал зрителя в дезориентирующую его систему повторений, в которой возможность проработки опыта прошлого исчезала из поля зрения.
В случае польского послевоенного театра следовало бы говорить не столько о границах репрезентации, сколько о том, в какой мере могли быть прочитаны заключенные в спектаклях свидетельства, - то есть об опыте амнезии, приводящей в действие работу повторения. Механизмы, блокирующие акты правильного прочтения заключенного в них исторического опыта или мешающие этому, были невероятно сложны. Конечно, на этот факт могли повлиять уже и сами по себе те художественные стратегии, которые стремились к сильно метафорическим формам (как у Шайны) или же сознательно делали ставку на то, чтобы разрушить механизмы референциальности (как в театре Кантора). Другим источником такого рода помех в интерпретации были идеологические операции, которым подвергалась коллективная память о войне и уничтожении евреев. Действовали тут как механизмы вытеснения, связанные с ощущением вины равнодушных или враждебно настроенных свидетелей Катастрофы, так и формы аутентичной амнезии (в 1968-1980 годах тему уничтожения евреев почти полностью исключили из школьных учебников; то есть по крайней мере одно поколение было сформировано в условиях полной исторической амнезии). Поэтому невозможно предположить, что художники театра и зрители обладали одним и тем же фундаментом знания и памяти о Катастрофе. Писать о памяти Катастрофы в послевоенном польском театре - это, собственно говоря, значит впадать в явный анахронизм, который не позволит уловить сложной игры между памятью и забвением, знанием и неведением, активизированием памяти и ее выработкой, защитными механизмами и шоком от того, что они оказываются сломаны. Особенно если признать, что термин "Холокост" в той же мере относится к историческому событию уничтожения европейских евреев, сколь и составляет систему сложных, часто внутренне противоречивых правил интерпретации этого события, конструирует разнообразные стратегии позиционирования его в коллективной памяти, формулирует этические заповеди свидетельствования и поднимает вопрос о разнообразных формах репрезентации (в том числе в искусстве)[76]. Польский театр, работающий в течение нескольких послевоенных десятилетий в условиях как избытка, так и дефицита памяти, оказался вне этой историко-идеологической конструкции. Исследования театра, который существует всегда ради конкретной публики в конкретном времени и месте, должны отбросить этический ригоризм такого рода. В противном случае мы рискуем утратить из поля зрения механизм повторения, который для описываемой мною формации польского послевоенного театра имел и продолжает иметь ключевое значение. Александра Убертовская писала, что с перспективы польской культуры Холокост "плохо различим". Можно, однако, этот тезис перевернуть. С перспективы Холокоста (понимаемого прежде всего как форма дискурса об исторических событиях) плохо различима послевоенная польская культура.
Шошанна Фелман вслед за Дори Лаубом, который изучал свидетельства Катастрофы в перспективе своей психоаналитической практики, занялась поисками структур скрытого или вытесненного свидетельства Катастрофы в текстах, которые непосредственно к ней не относились. Под этим углом зрения она проанализировала два романа Камю ("Чуму" и "Падение"), а также теоретические работы Поля де Мана[77]. Фелман прочитывает метафору чумы у Камю исключительно в негативном смысле: она не ищет аналогии между ситуацией города, пораженного эпидемией заразы, и Катастрофой, а старается указать на изощренную технику укрытия подлинной темы романа. Ни одна метафора не в состоянии вместить в себя историческое событие Катастрофы. Чума, таким образом, выступает в романе Камю не в сильной, универсализирующей функции метафоры, а лишь в слабой позиции метонимического следа, указывающей скорее на беспомощность, невозможность найти литературный эквивалент тому событию, к которому она отсылает. Более того, Фелман утверждает, что исчезновение реальности, которое несет с собой любая аллегория (стремящаяся заменить конкретику общим смыслом), выражает некую истину о характере самого события, на которое аллегория в этом случае указывает. Аллегория делает действительность нереальной - а именно такого рода переживание и было дано наблюдателям Катастрофы.
Фелман формулирует, таким образом, тезис о "событии, лишенном референциальности", отсылая тем самым к тезису Лауба о "событии без свидетеля". Стоит отметить, что Лауб анализировал прежде всего свидетельства жертв и травматический эффект потери реальности, Фелман же занимается литературными свидетельствами наблюдателей Катастрофы, а также распадом нарративной модели истории, поэтому над ее концепцией стоит задуматься в контексте исследования послевоенного польского театра в перспективе памяти о Катастрофе. Фелман объясняет: "Я предлагаю тут исследовать, каким образом история как холокост [history as holocaust] повлияла на те субъекты истории, которые не были ни экзекуторами, ни ее жертвами, самым непосредственным образом от нее претерпевшими, но ее историческими наблюдателями, ее свидетелями"[78]. Поскольку невозможно представить себе само историческое событие, свидетель призывает на помощь воображение, но также старается передать ту его - в данном случае основополагающую - черту, какой является собственно "невообразимость". На место исторического факта нужно, таким образом, подставить другой нарратив и обнаружить их взаимную несовместимость. Именно так Фелман рассматривает под увеличительным стеклом текстуальные следы исчезающего события. Например, она приводит такой фрагмент: "Пройдя войну, с трудом представляешь себе даже, что такое один мертвец. И поскольку мертвый человек приобретает в твоих глазах весомость, только если ты видел его мертвым, то сто миллионов трупов, рассеянных по всей истории человечества, в сущности, дымка, застилающая воображение"[79]. Метафорическая "дымка, застилающая воображение", по мнению Фелман, указывает на реальный дым крематориев, является его текстуальным следом и в то же время - записью самого процесса исчезновения. Остатком визуального образа и результатом работы забвения.
Самый сильный тезис, представленный Фелман в анализе "Чумы", касается читателя как опоздавшего свидетеля, который в процессе чтения развивает способность своего воображения - к переживанию в собственном теле того, что случилось в теле другого. Читатель переживает акт чтения как состояние непосредственного, физического включения в реальность. Как раз по этой причине я хотел бы то, что предлагает Фелман, применить к театру, как к той сфере послевоенной польской культуры, которая привела в движение самые сильные механизмы защиты - защиты от того, чтобы принять позицию свидетеля Катастрофы, и в рамках которой одновременно позиция свидетеля оказалась воссоздана c почти что галлюционной интенсивностью непосредственного, аффективного переживания. В том числе и введенная Фелман категория "события, лишенного референциальности" представляется в этом контексте ключевой.
Попытку наиболее методического объяснения механизма аффективного включения в акт чтения представил Эрнст ван Альфен[80], отсылая к книге Элейн Скерри Body in Pain, в которой феномен боли оказался представлен как состояние, лишенное интенционального объекта. Боль является чистым состоянием, она всегда идет впереди мысли о его причине, она вызывает помехи в референциальных возможностях языка, а в крайних случаях даже полностью их уничтожает. На противоположном полюсе размещено воображение, работу которого можно уловить исключительно через механизм референтности: невозможно себе представить воображение в чистом состоянии, без какого бы то ни было объекта, без "предмета воображения". К воображению можно приблизиться исключительно через состояние воображения себе "чего-то". Скерри, чтобы лучше дать почувствовать описываемые ею феномены, отсылает к ситуации, когда ты дотрагиваешься до какого-либо предмета (например, до колосьев). Чем более мы ощущаем, что до чего-то дотрагиваемся, в то время как сам предмет исчезает в акте перцепции, тем ближе мы находимся к полюсу боли. А чем более наше внимание концентрируется на предмете, а наши непосредственные чувственные ощущения ослабевают, тем ближе, в свою очередь, мы оказываемся к полюсу воображения. Ван Альфен признает, что акт чтения находится, как правило, ближе к полюсу воображения; однако, по его мнению, существуют и исключения. Если читатель сильнее переживает свои собственные аффекты и перестает отдавать себе отчет, какие объекты их вызвали, тем более акт перцепции становится беспредметным, отсылающим к самому себе, и акт чтения приближается к полюсу боли.
Ван Альфен заканчивает свои размышления радикальным выводом по поводу двух способов позиционировать себя по отношению к объектам культуры: "я хотел бы отделить аффективное чтение от чтения, более направленного на объект [...]. Вместо того чтобы идентифицировать объект, уловить его, пришпилить, вобрать в акте понимания, аффективное чтение устанавливает другие отношения с объектом культуры: оно до него дотрагивается. Такой акт - это вызов, бросаемый оппозиции внешнего и внутреннего, которая чаще всего определяет любые эпистемологические вопросы. Акт осязания разыгрывается на трудноуловимой границе между внутренним и внешним. И именно это, как я смею утверждать, превращает такие акты чтения в практику культуранализа. Именно когда читатель, в буквальном и конкретном смысле слова, находится вне книги, которую он читает, он находится внутри культуры, которая позволяет ему эту книгу понимать. Дотрагиваться до объекта - это значит участвовать в культуре самым интенсивным из всех возможных способов"[81]. Аффективное чтение располагается, по мнению ван Альфена, там, где расположены тело, боль, осязание, потеря "я" и утрата способности понимания.
Роберт Иглстоун[82] приводит рассказ Шарлот Дельбо о ее подруге по Аушвицу и о ее муже, который, желая приблизиться к тому, что пережила жена, вбирал в себя всевозможные исторические работы, рассказы свидетелей, литературные тексты, приехал в Польшу, чтобы увидеть "это место" собственными глазами. В конце концов он знал об Аушвице "больше", чем его жена, мог "поправлять" некоторые ее воспоминания, например в отношении определенных топографических деталей. Дельбо оказывается не в состоянии перенести этой ситуации, она отказывает мужу подруги в праве на какое бы то ни было знание по поводу Аушвица, прерывает свой визит в их доме, уезжает. Нет знания об Аушвице без того, чтобы самому пережить Аушвиц, - такова позиция Дельбо, которая через Аушвиц прошла.
Суровая этика свидетельства устанавливает границы нежелательных идентификаций, сдвигов, переработок, злоупотреблений и мистификаций, воспринимаемых как заслуживающая этического осуждения апроприация чужого переживания. Более того, театральная ситуация в определенном смысле становится моделью такой апроприации, основанной на неконтролируемом акте повторения. Роберт Иглстоун прибегает к понятию чрезмерной идентификации (over-identification), в процессе которой приводится в действие внутренний театр: мы видим себя в разнообразных ролях, связанных со сценой насилия, представленной в свидетельстве. Эта модель, понятное дело, заклеймена Иглстоуном как этически неправильная.
Непростые механизмы апроприаций, связанных с позицией жертвы, оказались сегодня в центре исследовательских интересов, концентрирующихся вокруг понятия травмы. Наиболее вдумчиво, пожалуй, принимая во внимания также этическую перспективу, проследил их Доминик ЛаКапра[83], критически настроенный по отношению к концепции травмы, в которой доминирует лакановский дискурс и понятия конститутивного недостатка, потери, отсутствия. Как раз случаи, которые в дискурсе, анализирующем этические границы репрезентации Катастрофы, оказываются "заклеймены" и маргинализированы, тут становятся объектами пристального внимания. Что, в свою очередь, приводит к изменениям в самой рефлексии над этими этическими границами. Правильно заметил Эрнст ван Альфен[84], что дискурс об этических границах репрезентации Катастрофы часто принимает в качестве исходного пункта два понятия, значения которых определяются слишком жестко: одно из них - это "репрезентация", другое - "Холокост". Именно благодаря этому их взаимные отношения могут подлежать этическому контролю, а невыразимость Холокоста начинает тогда означать неадекватность традиционных, устоявшихся систем репрезентации по отношению ко столь чудовищному историческому событию. Ван Альфен предлагает другой подход: с самого начала признать историческую изменчивость категории репрезентации, а разрыв между переживанием и формами его репрезентации признать парадигматическим - его невозможно преодолеть и именно он кладет начало стихии повторений.
Так что, как утверждает Альфен, все те проблемы, что связаны с репрезентацией Катастрофы в произведении искусства, являются повторением ситуации свидетеля, пытающегося дискурсивно оформить пережитый опыт и неспособного найти стабильную субъективную позицию внутри дискурса, так же как и установить нарративные рамки для своего повествования. Отсюда необходимость театра как модели такого опыта. Тезис Альфена, таким образом, ставит под вопрос то, что сформулировал Клод Шумахер в предисловии к Staging the Holocaust. Этическая позиция означает в этом случае не столько готовность морализировать от имени жертв, сколько необходимость принять любые последствия, вытекающие из фундаментальной неясности собственных позиций, как субъекта и объекта, в границах ведущегося дискурса, а также из утраты устоявшихся нарративных рамок, в границах которых представляемое переживание могло бы поместиться. Поэтому ни "неправильное" позиционирование субъекта, ни "неправильное" прочтение события не могут быть этически стигматизированы и отвергнуты - их следует включить в дискурс, правила которого должны измениться. Поэтому ван Альфен предлагает пользоваться понятием "симптома дискурсивности". Симптом указывает на работу либидо. Без нее он становится всего лишь фигурой, сконструированной осознающим себя субъектом - а значит, идеологической.
Отыгрывая еврея
В рамках дискуссии об этических границах репрезентации Катастрофы метафоры театра оказались в поле моральной амбивалентности: без них невозможно уловить, что в Катастрофе было исключительного и уникального, но в то же самое время они становятся объектом идеологического надзора как модель неконтролируемых процессов переноса (особенно потому, что театральные метафоры обладают силой деконструировать любой догматизм). Медиум театра не в состоянии подчиниться таким ригористическим правилам, а принятие позиции жертвы не может быть исключено из репертуара возможных ролей. Особенно польский театр, пересматривающий после 1945 года те жертвенные мифы, которые были заложены в основу его идентичности, предстает как крайний случай злоупотребления "перспективой жертвы": даже не с целью стабилизации традиционной идентификации, а как раз для того, чтобы поставить ее под вопрос путем представления зрителю такого образа страдающего человека, которого они не в состоянии принять, включить в горизонт культурных норм, гарантирующих возможность отождествления или эмпатии.
То, что театр как медиум памяти о Катастрофе был маргинализирован, может удивлять уже и потому, что метафоры театральности - явные или скрытые - оказались в центре почти всех основных дискурсов, посвященных событиям Катастрофы и памяти о них. Так, как если бы театр существовал только как метафора самого себя, как медиум, лишенный культурного значения, полезный только как инструмент для описания любых опосредованных форм опыта.
Этот колонизаторский захват театра как поставщика удобных метафор высвободил презрение относительно его самого как медиума, отодвинул театр на обочину эстетических перемен и позволил пройти мимо его участия в процессе негоциаций значений прошлого. А также исключил его из регистра истории культуры, убирая из поля видимости его изменчивость, его полиморфичность, способность ставить под сомнение собственные правила (ведь определения "театральности" должны были обнаруживать определенную универсальность и постоянство, чтобы можно было их использовать в негативном смысле для описания исторических явлений, исключительных и переломных).
В связи с моими размышлениями мне хотелось бы выделить четыре группы таких метафор. Первая из них касается распределения ролей, вторая - вопроса идентичности, третья - проблематики видимого, а четвертая - идеи повторения[85]. Все они указывают на театр как на место, в котором проходит разграничительная линия: между участниками театрального события, между фактами и репрезентацией (то есть, в сущности, между тем, что находится внутри театра и вне его), между актером и персонажем, между полем зрения и пространством, находящимся за его пределами (которое всегда присутствует в сознании зрителя - именно там исчезают актеры).
Краткое представление этих групп следует начать с концепции Рауля Хильберга, вводящего распределение ролей в процессе Катастрофы: экзекуторы, жертвы и свидетели - эти роли дифференцируют степень активности, возможность непосредственного вмешательства и точку зрения[86]. При помощи театральных метафор анализируются также радикально понимаемые вопросы идентификации: навязанной, проигрываемой, расщепленной, отрицаемой, что ассоциируется с ситуацией театральной игры, актерской импровизации, самопознания в процессе разыгрывания роли. Уже во время самой Катастрофы возник богатый лексикон слов, которыми определялись скрывающиеся евреи: академик, актер, англичанин, артист, бедуин, деревенщина, испанец, итальянец, кадет, китаец, крашеный, лыжник, негр, похожий, румын, тиролец, француз, ченстоховец, шляпочник, Яцек[87]. Многие из них (и все вместе) указывают на ситуации, когда надо притворяться, разыгрывать роль, надевать маску, играть комедию. Этот мотив мы найдем и в произведениях Хенрика Гринберга, и в военных дневниках Тадеуша Пайпера. Ему также посвящена книга Малгожаты Мельхиор "Катастрофа и идентичность"[88]. В рамках театральной метафорики ставится также вопрос, насколько видимы или, наоборот, незаметны были факты Катастрофы для общества и, прежде всего, связанный с этим вопрос непристойности, то есть нежелательного вторжения в зону видимого. О непристойном характере Катастрофы много раз писал Славой Жижек[89]. Также и анализ травматического опыта - в индивидуальной и общественной перспективе - невозможен без привлечения метафор театральности, в особенности же ключевой для изучения травмы метафоры отыгрывания, повторения.
То, что сам медиум театра легко перепутать с его метафорами, используемыми в дискурсе о Катастрофе, стало, может быть, как раз причиной нефункциональности многих инструментов познания при анализе собственно-театральных форм памяти о Катастрофе или же причиной того, что эти инструменты применялись не по назначению. Однако, кажется, что это также подтверждает особенную открытость и чувствительность театра по отношению к феномену повторения, проявляющемуся в неясных, эфемерных, деформированных формах.
Не стоит, однако, забывать о предостережении Джеймса Э. Янга, который, обращая внимание на богатство фигуративного языка, присутствующего в дискурсе о Катастрофе, замечал, что этот язык "никогда не является абсолютно невинным и почти всегда несет часть ответственности за те действия, которые мы производим в действительности"[90]. Это касается в том числе и театральных метафор. Если придерживаться распределения ролей, предложенного Хильбергом, стоило бы, таким образом, поставить вопрос и о распределении театральных метафор в рамках этих ролей. Для экзекуторов театр становится прежде всего моделью управления тем, что видимо, и тем, что остается невидимым, создания механизмов иллюзии. Стоит только вспомнить, что первая газовая камера, примененная для уничтожения, не только была названа "баня", но и выглядела как баня. В свою очередь, наблюдателям метафоры театра служат для оправдания собственной пассивности: мы не могли ничего сделать, мы вынуждены были смотреть. Граница между сценой и публикой обозначает в этом случае линию утраты ответственности за то, что ты видишь. А для жертв, которым удалось выжить, ключевым переживанием была смена идентичности, связанная с игрой, где на кону стояла жизнь. Описанные Малгожатой Мельхиор приемы, при помощи которых евреи скрывались, живо напоминают приемы характерного актерства XIX века, со всем спектром доступных ему средств (грим, костюм, изменение способа речи и поведения).
Несмотря на то что эти метафоры отсылают к самым традиционным представлениям о театре (иллюзорность, пассивность зрителей, принятие на себя в процессе игры чужой идентичности), в дискурсе о Катастрофе они всегда проявляются в трансгрессивной форме: в ситуации, когда границы между видимым и невидимым, между репрезентацией и событием, между актером и персонажем, между актером и зрителем, между пассивностью и активностью оказываются нарушены, перейдены. Театр как модель обозначения границ, ограничения поля зрения и распределения активных и пассивных позиций стал зловещей матрицей Катастрофы. Ведь в основе определения, что такое феномен театральности, не лежат в этом случае какие бы то ни было механизмы культуры, в основе тут - политическое и физическое насилие.
Именно эта зловещая и непристойная театральность Катастрофы не позволяет исключить ее из истории культуры и трактовать как "ночь", "затмение", "нечто невообразимое", "варварство". Как заметил Станислав Лем (или, собственно говоря, Асперникус - фиктивный автор несуществующей книги об Endlösung, о которой рассказывается у Лема), для экзекуторов Катастрофы более важны были духовные цели, чем материальные: "Если [...] утверждает он, преступление из спорадического нарушения норм превращается в правило, господствующее над жизнью и смертью, оно обретает относительную самостоятельность, так же как и культура"[91]. Лем задумывается, например, над тем, почему жертвы Endlösung всегда должны были гибнуть нагими (иначе это выглядело в случае других жертв нацизма). Откуда эта потребность вызвать эсхатологический эффект, уже выходящий за пределы чисто функциональных концепций Катастрофы? И объясняет: "дело было не только в полезности преступления, но и в удовлетворении, которое оно доставляло само по себе"[92]. И даже более того: "Мерзость лжи была узаконенным наслаждением нацистской машины человекоубийства, и злу было бы просто жаль отказаться от такого источника дополнительных удовольствий"[93]. Лем, таким образом, утверждает, что маскирующие, театральные процедуры в виде словесных эвфемизмов, создания иллюзии (газовые камеры как душевые) не только служили бесперебойному действию машины Катастрофы, но и приносили экзекуторам дополнительное удовольствие. Сваливая ответственность на фиктивного Асперникуса, Лем идет в своих выводах еще дальше: театральность Катастрофы свидетельствует, по его мнению, о "принадлежности немцев к христианской культуре, которая наложила на них отпечаток настолько глубокий, что они при всем желании не смогли окончательно выйти за пределы Евангелия"[94]. С одной стороны, они чувствовали себя обязанными скрывать некоторые свои действия, считая их чрезмерно непристойными. Используемые эвфемизмы, маски и камуфляжи свидетельствовали о попытке поддерживать непрерывность культуры как некоего комплекса медиацийных инструментов, используемых ради посторонних наблюдателей - при желании уничтожить всех евреев. А с другой стороны, в самой сердцевине оберегаемой от нежелательного взгляда непристойности они подчинялись потребности театрализовывать собственные действия. "А значит, какой-нибудь стиль и какие-нибудь образцы не могли не заполнить беспримерную пустоту конвейерного умерщвления, и ими оказались самые расхожие образцы, усвоенные еще во младенчестве, - образцы и символы христианства; и, хотя, став нацистами, палачи от него отреклись, это не значит, будто им удалось вычеркнуть его из памяти совершенно"[95]. Результатом такого рода театрализации был сценический китч, расцветающий в самом эпицентре преступления.
"Как же должны предстать подсудимые на Страшном суде? Нагими. И Страшный суд наступил - повсюду была долина Иосафата. Раздетым жертвам отводилась роль осужденных в спектакле, где все было поддельным, от доказательств вины до беспристрастности судей, - все, кроме конца. Но ложь оборачивалась здесь правдой, ведь им и вправду предстояло погибнуть. [...] Разумеется, если описывать все именно так, нельзя не увидеть, что мистерия, которая день за днем, год за годом разыгрывалась в десятках разбросанных по Европе мест, была тошнотворным фарсом. [...] Поистине, исполнять роль Бога Отца в этой пьесе - с ее отвратительными барачными декорациями между рядов колючей проволоки - было непросто [...]. Было бы слишком бессмысленно и безнадежно исполнять эту роль без сокращений и отсебятины, следовать ей чересчур пунктуально; убийцы, пресыщаясь все больше, довольствовались уже немногими эпизодами действия, скупыми фрагментами Страшного суда, генеральными репетициями, но непременно с настоящим концом. Уровень исполнения падал, трупы не желали гореть, из могил после их утрамбовки сочилась кровь, летом смрад сжигаемых трупов давал о себе знать даже в удаленных от крематория домиках лагерного персонала, но смерть, по крайней мере, всегда оставалась доподлинной"[96].
Можно увидеть сходство "театра" Катастрофы, столь суггестивно обрисованного Лемом, с образом христианского барочного театра "падшей истории", который дал Вальтер Беньямин, образом, который возникает на руинах трагического театра и средневековых пассийных пьес: "История в мире, лишенном знаков трансценденции, история, лишенная каких бы то ни было предохранительных механизмов, - это катастрофическая стихия, стихия [...] не столько вечной жизни, сколько вечного разложения"[97]. Адам Липшиц, реконструируя беньяминовское ви́дение театра, созданное в двадцатых годах ХХ века, представляет его - сознательно или нет - в силуэтах Холокоста; в книге Беньямина о немецкой драме траура он высматривает черты "будущей" катастрофы. Барочный театр "падшей истории" - полон крови и безвкусен, он осязаемо материален и временен, а присущие истории механизмы уничтожения превращают людей в марионетки. "В этом мире смерть не имеет ничего возвышенного, жизнь - это только генерирование останков, которое продолжается беспрерывно, начинаясь со стрижки волос и ногтей, и не факт, что кончается в момент смерти, поскольку и тогда волосы и ногти не перестают расти"[98]. Как противостоять такого рода протяженности "традиции", в какую складываются в этом случае история театра и история театральных метафор (не позволяя возвышенно исключить Катастрофу из регистра культуры)?
Знал ли Лем "Бригаду смерти" Леона Величкера - изданное в Лодзи сразу после войны свидетельство молодого львовского еврея, работавшего в зондеркоманде Яновского концлагеря? Сама собой напрашивается мысль, что он должен был эту книгу читать. Более того, его собственное произведение представляется в большой степени - именно комментарием к "Бригаде смерти". У Величкера постоянно возвращается одна и та же картина: люди, раздевающиеся у предназначенной им общей могилы, мы находим у него бесконечные, монотонные описания одних и тех же сцен: трупы извлекают из могил, складывают в груды, сжигают; повторяются описания запаха гниющих и горящих тел, хождения в лужах крови, инфернального пейзажа с вечно полыхающим огнем и густым черным дымом. Сожжение человеческих тел в укрытых долинах и ущельях в предместьях Львова длилось неделями. "Сущий ад", - комментирует один из сотоварищей Величкера. В этом изолированном пространстве - только жертвы и их преследователи-садисты. Нет никаких зрителей, ротозеев, посторонних наблюдателей[99]. Каратели, однако, не могут устоять перед потребностью в театре: "Унтерштурмфюрер [...] приказал трем шорникам, которые работали в мастерской на нужды немцев, чтобы они сделали для обоих брандмейстеров шапки с рогами - как у настоящих чертей. Начиная с этого дня они шагают на пару во главе целой бригады, как символические фигуры, с черными рогами на голове и с метлами в руке, которыми шуруют в огне. Они всегда просмолены от огня, они черные, в черных кожухах и черных ботинках. Настоящие черти"[100]. Их проход сопровождается музыкой, исполняемой лагерным оркестром. Величкер записывает, какое впечатление произвел их дьявольский проход на других узников лагеря: "Люди из лагеря, видя, что наша бригада направляется к ним, спрятались в бараки. А мы, маршируя, пели. Ведь мы не выглядим так уж устрашающе? Это наши два брандмейстера, выглядевшие, как настоящие черти в шапках с рогами на голове и с кочергами в руках, - сеяли такой переполох"[101].
В христианском театре Средневековья была известна фигура еврея, породненного или даже отождествленного с чертом. Так же как и рога (в виде ли pileum cornutum или изображения рогатой фигуры) бывали в христианской Европе знаком, к ношению которого евреев могли обязать[102]. Величкер, однако, не осознает этих культурных ассоциаций. Кошмарную театрализацию рабского труда он принимает за еще одно проявление неограниченной власти палачей над жертвами. Он не признает, впрочем, за этой "театральной мистерией" права быть адекватным выражением ситуации узников, работающих в зондеркоманде, и не считает ее самым ощутимым из переживаемых страданий и унижений. Хотя до него абсолютно доходит тот факт, что как живые заключенные, так и трупы являются для палачей всего лишь марионетками (Величкер несколько раз пишет о том, что мучители называли их Figuren). Однако в своем отчете он старается дистанцироваться по отношению к этой овеществляющей человека театральности, не позволить уничтожить себя инфернальному "зрелищу" и навязанной "роли". Вот так писала о Величкере Рахеля Ауэрбах, которая после войны помогала ему редактировать его дневник: "Как следует из его автобиографии, способность выжить в трудном и опасном положении присуща ему в высшей степени. Многократно оказываясь в руках немцев, раз за разом он находит случай - убежать. Даже когда он стоит уже раздетый над могилой в ряду людей, которых готовятся расстрелять, - а он к тому же тяжело болен - он не капитулирует. Он не отказывается от жизни. Не поддается фатализму тяги к уничтожению, которому сомнамбулически подчинялось столько евреев. Он старается себя спасти, и удача ему сопутствует"[103]. Из рассказа Величкера вытекает, что искусство выживания требовало надеть маску, стать комедиантом: "Унтерштурмфюрер все время приходит и спрашивает, довольны ли мы. Каждый из нас понимает, что нельзя сказать "нет". При этом он спрашивает того и этого, почему у него такая грустная мина, может, ему что-то не нравится, так в этом случае он может отослать его обратно в лагерь. Мы все знаем, что у него "лагерь" означает огонь. Вспомнили мы слова полицая, так что с сегодняшнего дня стараемся быть "в веселом настроении". Превращаемся в комедиантов. Сердца плачут, а лица - веселые"[104].
Метафоры театра, таким образом, использовались не только ex-post для описания травматических переживаний, но часто детерминировали само переживание Катастрофы, были метафорами в действии. Под таким обличьем медиум театра поставлял инструменты и сценарии, при помощи которых было организовано преступление, но которые так же составляли и стратегию выживания. Таким образом, еще до того, как образы Катастрофы попали в театр, театр оказался поставщиком как моделей, при помощи которых Катастрофа медиатизировалась в языке, так и моделей для реальных процедур ее реализации. Деконструктивистский проект Жака Деррида, как мы знаем, имел своей целью, кроме всего прочего, обнаружение того, как язык и культура стали сообщниками в свершившемся преступлении - Катастрофе[105]. По-моему, такого рода деконструкция театральных метафор, вовлеченных в "дело" Катастрофы, и происходила в самых радикальных проектах польского послевоенного театра.
Может, поэтому метафора во всевозможных дискурсах о Катастрофе традиционно считается наименее подходящим средством выражения, грозящим тем, что исключительность самого события будет стерта и что его образы окажутся перемещены на территорию иных ассоциаций. Альфред Розенфельд категорически утверждает: "для Аушвица нет метафор. Так же как и Аушвиц не является метафорой для чего бы то ни было другого"[106]. Похожим образом Синтия Озик пишет, что еврей не может быть метафорой чего-либо или метафорой для кого-либо[107]. Констатации такого рода, считающиеся описаниями реальных художественных и ритористических практик, а в сущности представляющие собой этические постулаты, уже многократно подвергались критике. Это попытка заклясть и подправить действительность, которой управляют совершенно другие законы. Даже если нельзя поставить под вопрос этический смысл, который стоит за такой позицией, следует задуматься, действительно ли она обоснована в сфере художественной практики. Исчезают ли в ней процедуры метафоризации или, скорее, подвергаются сложным механизмам маскировки? Например, послевоенную историю польского театра невозможно описать без учета театральных метафор Аушвица и разнообразных форм их переработки, вплоть до деформации, затушевывания или же полного вычеркивания. Сегодня мы уже знаем, что метафора не оказалась исключена из дискурсов о Холокосте - она была подвергнута стратегиям репрессии или политике (и поэтике) "пропуска без внимания". Блестяще обнаруженный Хейденом Уайтом факт наличия литературных приемов в творчестве Примо Леви поставил под вопрос множество догм, тяготеющих над дискуссией о литературных и художественных свидетельствах Катастрофы[108].
Метафорам театральности в дискурсах о Катастрофе следовало бы, впрочем, посвятить особое внимание. Они не столько приглушены (ведь им приходится сохранять свою оперативность), сколько заново обработаны: медиум театра проявляется в них в радикальных формах самоотрицания и трансгрессии. Театр в языковой метафоре открывает перспективу удивления, скандала и шока. Разграничительные линии устанавливаются тут принудительным способом (например, через требование сохранять пассивность по отношению к страданиям других людей), а не на основании некоего соглашения или хотя бы иллюзии такого соглашения. В то же самое время так обозначенные границы охватывают сферу действий, интерпретируемых как механические и нечеловеческие ("машина уничтожения" - самая распространенная метафора, описывающая характер этого события[109]). В конце концов вся действительность становится границей, нет возможности находиться вне ее, безотносительно позиции в хильберговском треугольнике.
Не механизмы сценической репрезентации и ее неполноценность находятся в центре этих метафор, но повторение как стихия театра, связанная с телесностью, насилием по отношению к зрителю, одноразовостью события. С помощью таких метафор театра, например, Хенрик Гринберг в "Еврейской войне" описывает, как он скрывался: описывает это как состояние постоянной импровизации, необходимости играть роль, которую не было времени выучить, как ощущение, что ты постоянно окружен зрителями, что ты постоянно у них на виду[110].
Следует, таким образом, поставить вопрос, существует ли сходство между метафорами, служащими познанию и описанию травматических событий, с одной стороны, и с другой - реальными и исторически документированными изменениями в медиуме театра в условиях посттравматической культуры. Могли ли метафоры театра в его трансгрессивных формах записи реальных переживаний преобразить сам театр? И в то же самое время было ли понято и выявлено, что они несут часть ответственности за "дело" Катастрофы? Насколько дискурс о Катастрофе поддавал метафоры театра сильному этическому контролю, настолько медиум театра впитывал (без дисциплинирующего самоограничения) те же самые метафоры в виде конкретных переживаний. Единственным условием высвобождения трансгрессивной силы этих метафор в действии была старательная негоциация степени, в которой будут выявлены их исторические источники (должен ли зритель знать, о чем спектакль?).
Одним из самых удивительных свидетельств такой трансгрессивной обработки метафоры театра внутри самого переживания Катастрофы является фрагмент военного дневника Тадеуша Пайпера "Первые три месяца"[111]. Это свидетельство - со многих точек зрения беспрецедентно. Ярослав Фазан в своей монографии, посвященной краковскому поэту, подверг этот текст проницательному анализу[112]. Ситуация крайнего унижения, которую переживает Пайпер как еврей во время попытки бегства из Кракова на восток после вторжения в 1939 году немецких войск, представлена в его дневнике как театральный спектакль, который отмечен сложными режиссерскими стратегиями и неустойчивыми механизмами восприятия. Пайпер, которого на протяжении пути многократно задерживали немцы с вопросом, не является ли он евреем, всегда отвечает негативно, в согласии со своим внутренним ощущением полной ассимиляции и фактом полного разрыва связи с еврейской общиной. В определенный момент, однако, он решает признаться в своем еврейском происхождении, чтобы добровольно сыграть главную роль в зрелище унижения, испытать на себе насилие, проникнуть в его механизмы, узнать природу экзекуторов и свидетелей. "Добровольность", конечно, в этом случае условная, "сценическая", ведь факт ассимиляции не защищал евреев от нацистского насилия. Но Пайпер играет роль кого-то, кем, согласно самоощущению, не является, - роль, которую дали ему те, кто распоряжается новыми общественными сценариями. Можно также сказать, что он подчиняется искушению публично разыграть сам факт вытеснения, связанного с отвергаемой им самим еврейской идентификацией. Отдавая себя во власть экзекуторов, он вынужден выполнить унизительную работу, а потом раздеться, чтобы отдать свою одежду симпатичному нищему и надеть на себя его кишащие вшами лохмотья, однако жертва насилия начинает тут конкурировать с экзекуторами в вопросе контроля над ситуацией, отдавая себе отчет, что такая "наглость" влечет за собой угрозу эскалации насилия и даже угрозу жизни.
Пайпер заботится о том, чтобы в инсценированном и разыгранном переживании все было конкретно и осязаемо. Участие в "театральном событии" позиционируется в этом смысле выше, чем слышанные рассказы: "Но и теперь, когда я встречал евреев и слышал их рассказы, через что им довелось пройти, я находил в них общие места там, где по-моему, должен был быть как нельзя более выразительный рисунок. Я задавал вопросы и часто - подробные, нахальные, но рассказывающим они казались неважными, излишними, чуть ли не неприличными"[113]. Пайпер же хочет пережить все, что кажется неважным, излишним и неприличным, что, как правило, оказывается исключено из свидетельства о пережитом унижении. И таким образом, во-первых, сценичность смыкается с непристойностью: включает ее в горизонт того, что открыто зрению и познанию. А во-вторых: театр не служит тут литературным формам репрезентации (драме), не иллюстрирует их, но дополняет их и переходит границы - так, как "инсценировка" Пайпера дополняла и выходила за рамки тех рассказов, что он слышал от встреченных им евреев. Только механизм театрального повторения (позволяющий "в первый раз" пережить, что такое быть евреем) дает Пайперу возможность идентифицировать ситуацию еврея "в гитлеровском режиме". "А меня в гитлеровских издевательствах, в таких преследованиях интересует каждая мелочь, которая может что-то значить, любое лицо, которое проливает на что-то свет, любое слово, через которое получает голос что-то спрятанное, любой смех, любой шаг, если они могут быть комментарием происходящего"[114]. Медиум театрального повторения позволяет, как, кажется, утверждает Пайпер, уловить смысл переживания, который слова уловить не могут. Пережить как раз то, что оставляет пробелы в повествовании. Театр становится для Пайпера способом сохранить переживание, которое иначе было бы утрачено.
Медиум театра используется Пайпером как инструмент против травмы. Пайпер стремится уберечься от ее аффективного, деструктивного действия, сохранить полноту сил познания и памяти. Он забегает вперед ожидаемому акту насилия, сам его провоцирует и аранжирует. Важен только сам акт осознанности: ведь события идут по сценарию, известному из многочисленных свидетельств публичного унижения евреев. Пайпер не оставляет возможности застать его врасплох (а как известно, состояние неподготовленности - это одно из условий травмы). Позиционируя себя как актера, он предотвращает ситуацию потери, ситуацию пропущенной встречи с Реальным. Хотя, конечно, все более сложно: театр, который привели в действие, чтобы травме противостоять, становится также театром, в котором травма полностью зрима. Действительно ли Пайпер перехватывает контроль над травматическим событием или просто позволяет уловить его в зримой полноте? Ведь травма приводит к тому, что собственный опыт переживается как опыт другого человека. Использованное таким образом, противоядие (дистанцирование по отношению к событию благодаря тому, что в сознании оно театрализуется) может быть прочитано как симптом (травматическая диссоциация сознания и события). Обнаруживает ли Пайпер в своем "отыгрывании еврея" просто-напросто театральный, диссоциативный принцип, на котором основана травма, или же, прибегая к метафоре театра, открывает перспективу, где два субъекта - наблюдающий и отыгрывающий - соединяются?
Результат такого манипулирования сознанием - это фантазматичность события, избыточная зримость, неослабевающее ощущение собственного присутствия в рамках события. Собственная пассивность позволяет полностью ассимилировать переживание. Но существует ли его запись - в памяти, теле, литературе?
Писатель уже в то время обнаруживал, как объясняет Ярослав Фазан, признаки психоза. Может быть, именно психотические механизмы, связанная с ними невозможность генерировать символические формы репрезентации позволили ему обнаружить в дневнике шокирующую нас сценичность описываемого акта насилия. Психозу не известно вытеснение, не известна утрата. Театральные метафоры, таким образом, в рассказе Пайпера не затушевываются; они работают на полных парах, трансгрессивно помещая сам медиум театра в самую действительность. Более того, они перестают быть метафорами, они конструируют поле опыта, которое психотическим субъектом ощущается абсолютно буквально, как составляющее стержень его существования. В результате психотический субъект "становится уверен, что все происходящее - происходит именно по отношению к нему, значение реализуется постольку, поскольку он сам оказывается в него включен и поскольку он его перерабатывает. На нем, как на Мастере означающего, лежит обязанность заново скомпоновать, оживить загнивающий мир [...]"[115]. И далее: "[...] субъект организует мир, и все, каждое событие, в ту же самую минуту достраивается до этой конструкции мира"[116].
Актеры являются тут одновременно и зрителями, а зрители - имеют влияние на ход всего спектакля. Экзекуторы оказываются лишены привилегии полного обзора событий. Для Пайпера именно зрительный зал становится сценой: с позиции собственной пассивности он жаждет увидеть и зарегистрировать мельчайшие зрительские реакции. Как мы помним, Якуб Гольд в романе Брандыса не видел окружающих его на улице прохожих. Треугольник ролей "экзекутор - жертва - свидетель" в рассказе Пайпера никак не удастся стабильно распределить в схеме театральных функций "режиссер - актер - зритель". Как раз взаимозаменяемость, динамичность функций позволяет Пайперу провести эпистемологический эксперимент: в этой сцене он является и режиссером, и актером, и зрителем. Находится тут место и для открытой игры с публикой. Это публика находится в центре события, это она становится зрелищем для актера, исполняющего главную роль. Пайпер выявляет конфликт позиций в среде собравшихся ротозеев: он знает, что он может пристыдить антисемитски настроенную часть публики и завоевать солидарность тех зрителей, которые ему сочувствуют, усилить в них активную позицию, разбудить дух борьбы. Спектакль в определенной степени режиссируется уже в процессе игры. Театр поставляет инструменты идентификации нового опыта и одновременно под влиянием этого опыта меняется и сам: все, что происходит, он впитывает.
Пайпер идет еще дальше: уничтожает миф жертвенности, в рамках которого действует вполне сознательно. Со знанием дела он привлекает коды польского романтического театра, чтобы затем изничтожить их в процессе своего театрального эксперимента: "Я вспоминаю Стойкого Принца, который ради верности своей идее был вынужден отбывать насильственно навязанные ему работы и страдал при этом не только физически. Я не страдаю. Ни на секунду не чувствую себя униженным. Ради идеи эксперимента, который я хочу произвести, я готов перенести гораздо большее"[117]. Зрелище страдания оказывается сдвинуто за границы парадигмы польского романтического театра. Пайпер изнутри травматического события формулирует важное для послевоенного польского театра подозрение, что символика жертвы не в состоянии объять собой и упорядочить новый опыт чрезмерной видимости страдания.
Рассказ Пайпера принадлежит к свидетельствам исключительным, своего рода скандальным (хотя бы из‐за того, что он не взывает к эмпатии по отношению к спектаклю унижения). Пайпер переносит акты унижения и насилия и в то же время анализирует собственное переживание, формулирует фантазм и все время продолжает настаивать на его реальности. Границы между ситуацией непосредственного переживания, ситуацией свидетельствования и театральной ситуацией оказываются стерты.
Ситуации крайнего унижения, феномены пассивности, похожие на те, что описаны у Пайпера, оказались в центре спектаклей Кантора и Гротовского[118], а трансгрессивные метафоры театра формировали их механизмы реального восприятия. Оба художника абсолютно отдавали себе отчет, из сферы какого конкретного исторического опыта они берут модели для своих спектаклей. Оба ощущали этот факт как трансгрессию этических и культурных норм, рискованную игру с вытесненным коллективным опытом. Отсюда в комментариях к своим собственным спектаклям оба художника так часто прибегают к определениям, имеющим отношение к табу, стыду, трансгрессии, скандалу, шоку, стрессу. Оба использовали аффективную силу образа крайне униженного человека, чтобы нанести публике удар (стратегия Пайпера!), и более того - не скрывали исторических источников этого образа (хотя и должны были рассчитывать на то, что публика находится под воздействием процессов вытеснения и забвения).
В первый раз постулат "бедного театра" был отчетливого сформулирован Гротовским тогда, когда он работал над "Акрополем" (1962). А манифест "Театра Смерти" Кантора возник в процессе реализации "Умершего класса" (1975). В обоих спектаклях отсылки к уничтожению евреев были видимы с шокирующей силой, хотя в то же самое время публика была склонна их не прочитывать[119]. Более того: игра с беспамятством зрителей входила, как мне представляется, в число стратегий обоих художников. Если бы картина была более насыщена исторической конкретикой, это бы разрушило ее аффективную силу. Понимание (или же "правильная" референциальность) было принесено в жертву усиленному действию аффектов. На первый взгляд - все наоборот, чем у Пайпера, который требовал полного самосознания, усиливал неповторимую историчность собственного переживания и ожидал политического воздействия. В этом смысле авангардный польский театр рождается на руинах метафоры, приведенной в действие Пайпером. Однако Пайпер ссылался также, как мы помним, на возможность "отыграть" то, что в пересказе было стерто или выброшено. Точно так как в концепции повторения, разработанной Делезом: "это непознанное знание должно быть представлено как заполняющее всю сцену, пропитывающее все составляющие пьесы, вбирающее в себя все силы природы и духа. Но в то же время герой не может себе это представить, он, напротив, должен обратить это в действие, сыграть, повторить"[120]. В своем отыгрывании еврея Пайпер борется уже за будущее - за принцип собственного присутствия в зримом для общества пространстве.
Театр, разыгранный как метафора в действии, возвращается в облике метонимии: разрыва в плотном поле дня сегодняшнего. Переход от метафоры к метонимии имеет свои конкретные исторические отсылки. Достаточно привести многочисленные рассказы евреев, которые во время войны скрывались и чье возвращение к явной жизни воспринималось как неожиданный и нежелательный инцидент. Метафора театра, использованная Пайпером, - это, таким образом, метонимический след действительности, отмеченной Катастрофой, модель неожиданного и нежелательного обнаружения себя в поле зрения. В этом смысле стратегия Пайпера - стратегия господства над своей судьбой - оказывается неэффективна: хотя он декларирует, что не страдает и не чувствует себя униженным, описанная им сцена всегда возвращается как событие боли и унижения. Нужно, однако, помнить, что метафора театра не устанавливает смысл внутри дискурса о Катастрофе. Она только создает иллюзию упорядочивания поля знания и поля зрения, поддавая их идеологическому контролю. Метонимия же связана с эффектом удивления, нежелательного присутствия - это инцидент, который нарушает поле зрения, а не упорядочивает его. Он инициирует активность аффекта. Образ, историчность которого была утрачена, вызывает шок. Метонимия - это присутствие в месте, где ожидалось отсутствие. Она противостоит идеологиям скорби. Она ставит вопрос о неочевидной связи между сегодня и вчера. Между спасением и Катастрофой. Если ей даже не дано устанавливать значения, как метафоре, она позволяет на что-то указать, она к чему-то отсылает[121].
Элко Руния устанавливает сегодня парадигму новой историографии, основанной на метонимии: поскольку его занимает, как распределяется присутствие и отсутствие прошлого в переживании настоящего. Можно сказать, что польский послевоенный театр был полигоном таких взаимоотношений с прошлым. Основанных не на ощущении абсолютного разрыва и потере доступа к значениям, но на постоянно возобновляемом вопросе о смысле неожиданно обнаруживаемого присутствия - ощущаемого в публичном пространстве как присутствие нежелательное. Руния ссылается на роман Бальзака "Полковник Шабер": "В этой истории - в которой можно найти квинтэссенцию метонимии - Шабер, считавшийся убитым в битве при Эйлау в 1807 и с тех пор "присутствующий в отсутствии" только в качестве некоего имени - всплывает на поверхность в Париже времен Луи-Филиппа в качестве грязного, вонючего, неприятного, но очень живучего и очень осязаемого присутствия. Бальзак прилагает особые усилия, чтобы подчеркнуть контраст между ужасающим возвращением Шабера и принципом преемственности, которая с точки зрения закона обосновывает весь период. Полковник, который был похоронен в братской могиле и который выбрался на поверхность, используя "геркулесову" кость в качестве рычага, - это метонимическая фистула, которая скрепляет остепенившуюся Реставрацию с grandeur et misère революционного периода, военных кампаний Наполеона и кошмара таких битв, как та, что была при Эйлау"[122].
Театр для Гротовского и Кантора становился полем игры с переживанием присутствия: "возвращаются лишь те умершие, которых слишком быстро и слишком глубоко погребли"[123]. Главным принципом "бедного театра" (так же как и "Театра Смерти") было вызывание у зрителей шока и потрясения, которые исторически как бы "опоздали", наступили с большой задержкой. Вопрос только - сменяли ли шок и потрясение давнишнее равнодушие или, наоборот, именно это равнодушие служило их причиной? Конфронтация с равнодушием становилась источником шока. Можно ли между равнодушием тогда и шоком сегодня перекинуть мостик, который свидетельствовал бы о подлинном усилии взглянуть в лицо прошлому? Или все, что остается, - это бесконечно отыгрывать метонимические прыжки в сценическом поле зрения?
Лоренс Л. Лангер[124] обращает внимание на то, как трудно реципиентам преодолеть свое желание включить свидетельства жертв Катастрофы в сеть своих собственных понятий, переживаний, ценностей. Он пишет, однако, о том, что невозможно было бы ассимилировать тот язык свидетельств, который ставит под вопрос и выставляет в смешном свете героический лексикон и не позволяет вписать себя ни в какие героические нарративы. Не позволяет также перекинуть мостик между прошлым и настоящим. Поэтому прошлое ощущается как нечто, что находится "рядом", а не "перед" настоящим - как нечто вроде другой сцены и другой идентичности. Эта другая идентичность, другое "я" говорит голосом, который не соблюдает норм сегодняшнего мира. Лангер в своем анализе свидетельств прибегает к понятию импровизирующего "я", которое воспроизводит историю своего спасения ценой высвобождения от требований того языка, который в данный момент признан общепринятым. Он ссылается на карнавальные и комедийные концепции театральности, в рамках которых актеры могут действовать вне культурной цензуры, обнаруживать аморальную живучесть в драме выживания. Спасшийся - это, скорее, комедиант, чем актер трагического зрелища. Особенно в театре, в котором главенствует принцип повторения, центральным событием которого становится метонимическая ситуация появления еврея. Эта разновидность комизма должна была поразить каждого зрителя "Акрополя" Гротовского или "Умершего класса" Кантора. Чтобы приносящий свидетельство мог выстроить либидинальную связь с тем "я", которому он обязан жизнью, он должен на время отменить те механизмы самооценки, которые зависят от общепринятого языка, которым он заново научился пользоваться. Особенно же весь лексикон, связанный с преображением, спасением, избавлением, воскресением оказывается на этой сцене борьбы за существование лишенным смысла, абсурдным. Процесс приношения свидетельств сопровождается постоянной фрустрацией рассказывающего именно потому, что никакая публика не в состоянии понять и принять этого рассказа. Лангер свои размышления заканчивает выводом, что на этой другой сцене связь между субъектной позицией и переживанием судьбы оказывается полностью разорвана. Также и сама категория "судьбы", "предназначения" полностью теряет смысл. Таким образом, ничего удивительного в том, что еврейский опыт Катастрофы воспринимался как угроза для языка, связывающего воедино польскую культуру.
Плохо увиденное
Театр - это место, лучше всего обнаруживающее принцип циркуляции социальной энергии в культурном пространстве, он - модель всех видов негоциаций и в то же самое время - конкретное, в каждом отдельном случае неповторимое воплощение этих процессов и явлений. Он является моделью события и в то же время самим событием, повторением и событием. Так утверждает Стивен Гринблатт[125]. Театр сильнее, чем какой бы то ни было другой медиум культуры, приоткрывает тот социальный фон, который за ним стоит: он формулирует намерения некоего коллектива, возникает в результате усилий некоего коллектива и адресует свое послание зрительному залу, воспринимаемому как коллектив. Театр никогда нельзя читать как произведение одного автора; даже драматический текст обнаруживает на сцене свою разнообразно проявляющуюся опосредованность в других текстах. Театр в своей повседневной практике (в отличие от сознательно формулируемого идеологического послания) обладает способностью обнаруживать те - остающиеся в тени - культурные транзакции, которым подчиняется циркуляция социальной энергии и ее трансфер. Здесь также легче всего раскрываются те механизмы, к которым прибегают те, кто заметает следы этих транзакций. Гринблатт указывает на источники этих маскирующих процедур. Среди них - концепция автора как полноправного создателя произведения, а также концепция власти как монолитной и согласованной системы: театр позволяет обнаружить идеологические конструкции такого рода, поскольку его принципом и в то же самое время фундаментальной реальностью является циркуляция энергии.
Давая определение явлению социальной энергии, как силы, которая способна соединять людей между собой, а также - соединять их с умершими, Гринблатт ссылается на явления из области не физики или метафизики, а риторики. Он ищет в текстах культуры такие следы, которые сохраняют способность оказывать воздействие, высвобождать аффекты. "Мы идентифицируем энергию только опосредованно, через результаты ее воздействия: она проявляет себя в способности определенных словесных, настроенческих и визуальных следов генерировать, придавать форму и организовывать коллективный опыт физического и ментального характера. Исходя из этого, она ассоциируется с повторяемыми формами удовольствия и заинтересованности, со способностью возбуждать тревогу, боль, страх, биение сердца, жалость, смех, напряжение, облегчение, изумление. В своих эстетических проявлениях социальная энергия должна иметь минимум предсказуемости - достаточный, чтобы простые повторения оказались возможны, - и минимальную шкалу воздействия: достаточную, чтобы выйти за пределы отдельного творца или реципиента к некоему коллективу, как бы ограничен он ни был"[126]. Должна, таким образом, существовать некая группа людей, которая в один и тот же момент разразится смехом или внезапно замолчит, пораженная. И более того, эти реакции должны быть в какой-то степени предсказуемыми и повторяемыми. Таким образом, мы ищем в пространстве культуры следы, которые способны высвободить такого рода аффекты. Принцип повторения, сила высвобождения повторяемости принадлежат регистру разговора с умершими.
Можно ли историю послевоенного польского театра прочитать в такой перспективе, анализируя театральные спектакли как особым образом размещенные аффективные следы? Можем ли мы в театральной документации (рецензиях, фотографиях, кинозаписях, дневниках создателей спектаклей и зрителей, театральных экземплярах) найти следы тогдашней жизни, или же - как сказал бы Гринблатт - циркуляции социальной энергии?
Шекспировский театр для Гринблатта - это область усиленных культурных негоциаций, где предметом обмена может быть повседневная речь, всем известные истории, исторические события, материальные артефакты, общественные и религиозные ритуалы. Шекспировский театр действует в пространстве радикальной политической, религиозной и культурной трансформации, которую Гринблатт готов интерпретировать как процесс скорби по утраченным эпицентрам харизмы (связанным с католической церковью в Англии): театр перенимает старые истории, ритуалы, объекты и наделяет их новым смыслом. Ставшие ненужными, предметы религиозного ритуала отчасти сохраняют силу своего воздействия, остатки либидинальной энергии, которой они были заряжены. Театр восстанавливает в новой культурной системе все то, что подверглось наибольшему разрушению: не возвращает, однако, ни прежних смыслов, ни прежних форм, изучает их скрытую жизнь после культурного катаклизма, негоциирует условия, на которых они могли бы снова появиться на сцене или же в поле зрения общества и циркуляции социальной энергии. Но чтобы безнаказанно это сделать, происхождение их должно быть сокрыто.
Театр заново обрабатывает то, что пережило самую огромную катастрофу, что исчезло из поля зрения коллективной жизни. Но утраченные позиции и объекты он возвращает в форме неявной - то есть в виде симптома или сублимации; так сохраняется желание, но оказывается скрыт или деформирован его объект. В описываемой Гринблаттом модели циркуляции социальной энергии скрыто работает хорошо известная фрейдовская модель театра как места, где катастрофы вытеснения и утраты объектов заново переписываются в гипнотизирующие публику сценические события, подлинное происхождение которых, однако, не должно быть перед этой публикой обнаружено. Смотря трагедию Эдипа, зритель не должен знать, что смотрит предысторию своей собственной субъектности. Таков принцип этого договора. Только в редких и нежелательных случаях он может быть нарушен. И тогда в поле контролируемых и желаемых аффектов сочувствия и тревоги появится отвращение, либидинальный избыток, связанный со слишком глубоким вторжением в защитный механизм, устанавливающий стабильные границы между субъектом и объектом. Гринблатт берет в скобки понятие "либидо" - столь методологически рискованное и с таким трудом поддающееся определению в категориях социального опыта, - он, скорее, прибегает к категории энергии, кругооборот которой подтверждается фактом культурных негоциаций и транзакций (их предметом являются дискурсы, образы и ритуалы). Поэтому его концепция так удобна и в то же время недостаточна. Театральное событие невозможно переписать через одни только процедуры культурных транзакций, часто оно содержит в себе тот эксцесс энергии, который скорее блокирует негоциации, чем делает их возможными.
Послевоенный польский театр действовал как раз в ситуации, когда символическая система переживала кризис, а в то же самое время именно театр становился местом, где эта система заново выстраивалась и укреплялась. Глубокое вторжение в защитный механизм происходило в тех спектаклях польского театра, которые обнаруживали вытесненную фигуру свидетеля чужого страдания и связанную с его свидетельством небезопасную для всего коллектива перспективу "мира безо всяких гарантий"[127], нарушающую устоявшиеся культурные идентичности. Если прав Едлицкий, когда он утверждает, что в обрыве ситуации коммуникации в послевоенной культуре свидетельствования виновата публика и ее отказ эти свидетельства принять, нужно задуматься над ситуацией такого насилия над зрителем, которое замыслил театр, навязывая ему идентификацию с этой вытесненной фигурой. Но одновременно с такого рода актом насилия девальвации подвергаются и все другие культурные негоциации, происходящие на территории театра. Когда в поле социальной энергии действуют столь сильные помехи и когда разрушаются устоявшиеся каналы ее циркуляции, чтение сценических знаков оказывается подвержено глубоким трансформациям, оказывается подчинено тому типу перцепции, который ван Альфен называет аффективным чтением[128] - располагающимся там, где располагаются телесность, боль и потеря возможности понимания. Любые столь внезапные помехи в кругообороте энергии могут, впрочем, не закрепиться как новый путь ее циркуляции, а след нарушения в предшествующей системе может оказаться записанным в символическом регистре как новая модель реагирования.
Фрейд в своей очень ранней концепции памяти описывает две модели реагирования[129]. Первая связана с теми образами памяти, которые воспринимаются как дружественные, и с экономикой желания, а вторая - с образами памяти, которые воспринимаются как враждебные и, соответственно, с экономикой аффектов. Желание аккумулирует психическую энергию, наделяя ею дружественный образ памяти: в итоге его активация (иначе говоря - степень энергетической нагрузки) превышает активацию, связанную с самим восприятием, на базе которого возник образ памяти. Во втором случае - в случае враждебного образа - система памяти стремится к тому, чтобы как можно быстрее такой образ дезактивировать. В нас запечатлевается такая модель переживания: в ситуации реальной боли появление другого объекта в поле перцепции означает угасание боли, является сигналом, что боль сейчас утихнет (Фрейд описывает тот же самый механизм, который анализировала Элейн Скерри - боль тут тоже не имеет объекта, и, таким образом, появление объекта означает ослабление или прекращение боли). Память умеет этот процесс репродуцировать. Рост аффективного возбуждения под влиянием враждебного образа памяти приводит в действие процесс, в котором происходит быстрое перемещение психической энергии в сторону другого объекта, а в результате - внезапная дезактивация враждебного образа. Спад воспоминаний - это одно из первых фрейдовских определений вытеснения.
Если Гринблатт пишет о циркуляции социальной энергии в шекспировском театре, в нашем случае следовало бы говорить о формах чрезмерного наделения энергией враждебных образов памяти, которые тем самым переживаются в категориях болезненного аффекта (в русле фрейдовских определений можно сказать, что, собственно, другого рода аффектов и не бывает; аффект никогда не является желанием, он представляет собой его энергетические остатки, уцелевшие после катастрофы вытеснения, так что он болезнен или же ощущается в формах, схожих с болью, поскольку его объект в лучшем случае является фантомом). А значит, мы говорим о явлении блокировки, закупорки, чрезмерного нагромождения энергетических пластов. Или же о явлении мощной разрядки слишком внезапно аккумулированной энергии, что указывает на недавнее переживание боли.
Психическая энергия - это энергия политическая, так утверждает Лиотар. Это либидинальная экономика определяет, как будет выглядеть моторика жизни: будет ли в реальном мире произведено то или иное действие или же от него воздержатся. Так и искусство возникает в поле либидинальной политики: поскольку и оно представляет собой энергию в действии, энергию, которая оставляет следы своей работы. Лиотар интерпретирует каждый художественный жест как акт релокализации либидинальной энергии, отдаляющий или приближающий нас к переживанию боли[130]. И, в то время как Гринблатт позиционирует театр исключительно в перспективе принципа удовольствия, который делает возможным субституцию и обмен, Лиотар модели театральности связывает также с первичными процессами, располагающимися вне принципа удовольствия.
Циркуляция энергии - психической или социальной - существует в двух регистрах, двух модальностях, двух системах. В одной он направлен по особым каналам, ищет объекты, наделяет их энергией или проходит мимо них, стремится к равновесию, стабильности, работает на упорядочивание, коммуникацию, устанавливает ценности, что-то генерирует и благодаря всему этому делает возможными и негоциации. Эту систему либидинальной экономики Жан-Франсуа Лиотар сопоставляет с марксистским законом ценности, который базируется на разделении, способности сравнивать величины и тем самым создает возможность обмена. Такую модель циркуляции энергии можно связать с риторикой (как того хочет Гринблатт), поскольку она создает значения, запускает их в движение, контролирует их общественную ценность и силу действия, способна заново их негоциировать - сужать, расширять, деформировать, обращать в метафоры. По такой модели циркуляции энергии Гринблатт и создает свое ви́дение шекспировского театра. Вторую систему, однако, невозможно заключить в риторические и дискурсивные категории. Хотя действующая тут энергия по-прежнему позитивна (в принципе это та же самая энергия, которая питает и первую систему), в этом случае ее действие поддается описанию лишь в негативных категориях. Ее можно уловить в таких явлениях, как возврат, повторение, блокировка, дисфункция, застой, кризис, хотя по сути своей ее динамика основана на неустоявшихся формах потока и разрядки. С точки зрения первой из указанных систем - системы равновесия и циркуляции такого вида неконтролируемые потоки энергии ассоциируются с явлением боли, поскольку они проявляются в виде аффекта, а не смысла. Их можно уловить не в категориях дискурса, а в симптоме дискурсивности.
Ничего удивительного, что как раз институция театра стала для Лиотара моделью, лучше всего описывающей, как устроено поле аффектов. Театр - это форма диспозитива, при помощи которой можно представить и реализовать разнообразные ситуации политического и культурного контроля либидинальной энергии. Лиотар приводит еще один аргумент для того, чтобы определить театр как поле особенно усиленных защитных механизмов, которые генерирует культура. Институция театра требует того, чтобы были обозначены три границы: между тем, что внутри (театр), и тем, что снаружи (реальность), между зрительным залом (пассивными наблюдателями коллективной жизни) и сценой (активными субъектами), между сценой (тем, что видно) и кулисами (тем, чего не видно, но что активно создает поле зрения). Театр становится моделью, которая описывает возникновение всевозможных форм репрезентации, а также всевозможных институций, которые управляют полем зрения и полем действия. Присутствие трех разделительных линий открывает, однако, в то же самое время широкое поле возможностям трансгрессии: заглядываниям за кулисы, нарушениям границы между сценой и зрительным залом. Но больше всего Лиотар размышляет над границей, отделяющей театр от внешнего мира. Если предположить, что эта граница непроницаема, следовало бы признать, что театр может быть только местом спектаклей, формой, без устали настаивающей на различии между событием и свидетельством (театр при таком подходе становился бы местом, где репрезентируется действительность, находящаяся за стенами театра).
Механизмы создания театральной репрезентации не располагаются, однако, в оппозиции к полю либидинальных сдвигов в социальном пространстве, они так же ему принадлежат. Сдвиги энергии либидо обнаруживают себя тут в виде "скандальных" или "юмористических" эффектов - то есть в явлениях, которые квалифицируются как "помехи", как нечто "неуместное". Любая репрезентация, утверждает Лиотар, в основе своей либидинальна, то есть является одной из форм повторения, а не его противоположностью. Театральность - это не только машина скорби, отыгрывание фактов потери и страдания, ведь она все еще поддерживает связь с "первичными процессами", которые не идентифицируют негативный опыт такого рода: они не видят "потери", регистрируют только перемещение энергии. Таким образом, свидетельство оказывается невозможно отделить от фактов, фикцию от реальности, искусство от истории и политики, последствие от причины. Поэтому театр может быть не только местом контроля либидинальных процессов, но также инструментом, регистрирующим любые помехи, нарушения и перемещения. Театральное событие не только представляет то, что находится снаружи, оно также является частью того, что снаружи (как лента Мебиуса). Так же как свидетельство - это не только рассказ о событии, но и повторение события, реакция на него, доказательство того, что события, которые признаны "минувшими", существуют и сегодня. Зритель - это не только наблюдатель сценических ситуаций, он также часть цепи, по которой проходит энергия, или же он - место, где энергия разряжается. Актеры на сцене не только выполняют инструкции, которые создали невидимые контролеры, находящиеся за кулисами, они активно участвуют в создании сценического события. Каждая система контроля аффектов, каждый диспозитив может - под напором либидо - подвергнуться дестабилизации или деструкции. Театр может быть, таким образом, институцией как призванной защищать от такого рода дестабилизации, так и являющейся прекрасным инструментом, призванным ее обнаружить.
Лиотар предлагает новое прочтение театрального пространства - как места аффективных воздействий, как места, где записываются и стираются события, стабилизируются и распадаются диспозитивы (модели аффективного реагирования). Таким образом перед зрителем открываются новые перспективы участия. Одна из них - это критическая позиция, которая позволяет уловить тот факт, что те, кому принадлежат нарративы, стремящиеся управлять нашими аффектами и принципами циркуляции социальной жизни, остаются невидимыми. Зритель, однако, - не только критически настроенный свидетель тех механизмов, которые вызывают к жизни сценические репрезентации, он сам участвует в процессе циркуляции социальной энергии. Лиотар объясняет: "Итак, когда мы говорим: следствия, речь идет не о следствиях из причин. Речь идет не о том, чтобы возложить ответственность за следствие на причину, сказать себе: если тот или иной дискурс, то или иное лицо, та или иная музыка производит такой эффект, то это потому, что... Речь в общем-то как раз о том, чтобы не анализировать (даже в "шизо-анализе") в рамках дискурса, который вынужденно окажется дискурсом знания, а, скорее, достаточно утончиться, превратиться в достаточно анонимные тела, тела достаточно проводящие, чтобы не останавливать эффекты, чтобы проводить их к новым метаморфозам, чтобы извлечь их метаморфическую силу, силу пересекающих нас эффектов"[131].
Я вижу послевоенный польский театр как место защитной и в то же время взрывной - именно что либидинальной - активности, вызванной историческими потрясениями, в центре которых оказалось переживание - неизбежное, но в то же самое время подвергаемое вытеснению и забвению: состояние свидетеля чужого страдания, унижения и смерти (следует, однако, помнить, что это переживание невозможно записать в одной-единственной модели, хотя бы из‐за упомянутой выше проблемы очень различающихся, в рамках польской культуры, позиций свидетелей по отношению к событиям Катастрофы). Вспомним еще раз сцену из "Самсона" Казимежа Брандыса. Стоит переместить внимание на "зрителей", на уличных прохожих, чтобы увидеть "анонимные тела", через которые проходит "метаморфическая сила". Якуб, ослепленный солнцем, не принадлежит в их глазах миру живых, его отделяет от них невидимая, но непреодолимая граница. Для прохожих он репрезентирует мир, который уже перестал существовать, стал невидимым. То есть, как актер в традиционном театре, он репрезентирует "отсутствие". А его судьбой управляют скрытые, находящиеся за кулисами, силы. Три разделительные линии, о которых писал Лиотар, оказываются обозначены в тот момент, когда Якуб появляется на улице. Эта внезапная театрализация чужой судьбы высвобождает двойную реакцию прохожих-зрителей: эта судьба их трогает и парализует, они чувствуют прилив энергии и остаются в бездействии.
Театр - это, как я уже писал, место кругооборота энергии: как ее сознательной организованной циркуляции, так и неожиданных и не поддающихся контролю перемещений. Когда этот кругооборот сознательно запрограммирован, он поддается анализу в рамках реконструирования художественных стратегий создателей спектаклей (тут мы остаемся в рамках стратегии причин и следствий, о которой писал Лиотар, в рамках стратегии конструирования репрезентации). И, более того, как каждое действие субъекта, их тогда можно рассматривать в категориях психической защиты. Во втором же случае перемещения энергии оказываются либо забыты (как случайные, непреднамеренные, лишенные значения, "неприличные" или же "юмористические"), или же, уже ex-post, экспроприированы. Существует, например, множество свидетельств, которые говорят, что Тадеуш Кантор не ожидал столь шокирующего впечатления, какое произвел "Умерший класс" на первых зрителей - этот аффект, однако, позволил ему заново переосмыслить стратегии собственного искусства[132], заставил заново задуматься над защитными механизмами, которыми - в театральном пространстве - располагает культура. До того момента Кантор занимался исключительно тем, что их демонтировал: будь то в рамках "Нулевого театра" или "Невозможного театра", - включая зрителей в игру, правила которой они не знали[133].
Можно сказать, что каждый театральный спектакль, обладающий большой силой аффективного воздействия, - это поле многократно генерируемой и непредсказуемой циркуляции энергии. Таким образом, нужно еще раз - под этим углом - прочитать существующую театральную документацию, ища следы такого рода инцидентов. Пусть даже навсегда останется неразрешимым, что тут было непредвиденным случаем, а что структурированной регулярностью.
В процессах забывания ключевую роль играет отделение аффекта от созданного памятью образа: благодаря чему этот образ утрачивает динамику, связанную с энергетическим потенциалом аффекта, а тем самым теряет способность достигать нашего сознания. В этом смысле Лиотар прав: переживание потери - это иллюзия, которую создает сознание. Этически более важными (и более опасными) представляются для Лиотара механизмы, позволяющие скрывать от сознания факты забывания. К ним относятся - парадоксально - любые формы нарративизации памяти, которые приписывают себе привилегии памяти, а чаще всего начинают заслонять - не столько то, что забыто, сколько сам факт забвения. Главный завет Лиотара это: нельзя забывать о забвении. Следует помнить о том, что "не перестает забываться"[134].
Высвобожденные аффекты могут соединяться с другими представлениями, в то время как картины памяти, лишенные динамики аффектов, ждут того, чтобы их снова наделили либидинальной энергией. Судьбы аффектов, как подчеркивает Фрейд, более важны, чем судьбы представлений[135]. Аффекты, оторванные от первоначальных представлений, не перестают действовать, они находят для себя новые представления или контрабандой протаскивают остатки первоначальных представлений, монтируя друг с другом гетерогенные картины; сами они тоже подвергаются метаморфозам. В то время как настоящие картины памяти или остаются скрыты, или кажутся нейтральными, "неопасными", они немного или вообще ничего не значат для субъектов, иногда могут беспрепятственно всплывать в поле сознания, не вызывая слишком сильных реакций.
Приведу пример из области театра. В спектакле Ежи Гжегожевского "Город считает собачьи носы" (театр "Студио" в Варшаве, 1991) сцена ослепления Глостера была разыграна следующим образом: тело Глостера съезжало головой вниз по наклонной плоскости и тут, внизу, его подвергали пыткам. Гжегожевский в высказываниях, сопровождающих премьеру, утверждал, что его спектакль обращается к ситуации введения военного положения в Польше в декабре 1981 года (несмотря на то что на текстуальном и изобразительном уровнях он оперирует аллюзиями на драмы Шекспира, Чехова и Элиота). Это отнюдь не было очевидно в самом спектакле, даже если некоторые визуальные сигналы отчетливо вызывали ассоциации с воспоминаниями о том времени: жаровня, рыцарские облачения, напоминающие мундиры зомовцев[136], прозрачные щиты, резиновые палки. Сцена ослепления Глостера казалась формой сценической фантазии, режиссерским вымыслом, призванным подчеркнуть универсальность той жестокости, которой было отмечено представляемое событие. Сценический образ, однако, скрывает в себе историческую тень, уже не связанную с реалиями времен военного положения. Образ тела, съезжающего головой вниз по узкому спуску, мог бы ассоциироваться с одним из шокирующих образов варшавского гетто, запечатленных на киноленте: именно так спускали в братскую могилу лежащие штабелями мертвые тела, собранные с улиц гетто. Можно допустить, что многие зрители этот образ где-то видели (в газете, по телевидению, в кино, на выставке), но вряд ли кто-то опознал его на сцене. Не имеет, в свою очередь, ни малейшего значения, осознавал ли Гжегожевский эти коннотации. Вопрос ведь не в намерениях художника, а в культурном и историческом факте циркуляции образов со стершейся генеалогией, возможность или невозможность их идентификации. Забвение следует тут как раз из диссоциации аффекта и оставленного в памяти следа.
Спектакль Гжегожевского возник в 1991 году, в пространстве памяти, которая, казалось, была усыплена, отмерла; в его основу было положено созерцание образов, чье происхождение оставалось неясным. Мы находимся на противоположном от опыта коллективной памяти полюсе. Не там, где театр может служить защите от "неправильных" образов, а там, где "неправильные" образы безнаказанно существуют в виде подвижных икон неизвестного страдания. В то же время мы не можем однозначно определить, в чем причина истончения связи между образом и событием: в травме или равнодушии, в неврозе или психозе. "Документирует ли наше открытие существование постоянной и упрямой, всезнающей гравитационной референциальности или же, наоборот, обнажает тенденциозный исторический процесс, в котором референции систематически подвергаются обработке, демонтируются, текстуализируются и в конце концов улетучиваются, оставляя после себя лишь некий неперевариваемый остаток?"[137]
Понятие симптома произвело революцию в понимании принципов любого рода коммуникации между людьми, открыло ее спрятанное измерение. Произвело революцию также в понимании искусства и в концепциях художественного образа. Переворот этот наступил одновременно с переосмыслением истерического поведения, ревизией "театра истеричек", которую произвел Фрейд, - так, во всяком случае, утверждает Жорж Диди-Юберман[138]. Опять же, и тут мы не можем обойтись без театральной метафоры, без медиума театра. Жан-Мартен Шарко, который с широким размахом начал исследования истерии в парижской больнице Сальпетриер, пытался из жестов истеричек создать вполне понятный и читабельный язык, систематизировать его, уложить в иконографические схемы и таблицы: идентифицировать его лексику, грамматику и синтаксис. Шарко был, как утверждает Диди-Юберман, ортодоксальным последователем теоретиков театра французского классицизма: он опирался на принципы риторики и полной зримости сценического жеста. Фрейд, в свою очередь, уловил в поведении истеричек процесс, направленный на то, чтобы затемнить производимые ими действия, сделать их непонятными, нечитабельными. Он совершил революцию в искусстве смотрения. Смотрение связано с желанием и его блокадами, - это его главный тезис. То, что нам показывается в истерическом зрелище, стремится как к тому, чтобы обнаружить, так и к тому, чтобы скрыть свой смысл. То, что на виду, не всегда оказывается увиденным. А то, что увидено, не всегда фактически находится в поле зрения. Симптом одновременно реализует и желание, и запрет на него, заключает в себе вытесненную репрезентацию и вытесняемую репрезентацию. Истеричка в момент своего припадка воспроизводит сцену травматического соблазнения, играя одновременно и себя, и своего преследователя - она находится, таким образом, в одно и то же время и в ситуации жертвы, и в ситуации экзекутора. Приведенный в движение образ памяти, воплощенный в действии, активизирует и актуальную либидинальную ситуацию. Истеричка соблазняет своего зрителя и в то же время демаскирует его позицию преследователя (который принуждает ее к игре, чего-то ожидает и чем-то угрожает). Более того, зритель оказывается вплетен в ту сохраненную памятью картину, которая сейчас разыгрывается, но он сможет ее понять только тогда, когда прочитает заложенный в ней двойной вызов. Ведь зритель играет роль другого, отсутствующего зрителя - того, кто когда-то причинил те муки, что живы и сегодня. Симптом, таким образом, принадлежит как регистру диахронии, так и регистру синхронии. Он повторяет событие из прошлого, но помещает его в поле актуально действующих либидинальных процессов.
Не принимая во внимание этот механизм, трудно было бы понять причины и характер той агрессии, которая направлена на зрителя во время театрального представления. Агрессии, которую так хорошо запомнили зрители некоторых спектаклей Гротовского, Кантора, Шайны, Свинарского, Варликовского. Зритель оказывался тут в позиции свидетеля, который отказался от своего собственного опыта. Зритель должен принять на себя вину того равнодушного свидетеля, не спрашивая о причине.
Симптом - это не символ, как подчеркивает Диди-Юберман[139]. Хотя, что важно, тот же самый образ может быть как символом, так и симптомом. Например, снятие шляпы на улице может быть жестом (символом) вежливости, но может быть и неким навязчивым действием (стоило бы в этом контексте переосмыслить избыточное присутствие романтических мифов в послевоенном польском театре). Симптом - это максимум символ в состоянии регресса: он сохраняет его форму, но делает его непонятным и абсурдным, становится визуальным остатком какого-то скрытого, минувшего события и одновременно служит защите от него. Симптом неповторим, он не заключает в себе никакого универсального послания, он всегда связан с конкретной ситуацией. Развивая мысль Диди-Юбермана, следовало бы признать, что интерпретирование симптома как символа - это проявление очень сильных защитных форм, маскирующих не только вытесненное содержание, но и сам факт вытеснения - дающих иллюзию контроля над смыслом. Как заметил Диди-Юберман, историк искусства "заставляет произведение искусства "признать", что речь в нем идет о символе". Таким образом симптом, интерпретируемый как символ, становится симптомом усиленным, симптомом в квадрате. Поэтому следовало бы не столько противопоставлять символ симптому, сколько интерпретировать симптом как критическую модальность чтения символических текстов культуры, которая делает возможным постмодернистский проект переработки унаследованных позиций и парадигм[140].
Примером симптома, который получил символический смысл, а значит, оставил глубокий и неизгладимый след в памяти культуры как символ и поэтому взывает к тому, чтобы быть заново критически прочитанным, - это определенный мотив, связанный со спектаклем "Возвращение Одиссея" Станислава Выспянского, поставленным Тадеушем Кантором в 1944 году в условиях конспирации. Кантор, быть может, в первый раз в истории польского театра столь явно активизировал позицию зрителя как свидетеля сценического события. Согласно сохранившимся свидетельствам, на дверях комнаты, где проходил спектакль, находилось предупреждение: "В театр нельзя войти безнаказанно". Одним словом, зрителю предстояло стать не столько зрителем, беспристрастным наблюдателем, сколько свидетелем, втянутым в событие с риском для себя. Что в условиях оккупации, во время конспиративного спектакля, было наделено более чем реальным смыслом. Спектакль шел в атмосфере угрозы, страха, который сообща делили актеры и зрители. Кантор, делая военное "Возвращение Одиссея", включал в спектакль опыт зрителя как свидетеля, наблюдателя небывалых преступлений, которые происходили явно, в поле зрения - в обыденном, социальном поле зрения. Он сознательно расщепил конституирующие театр границы, о которых писал Лиотар.
Спустя годы эту ситуацию свидетеля в спектакле Кантора старался передать Тадеуш Квятковский, один из зрителей оккупационного "Возвращения Одиссея". Я процитирую большой фрагмент его рассказа в том виде, в каком он записан на магнитофонной ленте, со всеми моментами сомнений и паузами, синтаксическими ошибками. Свое воспоминание Квятковский адресовал непосредственно Кантору, дело происходило в краковской галерее "Кшиштофоры", тридцать один год спустя после премьеры "Возвращения Одиссея": "Этот театр, несмотря на твои, как ты это называешь, принципы, и так далее и так далее, он вышел из какого-то подсознания и он был адекватен той действительности, которая была безумно реалистичной и безумно сюрреалистичной, но не абстрактной. Где под забором находили убитого человека, который был какой-то бесформенной массой, так ведь, где мы привыкли до войны, что люди умирают, так ведь, как-то в постели или в больнице. Как-то безумно патетично. Так ведь, со свечами... А тут человек на улице, убитый, был какой-то грудой лохмотьев, был каким-то реквизитом, предметом... Этим Одиссеем. Который сидел без движения, так ведь... который... Когда этого человека перевернешь, то видишь его лицо. Это человек. И это.... Это... это нечто было в нас..."[141]
Тут действует не процесс символизации реальных переживаний, не принцип репрезентации, а принцип повторения аффекта. Похожим образом пишет об этом Кантор. Шок, связанный с тем, что видишь человеческое лицо в чем-то, что кажется "бесформенной массой", мы находим и в авторской партитуре спектакля: "Одиссей, повернутый спиной, согбенный, представляет собой молчащую, бесформенную и неподвижную фигуру, сливающуюся с другими предметами. Пастух напрасно адресует свою речь этому "чему-то", все более и более проявляя беспокойство. Это "что-то" становится все более и более неведомым. Отсутствие ответа и молчание поражают. И вдруг на слове "Троя" появляется человеческое лицо над этой бесформенной массой. Одиссей позволяет Пастуху себя узнать"[142].
Я представил две записи одной и той же начальной сцены спектакля. Вторая принадлежит его создателю и отражает автономную реальность спектакля, проектируя, однако, ожидаемую реакцию шока также со стороны зрителя, открываясь на предвидимый в этом моменте аффект. Первая запись запечатлевает воспоминание зрителя, идентифицирующего в спектакле собственное переживание и помещающего спектакль в рамки этого переживания. Но Квятковский также приписывает спектаклю силу осознания зрителем его собственной позиции как свидетеля чужой смерти; будучи частью публики, он не отрывает процесс, который привел в движение Кантор, от исторического, реального переживания. Он точно описывает момент, в котором "бесформенная масса" обретает лицо, становится человеком. Безучастный наблюдатель становится шокированным свидетелем. Шок действует в обоих направлениях: на самом деле, он и становится возможным благодаря тому, что этот особенный акт смотрения может быть перенаправлен. Нечто бесформенное становится человеком, человек становится чем-то бесформенным. Шок появляется в перспективе постоянно присутствующей возможности принятия позиции равнодушия. Равнодушие диалектически становится условием шока, оно предшествует ему и наступает после него. Этот момент пробуждения в зрителе сознания свидетеля при одновременном поддержании того впечатления, что это сознание является чем-то эфемерным, чем-то, что легко погасить, обозначает важный момент в определении фигуры вытесненного свидетельства. Кантор очень точно рисует его в спектакле. Пастух, который "оживил" Одиссея, сразу же после этого встает в совершенно равнодушную позицию: "Актер, играющий Пастуха, "выходит", т. е. оставляет Одиссея, перестает им интересоваться и садится куда попало"[143]. Создается впечатление, что Пастух, выходя из роли, позиционирует себя на стороне зрителей, становясь экземплификацией их рутинного отношения к смерти. Именно Пастух перетаскивает Одиссея в сторону публики, помещает его в реальность. Вот как Кантор представляет их следующую конфронтацию: "Актер, играющий Пастуха, начинает диалог с Одиссеем, они теперь стоят друг около друга, между зрителями, разговаривают как зрители, не представляя диалога, говорят "приватно", быстро, как на улице. Вдруг зрители замечают внезапное движение руки Одиссея и палку, которая падает на Пастуха. Пастух падает"[144]. Так выглядит канторовская "уличная сцена".
Все эти события сменяют друг друга очень быстро: любая позиция здесь подвижна, нестабильна. Мертвый оживает. Актер становится зрителем. Действие перемещается в зрительный зал. Время идет в обратном направлении: сначала мы видим труп и только потом - акт убийства. При этом одновременно наступает замена ролей: жертва становится экзекутором, случайный свидетель - жертвой. Вдобавок зрителям пытаются навязать впечатление, что сцена убийства разыгрывается вне пространства сценической фикции - "как на улице". Посреди зрителей. Вспомним, как они были размещены в спектакле: "Было лето. Жара и духота. В комнате полно людей. Сидели на коробках, сундуках, внутри шкафа и на нем (самые лучшие места), на земле, между актерами в самом центре действия. Уже сам факт вхождения в эту закрытую комнату обязывал и в определенной степени принуждал зрителя на деле участвовать в спектакле и сообща идти на риск"[145].
Все это, однако, оставалось бы исключительно режиссерской концепцией, если бы не факт, что спектакль происходил, как определил это сам Кантор, "в эпоху небывалого геноцида и в центре самого сурового хоррора, в изоляции от всего мира"[146]. Спектакль рождался в поле опыта публики, кардинальным образом этот опыт обнажал, питался его энергией. Опыт зрителей в то же самое время был опытом актеров. Кантор спустя годы назвал вещи своими именами: "То, что мы были как в осаде, играло на эту ситуацию, в любую минуту могли войти немцы, зрители безумно нервничали"[147]. Кантор работал на конкретном аффекте и на конкретной ситуации, открывал ее либидинальную основу, черпал из нее. Точная топография тоже была не без значения: социальная энергия, о которой пишет Гринблатт, никогда не бывает абстрактной. Непосредственно рядом с домом, в котором игрался спектакль (ул. Грабовского, 3), находились посты немецкой полиции и армии: на Грабовского располагался небольшой пост немецкой полиции. На боковой от Грабовского улице - сегодня улица Павликовского - отдел моторизованных войск, на улице Михаловского, 12 - полицейская комендатура и разместившиеся в школе авиаподразделения. К тому же эта внешняя угроза имела свой непристойный аспект: зрителям, проходящим через улицу Михаловского, открывался такой вид: "все окна были распахнуты, и в каждом из них загорал на солнышке обнаженный, упитанный жандарм"[148].
Поэтому, может быть, одно из самых важных свидетельств об этом спектакле носит характер симптома, некой дисфункции в поле зрения. Речь идет о шлеме Одиссея.
Известно, что Кантор решил одеть Одиссея в мундир современного солдата, хотел сделать его участником шедшей тогда войны. Солдатская шинель Одиссея представляла собой скорее лохмотья, тряпку, в которую было завернуто "нечто", то есть Одиссей. Спустя годы в разговоре с Веславом Боровским Кантор упомянул, что в спектакле оказался украденный мундир, - однако не уточнил, что это был за мундир (другие свидетельства о мундире умалчивают). Именно каска ("низко надвинутая на глаза") позволяла идентифицировать Одиссея как солдата вермахта, возвращающегося из-под Сталинграда. Таких солдат видели, начиная с 1943 года, на улицах Кракова. Информацию о том, что Одиссей у Кантора был солдатом вермахта, мы найдем во множестве источников, в книгах, в интервью. Самым важным свидетельством, однако, являются тексты и воспоминания Мечислава Порембского - одного из зрителей оккупационного спектакля "Возвращение Одиссея" (Кантор даже вспоминал, что Порембский помогал ему "меблировать" комнату Одиссея перед премьерой) - критика и историка искусства, а в те годы также близкого сотрудника Кантора, так что речь идет о свидетеле, на которого можно положиться. Во многих своих текстах Порембский этот факт подтверждал и комментировал: Одиссей был военным преступником, он возвращался домой только для того, чтобы заново начать тут свою преступную деятельность. Самое раннее из этих свидетельств датируется 1957 годом: "В "Возвращении Одиссея" улыбающимся белым маскам грецких куросов противопоставлялась грязная шинель и глубоко надвинутая на глаза вермахтовская маска (курсив мой. - Г. Н.) героя, зараженного войной. Когда Одиссей брал лук и стрелял из него по женихам, из мегафона раздавался треск пулемета"[149]. Добавим, что мегафон был аутентичным немецким громкоговорителем, украденным с краковских Плант.
Одиссей в спектакле Кантора не носил, однако, каски вермахта - это исключительно легенда. На фотографиях со спектакля форма головного убора Одиссея выглядит совершенно иначе. Юлиуш Кудринский, вспоминая спектакль в 1946 году, два года спустя после премьеры, не уточняет, какая каска в нем появлялась: "На Одиссее современная солдатская каска и грязная шинель"[150]. Больше деталей дает Тадеуш Квятковский, который писал о спектакле уже в 1945 году: "Одиссей возвращался в солдатской шинели и в каске 1939 г."[151] Также и другие свидетельства подтверждают, что каска для спектакля была сделана по модели касок, в которых польские солдаты воевали в сентябре 1939 года. Но уже в 1963 году тот же самый Тадеуш Квятковский писал: "Одиссея играл Тадеуш Бжозовский. Он был одет в мундир немецкого генерала"[152]. Ошибка Порембского, таким образом, предстает чем-то бóльшим, чем просто ошибка, - она является симптомом, возведенным в ранг символа.
Одиссей как солдат вермахта дождался символического увековечивания как важная фигура польской культуры. У Петра Пётровского мы читаем: "Как раз тут, в подземном театре Тадеуша Кантора, его участники, наблюдая возвращение Одиссея из-под Сталинграда, приобщались к безграничной первозданности репрессии, начинали понимать всю подлость террора"[153]. По мнению Пётровского, Кантор давал зрителям возможность дойти до дна военной травмы благодаря утрированию сценической реальности.
Одиссей у Кантора был в том числе (но не только) солдатом вермахта: его слова звучали через украденный уличный громкоговоритель, через который распространялись немецкие военные объявления, а появление Одиссея сопровождали звуки немецкого военного марша. Одиссей появлялся в поле столь отчетливых сигналов и столь сильных зрительских эмоций, что не так уж трудно было увидеть в нем немецкого солдата. Тем не менее он носил польский шлем - а значит, мог идентифицироваться также и с польским солдатом. Францишек Бунш запомнил военное "Возвращение Одиссея" как рассказ о "солдате-страннике в польском шлеме и военной шинели без ремня - как пленный без ремня"[154]. Таким образом, это могла бы быть история о польском солдате. О польском отце, который появляется после военной катастрофы как "одно основание" человека, представляющее угрозу для самых близких. "Одиссей может предложить сыну только свой цинизм и свою пустоту"[155], - записывал Кантор в партитуре спектакля.
Одиссей в спектакле Кантора был как жертвой войны, так и преступником; останками, которые лежат под забором, и внушающим ужас преследователем; трупом и живым человеком; тем, кто полностью исключен из человеческого порядка, и тем, кто этот порядок устанавливает. Был евреем, поляком и немцем. Он воплощал в себе как опыт страха, унижения, окончательного овеществления, так и агрессии, жестокости, насилия. Ничего удивительного, что его фигура могла вызвать в поле зрения столь сильные помехи.
Одиссей в спектакле Кантора - это, скорее, фигура, которая генерирует симптомы, нежели символический персонаж. Он заполняет собой все позиции травматического события, приводит в движение в театральном пространстве сильные механизмы переноса, позволяет зрителям проектировать на сценическую реальность собственные представления, а тем самым без устали сдвигает их фантазийные позиции по отношению к сценическим событиям. Квятковский в своем воспоминании отождествлял его с жертвой безжалостного гнета. Бунш видел в нем военнопленного. Порембский делал из него жалкую, но и страшную фигуру военного убийцы.
И как раз именно эта версия, представляющая Одиссея как солдата вермахта, оказалась наиболее отчетливо запечатлена, получила символическое наполнение. Кантор никогда ее не комментировал, может даже по-тихому поддерживал, хотя в своих записках не конкретизировал ее столь детально - в любом случае он нигде не вспоминал о каске солдата вермахта. Одиссей Выспянского как солдат вермахта, возвращающийся из-под Сталинграда, появляющийся в конспиративном польском спектакле, который играется во время отступления немецких войск с восточного фронта, - это действительно материал для большой театральной легенды. Возможно, создавая спектакль, Кантор и не был чужд мысли вызвать к жизни именно такую фигуру - однако в спектакле она не была запечатлена в однозначном образе. Как раз наоборот, Одиссей представляется фигурой смазанной, неясной - по-разному запомнившейся разным зрителям.
Симптом формируется в поле неразрешимых противоречий: он укрывает и обнаруживает, является частью вытесненного опыта и служит механизмам вытеснения. Насколько "неправильное" ви́дение и плохо запомнившийся образ мы можем причислить к симптомам, настолько поливалентную фигуру Одиссея следует интерпретировать как место фантазийного избытка (ни одна отдельно взятая фантазия не способна связать этот энергетический избыток). Пойдем путем анаморфоза: объекта, лишенного узнаваемой формы. Только перемена точки зрения позволяет увидеть в нем нечто, что имело бы для смотрящего смысл. Следует, однако, принять, что видимый образ становится предметом желания, определяет субъект, а не сам объект. А на дне любых возможностей, которые анаморфичный образ может принять, находится смерть - то есть нечто, что никогда не может оказаться в символическом порядке, но зато приводит его в непрерывное движение.
В канторовском Одиссее было что-то непристойное: непристойность страха, непристойность трупа, непристойность ничем не оправданного насилия. Сцена убийства женихов была сценой огромного, унизительного страха, который превращал Одиссея в мокрое от пота, охваченное ужасом существо. Смысл события и то, что оно транслировало на уровне аффектов, устремлялись в двух разных направлениях. Образ мести и преступления принадлежал сценической фикции - истории о герое, возвращающемся из Трои и мстящем врагам своего дома. Страх, как реальный аффект, охватывал и актера, и зрителей. Мелодия парадного марша[156], а потом отзвук пулемета, идущий из громкоговорителя, высвобождал воспоминание о ежедневной угрозе и актуализировал его (зрители и актеры, как конспираторы, могли "провалиться"). Тадеуш Бжозовский, игравший Одиссея, спустя годы еще помнил свой страх в этой сцене, он дословно обливался потом. А Ян Юзеф Щепанский, один из зрителей, вспоминал, в каком состоянии находился Бжозовский после спектакля: "Я нашел его на кухне, где он лежал на полу, а хозяйка квартиры лила на него воду, чтобы привести его в чувство"[157].
Развивая мысль о неоднозначности фигуры Одиссея в спектакле Кантора, а также помня о возбужденном во время спектакля аффекте, можно признать эту фигуру объектом фобийным - объектом, высвобождающим бесконтрольный страх. Для маленького Ганса, чей случай детально разобрал Фрейд[158], фобийным предметом был конь - вызывающее страх существо, пребывающее вне человеческого сообщества. Ганс освободился от своего страха, когда понял, что конь символизировал для него фигуру отца в его самой страшной, кастрирующей функции. Это решение было ему предложено Фрейдом, действующим через отца Ганса. Внушающая ужас отцовская фигура сидела также в канторовском Одиссее. Может, как раз потому он оказался столь однозначно отождествлен в условиях военного террора с одним только образом: немецким военным преступником. Поэтому имеет смысл вспомнить в этом контексте пересмотр случая маленького Ганса, предложенный Лаканом[159]. В его интерпретации конь был не только фигурой кастрирующего отца, но репрезентировал для Ганса в разных моментах разных людей: отца, мать, сестру, его самого, друзей. А терапия была процессом, основанным на разыгрывании в воображении всех возможных комбинаций с участием фобийного объекта. Только исчерпанность этих возможностей воображения открыла перед Гансом перспективу участия в символическом порядке, позволила ему установить более стабильные отношения с миром. Вспомним в этом контексте последний образ, который записывает в партитуре спектакля Кантор: "Актер, играющий Одиссея, остается один, окруженный со всех сторон зрителями"[160]. Агрессия, как кажется, принадлежит тут уже только тем, кто смотрит.
Трактовка Одиссея как солдата вермахта, как врага, систематизировала аффективное поле спектакля: давала оправдание страху и агрессии зрителей. Делала возможной разрядку аффектов: ведь страх и агрессия по отношению к врагу - это нечто само собой разумеющееся. К тому же солдат из-под Сталинграда был бедолагой, был проигравшим, пробуждал жалость. Быть может, однако, этот плохо увиденный образ заслонял другую ситуацию, принять которую было уже гораздо труднее. Кантор сталкивал зрителя с кем-то, кто прошел через шок, кто стал вещью, предметом, был исключен из числа людей: жертвой, которая предстает как монстр, принимает фантастические формы. Когда спустя много лет Кантор вернулся к оккупационному "Возвращению Одиссея" в спектакле "Я сюда уже никогда не вернусь", призрак возвращающегося Одиссея оказался сопряжен с другим призраком: отцом, убитым в Аушвице.
На дне театральной ситуации, которую привел в движение Кантор, крылась невозможность "правильно" увидеть и назвать то, что ты видишь. Зрители становились свидетелями чего-то такого, что производило на них сильное впечатление, пробуждало страх, вызывало шок, но что невозможно было поместить в усвоенные ранее модели поведения и рамки понимания. Трудно в этом случае говорить о циркуляции энергии; следовало бы, скорее, говорить об обреченной на поражение попытке разрядить слишком сильный аффект и, в связи с этим, - о чрезмерной экспонированности и в то же время невозможности видеть правильно.
Еще один пример, также указывающий на нарушения в поле зрения. В 1962 году в Театре "Людовы" в Новой Хуте появился спектакль "Дзяды" Мицкевича в инсценировке Ежи Красовского и Кристины Скушанки - признанный критикой художественным и общественным событием; публика воспринимала его в ауре огромного эмоционального напряжения[161]. Сценографию, а собственно говоря - пластическую инсценировку создавал Юзеф Шайна. Спустя много лет Мария Чанерле записала странный, несколько герметичный, построенный на ассоциациях, лишенный знаков препинания монолог Шайны, в котором художник так вспоминал этот спектакль, чувствуя себя, впрочем, скорей всего (и, может, не без причины) его автором: "...потому что в театре не хватает наблюдения за явлениями жизни и углубления в них я не видел "Дзядов" Деймека говорили что это был великий спектакль не увижу "Дзядов" Свинарского потому что Краков сейчас от меня далеко сам я на огромной лестнице как бы на путях истории делал Импровизацию лестница пробивала горизонт и вела в никуда так что я не спрашиваю потому что мне непонятно что такое национальное искусство которое может получить международное признание потому что для меня национальный театр это не исторические декларации а современная ситуация театром стала жизнь а что по сравнению с этим театр"[162].
Шайна в этом монологе привел всего лишь один визуальный образ - скорей всего, он был для него самым важным. В сцене "Импровизации" в новохутском спектакле главным сценографическим элементом была огромная лестница, резко уходящая ввысь, опирающаяся на горизонт, закрашенный широкими красными полосками, которые могут ассоциироваться с адским огнем. Как лестницу прочитывали этот элемент почти все рецензенты. "Сцена поворачивается кверху - это движение идет из зрительного зала и как раз в другом, чем зрительный зал, направлении: сценография Шайны, бесконечная неровная лестница-лесенка, обретает совершенное единство с намерениями инсценировки, самой своей структурой подсказывает, что речь идет о разговоре, который ведется с Богом будущего"[163]. В этом синтетическом описании экспонируется вертикальность сценического образа, его динамика, устремленная ввысь, а также религиозная символика. Понятая таким образом, сценография Шайны становилась еще одним вариантом мистерийного пространства польского Монументального театра. Многоуровневость, вертикальность, символика лестницы как духовного процесса преображения входили в число краеугольных элементов его формы. То, как рецензенты прочли этот образ, подтверждает, как сильно всегда довлеют над актом ви́дения культурные привычки и то, как "оснащено" символами воображение.
На цветной фотографии, сделанной Тадеушем Рольке, сценический образ производит совсем другое впечатление: он направлен скорее к земле, конструкция "лестницы" твердо, безжалостно опирается на землю, у ее подножия лежат три неподвижные (мертвые? спящие?) мужские фигуры, одна из них может ассоциироваться с опрокинутым (брошенным?) распятием. Первое, что приходит в голову: обрывающиеся железнодорожные пути. О "путях истории" как раз говорил Шайна в процитированном фрагменте; в его воспоминании сценический образ возникает из наложения двух понятий: путей и лестницы. Речь шла о том, что лестница пробивает горизонт и ведет в никуда. Так же как и в самом сценическом образе, в воспоминаниях Шайны символическое смешивается с реальным (все же речь идет о "наблюдении явлений жизни" и "углублении в них"). "Пути истории" - это метафорическое клише, но под образом лестницы, ведущей в никуда, кроется другой образ: ведущих в никуда путей, путей, ведущих к смерти. В этом контексте слова "в никуда" все еще продолжают заключать в себе мировоззренческую декларацию. Но в то же самое время оказываются связанными с конкретным историческим образом. Трудно себе представить, чтобы Шайна, узник Аушвица, читая фрагмент "Импровизации", говорящий о миллионах людей, взывающих о помощи, не помнил о тех сценах, которые он видел собственными глазами.
"Лето сорок третьего года. День и ночь приходили эшелоны в газовые камеры. Их разгружали еще на старой рампе, не вблизи крематориев, как это было позже. Дым ложился по вечерам на весь лагерь. Вонь сжигаемых тел и мяса и- и- и костей была огроменная - сладким запахом она влезала в горло, щипала глаза. Мы отдавали себе отчет, в каком аду, в какой трагедии находимся. Этот черный дым, этот клубящийся, густой дым, чуть ли не с огнем выходящий из труб, давал нам знать о трагедии, которая вокруг нас происходит, участниками которой мы тоже являемся - но, может, предназначенными на завтра"[164]. В свидетельстве Шайны, которое хранится в вашингтонском Музее Холокоста, находится еще один визуальный образ-воспоминание о людях, идущих с железнодорожной рампы на смерть в газовой камере. Дело происходит ночью, в тумане, в свете автомобильных прожекторов: "мы видели огромное, огромное шествие - нечто, что можно назвать страшным судом людей, которых выгрузили на железнодорожную рампу"[165]. "Их как бы по воздуху - вели, все вокруг терялось и, помню как сегодня, в свете автомобильных прожекторов, автомобильный свет, прожекторы их освещали - освещали новоприбывших, шли люди черные, темные, без цвета, черно-белая картина. Они уходили в это ничто и где-то дальше исчезали. Это было поразительно, и так величественно, и так, на удивление, так сказать, завораживающе, что тут разыгрывается этот страшный суд, что, может, может, так будет выглядеть, когда мы все будем уходить"[166]. Даже в этом шероховатом по своему языку фрагменте Шайна убегает к культурным ассоциациям, эта картина обретает уже свою красоту: язык и воображение работают над тем, чтобы включить ее в некий символический универсум.
В сценографии к "Дзядам" запомнившиеся Шайне визуальные образы Аушвица остаются видимыми: железнодорожный тупик, огонь крематориев, брошенные человеческие останки. Достаточно себе представить, что якобы-лестница - это железнодорожные рельсы, как их видит лежащий на земле человек. Но следы памяти вбирает в себя мощная символика: лестницы, неба, метафизической пустоты. Вертикальность вытесняет горизонтальность, столь сильно обозначенную в этой картине. Движение вверх не позволяет увидеть стремления вниз, символическое послание стирает читабельность исторических реминисценций. Но благодаря всему этому символическая интерпретация и становится симптомом: поскольку она что-то опускает, чего-то не видит, не хочет видеть. Ведь вертикальность тут - это только форма нарушенной горизонтальности, иллюзия. Хотя одновременно то, что в акте ви́дения оказалось вытеснено, влияет на прочтение сценического образа. Триумф символа оказывается подшит возможностью отрицания, но возможность отрицания мобилизует, в свою очередь, потребность символ спасти. Мы опять выходим на след уже описанной нами диалектики. Избыточная видимость образа памяти смертельно угрожает символу. Только вытеснение ситуации "я был свидетелем" способно спасти символ. Мы не только чего-то не видим. Но стараемся также не знать о том, что мы чего-то не видим. Рецензии новохутских "Дзядов" - доказательство совершенного функционирования этого механизма. Если прибегнуть к формуле Диди-Юбермана, критики принуждают образ "признать", что он является символом. В этом смысле Мечислав Яструн все же был прав, когда писал, что "Дзяды" в состоянии вобрать в себя опыт Катастрофы, смерти "миллионов"[167].
Вацлав Кубацкий увидел на сцене "цирковую лестницу"[168], Зигмунт Грень - "огромные ступени"[169], Леония Яблонкувна - "несчастную лестницу, по которой пришлось взбираться Конраду во время его поединка с Небом"[170], Бронислав Мамонь - "бегущие в никуда ступени"[171]. Ассоциация с железнодорожными путями не появлялась вообще. Потому ли, что она казалась неуместной, трудно объяснимой в контексте драмы Мицкевича, требующей слишком радикальной интерпретации спектакля? Каждый из рецензентов чувствовал, однако, слабость символического наполнения, поэтому лестница описывалась как "шаткая", "цирковая", "несчастная", а ступени как "неровные". В этих эпитетах как раз и кроется переживание нарушенной зримости. Спустя годы Эльжбета Моравец увидела в сценографии Шайны не только "Иаковлеву лестницу мечтаний Конрада", но также и разорванные взрывом железнодорожные пути[172]. Увидела пути, прочитав в них прежде всего прометеевскую динамику бунта, героизма, борьбы - все еще, таким образом, можно говорить о нарушении зрения. Только спустя тридцать лет после премьеры "Дзядов" в новохутском театре "Людовы" Збигнев Майхровский увидел в "цирковой лестнице" остававшийся до той поры для критиков невидимым образ железнодорожной рампы в Аушвице. Хотя ему это не помешало в то же самое время интерпретировать этот образ символически как "пути романтического путешествия по ступеням (само)познания"[173]. Проблема, однако, как раз в том, что трудно удержать равновесие между символической и исторической интерпретацией выстроенного Шайной образа. Поскольку тут действует механизм симптома, находящегося на территории неразрешенных противоречий. Симптома, который подрывает символ и наводит на след памяти, скрывшийся из поля зрения.
В "Возвращении Одиссея" запоминания удостоилось то, чего в нем не было (вермахтовский шлем Одиссея), а в "Дзядах" мимо внимания зрителей прошло нечто, что было достаточно видимым (железнодорожная рампа в Аушвице). Однако, в обоих случаях, ошибка зрения позволяла упорядочить аффективное воздействие спектакля, выявляла сильное действие защитных механизмов в рамках театральных ситуаций.
Или мы говорим о чем-то, что на картине отсутствует. Или не видим чего-то, что на ней есть. Все это указывает на некий разрыв в самом акте ви́дения: разрыв между актом перцепции и аффектом. Чистый акт перцепции предполагает, что тело наблюдающего укоренено в мире, что оно чувствует себя в нем как дома. Аффект подрывает такого рода состояние освоенности мира: указывает на неопределенность и конфликтность нашей связи с миром. Как бы нарушает акт перцепции в самой сердцевине. Этот разрыв оказывается записан в дискурсе, который старается зарегистрировать акты перцепции. Тем самым несоответствие картины, запечатленной в дискурсе, и картины, запечатленной в другом медиуме (в этом случае, например, на фотографии), стоит трактовать не как ошибку, а как событие, над которым стоит задуматься.
Розалинда Краусс, под влиянием концепций Фрейда, Лакана и Лиотара, предложила понятие оптического бессознательного[174]. Образ (vision) создается не благодаря механизмам перцепции, а благодаря ее нарушениям. Акт видения совершается благодаря тому, что остается невидимым, что подверглось вытеснению, а в поле сознания отрицается. Этот процесс вытеснения требует, чтобы после него остались некие материальные останки, которые будут помещены в поле зрения, но в то же время могут оставаться незамеченными. Примером такого явления является известная картина Леонардо да Винчи: "Святая Анна втроем". Присутствующий на ней след памяти в виде цветного пятна, напоминающего своей формой коршуна, полностью меняет правила смотрения: уничтожается иллюзия трех измерений, картина становится поверхностью либидинальной записи, а религиозная тематика произведения ставится под вопрос.
Образ коршуна Леонардо да Винчи запомнил как самое раннее воспоминание детства: "[...] на ум приходит самое раннее воспоминание детства, будто я лежал в колыбели, а ко мне спустился коршун, открыл мне уста своим хвостом и много раз толкнул им мои губы"[175]. Это был образ, который ничего не значил (ни на что "больше" не указывал, ни с чем не ассоциировался), однако же он оказывал очень сильное влияние на его воображение и эмоции ("Должно быть, мне на роду было назначено так основательно заниматься коршуном [...]"). Остался образ и пробуждаемый им аффект - значение образа неясно, а его происхождение оказалось затемнено. Фрейд старался выявить подлинную генеалогию этого образа, который не был ни воспоминанием, ни сном: "Эта сцена с коршуном не воспоминание Леонардо, а фантазия, образованная позднее и перемещенная в его детство"[176]. Тут совершается характерный для фрейдовских генеалогических концепций двойной - диалектически сопряженный - временнóй сдвиг: запомненный образ - это реакция на вытесненное переживание и защита от его потенциально деструктивного воздействия, для субъекта он одновременно находится где-то "у истоков" и в то же время появляется с опозданием, он активно формирует судьбу субъекта и в то же время оказывается в нее вписан ретроспективно: на что-то указывает и в то же время "что-то" маскирует. Угрожает и защищает.
Фрейд, вслед за Оскаром Фистером, указывает, что силуэт коршуна можно увидеть в композиции одного из больших цветовых пятен (его создает фрагмент одежды Марии). Картина религиозного содержания, таким образом, содержит в себе сильный след памяти, который все еще присутствует на поверхности, полностью видим, а в то же время существует на границе видимого. Этот след памяти становится различим только тогда, когда мы изменим саму парадигму нашего взгляда. Только изменение стратегии общения с картиной (чтения ее как текста, ребуса, как монтажа гетерогенных представлений, как поверхности, а не иллюзионной глубины) позволило Фрейду расширить возможности ви́дения произведения живописи, которое становилось в его интерпретации записью сложной либидинальной генеалогии субъекта. Такого рода гетерогенный монтаж, какой Фрейд нашел в произведении Леонардо да Винчи, - это след не только забытого содержания, но и след забытого процесса забывания.
Сложная генеалогия картины указывает как на страдание (связанное с потерей одной из матерей), так и на потребность разрешить внутренний конфликт (который проистекает из того факта, что первая мать была забыта) и представления его в гармоническом, лишенном конфликтности образе двух святых женщин. Каждая религиозная картина, как утверждает Лиотар, стабилизирует энергию либидо в форме постоянных диспозитивов. "Блаженной улыбкой святой Анны художник, казалось бы, отвергал и маскировал зависть, испытываемую этой несчастной, вынужденной уступить знатной сопернице ранее мужа, а теперь и сына"[177], - пишет Фрейд. Новый опыт ви́дения пульсирует между двумя возможностями: проявлением генеалогии вины и перспективой полного удовлетворения психических потребностей. Эта разновидность двойного ви́дения формировала и театральные события, о которых я говорил.
Розалинда Краусс, говоря об оптическом бессознательном, трактует фигуру коршуна как ready-made - предмет, который бессознательное отыскало, чтобы создавать помехи в поле зрения и в то же время создавать его заново. В сущности, он не мешает смотреть, а является условием смотрения. Он - след травматического переживания, которое искусство переработало в образе двух матерей, трогательно заботящихся об одном ребенке. Уточнение Краусс тут очень важно, поскольку оно включает во фрейдовскую теорию образа теорию следа, взятого в материальной перспективе: т. е. трактуемого как нечто остаточное. Такого рода эпифании и пространственные метонимические структуры находятся у истоков создания театральных пространств, имеющих отношение к представлениям об историческом катаклизме, памяти о нем и его переживании.
Без оплакивания
Вернемся к теме шока и равнодушия, травмы и глупости, к неразрешимым вопросам, касающимся польской реакции на уничтожение евреев. Пора верифицировать некоторые исходные позиции. Арендт писала о глупости немецкого общества, которое оказалось неспособным вчувствоваться в то, что переживает другой человек. Ситуация польских наблюдателей была, однако, другой: нужно учесть натиск всего того, что находилось вполне в поле зрения и что было в состоянии нарушить (хотя бы в очень запоздалой реакции) безучастие, имевшее столь сильные социальные корни, - но нарушить необязательно в позитивном, эмпатическом смысле. Джеффри Хартман вслед за Саулом Фридлендером утверждает: "даже как прохожие - как посторонние наблюдатели, как во время самого события, так и пятьдесят лет спустя - мы переживаем что-то вроде травмы, разрыва в том, как обычно мы думаем о человечности и цивилизованной природе; этот разрыв требует больше времени для своего исцеления"[178]. Я бы тут подчеркнул определение "что-то вроде", которое старается сохранить дифференциацию переживания жертвы и наблюдателя, но в то же самое время ее стирает. Описанный Брандысом в "Самсоне" уличный инцидент, неожиданно столь хорошо зримый, превратился в некую тайну, разделяемую "анонимными телами": она записана в их памяти как нечто, исключенное из социальной коммуникации. Ведь отсутствие помощи не означало отсутствие реакции. Равнодушие приобретало формы как агрессивные, так и трусливые. Но было ли оно травматическим переживанием? Или только "чем-то вроде" травматического переживания? Переживание "размозженной жизни" еще не составляет общности судеб, - как трезво диагностировал Ежи Едлицкий: "прежде чем это наступит, возникают отгороженные друг от друга "исключающие друг друга миры", разнящиеся в своих правах на жизнь и на смерть"[179]. Зрелище доходящих до крайности чужих мучений, мучений уже не человеческих, а таких, которые воспринимаются как мучения животного, уничтожает какое-либо "мы", уничтожает иллюзию сообщества, "человечества", - объясняла в своей последней книге Сьюзен Сонтаг[180]. Если только, повинуясь защитному рефлексу, мы не сошлемся на фигуру театра и не присвоим чужому страданию статус недоступной нам "сценичности".
Сходно и мнение Джудит Батлер: осознание хрупкости человеческого бытия она трактует не как фундаментальный и непререкаемый принцип человечности, а скорее как постулат, политический проект - для тех периодов, когда страдания, причиняемые другим людям, оказываются на виду. Она напоминает о предостережении Гегеля и Мелани Кляйн: "констатация чей-то хрупкости приводит к росту насилия; понимание физической уязвимости данной группы "иных" возбуждает желание их уничтожить"[181]. Батлер, с одной стороны, говорит, что существует возможность - с помощью аффекта (когда ты оказываешься поражен хрупкостью человеческого бытия) - расшатать монолитность идеологии, с другой же - показывает, каким образом идеологии контролируют и ограничивают возможности аффективного переживания. Массовая продукция смерти влечет за собой особое распределение в сфере оплакивания: требует признания факта, что жизнь определенных популяций не является в полной мере жизнью человеческой и их смерть не накладывает на нас обязанности их оплакать. Тем самым граница между человеком живым и человеком мертвым оказывается стерта или смещена. Батлер, в связи с этим, рассматривает возможность аффективного переживания страданий и смерти других людей как форму политической проработки своего собственного фундамента, а не как данную нам естественным образом способность чувствования.
Так или иначе, равнодушие (моральное, ментальное или практическое, означающее отказ что-либо предпринять) вкупе с агрессией по отношению к полностью беззащитным жертвам массового и организованного насилия - это аффект, который трудно принять и проработать, собственно говоря - аффект, исключающий процессы оплакивания. Оплакивание ведь должно предполагать чувство утраты, а в случае польского опыта следовало бы зачастую говорить, скорее, о - с трудом находящем себе разрядку - избытке аффектов, которые работали на то, чтобы уничтожение евреев не рассматривалось в категориях утраты (подчас так происходило даже в случае свидетелей, выказывающих сочувствие). Феликс Тых[182] обращал внимание, что параллельно с ростом волны уничтожения евреев усиливалось и агрессивное отношение по отношению к ним в польском обществе, что, быть может, частично было связано с ощущением бессилия, но мотивировалось и другими раздражителями (безнаказанность, материальные выгоды, глупость, укоренившиеся дискриминационные позиции, социальная зависть). То, насколько евреи во время Катастрофы оказались в социальном пространстве на виду, часто ощущалось в категориях некоего избытка, некоего неудобства, некой проблемы; их исчезновение, таким образом, высвобождало не ощущение утраты и недостатка, а скорее ощущение возвращения равновесия, успокоения, избавления от чего-то лишнего и обременительного. Этот механизм действовал и позже. Его действие испытали на себе евреи, которые выжили и после войны пытались вернуться в собственные дома. А почти каждый польский фильм о Катастрофе провоцировал вопрос: зачем еще раз об этом говорить? Зачем еще раз это показывать?[183]
Культурные и политические проекты "решения еврейского вопроса" (направленные на то, чтобы или ассимилировать, или выгнать, или уничтожить евреев) задействовали как раз представление о переизбытке, эксцессе, излишке. Поэтому как категория оплакивания, так и категория меланхолии стараются ввести определенного рода политическую корректность в сферу всегда политически некорректной либидинальной экономики первичных процессов, о которых писал Лиотар. Поэтому средства общественного убеждения, чьей риторической фигурой является понятие "соседей" (т. е. людей нам близких, таких же, как мы, достойных, чтобы их оплакать), распадается от столкновения со все еще живыми фантазматическими представлениями о евреях, нарушающими состояние вожделенного либидинального равновесия. Периоды усиленной памяти о Катастрофе поддаются описанию не столько с помощью понятия оплакивания, сколько с помощью понятия либидинального эксцесса. Нежелательного напоминания, которое мобилизует коллективный нарциссизм, способный вобрать в себя небезопасный избыток агрессивного коллективного либидо. Глубоким знатоком этих механизмов был в польской послевоенной культуре Ежи Гротовский. Ведь только медиум театра позволял обнаружить сложность этих процессов.
Объектом травматизирующего страха стала, как следствие, сама возможность осознать факт забвения (а не содержание забытых образов). Дошло до парадоксальной ситуации: запомненные образы оказались использованы в иных контекстах памяти, а какое бы то ни было обвинение в забвении с гневом отвергалось. Когда тема уничтожения евреев поднималась в соответствующем этому событию историческом контексте, с привлечением сопряженных с ним образов, это часто вызывало как раз ощущение избытка, пресыщения, излишества. Мы это уже видели, мы это знаем, какой смысл говорить об этом еще раз - так звучала реакция публики. Хотя, с другой стороны, внезапная эрупция коллективной энергии охотно включалась в процесс конструирования нарратива о "трагическом" опыте этого человеческого коллектива. Опять следует тут сослаться на Гротовского, который вернул польскому и европейскому театру шокирующие формы трагического зрелища - ценой признания общественной амнезии[184].
О формах распределения оплакивания Батлер пишет, что не каждая смерть, находящаяся в поле зрения общества, вызывает потребность ее оплакать. Батлер не ставит, однако, вопрос, является ли запоздалый траур все еще трауром, или же общественным событием "воздаяния должного", или даже идентификационным процессом совсем другого либидинального характера. Хотя, быть может, она вообще исходит из предположения, что "оплакивание" является одной из создаваемых нами "фикций". Что не лишает его, однако, политической эффективности; как раз пространство оплакивания становится тем местом, которому радикальным образом навязывается пространство символическое (так Батлер интерпретирует "Антигону" Софокла[185]). Будучи исключенной, форма оплакивания требует деформации значений в рамках данной культуры, пользуется формами катахрезы. Поэтому не следует утешать себя фактами запоздалого оплакивания, скорее стоит присмотреться к тому, каким именно образом оно оказывается излишним. В 1986 году Анджей Вайда поставил в Старом театре "Диббука" Шимона Анского. Предполагалось, что спектакль станет как раз чем-то вроде запоздалого оплакивания: еще во время предпремьерного показа актеры в финале появлялись с зажженными свечами. Вайда, однако, быстро этот финал убрал, он должен был заметить его фальшь - не столько даже фальшь своего замысла (нет никакого повода приписывать его художнику, который с момента своего дебюта в 1955 году так остро воспринимал вопрос памяти о Катастрофе), сколько фальшь, обнаружившуюся в процессе восприятия спектакля. Те, кто понимал, почему польскую публику призывают к оплакиванию, осознавал и то, что тот ритуал, который предлагает спектакль, неадекватен размеру и характеру смерти, которую предполагается таким образом оплакать. В свою очередь те, кто призыв к оплакиванию трактовал как ненужный и не по адресу, видели в жесте Вайды только форму политической конъюнктуры, связанной с "приуроченной к дате траурной функцией спектакля". Почти двадцать лет спустя "Диббука" поставил Кшиштоф Варликовский; он также поместил драму Анского в рамки вопроса о том, как поляки помнят о Катастрофе. Вряд ли, однако, можно сказать, что он призывал публику к оплакиванию. Как раз наоборот: он, скорее, пользовался стратегией "распри", провоцировал беспокойство, склонял к пересмотру собственной идентификации, требовал смириться с избытком переживаний.
Еще раз Батлер: "Наш аффект - никогда не принадлежит только нам: аффект, с самого начала, передан нам откуда-то. Он предрасполагает нас воспринимать мир определенным образом, определенные измерения этого мира пропускать внутрь, а другим - оказывать сопротивление. Но если реакция - это всегда реакция на воспринятое состояние мира, что позволяет определенному аспекту мира стать воспринимаемым, а другому - нет? Как нам найти новый подход к вопросу аффективной реакции и моральной оценки по отношению к уже действующим оперативным системам, внутри которых определенные жизни рассматриваются как заслуживающие защиты, в то время как другие нет, как раз потому, что они не вполне "жизни" согласно превалирующим нормам идентификации? Аффект зависит от социальной поддержки чувствования: чувство пробуждается в нас только по отношению к той потере, которую мы способны воспринять - то есть к такой, которая зависит от социальных структур восприятия..."[186]
Поэтому, как представляется, бинарные модели оплакивания и меланхолии абсолютно не работают в качестве инструмента анализа аффективных событий, какие без сомнения имели место в польском обществе в связи с Катастрофой. Выражусь еще определеннее: оплакивание и меланхолия принадлежат к симуляционным стратегиям послевоенной польской культуры, поскольку, в общем и целом, создают приукрашенные картины - именно потому к ним стоит присматриваться с особым недоверием. Польская театральная культура привыкла на ритуальных моделях оплакивания создавать свои собственные идеологии. Например, красивый и меланхолический образ еврейского кладбища, который создала Кристина Захватович на сцене Старого театра в "Диббуке", часто после поднятия занавеса удостаивался аплодисментов со стороны публики. Вполне возможно, однако, что эта бросающаяся в глаза красота визуального образа маскировала страх создателей спектакля перед тем, что зритель может быть настроен враждебно или равнодушно по отношению к воспроизводимому на сцене еврейскому миру. Восхищение позволило бы обезоружить такое нежелательное отношение. Вайда читал пьесу Анского как "еврейские "Дзяды""; начало спектакля отсылало к инсценировке драмы Мицкевича, которую создал в 1901 году Станислав Выспянский. Приведу еще один пример из театра Кантора. Вписывание "Умершего класса" в парадигму романтической традиции, особенно модели театра "Дзядов" с присущими ему ритуалом и оплакиванием, глубоко искажают образ этого спектакля (а также его аффективное действие, чаще всего определяемого зрителями как шок), даже если сам Кантор в более поздних своих спектаклях вполне успешно встроил собственный театр в традицию романтических ритуалов оплакивания.
Польский театр, возможно, как никакая другая область художественного творчества, стал пространством мощных деклараций, касающихся коллективной памяти. На одном полюсе находится, таким образом, декларация полной и абсолютной памяти: мы - общество, прошедшее через тяжелые исторические испытания; мы помним все; прошлое, особенно прошлое травматическое, всем нам хорошо известно; задача театра - передать от поколения к поколению все, что накопила коллективная память. Что означает, что мы - общество, всегда готовое к оплакиванию. На другом полюсе, однако, появляется обвинительный диагноз абсолютной амнезии: мы не помним ничего; прошлое стало для нас загадкой, поскольку нам удобнее не помнить. Значит, нашим предназначением является вечная меланхолия. Рамки общественного самосознания в обоих случаях (общества оплакивания и общества меланхолии) являются условием безустанного провоцирования катарсиса, шока, потрясения. Можно сказать так: это идеологический трюк, который гарантирует либидинальное движение в сообществе зрителей, понимаемом как социальный микрокосм национального сообщества. И подтверждает он всегда одно и то же переживание общности: как в области абсолютной памяти, так и в области абсолютной амнезии. Обе идеологические модели имеют свое историческое и трансисторическое измерение, обе уже оказались зарегистрированы в рамках романтической традиции и многократно возобновлялись. Обе парализуют работу памяти, основанную на познавании истории. Или мы помним "все", или же не помним "ничего". Теория общественной амнезии касается ведь некоего "целого", которое более чем известно также и тем, кто "все" забыл - и которое на самом деле призвано не активизировать память, а лишь безустанно мобилизовывать ощущение общности, кроме всего прочего - благодаря неопределенному чувству вины.
Тему потерянной возможности оплакивания (и последствия этого факта для театра как медиума оплакивания) глубже всего, пожалуй, уловил Тадеуш Ружевич в "Естественном приросте". Опубликованная в 1966 году драма посвящена критическому рассмотрению послевоенных стратегий забывания. Исходную ситуацию отказа от идеи написать комедию можно прочитать как невозможность дальше поддерживать состояние постулированного беспамятства в качестве условия социальной активности. Дух времени, объясняет Ружевич, требует чего-то другого. Персонаж, исполняющий в пьесе функцию рассказчика, называет себя "обитателем самого большого кладбища в истории человечества"[187]. Это одновременно и глубокая правда, и просто красивая фраза - идеологические усилия государства и разнообразные произведения киноискусства, литературы и театра укрепляли такого рода индивидуальные и коллективные самоопределения, но в то же время все слишком индивидуализированные исторические свидетельства подвергались чуткому идеологическому контролю на протяжении всего периода с 1945 по 1989 год. Призыв помнить, проистекающий из самого факта обитания на "самом большом кладбище в истории человечества", приобретает в тексте Ружевича поразительный оборот.
Преследующим воображение художника визуальным образом является нарастание человеческой массы, усиливающаяся теснота. В купе вагона входит все больше и больше людей. "Старики, женщины и дети"[188]. Цивилизованные формы поведения трещат по швам. "Живая масса в замкнутом пространстве так стиснута, что начинает кипеть"[189]. Ружевич интерпретирует представленный образ как метафору неконтролируемого естественного прироста, как апокалиптическое видение приближающегося будущего. Однако оперирует он вполне конкретным визуальным образом, связанным не столько с фактом массовой продукции жизни, сколько массовой продукции смерти: это люди, стиснутые в поездах, везущих их в лагеря смерти, люди, которых затолкали в газовые камеры. Апокалипсис будущего основан на образах апокалипсиса, который уже имел место как раз тут, на "самом большом кладбище в истории человечества". Векторы времени можно менять в этом случае постольку, поскольку Ружевич создает картину избытка жизни - как жизни излишней, массовой ее продукции, жизни, лишенной ценности. Жизни, недостойной оплакивания, о чем как раз писала Батлер.
Переживание утраты преобразуется, таким образом, в переживание избытка, а значит, не может быть речи о процессе оплакивания. Травматическое событие остается недоступным сознанию в своем историческом измерении (оно не прочитывается как нечто, что уже произошло). То, что сообщено явно, - это желание писателя выразить апокалиптический страх перед демографическим взрывом[190]. Этот страх питается, однако - потайным образом - прошлым. Можно сказать, что образы разрушения насыщаются живучестью. Вместо оплакивания мы имеем тут другое переживание, которое трудно уловить и артикулировать. "Паузы в моих пьесах заполнены мыслями анонимного жителя большого города, анонима, живущего в метрополии, анонима, жизнь которого развивалась между гигантским некрополем и постоянно растущим полисом"[191]. Мы не получим, однако, никакой возможности вглядеться в то переживание, которое появляется на месте оплакивания и вместо оплакивания.
Следом, который выводит нас на то, что оказалось покрыто молчанием (не только сценическим, но и общественным), может быть сцена из "Лорда Джима", "любимой" книги Ружевича во времена оккупации - она процитирована в финальной части "Естественного прироста". Это инцидент в суде, на выходе из зала заседаний, когда услышанные случайно слова о "паршивой собаке" Джим прочитывает как адресованное ему оскорбление ("Вы ко мне обратились?"). Мы помним, что виной Джима, которая привела его в суд, было то, что он убежал с тонущего корабля, бросил пассажиров на верную гибель, отказал им в помощи и в каком бы то ни было участии в их судьбе. Эти люди - паломники-малайцы - были для Джима всего лишь массой, сборищем, анонимной и чужой толпой, которую Джим в минуту катастрофы признал обреченной на гибель - толпой, которой ничем нельзя было помочь. Уже в начале романа о них говорится, как о "скоте". По какой-то причине Ружевич оказывается не способен этот опыт, состоящий из элементов скорби, тревоги, вины, молчания и равнодушия, сложить в некое связное драматическое целое. Он прибегает, таким образом, к демонтированию: складывает образы, цитаты, формулирует сомнения. Обнаруживает и в то же время прячет исторический источник того опыта, о котором хотел бы написать.
Единственной надеждой - раз драму написать оказывается невозможно - оказывается театр как место действия, художественного акта, опирающегося на творчество ряда людей: "...я один и вынужден писать литературное произведение, описывать то, что легче было бы сообщить в непосредственном общении с живыми людьми"[192]. "Пожалуй, в первый раз - с того времени, как я пишу "театральные пьесы", - я чувствую такую большую потребность разговора с режиссером, сценографом, композитором, актерами... с целым театром"[193]. Театр для Ружевича перестает быть местом, предназначенным для спектаклей (для постановки драм), он становится местом циркуляции и обмена пережитым, местом повторения, разыгрывания чего-то такого, на чем лежит печать всеобщего молчания. Театр существует взамен ритуала коллективного оплакивания. Он допускает формы дефектные, покалеченные, неполные или просто нетождественные каким бы то ни было культурным образцам. Театр - это одновременно и жизненный процесс, и пространство, где демонтируются существующие символические структуры.
Проект, представленный Ружевичем в "Естественном приросте", по сути, не был утопическим, театр в послевоенной Польше снова и снова его реализовывал. Ружевич прекрасно понимал потенциал театра как места полуявных и полутайных негоциаций, обмена пережитым, циркуляции индивидуальных свидетельств и коллективной энергии, работы сознания и подсознания. Он не столько проектировал новую форму театра, сколько давал понять, на чем основана исключительность этого медиума в действительности после Катастрофы.
Театр и Катастрофа
Война еврейская, постыдная
18 марта 1945 года (т. е. еще до окончания войны) в недавно освобожденном и уцелевшем без значительных разрушений Кракове в воскресном выпуске газеты "Дзенник Польски" в рубрике "У писателей" появляется короткая информация о Стефане Отвиновском: о том, что он успел сделать до войны и во время войны. Мы узнаем из нее, что написанный во время войны роман "Вознесение" - это "образ внутреннего страха и внешней угрозы, которые переживают герои во время гитлеровского господства в Польше"[194]. Последнее предложение заметки - это анонс новой театральный пьесы (первой была комедия "В гостях", "которую много раз читали в Варшаве на конспиративных литературных собраниях"). "В настоящее время автор заканчивает вторую пьесу: "Пасха", романтическую драму на тему вспыхнувшего в маленьком еврейском местечке восстания - драму о памятных пасхальных днях 1943 года"[195].
Информация о пьесе наверняка шла от самого автора. Скорей всего, именно он определил ее тему и назвал ее "романтической драмой на тему вспыхнувшего [...] восстания". Очевидным образом Отвиновскому было важно поместить пьесу об уничтожении евреев в провинциальном польском местечке в рамки легко узнаваемого клише - поскольку, пожалуй, в польской литературе трудно найти более банальный литературный образец. Также и определение - "драма о памятных пасхальных днях 1943 года" наверняка шло от автора и является, конечно же, лишь предположением, касающимся коллективной памяти. Понятное дело, речь идет о восстании в варшавском гетто. Это короткое предложение - попытка твердо укоренить уничтожение евреев и память об этом событии в рамках польской истории и польской культуры. И отсылка к романтизму показалась Отвиновскому наилучшим способом это сделать. Автор романа о "внутреннем страхе и угрозе извне" времен оккупации (тема страха не входила в число тех, которыми занимался польский романтизм) должен был рассматривать "романтичность" той пьесы, которую он тогда писал, как способ символическим образом убедить общество разместить восстание в варшавском гетто на территории памяти о собственных восстаниях - общество, которое вовсе не было склонно это делать. Событиям апреля 1943 года часто отказывалось даже в том, чтобы называться "восстанием". Отвиновский, живо реагирующий на события, связанные с уничтожением польских евреев[196], должен был отдавать себе в этом отчет. Отсюда, например, столь наивные отсылки к "Варшавянке" Станислава Выспянского - драме о Ноябрьском восстании 1830-1831 годов.
Стратегию Отвиновского можно было бы суммировать таким образом: давайте используем традиционные и необычайно живучие модели нашей культуры, чтобы польское общество не вытеснило тех событий, свидетелем которых оно стало, чтобы память о них была включена в ее, этой культуры, рамки.
В том же номере газеты "Дзенник Польски" - на той же самой странице - в фельетоне "Остатки и начала" из постоянного цикла "Литературные поездки" Чеслав Милош призвал к тому, чтобы писатели фундаментальным образом осмыслили, какие новые литературные произведения они хотят предложить польским читателям после войны, а также к тому, чтобы восстать против традиций романтизма, которые он считал анахроничными и беспомощными по отношению к событиям последних лет. "Не стоит ли пересмотреть - с самых его основ - наш культ по отношению к романтикам и, наконец, заклеймить эту романтическую концепцию жизни, которая из романтиков ХХ века сделала интеллектуальный штаб Муссолини и Гитлера? Не стоит ли опубликовать книги, которые бы представили, как в реальности обстояло дело с нашими восстаниями 1831 и 1863 годов?"[197]
Связать на страницах популярной ежедневной газеты романтическую традицию с Муссолини и Гитлером значило применить мощные инструменты убеждения перед лицом очередного романтического одурманивания, которое угрожало, по мнению Милоша, польскому обществу. Однако многие ли из читателей газеты "Дзенник Польски" знали философскую генеалогию немецкого романтизма и отдавали себе отчет, какие политические последствия он имел? Кроме того, романтическая традиция в Польше ассоциировалась с культурой жертв, а не палачей. Милош хотел посеять беспокойство, более того - вызвать шок такой ассоциацией, может быть, даже исподволь задействовать всеобщую ненависть по отношению к военным преступникам и использовать потенциал этого аффекта в целях радикального пересмотра ценностей культуры. В этом деле он уже располагал хорошо обдуманными интеллектуальными аргументами, но в то же время прекрасно знал, что романтические модели процветают и позволяют обществу эффективно защитить себя от правды его собственного опыта. Так что надо было сделать так, чтобы они, эти романтические модели, стали отталкивающими. Милош, конечно, не знал, что его фельетон будет опубликован в непосредственном соседстве с заметкой о "романтической драме" Отвиновского. Не лишне будет вспомнить, что на тему "памятных пасхальных дней 1943 года" Милош уже написал свое стихотворение Campo di Fiori, которое вовсе не потакало романтическим нуждам национального сообщества: в этом стихотворении безразличие поляков по отношению к уничтожению евреев называлось своим именем и говорилось о нем без всякой пощады. Поэт, однако, знал и то, что "нагая и беззащитная, и хаотическая действительность"[198] обречена на проигрыш рядом с литературой.
Несколько лет спустя Милош в столь же непримиримом тоне высказывался о польском романтизме в письме к Тадеушу Кронскому: "Мне противен романтизм, романтизм - это зараза, несчастные эмигранты - романтики на двести процентов, это знак их полного падения и разложения. Но поэты в Польше тоже романтичны, да так, что тошно становится [...]. Я не утверждаю, что преодолеть романтизм - просто и сразу получится. Но можно этим наполнить жизнь"[199].
Отвращение Милоша по отношению к ритуалам польского национального сообщества было непреодолимым. Милош видит послевоенную польскую культуру как зажатую в тисках двоякого романтизма: старого - мартирологического, националистического и фашистского, а также нового, революционного, возрождающегося под влиянием России ("то, что под ее влиянием романтизм заново подогрели, - одно из самых тревожных явлений"[200]). Обо всем этом он пишет Кронскому - ведь это под его "огромным влиянием" поэт пережил "перелом" в 1943 году: "я понял то, что до этого всего лишь туманно предполагал: что Польша межвоенного двадцатилетия закончилась неотвратимо и что абсолютно ни к чему хранить в себе ее остатки. Иными словами, я перестал быть поэтом межвоенного двадцатилетия, я становился кем-то иным"[201].
Милош в воспоминаниях о судьбе Тадеуша и Ирены Кронских не преминул отметить, что во время войны они жили в состоянии повышенной опасности: "как жили все во время немецкой оккупации, но также и по расовым причинам - он был евреем по отцу, Ирена - еврейкой"[202].
Проект "стать кем-то иным" нашел у Милоша свое фантазматическое выражение в сценарии о варшавском Робинзоне - человеке, живущем на протяжении нескольких месяцев среди развалин Варшавы. Милош написал его вместе с Ежи Анджеевским, под впечатлением рассказа Владислава Шпильмана, которого встретил уже после войны в Кракове: тот, выйдя из гетто, скрывался на арийской части, а после падения Варшавского восстания остался в опустошенном, разрушенном городе и так дождался конца войны. "Идея возникла у меня в Кракове, весной 1945 года, под впечатлением от поездки в Варшаву и увиденного там лунного пейзажа руин, а также нашего с Анджеевским разговора с пианистом Шпильманом, который скрывался среди развалин после восстания до тех пор, пока не вошли советские войска. Как Робинзон Крузо на необитаемом острове, которому пришлось собирать найденные предметы и каждый день бояться диких зверей и каннибалов. Только теперь это был необитаемый остров, созданный цивилизацией, которая обернулась против себя самой. Одинокий человек в пейзаже руин: такова была первоначальная идея фильма"[203].
Милош искал радикализм: отсюда его дружба с Кронским, отсюда завороженность судьбой Шпильмана. Он признался Кронскому, что "любит экстремальное"[204]. Рассказ Шпильмана, несомненно, располагался на территории экстремального. Милош, однако, ценил то, что экстремально объективно, в реальности, не поддающейся романтической мифологизации. Идею наложить мотив робинзонады на то, что пережил Шпильман, стоит причислить к радикальным: она позволяет сконцентрироваться на трудном процессе выживания - на том, как уцелеть не благодаря метафизическим силам, а благодаря собственному усилию человека. Стоило бы когда-нибудь проследить, как развивался этот мотив робинзонады - ведь в нем есть своя театральность, которую мы можем найти по крайней мере в двух знаменитых польских спектаклях: "Реплике" Юзефа Шайны и "Умершем классе" Тадеуша Кантора. Международный резонанс обоих спектаклей подтверждает правильность диагноза, который Милош поставил сразу после войны. В проекте фильма речь шла также об использовании аутентичных руин города, так же как были использованы - о чем авторы сценария тогда еще не могли знать - руины Берлина в фильме Росселлини "Германия, год нулевой". Фильм, таким образом, должен был бы стать документом. Свидетельством и в то же время своеобразной кражей свидетельства: еврейская судьба была бы в нем использована для того, чтобы создать фантазм радикального преображения идентичности. Милош концентрировался на материальности разрушений, а не на их символике. Поэтому по мере того, как руины и развалины Варшавы убирались, концепция фильма утрачивала для его инициатора свой фундаментальный смысл. И все больше раздражало его то, как эксплуатировались военные темы. Уже тогда он проницательно разглядел в этой процедуре механизмы компенсации и маскировки: "следующие 20 лет будут писать об оккупации, ведь фигуры немцев - это единственная лазейка для описания жестокости"[205]. Возбужденное войной воображение могло питать себя картинами жестокостей, в то же время собственное зло всегда выглядело пристойно на фоне зла абсолютного, которое репрезентировали нацистские преступления.
Милошу тогда была близка идея нулевого года. Идея создания фильма совпала по времени с выраженным им публично на страницах газеты "Дзенник Польски" обвинением романтизма в духовном родстве с недавно совершенными преступлениями. Много лет спустя к идее нулевого года будет отсылать Годар в "Histoire(s) du cinéma". Для него нулевым годом был, однако, не конец войны, а время Катастрофы - время, когда европейская культура оказалась слепа по отношению к творящимся преступлениям, не разглядела смерти миллионов людей, систематически удушаемых в газовых камерах. Однако будем помнить и о том, что Милош датирует свой перелом 1943 годом.
Между 17 января и 23 февраля 1956 года в театре "Польски" в Варшаве пятьдесят раз была сыграна "Лилла Венеда" Юлиуша Словацкого в режиссуре Юлиуша Остервы. Спектакль посмотрели 48 977 зрителей. А до 15 апреля прошло еще сто спектаклей - можно предположить, что число зрителей тогда удвоилось. Всем, кто видел спектакль Остервы, дано было испытать, в самом что ни на есть материальном смысле, сильное напряжение между действительностью и театром, переживаемый на границе с галлюцинацией контраст между искусством и реальностью, между катастрофой и победой, между разрухой и пафосом возрождения. "Посреди руин, посреди испепеленных улиц Варшавы - сверкает лазурью и золотом, пылает свежестью и светом заново отстроенный и первым национализированный, бывший театр Шифмана"[206]. "Посреди развалин и руин выступает красивое, огромное здание варшавского театра "Польски""[207]. "Когда кровавый свет прожекторов падает на сцену, весь театр наполняется мощным голосом Розы Венеды, проникнутым убеждением: "Мы победим..." Это слово, хотя я уже давно за порогом театра, еще долго меня сопровождает. И еще звенит в ушах, когда я пробираюсь через грязь улицами Варшавы, среди обрушившихся домов, памятуя великую победу год назад - победу, освободившую столицу"[208].
Конфронтация театра с действительностью, памяти о подлинном уничтожении Варшавы со звучащим со сцены плачем хора венедов об уничтожении их народа, "сверкающего" театра с "обрушившимися домами" была, судя по всему, переживанием очень сильным, оказывающим значительное влияние на восприятие спектакля. Наверняка только вера в актуальность романтического мифа могла привести к тому, что театр, рассеивая свои старосветские чары посреди моря руин, мог пробуждать столь сильные эмоции. "После шести лет ужаса и молчания, какого не знает история этого самого угнетенного народа мира (курсив мой. - Г. Н.), после шести лет чудовищной деформации польского слова ради враждебных ему целей наконец-то с подмостков собранного из обломков прекраснейшего театра в Польше - падает в онемевший в напряжении ожидания зрительный зал истинное, возвышенное, звучащее криком трагического пафоса, отвечающего трагизму данного исторического момента, - польское слово, это слово, оглушенное и обездоленное долгими годами крестной дороги, боль которой не передать словами..."[209]
Самое сильное впечатление производили в спектакле Остервы монументальные хоры венедов, театральный залог живого духа общности. "Так что огромная благодарность Юлиушу Остерве за то, что сцены с хором были как нельзя более далеки от шаблона и облечены в высочайшую художественную красоту. Сцены эти получились, пожалуй, лучше всего и покорили зрителя своей неземной красотой, достигнутой благодаря концентрации декорационных, световых, сценических и музыкальных эффектов. Трудно себе представить что-либо более совершенное в смысле композиции, чем эти двенадцать почтенных старцев в одежде жителей восточных окраин, которые, рассевшись на друидских камнях под озаряемым прекрасными цветами небом, перебирают струны своих золотых арф и поют песнь трагического народа. Стихи декламируются артистами попеременно, лишь в исключительных моментах - хором, благодаря чему зритель был избавлен от монотонности, а пафос, в плохом смысле этого слова, оказался приглушен"[210].
Послевоенные дискуссии вокруг этой премьеры сегодня подвергаются порой слишком уж однозначной политизации[211]. Существует убеждение, что нападки единодушно шли со стороны явно левых газет, защищали же спектакль противники "нового порядка", на страницах католической прессы. Несомненно, такой взгляд во многом обоснован, но есть в нем также немало фальшивых обобщений. Действительно, спектакль Остервы разоблачали, связывая его эмоциональную атмосферу с настроениями, якобы господствующими в политическом подполье. Но видели в нем также и апофеоз новой послевоенной действительности: как бы то ни было, угнетаемые шляхтой-лехитами венеды - это простой польский народ, предшественники сегодняшних крестьян и рабочих. Рецензентка газеты "Дзись и Ютро", в свою очередь, выражала недовольство тем, что религиозная символика недостаточно подчеркивалась, а "над гаснущим костром венедов" не появился образ Богородицы[212]. Романтический миф, как видно, можно было интерпретировать самыми разными способами. Разграничительная линия, должно быть, пролегала глубже или просто в другом месте.
Через идеологическую риторику рецензий очень часто прорывалось элементарное ощущение неуместности, которое пьеса Словацкого в постановке Остервы вызывала у некоторых зрителей. Отправимся же по этому аффективному следу. Коробил пафос, излишняя поэтичность, упоение настроениями ужаса и опасности. Поклонение племенным мифам ассоциировалось у некоторых с нюрнбергскими указами, с которых начались систематические и легитимированные законом преследования евреев в Третьем рейхе[213]. Были ли эти ощущения лишь инструментом политических нападок на Остерву или же заключали в себе аргументы, которые стоило бы рассмотреть вне связи с политической принадлежностью тех, кто их артикулировал? - давайте не забывать об антиромантических аргументах Милоша! Замечание о "нюрнбергщине" - это, пожалуй, единственный след, который мог бы указать на существенные, исторически конкретные причины расхождения романтического мифа с действительностью. Спектакль Остервы, с одной стороны, оправдывал патетическую национальную риторику по обе стороны политического водораздела, но в то же самое время постоянно провоцировал вопрос об актуальном значении этой драмы. Кто тут венеды, кто лехиты? Подсказываемое театром предложение видеть в лехитах немцев, а в венедах поляков, в сущности, ставило под вопрос смысл драмы, служило лишь удовлетворению нарциссизма жертв. Напрашивались также и другие толкования. Лехиты - это принадлежащие к политической элите угнетатели, а венеды - это эксплуатируемый народ. Революционная риторика, однако, разбивалась об анахроничную художественную форму спектакля. Указывалось, наконец, и на возможность и такого прочтения: венеды - это вооруженное подполье, а лехиты - это новые преследователи неукротимого польского духа.
В драме Словацкого многие критики разглядели неприятное упоение упадническими настроениями. Рецензент газеты "Кузьница" писал: "не знаю, есть ли в мировой литературе другое такое произведение, в котором бы столько раз повторялся весь ассортимент слов, связанных со смертью, трупами, разложением"[214]. Нагая, беззащитная и хаотическая действительность, о которой писал Милош в письме Кронскому, домогалась, как видно, мифологизации. В польском культе руин, возникшем сразу после войны, Милош усматривал некое извращение, граничащее с порнографией[215]. Скорей всего, свой собственный сценарий "Робинзона Крузо" он трактовал как лекарство от возобновляемого тогда романтического культа руин. Он усматривал в послевоенной польской культуре извращенную жажду жестокости, радикальных крайностей и в то же время - нежелание трезво смотреть на реальность: "Это очень плохой симптом, что поляки разучиваются писать о своей стране"[216]. И происходит это тогда, когда, как подчеркивает поэт, "каждая польская тема - это тема международного значения"[217].
Анонсированная в начале 1945 года "романтическая драма" Стефана Отвиновского была опубликована год спустя, в третью годовщину восстания в варшавском гетто. "Пасха" вышла как седьмой том серии, издаваемой Воеводской еврейской исторической комиссией в Кракове. Ранее были опубликованы: "Документы преступления и мученичества" ("антология "аутентичных свидетельств""), "Записки Юстины" Густы Дрэнгер (автор участвовала в Еврейской боевой организации в Кракове), "Университет бандитов" Михала М. Борвича (о яновском лагере во Львове), "Белжец" Рудольфа Редера ("книга о могиле миллиона евреев, написанная единственным уцелевшим от газовой камеры в Белжеце"), "Литература в лагере" Михала М. Борвича ("очерк о подпольной жизни и литературном творчестве узников яновского лагеря смерти во Львове"), а также "Ex brent" Мордехая Гебиртига ("написанные во время оккупации произведения убитого немцами знаменитого еврейского народного поэта"). Во всех томах можно найти также фотографии, карты, рисунки, факсимиле рукописей.
К "Пасхе" издатели отнеслись как к документу, что само по себе еще не противоречило представлениям о романтической драме. "Драма Стефана Отвиновского, которую мы отдаем в руки читателя, - это не только художественное произведение, но также и документ; написанная во время оккупации, она выражает мысли и чувства, которые (из‐за физического террора оккупантов) поляки-гуманисты не могли высказать вслух. Этой драмой мы начинаем, таким образом, публикацию художественных произведений, являющихся документами указанного рода"[218].
Леон Шиллер, ставя "Пасху" в лодзинском Театре Войска Польского осенью 1946 года, пошел как раз по этому пути. Он прочитал драму Отвиновского как документ авторских чувств, хотел обратиться к эмпатии зрителей, к "доброте сердца", тронуть публику, представить польский и еврейский опыт оккупационных лет "в сентиментальном свете, без показа адской машины фашизма"[219]. Чтобы достичь этой цели, он следовал за намерениями самого автора, который сглаживал множество проблем, прежде всего старался не слишком заострять внимание на антисемитизме польского общества, хотя по необходимости был вынужден его в своей пьесе обнаружить. "Ужас действительности остается за кулисами"[220]. Коронным coup de théâtre в драме Отвиновского было внезапное - лишенное какой бы то ни было психологической мотивировки - включение одного из героев, Сичинского, яростного антисемита, в спасение жизни еврейской девушки. Мнимое нарушение принципа правдоподобия не было, однако, исключительно результатом того, что правда о поведении поляков по отношению к евреям во время Катастрофы была в пьесе сглажена. Оно имело вполне реальную основу. Достаточно вспомнить знаменитое обращение Зофии Коссак-Щуцкой, взывающее к христианской помощи евреям и одновременно утверждающее, что евреи не перестали быть врагами поляков. Помощь должна была быть оказана ради чистоты христианской совести, а антисемитизм, находящий свое незыблемое обоснование в обеспечении интересов нации, придавал этой помощи еще больший блеск моральной возвышенности. Речь тут не шла об обыкновенной, "человеческой" эмпатии, к которой так хотел прибегнуть Леон Шиллер вслед за автором. Написанный Зофией Коссак-Щуцкой "Протест" бесподобно проанализировал Ян Блонский[221], который следующим образом реконструировал стратегию писательницы: чтобы оказывать эффективную помощь евреям во время оккупации, требовалось отдать дань антисемитизму, беспрекословно признать его обоснованность. Только признание взаимной враждебности делало возможной действенную помощь в широком общественном масштабе.
Все свидетельства, которые остались о спектакле Шиллера, как представляется, указывают, что создателям "Пасхи" не удалось достичь поставленной перед собой цели, то есть воззвать к "доброте сердца" - или же эта цель оказалась достигнута лишь в очень узком смысле. Раздавались упреки: "Опять о евреях"[222]. Пьеса Отвиновского разделила судьбу тех немногих литературных произведений, которые, как писал Блонский, "можно было пересчитать по пальцам - представляющих отношение польского общества к уничтожению евреев. [...] Тема была горячей, писатели боялись, что войдут в конфликт с тем, что чувствуют и что ожидают от них читатели"[223].
В опросе, который театр провел среди зрителей, появляются высказывания, позитивно оценивающие спектакль, но также и такие, в которых критика смешивается с самозащитой ("Я поляк и не соглашаюсь со многими вещами в этой пьесе. Они несправедливы. Ошибки делаем мы все") или даже проявляется шокирующая агрессия ("Жалко, что Гитлер не всех вас перебил"[224]). Как сообщает автор, во время одного из спектаклей дело дошло до "антиеврейских выступлений": "около 20 человек в ответ на пьесу свистели и топали, а в исполнителей летели тухлые яйца"[225].
Разрыв цепочки эмпатии имеет в этом случае настолько глубокие причины, что спектакль Шиллера можно считать крайне симптоматичным. Особенно если признать, что позиция сочувствия, вчувствования в судьбу другого человека составляет одну из основ той связи, которая должна устанавливаться между сценой и зрительным залом, между сценическим персонажем и зрителем. Паралич коммуникационной ситуации, потока эмоций, установки на эмпатию указывал на поражение тех актов идентификации польского зрителя с представленной на сцене еврейской судьбой, которые должны были протекать в воображении. Отказ в эмпатии, невозможность к ней апеллировать, не останутся, однако, без последствий - они станут одной из причин распада традиционных символических структур польской культуры, в том числе польского театра. Чтобы возникла подлинная эмпатия, человек должен будет иначе идентифицировать себя в социуме, поскольку в немалой степени как раз символическая система и вызывала паралич, когда дело касалось сочувствия со страданиями евреев во время Катастрофы. В своих наиболее распространенных и социально укорененных парадигмах эта система оказалась слишком узкой, ее универсальность - мнимой; она оказалась закрыта по отношению к опыту инакости, сосредоточена на упоении своими несчастьями. То, что дало сбой в регистре воображения, вернется обходным путем в символическом регистре, расшатает его, разобьет и перестроит. Хотя на это уйдут целые десятилетия, в польском театре кульминационной точкой этой метаморфозы станет премьера "Умершего класса" Тадеуша Кантора в 1975 году. Потрясение, вызванное спектаклем Кантора, было результатом скрытых негоциаций, которые в течение многих лет шли внутри польской культуры между ее символическим пространством и "обыкновенным человеческим рефлексом", о котором говорил Милош, когда объяснял обстоятельства написания стихотворения Campo di Fiori[226]. Помня о состоянии замороженности, каковому этот рефлекс подвергался в повседневной общественной практике, его "обыкновенность" можно считать скорее риторической условностью.
Стоит подчеркнуть, что то, что довелось пережить Шиллеру, не было в те времена исключением. Александр Форд начал работу над "Пограничной улицей" в 1946 году. С самого начала тема и подход к ней вызывали беспокойство. Наверняка из‐за этого режиссер в определенный момент перенес постановку фильма в Чехию. Сценарий неоднократно перерабатывался. Форду также не было чуждо стремление воззвать к эмпатии зрителей, коль скоро героями своего фильма он сделал детей одного из варшавских дворов - детей, чьи судьбы радикальным образом изменились и в конце концов разделились во время войны. Тридцать лет спустя Кантор в "Умершем классе", так же как Форд в "Пограничной улице", прибегнет к фигуре ребенка и опыту детства. Эти два произведения объединяет так же мотив вальса "Франсуа". В фильме, правда, он звучит только один раз - как мотив шарманки, который сопровождает экскурсию детей накануне войны, но в сценарии предполагалось, что он будет появляться многократно - как воспоминание о том мире, который был безвозвратно утрачен и уничтожен.
Станислав Яницкий назвал "Пограничную улицу" фильмом спонтанным, созданным под напором личных эмоций[227], связанных не только с Катастрофой: "Во время создания сценария "Пограничной улицы" (1946) по Польше шла первая после войны волна антисемитизма"[228]. Фильм был закончен в 1948 году, и тогда же его показали на кинофестивале в Венеции, где он получил награду. Зимой 1948/49 года руководство "Польского фильма" обратилось к Марии Домбровской с просьбой посмотреть "Пограничную улицу" и дать ей оценку. Домбровская сразу же поняла, что ее мнение должно стать лакмусовой бумажкой, которая выявит будущую реакцию польского общества на произведение Форда. В связи с этим она переживала большое беспокойство. Ее амбивалентное отношение к фильму запечатлено в дневниках. С одной стороны, она была очень тронута: "Вся еврейская трагедия показана прекрасно и потрясает, поскольку, создавая ее, евреи-марксисты забыли о марксизме и делали ее с настоящей подлинной любовью"[229]. С другой стороны, фильм ее возмутил: "Польская часть искажена, что бросается в глаза, поскольку делали ее с едва скрываемой неприязнью. Правда, авторы отдали дань Польше, однако не смогли избежать фатальных ошибок, которые приводят к тому, что этот фильм, особенно будучи снятым в рамках государственного предприятия, представляет собой нечто возмутительное, это замаскированная антипольская пропаганда. Как теперь из всего этого выкарабкаться?"[230] Домбровская также отметила, что фильм не достигает своей цели: вместо того чтобы бороться с антисемитизмом, распаляет его.
Действительно, реакцию Домбровской можно считать лакмусовой бумажкой. Во-первых, стоит обратить внимание на то, что писательница не сомневается, что фильм - это прежде всего еврейское произведение, состряпанное марксистами-евреями. Для нее не составляет ни малейшей проблемы отделение "польского" от "еврейского" - и она не чувствует по этому поводу никакого морального дискомфорта (а между тем к ней обратились за мнением как к человеку, обладающему моральным авторитетом). По всей видимости, война внесла в этом вопросе абсолютную ясность для всех: разграничительная линия оказалась проведена мощно и бесповоротно. Домбровская, восхищаясь в "Пограничной улице" феноменально сыгранной ролью маленького Давидки, не преминула заметить, что этот, "кажется, польский мальчик" был прекрасен в "роли маленького еврейчика". "Польский мальчик" создал, по мнению писательницы, "абсолютно еврейский типаж, даже в жестах"[231]. Ее желание во что бы то ни стало определить "подлинное" происхождение юного актера, а также несколько двузначно звучащая похвала (основанная на отождествлении "еврейства" прежде всего с внешними чертами) могут привести в замешательство.
Нелегко также оставить без комментария замечания о "еврейской трагедии", представленной в фильме с "подлинной человеческой любовью". Во-первых, Домбровская основывается на предположении, что "подлинная человеческая любовь" в принципе не является чувством, доступным "марксистам-евреям". Во-вторых, она не задает себе вопрос, что происходило с "подлинной человеческой любовью" во время Катастрофы и пристало ли вообще в этих обстоятельствах пользоваться такими сентиментальными клише[232]. В этом контексте стоило бы припомнить написанные также в 1940‐х годах "Размышления о еврейском вопросе" Жана-Поля Сартра. С необычайной проницательностью он показывал, каким образом евреи, в рамках европейской культуры, оказались исключены из круга - столь высоко ценимых Домбровской - "подлинных человеческих чувств". Антисемит, пишет Сартр[233], для того чтобы отказать еврею в человеческих качествах, неизменно стремился представить его только евреем, иначе говоря - кем-то всегда видимым в социальном пространстве и потому легко поддающимся стигматизации парией, исключенным из человеческого сообщества. Демократ же как раз наоборот: позволял еврею принадлежать к общечеловеческому сообществу ценой вытеснения им своего еврейства. Это, в свою очередь, приводило к тому, что эта принадлежность становилась несколько абстрактной и слишком универсальной идеей. Так или иначе, в зеркале общества еврей всегда отражался как существо, движимое двойной мотивацией: с одной стороны, он человек, с другой - еврей. К тому же двойная мотивация самим евреем переживалась как раздирающий его изнутри конфликт, пусть этот конфликт и проецировался внутрь него из социального пространства.
В связи в записанными в дневнике Домбровской замечаниями относительно антипольского характера "Пограничной улицы" хотелось бы поставить вопрос, не является ли любой рассказ о еврейской судьбе во время Катастрофы по определению "антипольским". Опасения Домбровской, что фильм только распалит антисемитские взгляды, опять же следует противопоставить анализу Сартра, который пишет о воцарившемся во Франции сразу же после войны молчании по отношению к уничтожению евреев. Сартр не сомневался, каковы были его причины: "Вся Франция ликует, незнакомые люди обнимаются на улицах, забыв, кажется, на время о всякой социальной борьбе, газеты отводят первые полосы рассказам военнопленных и депортированных. Что ж, сказали и о евреях? Приветствовали возвращение тех, кому удалось спастись, почтили память погибших в газовых камерах Люблина? Ни слова. Ни строчки газетной. Потому что нельзя раздражать антисемитов. Больше, чем когда-либо, Франция нуждается в единстве"[234].
Представляется, что прав был Сартр, а не Домбровская. Любой нарратив об уничтожении евреев (а не только тот, который "неправильно" рассказали) должен разъярить антисемита, поскольку любой такой нарратив подрывает миф Единства и тем самым становится нарративом антипольским или антифранцузским.
Можно только добавить, что такое положение вещей не было явлением, характерным исключительно для первых послевоенных лет, а продолжало существовать в Польше еще много десятилетий. Оно закрепилось в форме общественного автоматизма, приобрело черты рефлекторных реакций. Удачно это явление было недавно описано Пшемыславом Чаплинским[235]. Любой нарратив о Катастрофе вызывает в Польше "репульсивную реакцию", поскольку провоцирует рефлекторный страх, что этот рассказ неизбежно, рано или поздно, выявит соучастие поляков в процессе Катастрофы, позицию "слишком пассивных свидетелей". Тем самым приводится в движение система "глухой коммуникации". И более того: свидетель (или же жертва) Катастрофы оказывается поставлен лицом к лицу "с таким реципиентом, о котором он вправе предположить, что тот не захочет его слушать, будет испытывать неприязнь, недоверие - и именно на языке такого реципиента он будет формулировать свое свидетельство"[236]. На это явление уже ранее, под конец 1970‐х годов, обращал внимание также и Ежи Едлицкий[237]. По его мнению, нарративы о Катастрофе попадали в Польше в пространство общественного вакуума, поскольку коммуникационная ситуация оказалась подорвана как раз со стороны реципиента. Писал об этом и Ян Блонский: "Почти во всем, что на эту тему в Польше было написано [...] чувствуется скрываемый или подавляемый страх, как бы мы, поляки, "не выглядели плохо", как бы нас не приняли за людей бессердечных и бессовестных"[238]. Условием того, чтобы поляки могли себя воспринимать как людей, способных к сочувствию, было, таким образом, исключение или корректировка рассказов о еврейских судьбах во время Катастрофы.
Как Чаплинский, так и Едлицкий не анализируют это явление исключительно с психологической стороны - как отказ от сочувствия, вызванный, например, вытесненным чувством вины. Они переносят вопрос в символическое пространство культуры и языка: именно там разыгрывается драма глухой коммуникации. Стоит, таким образом, начать с многократно констатируемого факта, что польский язык стал одним из основных языков литературы Катастрофы. По очевидным причинам. Процесс Катастрофы происходил прежде всего на польской земле: тут перед войной существовала самая большая еврейская диаспора в Европе, тут во время войны были организованы гетто и лагеря смерти. Для множества жертв это был единственный язык, на котором они могли артикулировать и записать свои переживания. Здесь же было и больше всего свидетелей Катастрофы. Что означает, что в польской культуре - если за ее границы принять границы языка - существует гигантский корпус текстов (не только литературных), которые в массе своей мало известны носителям этого языка, принимаются ими неохотно, текстов маргинализированных или же полностью вытесняемых с территории культурной памяти и сознания. Это создает состояние сильного напряжения и делает все более навязчивым вопрос о причинах такого отторжения. Особенно если вспомнить мнение Хенрика Гринберга, что "у польской литературы больше достижений в тематике холокоста, чем у "сверхдержав""[239]. А также о его убеждении, что Катастрофа - самое важное событие, с которым польской литературе пришлось столкнуться.
Явление использования "чужого" языка на собственном опыте в венгерской культуре анализировал Имре Кертес, который после войны решил возвратиться в Будапешт и писать по-венгерски. Собственную ситуацию он представил проницательно и безжалостно. Обращаясь к Катастрофе, он должен был использовать язык, который есть "отражение безразличного функционирования общественного сознания"[240]. Уже сам язык, его клише, заезженные и укорененные формулировки оттесняли нарратив Кертеса на обочину, представляли его как голос "жертвы", голос "выжившего", то есть превращали в случай особый, чуждый и сверхординарный, а тем самым - такой, который легко поддается маргинализации. Язык ставил писателя перед необходимостью конфронтации с формулировками, которые стали ритуализированы и эвфемистичны и тем самым должны были способствовать стиранию подлинного опыта, оттеснению его на территорию "универсального, общечеловеческого страдания". Кертес ощущал, что он взял напрокат язык, предназначенный совсем не для него, что ему предоставили в нем приют из жалости, на время и на определенных условиях: "я пишу свои книги на таком заимствованном языке, который само собой разумеющимся образом отторгает от себя "этих", или в лучшем случае терпит их где-то на периферии собственного мировоззрения"[241].
В записках Домбровской мы можем увидеть этот же механизм с другой стороны - с перспективы "полномочных" хозяев языка: тут прочитывается непоколебимая уверенность писательницы относительно собственной культурной принадлежности, а также ее сильное убеждение, что она обладает привилегией решать, что является польским, а что еврейским - и где проходит между ними граница. Для одних у нее припасено сочувствие, но одновременно она защищает доброе имя других. Домбровская совершенно открыто дает понять, что, по ее мнению, фильм Форда протаскивает контрабандой еврейский марксизм и эта контрабанда представляет угрозу полякам. Единственное, что она могла бы предложить фильму Форда, - это сочувствие "еврейской трагедии", то есть чуточку эмпатии, снабженной многочисленными оговорками и проявляемой неохотно. Заметки Домбровской - это пример синдрома сочувствия под условием враждебности, с которым мы уже встречались, когда говорили о "Протесте" Зофии Коссак-Щуцкой. Единственное, что в этом случае эта эмпатия, кажется, исчезает под напором возмущения по поводу антипольского послания фильма. Нетрудно предположить, что Домбровская говорит в дневнике больше и менее осторожно, чем наверняка решилась бы сказать публично. Вроде бы доверительно обращаясь к самой себе, она позволяет, в сущности, выговориться языку общества, ставшего равнодушным, - общества, которое считает, что оно вправе торговаться по поводу любой неудобной для себя правды, касающейся Катастрофы, и цензурировать ее (ведь от имени как раз такого общества писательница должна была сформулировать свое мнение и защитить его, это общество, от неприятного для него нарратива). По всей видимости, "дани", отданной, по ее словам, в фильме Польше, не было достаточно.
Ежи Едлицкий обратил внимание, что язык всегда защищает культурные наросты, поддерживает эпистемологические и этические схемы, отвергает акт тотального уничтожения человеческой индивидуальности, сформированной культурой. Напрашивается мысль, что Домбровская в своем дневнике стала невольной жертвой этого языка. Ведь она, как известно, прекрасно отдавала себе отчет, что опыт Катастрофы не вмещается в границы языка, что он фундаментально нарушает его нормы. Как предполагает Владислав Панас, единственное неполиткорректное предложение за весь свой творческий путь Домбровская написала как раз в рассказе, посвященном уничтожению евреев[242]. Героиню этого рассказа, прячущую во время оккупации свою подругу-еврейку, преследует абсурдная мысль: "Dlaczego Warszawa nie zrobi tej rzece zagłady od zagłady" - "Почему Варшава не истребит этот поток истребления". Это странное предложение Панас считает парадигматическим для польской литературы, посвященной Шоа: оно воплощает ее семантический и коммуникационный коллапс.
Едлицкий пишет, однако, что язык защищает себя от такого рода коллапса: "установленные ранее системы мышления, обретшие свои нормы, не распадались даже в эпицентре миросотрясения. Националисты оставались националистами, либералы либералами, католики католиками, коммунисты коммунистами"[243]. Каждая из этих систем вбирала в себя опыт Катастрофы или же отвергала его. Нет уже ничего общего. "Общее только то, что люди уже не создают историю, а только растаптываются ею. Но, прежде чем это наступит, возникают отгороженные друг от друга "взаимоисключающие миры", разнящиеся в своих правах на жизнь и на смерть. Миры, в которых даже язык отличается, как отличался язык подполья и восстания от языка лесных партизан, как иным был язык гетто, язык Павяка или Lagersprache"[244]. В этом мире без общей судьбы перекладина эмпатии, как объяснял Едлицкий, оказывается установлена очень высоко.
Это еще одно объяснение того, почему эмпатический проект Леона Шиллера - несмотря на то что он реализовывался в театре, то есть в рамках самой непосредственной из всех возможных коммуникативных ситуаций - был обречен на неудачу. Сначала ведь должен был распасться язык сообщества, который устанавливал перед этим сообществом оборонительный щит. Взятый напрокат язык - воспользуемся еще раз метафорой Кертеса - возвращается сообществу его пользователей как безоружный и в то же время мстительный. Поскольку язык, который артикулирует опыт Катастрофы, должен быть - пишет Кертес - "столь ужасным и скорбным"[245], должен нести гибель тем, кто им пользуется. В польском контексте стоило бы помнить о той угрозе, которую язык Катастрофы нес польским мифам и героическим нарративам - интереснее всего, пожалуй, написал об этом психиатр Антоний Кемпинский[246].
Уже во время войны польская литература стала свидетельницей расхождения судеб: прежде всего польских и еврейских. Открытие этой разницы оказалось, пожалуй, самым трудным опытом польской литературы. Неизбежным образом оно должно было ударить по польскому обществу, которое в конце концов не без причины чувствовало себя не только свидетелем чужого страдания, но и жертвой. Аффективная сила этого удара, однако, почти всегда сразу же подвергалась процессам вытеснения. Их источником был страх перед тем, чтобы услышать рассказ о собственном зле, тем более что речь тут не шла о зле возвышенном, метафизическим, а - как в 1945 году писал Казимеж Выка - о низком и постыдном поведении, связанном с материальными выгодами, с наживой на чужом преступлении. "На немцев вина и преступления, для нас ключи и касса". И подытоживал: "вряд ли найдешь более паскудный пример морали"[247].
В польской культуре после Катастрофы произошла беспрецедентная конфронтация двух регистров - символического и реального. Было предпринято небывалое усилие для того, чтобы (даже ценой издевательской провокации) вдохнуть жизнь в символические каноны, особенно романтические - ради того, чтобы они стали более открытыми, вместительными, способными универсализировать экстремальный опыт, который принесла война. Речь шла о том, чтобы скрыть факт распада символического сообщества и доказать, что романтические коды и мифы в состоянии вобрать в себя даже самые травматические переживания. Поэтому то, что было самым реальным, то есть все самое травматическое, должно было утрачивать свое имя, лишаться своей исключительности. Любой слишком конкретный нарратив о Катастрофе этому усилию реконструировать символический порядок был опасен. В этой борьбе символического с реальным в самой слабой позиции оказался регистр воображения, без которого невозможен, как известно, какой бы то ни было акт эмпатии, но который, в свою очередь, лишенный поддержки со стороны регистра символического (то есть того, который является общим, общественным, языковым), ведет к агрессивным, соперническим и деструктивным конфронтациям с образами инакости. Как свидетельство достаточно вспомнить истерические реакции в Польше на фильм Клода Ланцмана "Шоа": у нас в нем увидели только польских крестьян и их равнодушие к Катастрофе. Лакан мог бы предложить, таким образом, весьма правдоподобное объяснение явления глухой коммуникации, в которой застряли в польской культуре нарративы о Катастрофе.
На то, что в дискурсе о Катастрофе регистр воображения оказался исключен, обратил внимание Жорж Диди-Юберман, подчеркивая, что "стопор воображения" сначала сделал возможным массовое уничтожение евреев, а затем парализовал и догматизировал какую бы то ни было дискуссию по этому поводу. По его мнению, как раз регистр воображения, благодаря тому что он обращается к "картине ужасающего", позволяет сформулировать "мольбу" пережить внутренний разрыв, внезапно взорвать окаменелости, накопившиеся в сообществе[248].
В 1945 и 1946 годах в польской прессе появилось немало статей, посвященных тематике польского антисемитизма. Значительная их часть была спровоцирована драмой Отвиновского и двумя ее сценическими постановками: лодзинской и краковской[249]. О польском антисемитизме писали среди прочих Ежи Анджеевский, Казимеж Брандыс, Станислав Дыгат, Мечислав Яструн, Тадеуш Бреза, Станислав Оссовский, Стефан Отвиновский, Казимеж Выка. Часть этих статей составила сборник "Мертвая волна", опубликованный в 1947 году. Столь бурное обсуждение этого вопроса в следующий раз случится лишь спустя сорок лет, когда Ян Блонский опубликует в еженедельнике "Тыгодник Повшехны" свою статью "Бедные поляки смотрят на гетто". Послевоенную дискуссию, конечно, разжигала информация о следующих один за другим погромах, направленных против тех, кто уцелел: в Жешуве, Кракове, Кельце. Звучали очень горькие слова, под поверхностью слов таился ужас от позиции польского общества по отношению к уничтожению евреев. Тема оставалась неизменной: "Польский антисемитизм не был выжжен в руинах и на пепелищах гетто"[250]; "Антисемитизм не исчез вместе с гекатомбой евреев"[251].
Их авторы были непосредственными свидетелями Катастрофы (а к тому же - в большинстве своем писателями, наделенными чутким слухом и зрением), они, таким образом, должны были немало видеть и слышать, коль скоро позволяли себе столь однозначные формулировки. Как хотя бы эта: "польская нация во всех своих слоях и во всем своем интеллектуальном разрезе от наивысшего до наинизшего была настроена антисемитски и после войны продолжает быть настроена антисемитски"[252]. Это слова Ежи Анджеевского, автора одного из первых литературных свидетельств Катастрофы - рассказа "Страстная неделя", написанного под непосредственным впечатлением от восстания в варшавском гетто. Столь же бескомпромиссна формулировка Казимежа Выки: "единственной страной в Европе, где антисемитизм продолжает жить и приводит к политическим и моральным преступлениям, является Польша. Страна, где евреи были истреблены самым фундаментальным образом и где во время оккупации сила сопротивления немцам была самой отчаянной"[253]. Писал это Выка, который в другом месте выразил убеждение, что "центральным психо-экономическим фактом периода оккупации, безусловно, останется факт удаления миллионной еврейской массы из торговли и посредничества"[254]. Картины одичания, жестокости, а в лучшем случае равнодушия должны были быть воистину поразительными, коль скоро они диктовали слова, столь безжалостно направленные против собственного общества - без того, чтобы взвесить резоны и нюансировать аргументы, даже без того, чтобы выразить сочувствие по отношению к его, этого общества, страданиям. Нетрудно почувствовать, что за формулой "польского антисемитизма" скрываются перерастающие ее конкретные картины - те, которые Диди-Юберман назвал "картинами ужасающего": события физического, символического и языкового насилия, в каковых осталась запечатлена в памяти реакция поляков на опыт Катастрофы.
Мечислав Яструн приводил обрывки диалогов, которые он слышал среди жителей Варшавы во время восстания в гетто - как те призывы, что были обращены к молодым чиновницам, которые выбежали из бюро, чтобы увидеть горящее гетто: "Айда смотреть, как жарят котлеты из евреев"[255]. Такого типа нарративы приобрели уже фантазматический характер: даже если невозможно подтвердить их правдивость, они не прекращают атаковать коллективную память (и постпамять). Наиболее симптоматична в этом смысле история карусели на площади Красинских, которую запечатлел в своем стихотворении Чеслав Милош. С несравнимым чувством ответственности за символическое пространство польской культуры он привил ей образ карусели, крутящейся под стенами сражающегося гетто, он принудил польское общество к конфронтации с этим образом. Ничего удивительного, что предпринимались попытки доказать фантазматический характер этой карусели, постыдной для польской совести: многие яростно отказывали ей в существовании, ее пытались подать как просто мифотворческий жест поэта. Символическое измерение поэтического образа оказалось использовано как аргумент против его реальности. Много усилий было потрачено для того, чтобы доказать, что карусель на площади Красинских не работала в то время, когда шло восстание в гетто. Например, писали: "Карусель, крутящаяся поблизости пылающего гетто, превратилась в расхожий символ польского антисемитизма и равнодушия к судьбам убиваемых евреев. Это очень эффектно с литературной точки зрения, но по сути лживо..."[256]
К сожалению, исторические изыскания Томаша Шароты заставляют признать неопровержимым фактом крутящуюся в пасхальную неделю 1943 года карусель и развлекающихся на ней поляков. Кое-что из подобного рода поведения запечатлел также Ежи Анджеевский в уже упомянутом рассказе. Возможно, наиболее ужасающий пример - это охота верещащей банды польских детей на скрывающегося еврейского мальчика, выкуривание его из убежища на залитую солнцем, заполненную толпой прохожих Пулавскую улицу. Такую картину Александр Форд в "Пограничную улицу" включить не отважился. Стоит, однако, обратиться прежде всего к запискам Эммануэля Рингельблюма, который представил польско-еврейские отношения во время войны, к докладам Яна Карского или же к дневнику Зигмунта Клуковского, чтобы отдать себе отчет, какую конкретно форму приобретало отношение польского общества к уничтожению евреев.
Авторов, пишущих о польском антисемитизме непосредственно после войны, поражало то, что уничтожение евреев не стало для польского общества моральным шоком, не пробудило сочувствия - максимум довольно слабую реакцию осуждения, продиктованную спущенным сверху чувством морального долга. Станислав Дыгат в рецензии на "Пасху" в режиссуре Шиллера вспоминал, что события по ту сторону стены в сознании варшавских жителей отплыли "куда-то за тридевять земель, как происшествия из жизни Китая, Мексики или Аляски"[257].
Столь "отдаленный" еврейский опыт старались исключить из символического регистра польской культуры. Тадеуш Бреза, комментируя пьесу Отвиновского, обращал внимание на характерное явление[258]. Восстание в варшавском гетто воспринималось многими поляками исключительно как проявление биологического инстинкта выживания, так что любые попытки включить это событие в пространство совместной истории пытались игнорировать - несмотря на то что предводители восстания обращали на это включение особое внимание: как формулируя лозунг борьбы "за нашу и вашу свободу", так и вывешивая на домах польские и еврейские флаги. Бреза писал, что в ушах многих людей уже самое определение "еврейское восстание" вызывало предельное удивление: уже на уровне языка оно казалось неподобающим и внутренне противоречивым, звучащим как смысловой диссонанс, а скорее всего - вообще как нонсенс. Борьбу в гетто рассматривали скорее в сфере "голой жизни", чем в рамках символической традиции вооруженных польских восстаний, чьей целью было сохранить человеческое достоинство. Для многих польских евреев польская культура и польская история, однако, были единственным читабельным для них символическим регистром, который мог бы защитить их чувство собственного достоинства. Однако обратиться к нему они могли только через отрицание.
Владислав Шленгель, который в варшавском гетто был свидетелем того, как Януш Корчак с детьми из дома сирот вышел на Умшлагплатц, написал под впечатлением этого события стихотворение, которое начиналось с констатации простого факта: "Сегодня я видел Януша Корчака..." В этом стихотворении Шленгель называет опыт Катастрофы "войной еврейской, постыдной", а заканчивает его сильным, патетическим (хотя нарочно выраженным несколько неуклюже и аритмически) утверждением: "Януш Корчак умер, чтобы / было у нас также свое Вестерплатте"[259]. Ведь оказалось, что символическое пространство польской истории стало для польских евреев очередной территорией исключения: метафора Вестерплатте в стихотворении Шленгеля говорит как раз об этом. Поэтому Бреза заканчивает свою статью драматическим призывом: не допустить, чтобы "каждая из этих наций снова стекла в свои собственные, огороженные друг от друга, жизненные русла"[260].
Леон Шиллер, ставя "Пасху" Стефана Отвиновского в лодзинском Театре Войска Польского, должен был отдавать себе отчет, на какую территорию общественного равнодушия и враждебности он вступает, тем более что во время репетиций в польской прессе шла дискуссия, спровоцированная погромом в Кельце. В Лодзи бунтовали рабочие, которых заставляли подписываться под воззваниями, осуждающими келецкие убийства. В то, чтобы дать оценку этим событиям, были вовлечены все политические сферы: власти на всех уровнях, церковь, политическое подполье, эмиграционные круги. Именно при таких обстоятельствах Шиллер вел репетиции и, что, может быть, самое необычное, пытался обратиться к эмпатии зрителей, к самым элементарным рефлексам солидарности, взволновать, вызвать какую бы то ни было позитивную эмоциональную реакцию.
Установка на эмпатию, как утверждает Доминик Ла Капра, является основой любого процесса проработки травматического опыта. Эмпатия, по его мнению, позволяет приблизиться к чужому опыту без того, чтобы стирались различия и инакость, она защищает как от нежелательной идентификации, так и от изоляции. Эмпатия составляет аффективный компонент актов понимания, однако такой компонент, который нарушает ход этих процессов. Она позволяет свидетелю сохранить автономию и не стремится к идентификации с жертвой[261]. Если обратить внимание на специфику польского опыта, следовало бы еще добавить, что эмпатия позволяет также не вступать в соперничество с жертвой. Ла Карпа обращает также внимание на то, что эмпатическая установка освобождает субъект из неволи абстрактных и универсальных моральных обязанностей (а это наверняка составляет случай Зофии Коссак-Щуцкой и ее знаменитого воззвания), всегда переносит его в сферу конкретного человеческого опыта и в конце концов никогда не оказывается отделена от действий в общественной сфере, всегда имеет практические последствия. Эмпатия, однако, не должна быть политически запрограммирована, не должна подвергаться контролю. Именно так можно, на мой взгляд, интерпретировать замысел как Леона Шиллера, так и Александра Форда. Проницательно уловил это Эдвард Чато, когда писал, что для автора "Пасхи" было важно "сделать установку на такое отношение поляков к евреям, которое было бы подобающим, справедливым и - как говорят специалисты по этике - "долженствующим"; это, таким образом, аксиологическая пьеса, посвященная этическому вопросу формулировки определенных норм"[262]. О фильме Форда в подобном же духе писал Леон Буковецкий: "Фильм этот - кроме всех прочих своих достоинств - потрясает до глубины души; а чего бы и стоило искусство, если бы оно не волновало, не оставляло сильных впечатлений? [...] Совершенно справедливо показывает Форд тех или иных евреев такими, какими они были, во всей экзотике их костюмов и привычек, слов и молитв, быта и некоторых своих поговорок. Речь идет о том, чтобы зритель сказал себе: "да, это евреи", чтобы он заинтересовался ими, чтобы подумал, что там творится в этой симпатичной голове Давидки под черной ермолкой"[263].
Стефан Отвиновский писал свою драму во время войны. Первым импульсом для ее возникновения было посещение летом 1942 года небольшого поселения, из которого исчезли все его еврейские жители; следующим импульсом - восстание в варшавском гетто. Действие драмы разыгрывается в трех картинах, разделенных во времени. Пролог происходит перед самой войной в небольшом городе, в корчме пани Фрейд, где появляется главный герой драмы - Станислав Лаский, который сначала становится свидетелем антисемитских проявлений местных жителей по отношению к хозяйке корчмы, а потом знакомится с ее детьми Самуэлем и Эвой. Акты I и II разыгрываются во время Пасхи 1943 года в том же самом городе, в котором за день до ликвидации здешнего гетто разгорается бунт, вдохновленный подобными же событиями в Варшаве. Тогда в квартире доктора Пшипковского появляется Эва Фрейд, умоляя о помощи, сея страх и растерянность, нарушая праздничную атмосферу польского дома. Третий, последний акт разыгрывается в начале августа 1944 года, когда разражается Варшавское восстание, в квартире Станислава Лаского, который укрывает Эву.
Даже из поверхностной обрисовки конструкции драмы видно, что Отвиновский пытается совершить ряд слишком уж заметных операций в символическом пространстве. Связать между собой польское восстание и еврейское восстание. Объединить Самуэля Фрейда и Станислава Лаского общей страстью к истории польской Реформации и польского Просвещения (по мнению автора, единственной, хоть и очень слабой традиции, которая могла бы создать некую общность между поляками и евреями). Еще более интересными представляются стратегии Отвиновского в том, как он компонует символический пейзаж городка, в котором разыгрывается акция. Самыми важными ориентационными пунктами являются тут костел, памятник Тадеушу Костюшке и статуя св. Иосифа. Это, конечно, символическое пространство польского духа: его патриотических и религиозных традиций. Четвертым символическим местом, к которому Эва Фрейд ведет Станислава Лаского во время их первой прогулки (вопреки воле ее матери), является колодец, с которым связана суровая легенда. Во время антисемитских волнений в этом колодце жители городка утопили набожного еврея, возвращающегося домой из синагоги. Отвиновский, без сомнения, неслучайно перенес столь ужасный образ в неопределенное легендарное прошлое (чтобы, конечно, не провоцировать антисемитов и в то же время, через аллюзию, обратиться к столь же чудовищным событиями недавнего прошлого). В том же самом колодце погибает во время Пасхи 1943 года, отбиваясь от гитлеровцев, Самуэль Фрейд, один из предводителей восстания в здешнем гетто. Тем самым образ колодца приобретает новое значение и оказывается вписан - исключительно по воле автора - в совместное символическое пространство. Нетрудно разгадать эту шараду. История колодца - это эмоциональный трюк, использованный автором, чтобы включить восстание в варшавском гетто в пространство польской истории и благодаря изумлению героизмом его участников и сочувствию к их судьбе парализовать антисемитские рефлексы[264]. Поэтому, по воле автора, скрывающаяся на арийской стороне еврейка в финале драмы отдает дань Варшавскому восстанию, играя на фортепиано.
Делая тут понятную для публики отсылку на известную драму Станислава Выспянского[266], Отвиновский пытается найти место для еврейского восстания в символическом пространстве польской культуры. То, что Станислав произносит слово "опять", имеет двойное значение: это слово относится как к недавнему восстанию в гетто, так и к польским восстаниям XIX века[267]. В финале спектакля Эва играет, однако, не "Варшавянку", а - как мы можем догадаться из интервью, данного Шиллером - "Революционный этюд". Предпринимая все эти усилия, Отвиновский осознавал, что уже невозможно говорить ни о какой общей судьбе ("Пусть только никому из нас не покажется, что судьба поляка, вооруженного соответствующим документом, могла походить на судьбу еврея"[268]) и что польское общество отчаянно защищается перед тем, чтобы принять к сведению этот факт.
Драма Отвиновского вызвала немало критических замечаний: ее обвиняли в схематизме, идеологизации, сентиментальности, художественной вторичности и неуклюжести. Нападкам подвергался и главный тезис пьесы, состоящий в том, что Реформация, ослабляя влияние католицизма, могла бы освободить польское общество от призрака антисемитизма - Отвиновского справедливо упрекали в том, что как раз на родине Лютера родились самые страшные формы современного антисемитизма, поставившего целью истребление евреев.
Очень интересную статью о "Пасхе" написал Эдвард Чато, оправдывая многие ее слабости. Он интерпретировал драму Отвиновского как открытую конструкцию, которая не была систематизирована интеллектуально и эмоционально. Отдельные сцены драмы, не складывающиеся в связное целое, он признал "взрывом чувств автора, который, высвобождая эти чувства, стремился разрешить для себя проблему оккупации, а внутри этой проблемы - уже более частный вопрос честного взгляда на муку еврейского народа". И добавлял: "Поэтому столько раз он в этой пьесе колеблется, обрывает мысль, по-экспрессионистски калечит предложения, убегает в символизм, что служит свидетельством, что проблема еще не полностью разрешена"[269]. Иначе говоря, Отвиновский, призывая публику к эмоциональной и эмпатической реакции, осознавал, что это могло быть возможно только в результате распада "символических окаменелостей" польской культуры - что патетическая и благородная в своем послании аллюзия к "Варшавянке" Выспянского не разрешит проблему. Сам автор подчеркивал, что его драма была опубликована как политическая брошюра (а не полностью сформированное литературное произведение) в серии документов, которые должны были оставить память о Катастрофе (редактированной и издаваемой сразу после войны Михалом Борвичем). Характер документа имела не столько представленная в драме действительность, сколько записанная в ней эмоциональная и моральная реакция автора по отношению к Катастрофе. Несомненно, этот эмоциональный мотив пьесы должен был изумить и Шиллера, который услышал его - как это обычно с ним происходило - в очень точных музыкально-ритмических категориях.
Более безжалостен был по отношению к драме Отвиновского Тадеуш Пайпер: обнажил всю ее поверхностность, излишний вербализм, статичность акции. Признал, однако, что два момента в пьесе приносят автору честь и хвалу. Оба стоило бы признать сценической анатомией страха. Первый из них показывает вторжение Эвы Фрейд пасхальным вечером в тихий дом доктора Пшипковского. Две реплики обратили на себя внимание Пайпера: отчаянная мольба Эвы о какой бы то ни было форме помощи: "Нам все подойдет", - и повторяющийся вопрос: "Где, где?" - в ответ на предложение найти себе безопасное укрытие. Как раз тут, по мнению Пайпера, Отвиновскому удалось выразить, "пожалуй, самое страшное, что было в еврейской трагедии" - "из множества потрясающих образов войны, прежде чем развеется ее вихрь, он уберег один из тех, который более всего заслуживает того, чтобы остаться в памяти"[270]. Другой выделенный Пайпером момент относится к поведению Станислава Лаского, заявлявшего о себе как о филосемите: в момент вторжения Эвы Фрейд он прячется в соседней комнате, боясь, что не сможет ответить на тот вызов, который бросает ему судьба. В конце концов он, впрочем, преодолевает свой страх: решает вывезти Эву в Варшаву и укрыть в собственной квартире. Этот момент Отвиновский подвергает особому психологическому анализу. Есть несколько причин преодоления страха: стыд, идеализм, неприязнь к националистическому антисемитизму, репрезентируемому Сичинским, а также желание пережить любовь посреди военных ужасов. Пайпер проницательно замечает, что "среди четырех мотивировок его преображения вообще не шла речь о сочувствии к евреям"[271]. И более того, признает этот факт глубоко симптоматичным.
Тадеуш Пайпер не только продемонстрировал пример своей проницательности, но также показал нам, каким образом можно прочесть первые художественные свидетельства опыта Катастрофы - а именно: не интерпретировать их согласно герменевтическим традициям перехода от деталей к целому, поскольку "целое" чаще всего так или иначе фальсифицировано, но искать в этих свидетельствах следы опыта через отдельные образы, реплики, эпизоды; скорее подвергать демонтажу, чем объединять в целое. В "Пограничной улице" таких следов-симптомов также немало: еврейский офицер идет к парикмахеру перед тем, как его призывают в армию; портной-еврей шьет нарукавные повязки со звездой Давида: преследователи мальчика-еврея по-антисемитски "добродушно" смеются; такие образы, как разорванная фотография, нарукавные повязки, разбросанные на улицах уничтоженного гетто, склоненные головы евреев, переселяющихся в гетто. Так же и в "Пасхе": покупка папирос в еврейской корчме, навязчивый стук Эвы, накрытый согласно традициям праздника стол в доме доктора, монолог о страхе, белая стена, о которой говорит Станислав перед тем, как засыпает.
Как представляется, Леон Шиллер пытался затушевать некоторые проявления наивности Отвиновского, а другие, в свою очередь, экспонировал - в целом, однако, он старался локализовать эмоциональное воздействие спектакля в других моментах, упорядочить его, придать ему форму. Он наделил спектакль ритмом траурного ритуала, старательно выстраивая каждую сценическую картину, заботясь о деталях визуальной и музыкальной композиции. Его постановочная работа вызвала дружную похвалу рецензентов. Вот как запомнил начало спектакля автор драмы: "Темнота, ожидание. [...] Медленно нарастающий свет вокруг одной-единственной фигуры на сцене. Потом из темноты начинают проступать предметы. Тишина, в которой произойдет мистерия реконструкции. Мы будем открывать мир, который умер"[273]. В другом его тексте мы найдем еще больше деталей: "Настроение торжественное, как в храме. Тишина. Оркестр Кренца - возвышенное, почти мистерийное настроение. Темнота на сцене, царящая во время увертюры, постепенно проясняется - контуры предметов хозяйства, старая пани Фрейд. Сосредоточенность"[274].
Трудно переоценить воспоминание Отвиновского: оно позволяет вписать спектакль Шиллера в то течение польского театра, которое будет пытаться, отсылая к памяти Катастрофы, выполнить работу скорби (стоит снова вспомнить об "Умершем классе"). Подобным образом интерпретировал "Пасху" и Эдвард Чато. Хотя в спектакле можно было услышать выстрелы, на небе пылало зарево пожара, а сцену застилал серый дым, эмоциональная интонация спектакля была далека от эскалации атмосферы борьбы. "Воображение зрителя, - пишет Чато, - уже начиная с пролога, происходящего еще перед войной в местечковой еврейской корчме, оказывалось объято чувством глубокой, искренней меланхолии, вызванной этим потерявшимся в прошлом миром маленьких, заслуживающих уважения людей, предстающих в картине, как бы подернутой дымкой времени"[275].
Общее восхищение в роли пани Фрейд вызывала Эва Кунина, которая говорила со сцены чистейшим польским языком. По мнению Казимежа Деймека, который тогда смотрел спектакль, Кунина превращала языковое благородство и чистоту звучания речи в зерно своего образа: она подчеркивала, что пани Фрейд чувствует себя частью польской культуры, стремится к ассимиляции. Сама актриса имела еврейское происхождение. "Она была необычайно пронзительна. К сожалению, сути ее игры, ее тон другие исполнители не поддерживали, но для зрителей, по крайней мере для меня, то, как она себя держала, как играла, насколько была выразительна, то, что она с собой привносила: атмосферу, колорит, - определяло реакцию и на всю пьесу, на дальнейшие события, на дальнейшую сценическую жизнь "Пасхи""[276]. Общность языка оказалась, однако, как мы уже знаем, очень хрупкой, от нее легко можно было отказаться. В рассказе Анджеевского кристально-чистый польский язык и аффектированная привязанность к польской литературе становятся первым импульсом, вызывающим у читателя сомнения по поводу "подлинного" происхождения хозяина дома, в котором разыгрывается действие "Страстной недели". И действительно, когда Замойского охватывает страх, из-под маски польскости - которой он, казалось бы, владеет в совершенстве - начинают проступать его семитские черты. Больше всего при чтении рассказа Анджеевского поражает, что рассказчик оказывается в этом смысле столь же бдительным, как кружащие вокруг пылающего гетто мародеры.
Стараясь выдержать спектакль в меланхолическом тоне, Шиллер полностью изменил характер сцены, представляющей молитвы женщин под статуей св. Иосифа. Для Отвиновского их набожность была скорее ханжеской; он осторожно коснулся тут проблемы польского религиозного антисемитизма. Шиллер превратил этих женщин в античных плакальщиц, вносивших в спектакль настроение грусти и задумчивости. Фигуру св. Иосифа он заменил скульптурным изображением Мадонны с младенцем. Отчетливым образом он пытался обратиться к эмоциям польской публики, ее религиозной восприимчивости. Используя музыкальные и ритмические средства, поэтически стилизуя сценический образ, старался втянуть ее в ритуал оплакивания.
Формальная структура спектакля вызывала восхищение. Станислав Дыгат писал: "Какая бы то ни было случайность тут исключена; тень актера или предмета на стене составляет столь же важный элемент спектакля, как жест или ритмика слова, взаимодействующего с ритмом музыкального сопровождения"[277]. Неслучайно, пожалуй, Дыгат обратил внимание на совершенную и изощренную игру тени; она должна была прекрасно вписываться в меланхолическую поэтику спектакля, в попытку инсценировать траурный ритуал. Столь же детально поставил Шиллер сцену ликвидации гетто. Под аккомпанемент "лающих пулеметных очередей" и всхлипывания женских молитв разыгрывалась сцена всеобщей паники: "Режиссер с безошибочной точностью заставляет двигаться персонажей в толпе - задыхающихся в своем беге, в стремительных движениях, то разбегающихся в разные стороны, то вновь в паническом страхе разбивающихся друг о друга, но приведенных в гармонию со сценической средой, с музыкой, даже с гулом выстрелов"[278]. Тема "оккупационного страха" была сильно экспонирована некоторыми рецензентами[279]. Шиллер выстраивал спектакль в символической поэтике, действительность он упорядочивал, а экспрессию усиливал. Ужас людей, на которых устроена охота, он поместил не в сферу голой жизни, а в пространство искусства. Однако, может быть, как раз эта слишком скороспешная попытка вписать "ужасающие картины" в упорядоченную эстетику театра Шиллера стала причиной холодного восприятия спектакля.
Рахеля Ауэрбах в своей рецензии на "Пасху" в Театре Войска Польского оставила ни с чем не сравнимый документ, говорящий о беспомощности тогдашнего театра по отношению к опыту Катастрофы. В этом тексте просвечивает как горечь разочарования, так и благодарность по отношению к предпринятой Шиллером и его труппой попытке: "Уже через два года после восстания в варшавском гетто, а может и раньше, была написана "Пасха" Отвиновского - первая в Польше драма о борьбе гетто. Попытка показать трагедию еврейского народа сквозь призму связанных с нею переживаний польской интеллигентской среды"[280]. Ауэрбах говорит о надежде, которая царила среди всех польских евреев, что как раз польские писатели станут свидетелями Катастрофы, что появится польский поэт, который "все видел". "Сможет ли кто-нибудь из нас, кто пребывал внутри всего этого - приблизиться к этим вещам как к теме для литературы?!"
Ауэрбах не требует от театра представить картину, натуралистически правдивую. Вслед за Стефанией Загорской, автором драмы о варшавском гетто "Ул. Смоча, 13", она повторяет, что "писатели, которые занимаются тематикой немецких убийств, не имеют возможности в целях экспрессии укрупнять или конденсировать материал, взятый из действительности", они вынуждены его "приглушать, тушевать, ослаблять". Театр должен был бы служить передаче чувств в рамках коммуникационной ситуации, подверженной сильным ограничениям. "Загорская, конечно, права. Чтобы этот материал сохранить в границах искусства, пожалуй, невозможно эскалировать ужас и страдание, невозможно выходить за те границы, за которые вышла действительность, нужно ретироваться в рамки переживаний, еще доступных для нормального художественного созерцания. Чтобы после показа трагического факта достичь состояния морального и эмоционального катарсиса, нельзя доводить зрителя до того, чтобы у него волосы вставали на голове дыбом от ужаса, чтобы его жалость по отношению к страдающим героям в своей реальности уничтожила какую бы то ни было эстетическую дистанцию". Поэтому модель трагедии представляется тут наиболее подходящим драматическим образцом, чтобы взволновать зрителей, вызвать сильные эмоции, довести их до мощной разрядки. В соответствии с такими представлениями о трагедии Отвиновский выводит слишком ужасающие факты за пределы сценического пространства. "Ни одного из них он не показывает непосредственно. То, что он дает - это почти исключительно отголоски и отражения. Тень событий, а не сами события".
Спектакль, однако, вызвал вместо взволнованности эмоциональный паралич. "Я спрашивала себя, почему со сцены веет таким странным холодом. Почему зритель-еврей при том, что он взволнован и даже до определенной степени благодарен автору, который затрагивает столь необычно-благородным образом и с таким знанием дела вещи столь для нас существенные - несмотря ни на что, остается холоден. Почему то тепло, которое мы чувствуем в публицистических выступлениях автора, не пробило себе дороги к сценическому образу. Почему мы не чувствуем тех коротких замыканий, которых могло бы быть полным-полно в этой вещи". Эдвард Чато ценил спектакль Шиллера за то, что он четко артикулировал, каким "должно было бы быть" отношение поляков к евреям. Рахеля Ауэрбах, однако, требовала циркуляции эмоций, тепла, эмоционального воздействия сценических образов. Для того чтобы в зрительном зале возникло такое переживание, она была готова принести в жертву "благородство" пьесы Отвиновского: "Может быть, польско-еврейский вопрос слишком оброс комплексами, с которыми невозможно перестать считаться в одночасье [...]? Может, слишком много благородства в этой драме, которого в жизни не было. Может, слишком тут приукрашены евреи - так же как и поляки". Выводы, к которым приходит Ауэрбах в финале своей рецензии, противоречат ее изначальным посылам. Без обнаружения на сцене всего того, что так старательно с нее устранялось, какое бы то ни было эмоциональное воздействие спектакля все же оказывалось невозможным. Впрочем, Ауэрбах, ссылаясь на мнение Стефании Загорской, снабдила эти выводы деликатным сомнением, которое можно услышать в таких словах, как "наверное" или "может".
Рахеля Ауэрбах прошла через варшавское гетто, сотрудничала с Эммануэлем Рингельблюмом при создании архива свидетельств, после войны была членом комиссии, расследующей преступления, совершенные в Треблинке, сотрудничала с Леоном Величкером при публикации его воспоминаний о его работе в зондеркоманде, а уже покинув Польшу, давала показания на процессе Эйхмана в Иерусалиме - все это, как представляется, свидетельствует о том, что она хотела, чтобы Катастрофа максимально попала в поле зрения общественности. В ее дневнике 1942 года мы найдем такое признание: "Я порой боюсь, что эти страшно интересные и страшные сами по себе картины жизни, на которые мы смотрим день изо дня, погибнут, может, вместе с нами, как картины паники на тонущем корабле или же среди сжигаемых заживо, или же заживо погребаемых..."[281] Вскоре после этого на страницах польско-еврейской прессы Ауэрбах начала публикацию статей на тему варшавского гетто - в большой мере они опирались на ее дневниковые записи. Бросается в глаза живость ее стиля, обостренная визуальная восприимчивость, прекрасная зрительная память. Ее тексты наполнены материальной конкретикой жизни в гетто, они никогда не представляют собой лишь сухую, документальную запись, но всегда предельно эмоциональны. В основе их лежит удивление некой картиной, ее деталями и структурой: "Деформация действительности с определенной целью, представление деталей, аккумуляция одних эффектов и исключение других - все это происходит тут как бы само по себе, а коль скоро жизнь взялась за эту задачу, она оказывается мастером, превосходящим самых гениальных индивидуумов"[282]. Те картины, которые она каждый день видела в гетто, Рахеля Ауэрбах снабжает парадоксальными комментариями, воздерживается от морализирования, одновременно использует эстетические ассоциации, связанные с опытом в сфере искусства. Их круг обширен: живопись Гойи ("Нужно нового Гойю, чей карандаш обнаружил бы пластику лиц, опухших от голода"[283]), рассказы По ("Эдгар По в легкой степени прочувствовал те пучины ужаса и невероятного психического мучения, в которые человек может погрузить другого человека, когда ему даны орудия насилия"[284]), романы Конан Дойля ("все идеи Конан Дойля стали явлением повседневности"[285]), мелодраматическое кино ("Жизнь, особенно жизнь, столь дозревшая до смерти, как эта наша жизнь в закрытом городе, преподносит порой удивительно броские символические формулы, вроде мелодраматических идей банального кино"[286]). В результате возникает ощущение, что ты участвуешь в бесконечном спектакле, поэтому Ауэрбах пишет о "самоигральном театре, о самоснимающемся звуковом фильме гетто"[287].
Модель театральности, которую постулирует Рахеля Ауэрбах в первых абзацах рецензии "Пасхи", находится, таким образом, в явном противоречии с ее собственным опытом, с ее темпераментом, с ее эстетическими потребностями. Сама она как писательница - чувственна, эмоциональна, ее дневник полон микросценок, событий, эпизодов, потребности немедленного эмоционального воздействия. Может быть, самым важным текстом, который Ауэрбах опубликовала сразу после войны, является "Плач мертвых вещей". Невозможно не удивляться смелости звучащих там формулировок: "В картине уничтожения евреев уничтожение вещей занимает особое место. Трагедия и мытарства вещей были сопоставимы с трагедией и мытарствами людей, и в то же самое время - служили отражением и метафорой всего того, что происходило с людьми"[288]. Судьба вещей представляет для Ауэрбах волнующее зрелище: "Это явление было столь разнородным, всегда столь богатым трагически броскими красками разложения, столь изобилующим красноречивой символикой, и столь непосредственно действующим на душу зрителя, что оно заслуживает отдельной монографии"[289]. Именно Рахеле Ауэрбах мы обязаны двумя и сегодня волнующими до глубины души сценами гетто из "Пограничной улицы" Форда. Одна из них показывает полную движения, запруженную людьми и вещами улицу еще до массовых депортаций в Треблинку, вторая - ту же самую улицу уже опустевшей, превратившейся в свалку никому больше не нужных предметов. Именно визуальный образ и судьба вещей помогают уловить различие между тем, что пережили поляки, и тем, что пережили евреи. В "Плаче мертвых вещей" Ауэрбах сопоставляет свои впечатления от первой прогулки по опустелым улицам еврейского квартала в сентября 1942 года с картинами Варшавы в сентябре 1939 года и после поражения Варшавского восстания. Она подчеркивает различие между видом города после битвы и пейзажем Катастрофы: "Это зрелище пробуждало чувство обиды, протеста, но если сравнивать его с более ранним зрелищем еще не сожженных и не разрушенных, но от этого еще больше наводящих ужас, похожих на монстров, домов, - не было в нем столь пронзительной меланхолии. Не было грусти столь ядовитой, что она погружала душу во мрак, вплоть до агонального состояния"[290]. Эти размышления приводят автора к радикальному выводу: "В этом заключалось - транспортированное на территорию аффектов - различие между Прушковом и Треблинкой..." Именно судьба вещей становится для Ауэрбах аргументом в пользу того, что Катастрофа не могла оставаться не замеченной, что она неизбежно должна была охватывать своим аффективным воздействием также свидетелей-поляков. Писательница прослеживает эффекты профанации, чрезмерной видимости, слома табу ("...вытащенные на помойку из укрытия, лежат на глазах у мужчин испачканные менструацией трусы, которые какая-то девушка не успела выстирать перед тем, как ее увезли в Треблинку"[291]). Ауэрбах поднимает тему уравненности судеб людей и судеб вещей, их взаимозаменяемости в материальном, символическом и риторическом регистрах: "Люди отправились на смерть, а их вещи - в выгребную яму. Или же: люди в выгребную яму, и вещи в выгребную яму, а из всего, что когда-то называлось жизнью, осталась только гора дерьма, стервятина"[292].
Можно ли удивляться, что Рахеля Ауэрбах столь пронзительно почувствовала разочарование спектаклем Леона Шиллера, что оказалась способна максимум выразить покорную благодарность за жест памяти. Она не ожидала эмпатии, от театра она ожидала потрясения, шока, катарсиса. Поэтому именно ее можно назвать забытой предшественницей "Театра Смерти" Тадеуша Кантора.
Нет сомнений, что эмпатический проект Леона Шиллера был преждевременным и натолкнулся на стену морального равнодушия. Слишком тогда боялись потерять захваченные материальные блага и с трудом скрывалась радость от того, что конкуренция в разнообразных сферах общественной и экономической жизни уменьшилась. К тому же все призывы по-честному подвести баланс совести трактовались как проявление коммунистической пропаганды. Быть может, однако, решающим фактором было исключение евреев из символического сообщества, делегирование их в пространство голой жизни, в которой царит исключительно правило борьбы за выживание.
Ни с чем не сравнимым свидетельством этого опыта и его психологических последствий является рассказ "Страстная неделя" Ежи Анджеевского, который поднимает тематику, сходную с "Пасхой" Отвиновского: спасение еврейской девушки поляком. Оба произведения, напомним, были непосредственной реакцией на восстание в варшавском гетто (по словам автора, "Страстная неделя" была написана "нетерпеливо и по горячим следам"[293]), оба были опубликованы почти одновременно, сразу же после войны. Рассказ Анджеевского взывает к внимательному психокритическому прочтению, обнаружению деталей повествования, а также противоречащих друг другу эмоциональных стратегий. Хотя сохраняется иллюзия скупого, конкретного, сосредоточенного повествования, нетрудно заметить его внутреннее расщепление, хаотическое несогласие формирующих его импульсов, тем более что уже после войны Анджеевский существенно отредактировал текст, откорректировал ту запись, которую он делал "нетерпеливо и по горячим следам". По мнению Артура Сандауэра, Анджеевский смягчил в послевоенной редакции спонтанно запечатленную в первоначальной версии рассказа враждебность по отношению к еврейскому страданию и неприязнь по отношению к тому вызову, каким оно стало для польского общества[294].
Самый интересный мотив повествования составляет анализ чувства чуждости, какую главный герой рассказа, Ян Малецкий, ощущает по отношению к женщине, которой он предлагает укрыться в его доме. Ирена становится там чужаком, она является скорее объектом морального эксперимента, чем человеком, которому предложили помощь. Так же как в "Пасхе", и тут можно указать немало причин, из‐за которых Малецкий и его жена решают укрывать Ирену - тщетно, однако, было бы искать среди них сочувствие. Малецкого с самого начала мучает чувство отчужденности по отношению к своей давешней приятельнице, он предлагает ей укрытие как бы вопреки самому себе, преодолевая внутреннее сопротивление. У него нет смелости отказать, что, в конце концов, вызывает в нем чувство вины: "Он явно чувствовал возникающее между ними отчуждение. Понимая, что испытывает сейчас Ирена, он очень хотел бы преодолеть это отчуждение, но не знал как"[295]. Отношение Малецкого к ее мучениям - совершенно иное, чем к мучениям своих сородичей. Чувства, которые он испытывает по отношению к Ирене и трагедии еврейского народа, "мрачные и мучительно сложные"[296], но кроме того они усугубляются "крайне болезненным и унижающим сознанием некой всеобщей, хотя и ничьей в частности, ответственности"[297]. Анджеевский запечатлевает достаточно много примеров безжалостной агрессии по отношению к евреям, ищущим укрытия в арийской Варшаве, чтобы мы были способны понять вполне реальную основу этой "неопределенной всеобщей ответственности". Малецкий отдает себе отчет в том, что он чувствует по отношению к Ирене скорее "тревогу и страх", чем сочувствие и любовь. Поэтому Ирена становится отчужденным объектом нарративного наблюдения. Малецкий с беспокойством наблюдает, как все более - в результате переживаемых бед - становятся заметны семитские черты ее лица. Столь же тщательно он отмечает у нее любое проявление агрессии: Ирена подавляет всех собственным несчастьем, обвиняет окружающих в вымученной, навязанной чувством долга жертвенности. Именно тогда вступает другой голос повествователя, который уже не идет следом интроспекций главного героя, а прочувствованно запечатлевает все переживаемые поляками во время войны несчастья, навязчиво, с фальшивым объективизмом, их подчеркивая. Этот голос уже лишен субъективной окраски, он принадлежит сверх-повествователю, который говорит языком ставшего равнодушным общества, охраняет его, этого общества, коллективные интересы. И как бы мимоходом противопоставляет агрессивность Ирены молчаливому героизму несчастных польских матерей и жен. Ирена не пробуждает сочувствия ни в героях рассказа, ни в читателях. Она раздражает. Провоцирует, вызывает неприязнь.
Анджеевский произвел интересный (и, кажется, не вполне осознанный) анализ распада установок на эмпатию в польском обществе, столкнувшемся с уничтожением евреев. Повествователь "Страстной недели" не предлагает Ирене места в символической общности, что, несмотря ни на что - как мы помним, - старался сделать Отвиновский в "Пасхе" по отношению к своим героям-евреям. Анджеевский, скорее, подтверждает, что евреи из этой общности безвозвратно исключены. Поэтому то, что в финале Ирену выгоняет Петровская, примитивная и лишенная щепетильности соседка Малецких, можно прочитать как реализацию скрытого, подсознательного желания также и их самих (а может, даже и читателей). Вместо акта эмпатии мы получаем честную интроспекцию, которая позволяет понять тот холод, который сопровождал, по крайней мере со стороны части публики, спектакль Леона Шиллера.
В "Пасхе" Отвиновского и Шиллера, в "Пограничной улице" Форда, в "Страстной неделе" Анджеевского присутствуют механизмы, которые корректируют картину действительности. Трудно порой разграничить, какие из них служат тому, чтобы усыпить бдительность польского антисемита, какие - попытке выработать "надлежащее" отношение польского общества к Катастрофе, какие, наконец - проекту перестройки символического мира польской культуры. Сартр писал, что каждый еврей живет под прессингом двойного позиционирования. Похожее явление можно наблюдать и в тех первых художественных реакциях на опыт Катастрофы, которые осмысляли прежде всего "жгучую", по выражению Блонского, проблематику польско-еврейских отношений. Двойное позиционирование в этом случае базируется на негоциациях между любым образом Катастрофы и символическим пространством, в рамках которого должен был бы произойти процесс не только коммуникации, но также и эмпатии. Внутри произведений в результате образуется раскол, который, однако, подвергается маскировке.
Таким образом, например, во втором акте "Пасхи" происходит распад применяемых автором схем и моральных классификаций, а также правил нормативного правдоподобия. Антисемит призывает предоставить помощь скрывающимся евреям. Филосемит трусливо избегает ищущей укрытия девушки. А полная внутреннего достоинства, сдержанная Эва Фрейд навязчиво, унижаясь, умоляет бывших соседей ей помочь. Можно при случае вспомнить знаменитую формулу Хенрика Гринберга, что любой правдивый образ Катастрофы по определению "лишен художественности". Поэтому и сам Гринберг в течение многих лет дописывал комментарии и приложения к собственной "Еврейской войне", в которой описал историю своего спасения. Он указывал на те места в тексте, где корректировал действительность с целью повысить литературную ценность рассказа. Раз за разом, однако, как признавался Гринберг, действительность оказывалась способна на более сильный "эффект", чем какой бы то ни было художественный вымысел[298].
Подобным комментарием, наверняка, можно было бы снабдить и анализируемые тут произведения. Прежде всего, однако, стоило бы отдать себе отчет в факте их "двойного позиционирования". Выявить те места, в которых образ не подвергается негоциациям с символическим пространством польской культуры - в которых оказался записан неповторимый еврейский опыт. Ведь только единичность и неповторимость может заложить основы для этического чтения и - как следствие - эмпатии. Так же, впрочем, как и психоаналитической терапии. Только открытие неповторимого характера травматической сцены, жертвой в которой является пациент, открывает перспективу излечения. В психоанализе - как подчеркивает Павел Дыбель - непозволительно размещать конкретное и реальное страдание в рамках какой бы то ни было универсальной символики, а следует проследить, каким образом, под влиянием индивидуального опыта, сфера символики оказалась деформирована и дала сбой.
В "Пограничной улице" есть две сцены, которые разыгрываются в так называемом "шопе", то есть в пошивочной, которую содержит на территории гетто хозяин-немец. Дело происходит перед самым началом восстания, то есть уже после той большой акции летом 1942 года, когда большинство жителей варшавского гетто было отправлено с Умшлагплатца в газовые камеры Треблинки. Гетто уже наполовину опустело, легально пребывать в нем могут только те, у кого есть официальное подтверждение, что они здесь работают. А это значит, что дети и старики оказались лишены шансов выжить. Поэтому Натан, один из героев фильма, старается найти работу для Ядзи. Сцена в "шопе" начинается с крупного плана небольшой бляшки, которая прикреплена к одежде девочки - это ее пропуск в жизнь. Хозяин "шопа", недовольный доходами, производит отбор работников, избавляясь от тех, кто недостаточно продуктивен. Первой жертвой становится старый мужчина, который в сценарии назван "опухшим" (от голода). Его вытаскивают за дверь и убивают одним выстрелом. Вторая сцена, которая следует вскоре после этого, представляет эвакуацию работников "шопа". Долю секунды мы видим женщину, которая сажает в рюкзак ребенка, которого она где-то прятала. Во множестве воспоминаний записаны случаи, как люди проходили через селекцию со спрятанными в рюкзаках детьми, которые уже тогда не имели права находиться на территории гетто. Это как раз те - сохраненные фильмом Форда - обрывки "войны еврейской, постыдной", образ которой старались исключить из сферы польской культуры или же подвергали негоциациям. Для польского зрителя сцены в "шопе" по большей мере являются нечитабельными, требующими дополнительных пояснений; для многих еврейских зрителей, однако, они представляли картину более чем конкретную и понятную. Вот воспоминание одного из них: "У меня был период, когда я беспрестанно ходил на "Пограничную улицу" Форда. Я посмотрел ее раз пятнадцать. Вернувшись из кино, я падал на диван и плакал. Ничего не мог с собой поделать..."[299] Подобным же образом Пайпер обнаружил крошки правды о "еврейской войне" в "Пасхе" Отвиновского.
Для Ричарда Рорти в его размышлениях над феноменом человеческой солидарности исходной точкой послужили крайне противоположные модели поведения европейских обществ по отношению к истреблению евреев: "Если вы были евреем, когда поезда шли в Освенцим, ваши шансы быть спрятанным вашими христианскими соседями были выше, если бы вы жили в Дании или Италии, чем если бы вы жили в Бельгии"[300]. Чисто языковой узурпацией он считает попытки объяснить это явление в категориях "человеческого" и "нечеловеческого" поведения, хотя отдает себе отчет в том, что "в такие времена, как время Освенцима, когда история переживает перевороты, а традиционные институты и образцы поведения разрушаются, нам хочется чего-то, что находилось бы вне истории, за пределами институтов"[301]. Поэтому естественной реакцией он считает попытку призвать к "человеческой солидарности", к "нашему признанию друг в друге общечеловеческого"[302]. По мнению Рорти, солидарность возникает только тогда, когда мы не ссылаемся ни на что, чему приписывался бы внеисторический смысл, что не является "случайными историческими обстоятельствами". Чтобы апеллировать к общечеловеческим чувствам, видеть в человеке, нуждающемся в помощи, "одного из нас, людей", всегда нужна поддержка со стороны более конкретных обстоятельств (например, кто-то наш сосед или мать маленьких детей). Рорти, конечно, отдает себе отчет в том, что даже и такого рода конкретизация и приближение не всегда приносят свои плоды. Несмотря на это, он считает, что какое бы то ни было расширение общности, включение в слово "мы" тех, кто до той поры был из этого "мы" исключен, происходит не благодаря понятию "общечеловеческого", а благодаря признанию, что разделяющие людей различия по той или иной причине перестают быть существенными, хотя и продолжают оставаться заметными.
Как раз насчет того, насколько заметно различие, разыгрывалась - более или менее явно - битва вокруг первых художественных свидетельств Катастрофы в польском театре и польской культуре.
Лишний еврей и разящий гром
Александр Бардини возвратился в Польшу 2 марта 1950 года. На корабле "Баторий" он приплыл с семьей из Халифакса в Гдыню. За границей он провел почти четыре года. Бардини покинул Польшу в августе 1946-го, потрясенный келецким погромом. Ранее он подписал договор с Леоном Шиллером, касающийся работы в Театре Войска Польского в Лодзи. Спектаклем в постановке Бардини предполагалось отметить вступление Шиллера в должность директора. В день келецкого погрома Бардини показал в театре в городе Катовице премьеру "Открытого дома" Балуцкого - комедию XIX века, высмеивающую краковских мещан. Эмиграция ставила крест на блестящих планах развития его режиссерской карьеры в Польше. В письме к Шиллеру Бардини так обосновывал свое решение: причиной был "не сам погром - но реакция на погром в так наз. широких сферах польского общества"[303]. Спустя годы он признался Анджею Крейтц-Маевскому: "я боюсь уже не бомб, а соотечественников во время войны"[304].
"Евреи после войны испытывали страх", - пишет Павел Спевак[305]. Ситуации, когда их стигматизировали, унижали, издевались, обворовывали и убивали, случались в том числе непосредственно после окончания войны. Можно сразу добавить, что столь остро переживаемый конфликт с обществом Бардини артикулировал в своем театральном творчестве очень осторожно, часто он оставался сокрыт или искусно зашифрован.
Во время немецкой оккупации Львова Бардини потерял родителей, а в одной из последних ликвидационных акций в гродненском гетто были убиты его сестра, ее муж и их ребенок. Катастрофа отняла у него его ближайших родственников. После того как в 1944 году во Львов вступают советские войска, Бардини дает интервью, озаглавленное "Жизнь в бункере", в котором рассказывает о пережитом: "Меня приютили хорошие друзья. В углу между стеной комнаты и чуланом могли стоять два, три человека. Позвали столяра, который забил этот угол досками. Доски залепили глиной с известью, после чего поставили до самого потолка полки для продуктов. Из коридора мы пробили в бункер дыру диаметром обыкновенной бочки. Дыру эту заслонили дубовой вешалкой, прибитой к стене крюками. Одна доска вешалки открывалась, как дверь. Когда на лестнице раздавался отзвук шагов или звонок, я бежал к вешалке, открывал дверь и влезал в дыру. Дверь за мной закрывали и вешали плащи. В дыре я сидел на четвереньках, пока опасность не миновала"[306]. По какой-то причине Бардини захотел очень конкретно представить материальные условия своего спасения: остроумие, с которым было придумано его укрытие, а также физическое унижение, с которым было связано пребывание в нем. Трогают конкретность и искренность его слов, отсутствие желания героизировать собственную борьбу за спасение, предметность, ирония по отношению к военной терминологии ("бункер") и даже макабрический ситуационный комизм.
Бардини вернулся в Польшу благодаря заступничеству Леона Шиллера. Возможность возвращения вовсе не была очевидной. Побег через зеленую границу под впечатлением келецких событий был, что ни говори, выражением недоверия по отношению к польскому государству и его способности создать для польских евреев безопасные условия жизни. "Нелегальная" эмиграция, однако, на самом деле стала возможной благодаря почти что официальному открытию границы для еврейских граждан (только в феврале 1947 года шлагбаум оказался решительно опущен). Перспектива создания монолитного с точки зрения национальной принадлежности государства объединяла политических противников. Усилившаяся после келецкого погрома эмиграция стала искрой, от которой разгорелись сильные конфликты между еврейскими политическими группировками. Поскольку эмиграцию поддерживали сионистские организации[307], она могла породить беспокойство в кругах еврейских коммунистов: их отношение к ней, впрочем, определялось текущей политикой Сталина по отношению к Палестине и идее создания государства Израиль (за которую он тогда ратовал). В свою очередь деятели "Бунда" старались не только притормозить этот первый массовый исход польских евреев, но и склонить к возвращению людей, которые уже находились в Германии в лагерях для перемещенных лиц. Результат этих усилий был, скорее, мизерный. В один из таких лагерей - в Ландсберге - и попал как раз Александр Бардини с семьей - женой и родившейся сразу после войны дочерью.
Когда спустя несколько лет Бардини возвращается в Польшу, затихает очередная волна массовой эмиграции, вызванной усиливающимся контролем государства над еврейскими организациями. "Бунд" поставлен вне закона, сионистские организации ликвидированы. На поле боя остается коммунистическая фракция. Еврейские круги резко становятся гораздо менее видимы и слышимы, в публичном пространстве побеждает советская модель ассимиляции, в основе которой лежит изоляция польских евреев от любых международных связей и принуждение к полной лояльности по отношению к коммунистическому государству[308]. "Еврейский вопрос" начинают разрешать при помощи политики замалчивания. Не думаю, чтобы Бардини совсем не отдавал себе отчет в этих фактах, когда в 1949 году принимал решение о возвращении. Хотя нужно помнить о том, что каждый месяц нес с собой все более радикальные политические репрессии. Особенно по отношению к сионистским организациям. Все сильнее проявлялся сталинистский антисемитизм, который мог рассчитывать на поддержку польского антисемитизма, умеренного, однако, фактом присутствия в верхах власти политиков еврейского происхождения.
Шиллер в направленном в Министерство культуры и искусства письме, поддерживающем усилия Бардини вернуться на родину, прекрасно сказал об этом "верноподданническом" аспекте: "Гр. Бардини в связи со своим еврейским происхождением пережил тяжелые преследования во время оккупации и с трудом избежал смерти. На сезон 1946/47 я занял его в качестве режиссера в Государственный театр Войска Польского. Антиеврейские эксцессы в Кельце летом 1946 года произвели, после недавно пережитого во время оккупации, столь ужасающее впечатление на гр. Бардини, что он вместе с женой и ребенком уехал за границу. Из переписки, которую он вел со мной и другими своими коллегами, я узнал, что он жалел об этом шаге, а не имея возможности вернуться на родину, переезжал с места на место, поддерживая свое существование благодаря театральной работе там, где есть более-менее большие еврейские сообщества. Так судьба занесла его в Канаду, где он на данный момент пребывает и откуда мечтает выбраться, чтобы взяться за работу в стране, к которой он привязан и по отношению к которой во время своих странствий он сохранил верность"[309]. Тон письма Шиллера отчетливо свидетельствует, что возвращающийся на родину Бардини не мог бы избежать верноподданнических жестов.
Бардини ехал в другую страну, чем та, которую он покидал в 1946 году. Множество вопросов политической, общественной и культурной жизни оказалось к тому моменту раз и навсегда разрешено. Сталинизация жизни во всех ее публичных проявлениях шла полным ходом, а художники всех областей искусства уже успели объявить о своей поддержке по отношению к доктрине соцреализма.
Во время открытия радиостанции во Вроцлаве 16 ноября 1947 года Болеслав Берут оглашает пакт забвения для польского общества. Этот пакт носит характер исключительно либидинальный (долженствующий вызвать высвобождение общественной энергии), а не политический (ведь одновременно полным ходом идут процессы против политической оппозиции); такого рода пакты охватили тогда почти все общества, претерпевшие во время войны. Безотносительно царящих в них политических и идеологических режимов, Германия, Франция, Соединенные Штаты (а позднее также Израиль) выработали собственные политические стратегии по организации общественной амнезии. Нужно об этом помнить, особенно когда сегодня речь Берута (опубликованная позднее в виде брошюры, носящей название "О распространении культуры") подается в качестве хартии польского соцреализма[310]. Стоило бы, однако, сразу же подчеркнуть содержащиеся в речи Берута важные отступления от образцовых вариантов эстетики и идеологии соцреализма. Прежде всего программа перестройки общества через распространение культуры благодаря использованию радио больше связана с утопическими идеями левого авангарда, чем с прагматической доктриной социалистического реализма. Это скорее конструктивистский и энергетический проект, нежели миметический и дидактический. Соцреализм, увиденный в перспективе авангарда, предстает скорее общественным движением, чем идеологическо-эстетической доктриной[311]. Речь тут идет о том, чтобы проецировать активизирующие образы общественного единства, стирать различия, а любую инаковость убирать из поля зрения. Во-вторых, польский соцреализм - в свете речи Берута - стоило бы признать глубоко специфическим явлением, обладающим иной, чем в других странах, динамикой. Определяющим для этой специфики было отношение к войне. А что самое интересное: не столько к политическим и идеологическим вопросам (борьба с вооруженным подпольем, клевета на Армию Крайову, осуждение Варшавского восстания), сколько к травматическому измерению военных переживаний. Речь ведь здесь идет не об идеологически корректном образе войны, а о преобразовании пережитого в то, что составит основу общественного активизма, речь идет о готовности участвовать в монументальном акте восстановления и перестройки, о перспективе проработки военной травмы. Поэтому активистская модель авангарда, к которой прибегнул Берут, как представляется, гораздо больше соответствует этому случаю и оказывается гораздо более действенной. Ведь визуальный образ тут отступает перед конструкцией и потоком общественной энергии, аффект отрывается от травматического события. Иконоклазм авангарда, таким образом, находил в этом случае очень конкретное политическое применение.
Радиопроект Берута должен был найти живой отклик общественности. Ведь речь не шла о том, чтобы оставить военную тему - это было невозможно в том числе чисто психологически (и Берут прекрасно об этом знал), - а о том, чтобы идеологически стимулировать вытеснение, которое происходило в области коллективной и индивидуальной памяти о войне. Радио в речи Берута становится символом позитивной энергии коллективного либидо и, как в классическом фрейдовском определении, связывается с понятиями сети, связи, потока, восстановления, интеграции, упорядочивания, сращивания, унификации. Новая вроцлавская радиостанция "делает возможным расширение сети приема прежде всего на территории Верхней Силезии, но также и далеко за ее пределами; значительно облегчает увеличение числа абонентов радио среди населения Вновь Обретенных Земель; сильнее связывает это население с целым, которое составляет наша общественная, культурная и общенациональная жизнь"[312]. На этот либидинальный аспект культуры эпохи сталинизма обращал внимание Войцех Томашик в книге "Инженерия душ": ее монументальность всегда выявляет стоящую за ней силу и энергию, а также визуализирует "порядок, дисциплину и целеустремленность"[313]. В центре этого проекта беспамятства вырисовывался образ сообщества, которое не обязано произвести никакого существенного акта проработки, сообщества, которое черпает силы в возбуждении коллективной энергии и эстетическом принципе отсутствия различия.
Условием эффективного восстановления страны является - как утверждает Берут - необходимость высвободиться из-под гнета страшного прошлого, образов войны. "Конечно, в психике сотен тысяч людей еще и сегодня разыгрывается трагедия недавно пережитых мучений, - трагедия, которая стала уделом всего народа и оставила глубокие раны"[314]. Обращает внимание употребление настоящего времени и модус повторяемости, в которых предлагается понимать недавнее прошлое. Оно, это прошлое, продолжается: "разыгрывается" в психике людей. И наверняка и дальше будет разыгрываться, но уже с этого момента корректируемое установленными идеологическими процедурами, пользуясь тем преимуществом, которое "мир представлений"[315] имеет перед действительностью. Поэтому Берут не отрицает право художников заниматься военной тематикой, но требует героического и конструктивного подхода: "народ выбирался из пучины трагедии путем борьбы, благодаря ни с чем не сравнимым порывам геройства и подвигам, подвигам, полным возвышенности и вдохновения, в которых участвовали сотни и тысячи самых отважных и благородных людей"[316]. Так что Берут восстает против такого художественного творчества, которое "поет гимн депрессии, когда народ хочет жить и действовать"[317]. Это могло бы означать, что почти каждое военное переживание, каждый факт спасения и любые переживания, которые не носили бы характер явного предательства интересов нации, можно было бы подать в героическом и возвышенном регистре. Процитированное выше высказывание Бардини, касающееся материальных условий того, как спасся лично он, несомненно, не помещалось в этой риторике. Вполне, однако, можно верить Александру Вату[318], который утверждал, что несовпадение между миром представлений и действительностью, пропасть между фактами и знаками, которые люди переживали тогда на каждом шагу, необязательно должны были прочитываться как идеологическое вранье, но находили поддержку в виде сильно укорененной культурной предрасположенности к сакрализации пространства знаков и репрезентаций, набожного уважения по отношению к ее преимуществам перед действительностью.
Петр Пётровский утверждает, что социалистический реализм был "готовым ответом на шок войны"[319]. "Унижение военными ужасами", дезинтеграция субъекта, вызванная военной травмой, должны были быть компенсированы особым акцентом на композиционных аспектах произведений искусства: "В том, как пластические мотивы размещались на плоскости картины, в порядке ее элементов, а не в тематике, идеологии, пропагандистском содержании и т. д. заключались принципиальные особенности "хорошо написанной соцреалистической картины""[320]. Соцреализм возвращал веру во взгляд, схватывающий действительность как когерентное, полное смысла целое. Он действовал не только при помощи навязываемого идеологического содержания, но прежде всего с помощью строгих композиционных правил - правил, сакрализирующих "мир представлений". Как раз интегрирующий действительность взгляд, по мнению Петровского, был переживанием, более всего поставленным во время войны под угрозу. Именно поэтому, добавим, переживанием, наиболее желанным. Утверждение такого взгляда в соцреалистическом искусстве могло происходить, таким образом, исключительно за счет вытеснения определенных картин и аффектов (особенно таких, как отвращение и унижение). "Одним словом, в социалистическом реализме заключалось обещание, что субъект обретет свою целостность, а из психики будут убраны любые препятствия на пути к этой цели - обещание удалить унижения, вызванные военными ужасами"[321].
Пётровский еще более конкретен. Занимаясь изобразительным искусством, он имеет в виду прежде всего фигуру униженного человека. Она беспрестанно преследует коллективное воображение. Посещает даже абстрактную живопись Тадеуша Кантора конца 1940‐х: "тут вырисовывается возможность представления фигуры (человека) после пережитой катастрофы"[322]. Пространство картины является всегда производной от этой проблемы; в том числе к ней относятся факты отсутствия фигуры человека "после катастрофы". Не по принципу непосредственной репрезентации, а в силу принципа присутствия: "Я чувствовал, что время, в котором я живу, требует чего-то большего, некоего слияния поверхности полотна с моим организмом"[323]. Это определение либидинального искусства, готового отбросить любую фигуративность во благо поддержания потока энергии. Только нормативность соцреализма могла создать, по мнению Пётровского, эффективную преграду для навязчивого появления этой фигуры и связанного с нею отвращения. Взгляд, заново собирающий действительность в единое целое, можно было обрести исключительно ценой исключения этого образа. Александр Боген, живописец, критик и куратор послевоенного еврейского искусства в Польше, писал в 1940‐х годах: "Мы должны выбросить из нашего изобразительного искусства все, от чего несет упадком, агонией, порнографией и патологией, искусство должно бодрить и давать веру. Часто попадающиеся дантовские сцены ужасов из лагерей, выполненные в слишком экспрессивной или сюрреалистической форме, вызывают отвращение и жалость"[324].
Нетрудно догадаться, что в этой ситуации еврейский опыт Катастрофы должен был первым пасть жертвой вытеснения или же усердной идеологической обработки. Примером, по моему мнению, могут послужить два первые тома эпической тетралогии Казимежа Брандыса "Самсон" и "Антигона". В "Самсоне" он постарался представить еврейскую смерть в приветствуемых идеологией регистрах героизма, триумфа человеческого достоинства, братства. Все, что касалось унижения, приземленной материальности, отвращения, абъекции, было тут вынесено и перенесено во второй том, рассказывающий о судьбе Ксаверия Шарлея - обманщика, афериста, пройдохи, персонажа комического и жалкого, который, однако, выказывает необычайную сноровку в ежедневной борьбе за выживание, оказывается готов на любые унижения для того, чтобы уцелеть. Более того, как раз Шарлей является в романе Брандыса Антигоной - иначе говоря, тем, кто решается на диверсию на территории общепринятой символической системы.
Дорота Кравчинская и Гжегож Воловец, размышляя о "еврейском вопросе" в послевоенной польской литературе, обращают внимание на существенный момент: борьба за терпимость, уважение для этнической или культурной инакости составляла нечто вроде маскировочного фасада для реализации совершенно противоположной идеологической задачи - создания национально-унифицированного коммунистического государства (что могло стать вполне солидной основой для потенциального консенсуса между властями и церковью, хотя бы в вопросе массовой эмиграции польских евреев после войны). Скрытая поддержка антисемитских взглядов могла в любой момент оказаться полезным политическим инструментом. Исходя из этого, усилия были направлены не столько на то, чтобы по-настоящему проработать память польского общества о Катастрофе, сколько на то, чтобы исключить ее из общественного круговорота картин, текстов, эмоций: "на практике [...] еврейская проблематика, независимо от того, как она была бы подана, при соцреализме оказалась почти полностью исключена из обихода"[325]. Со столь радикальным тезисом полемизировал Славомир Бурыла, делая обзор соцреалистической литературы, в которой появляется еврейская тематика. Оказывается, что этих произведений было вовсе немало. Более того, они обнаруживают - порой шокирующим образом - активное участие части польского общества в процессе уничтожения евреев (шантаж, выдача скрывавшихся людей гестапо, присвоение еврейского имущества). Конечно, условием обнародования этих картин была идеологическая транзакция: недостойное поведение во время войны оказывалось приписано героям, отождествляемым с широко понимаемыми "реакционными силами". Можно, таким образом, поставить вопрос: были ли идеологические конструкции такого рода необходимым условием поддержания памяти польского общества о Катастрофе или же память о Катастрофе подвергалась абсолютной идеологической инструментализации и была, в этой связи, всего лишь орудием формирования "правильных" взглядов? Второй вариант представляется менее вероятным хотя бы потому, что идеологи тогдашнего государства прекрасно отдавали себе отчет в том, насколько распространен и мощен польский антисемитизм. А ведь подобная идеологическая операция увенчалась бы успехом только если бы успешной была апелляция к сочувствию по отношению к еврейскому опыту. Равнодушие же и враждебность по отношению к евреям должны были вызвать только нарастание неприязни по отношению к пропагандистским усилиям государства. Могло ли быть "намерение скомпрометировать противников коммунистического режима"[326] при помощи "еврейского вопроса" идеологически эффективным в таких условиях?
Обращает внимание побочный характер этой темы. Фигуры евреев чаще всего носят эпизодический характер. Сюжетные линии, связанные с ними, оказываются связаны с композицией целого непрочно, а некоторые из них вообще кажутся лишними вставками, могут показаться читателям неясными, оборванными, плохо встроенными в течение событий. А ведь, как объяснял Петр Пётровский, как раз композиционные правила были одним из основных инструментов воздействия соцреалистического искусства.
"Вывод Дороты Кравчинской и Гжегожа Воловца, что проблематика Катастрофы оказывается в литературе соцреализма абсолютно на периферии, представляется слишком категорическим. Конечно, Катастрофа не вписывается в мейнстрим литературы эпохи сталинизма, так же как и проявляющиеся в ней - время от времени - оккупационные и военные мотивы. Она не является даже побочной темой"[327], - пишет Славомир Бурыла, осторожно обращая внимание на трудности, связанные с идеологическим и художественным обоснованием присутствия еврейских мотивов в соцреалистической литературе. "Проделанный мною обзор позволяет, скорее, говорить о неожиданно богатом (при сохранении соответствующих пропорций) присутствии Холокоста в литературе. Неожиданно богатом, если обратить внимание на идеологические правила, согласно которым предпочтительной была строго определенная разновидность тематики, а также, мягко говоря, на не слишком благоприятную атмосферу, которая в то время царила вокруг всего, что ассоциировалось с еврейской проблематикой"[328]. Стоит тут подчеркнуть формулировку "неожиданно богатое". Что она в этом контексте означает? Неожиданно богатое вопреки ожиданиям, идеологическим установкам, вне логики политической и пропагандистской эффективности.
Первым спектаклем, который Александр Бардини поставил, вернувшись в Польшу, была "Проба сил" Ежи Лютовского - пьеса, действие которой происходит в современности в одной из больших больниц. Уже сама картина сообщества людей, одетых в одинаковые белые халаты, несла в себе мечту о единстве, добре, чистоте, справедливости, внедренных в обыденное существование социума. Премьера состоялась 10 февраля 1951 года в театре "Польски" в Варшаве. Во время репетиций были проведены консультации в среде врачей (о них писала ежедневная пресса), были подкорректированы диалоги, введены существенные изменения в конструкцию пьесы. Такая разновидность творчества должна была служить активизированию коллективной энергии, включению театра в процессы преображения всего общества - как это тогда постулировалось. Сам автор был врачом, работающим в одной из люблинских больниц. Рецензенты довольно единодушно хвалили естественность диалогов, реализм обстановки, умение выстроить сценические события. Среди них Константий Пузына: "Автор "Пробы сил" Ежи Лютовский также прекрасно знаком со средой, в которой разыгрывается его произведение, - больницей; чувствует себя тут как дома, его герои - живые и, пожалуй, не такие уж "черно-белые, публицистические, не пережитые", как утверждал Марчак-Оборский. Он также явно обладает чувством диалога - он у него живой, аутентичный, часто остроумный, умело оперирующий аллюзией, и лишь только иногда "лопатологичный". Диалог - пожалуй, главное достоинство "Пробы сил". Поскольку с конструкцией пьесы дело обстоит хуже"[329]. Менее всего склонен был оценить реалистическую оболочку спектакля Леопольд Тырманд. Ссылаясь на феноменологию Канта и Айдукевича (и конструируя таким образом свою собственную эзоповскую критику идеологических основ соцреализма), он обвинил пьесу Лютовского в идеализме, признающем объекты наших мыслей "реально существующими". "Как раз по этому пути в поисках реализма в театре пошел молодой писатель Ежи Лютовский, чтобы в конце концов набрести на маленький мирок, в котором объекты своих собственных мыслей и представлений, то есть герои, конфликты и ситуации, он признал реально - в литературном, конечно, смысле, - существующими"[330].
Этот маленький мирок - больница. Здесь развертывается довольно запутанная интрига с участием врачей, медсестер, больного язвой желудка рабочего-изобретателя, саботажника и последних представителей сектора частного предпринимательства и мещанства. Самый сжатый пересказ получился у Пузыны: "Кроме больницы автор включает сюда и фабрику с проблемой рационализаторства и рабочей бригады, которой мешает инж. Селява, подстрекаемый индивидуальным предпринимателем Калиским (сам же он продает ему краденый фабричный алюминий). Калиский - друг проф. Мокшицкого, чей молодой коллега, как можно догадываться, будущий зять, начинает лечить язву желудка советским методом сна. Его работе мешает реакционный д-р Гродецкий, бывший член корпорации и антисемит, который во время оккупации пытался выдать немцам сердечного друга Мокшицкого, адвоката Майзельса - еврея, которого спас тогда Есёнок, - он и есть тот рационализатор, член рабочей бригады с фабрики инж. Селявы, которого теперь лечат методом сна. Как мы видим, интрига закручена необычайно мастерски, однако слишком уж разветвлена - такая подходит скорее роману, чем драме"[331]. Бардини в режиссерских записках так определил главный месседж этой пьесы: "осознание предыдущего этапа остается на заднем плане, не поспевает за сменой режима и экономики"[332]. То, что звучит как лозунг, нашло в спектакле свое наглядное воплощение.
Не только Пузына считал, что в пьесе Лютовского слишком много сюжетных линий. Чаще всего звучала констатация, что фигура Майзельса, еврейского адвоката, оказывается в этой драме излишней, ненужным образом усложняет и без того слишком запутанную интригу. Вот несколько примеров. "Эпизод адвоката Майзельса не соединен органично с главным стержнем действия и оказался введен, пожалуй, только для того, чтобы доказать тот факт, что Гродецкий - отъявленный преступник"[333]. "Второй акт - как вставка из совершенно другой пьесы. Майзельс - будучи сам по себе интересной фигурой - оказывается еще одним лишним персонажем"[334]. "Этот персонаж как бы из другой пьесы, хотя с большим зарядом драматизма"[335]. "Действие пьесы распадается как бы на два параллельных течения"[336]. Было ли ощущение "ненужности" фигуры Майзельса, столь сильное и повсеместное, связано с драматургическими ошибками пьесы Лютовского или же с идеологическим усилием (общим для очень отдаленных друг от друга политических и мировоззренческих опций), предпринимаемым, чтобы выстроить заново ощущение "общности без различий"?
Впрочем, в то же время Яна Чечерского хвалили за роль Майзельса; высказывалось мнение, что именно сцены с его участием несут в себе больше всего правды, сильнее всего действуют на зрителей. "Роль человека, который в результате трагических событий потерял веру в людей, глубоко и волнующе сыграл Чечерский"[337]. "Нелегкую роль Майзельса, которого преследуют воспоминания времен оккупации, Чечерский сыграл деликатно"[338]. "Во главе труппы оказывается Ян Чечерский как очень вдумчивый исполнитель адвоката Майзельса"[339]. "Ян Чечерский - адвокат Майзельс представил роль глубокую, психологически продуманную. Хватало выражения его глаз. В них скрывалась незабываемая трагедия оккупационных времен"[340]. Можно поставить вопрос, не находится ли факт, что эта фигура представляется "излишней", в тесной связи с тем сильным впечатлением, которое она производила на зрителей. Именно то, что она представлялась излишней, могло быть условием аффективной силы ее воздействия.
Сохранилось письмо автора пьесы к режиссеру, из которого мы можем заключить, что Бардини придавал огромное значение фигуре Майзельса. Смею даже утверждать, что как раз еврейский мотив мог иметь ключевое значение для его решения поставить эту пьесу. Лютовский пишет: "Возьмитесь за пана Чечерского. МАЙЗЕЛЬСА МОЖНО ХОРОШО СДЕЛАТЬ ТЕМ ТЕКСТОМ, КОТОРЫЙ УЖЕ ЕСТЬ!"[341] Именно так - заглавными буквами - записывает Лютовский это предложение в письме, наверняка отвечая на выражаемые режиссером сомнения, а может, даже на его усиленные просьбы развить этого героя и связанный с ним сюжетный мотив. Он предполагает, что можно и даже следует дополнить этот персонаж средствами, выходящими за текст пьесы: с помощью актерской игры, конкретной сценической ситуации, эмоций. Что приобретает особую важность в свете того факта, что в культуре социализма доминировала категория текста как инструмента идеологического контроля любых отражений действительности. Выход за пределы текста нес с собой потенциал субверсии.
Несмотря на то что связанный с Майзельсом сюжетный мотив имел ключевое значение для переломной сцены анагноризис (узнавания в докторе Гродецком агента зла как в прошлом, так и в настоящем), сам он, однако, производил на всех впечатление, будто был родом из "другой пьесы". Скажем сразу: пьесы, которой тогда никто не осмелился бы написать. Так что нам приходится удовлетвориться ее остаточным существованием и подвергнуть ее внимательному анализу, вопреки повсеместному убеждению, что драма Лютовского - это "типичный" пример соцреалистической театральной продукции, заключающий в себе легко разлагаемый на первичные элементы идеологический образец. В случае фигуры Майзельса действовал шок неожиданного для этого искусства реализма, выходящего за пределы заботы о естественности диалога. Дело обстоит так, как пишет Януш Славинский: "[...] по-настоящему реалистическое решение всегда оказывается брешью, произведенной литературным образом в окаменелой мировоззренческой или же идеологической схеме, разрушением эпистемологического стереотипа, открытием действительности, до того остававшейся неизвестной, а значит - в принципе непослушной по отношению к уже освоенным объяснительным категориям"[342]. Такой "брешью" как раз и является фигура еврейского адвоката в "Пробе сил".
Прежде всего, стоит отметить, что то, что фигура Майзельса - лишняя, без устали Лютовским проблематизируется, собственно говоря - внушается зрителю с момента первого упоминания об этом герое. Появление Майзельса планируется во втором - среднем - акте драмы. В доме профессора Мокшицкого должен пройти прием по случаю дня рождения его дочери. Во время мелкой супружеской перепалки жена профессора, Олимпия, укоряет его, что он никогда не был в состоянии оценить ее работу на благо дома и семьи:
Майзельс, таким образом, - гость, которого не очень ждут; он тот, кто сам напросился, тот, кто может нарушить гармонию среди собравшихся. Антисемитский мотив введен очень незаметно (и так - во всей пьесе): с помощью "невинного" высказывания Олимпии. Майзельса в глазах жены Мокшицкого стигматизируют скорее те муки, через которые он прошел, чем его еврейское происхождение (хотя в этом случае эти две вещи неразрывно между собой связаны). Лютовский тут осторожен, хотя по сути очень недвусмыслен: дает понять, что не только бывший коллаборационист Гродецкий является в этой пьесе антисемитом. Майзельс - это кто-то из прошлого; кто-то, кого давно не видели (можно, таким образом, задать вопрос, почему хозяин дома в течение пяти послевоенных лет избегал встречи с якобы столь близким ему человеком). Когда в конце концов он появляется и будто бы оказывается смущен столь многочисленным обществом, профессор Мокшицкий выводит его в другую комнату, чтобы там спокойно с ним поговорить. Беспрестанная изоляция Майзельса в драме Лютовского становится навязчиво возвращающейся мизансценой. Жена профессора Мокшицкого приветствует Майзельса очень холодно, сдавленно и вскоре переключается на других гостей.
Когда Майзельс оказывается наедине с другом, он ему прямо объясняет причины своего смущения и неловкости: "Знаешь, Виктор, как я на них всех смотрю? Я смотрю на них так, будто хочу ответить себе на вопрос: укрыли бы они меня, хоть кто-нибудь из них, если бы каким-то недобрым чудом вдруг вернулись те времена"[344]. Это, пожалуй, самая беспощадная и политически самая смелая реплика во всей пьесе. Мокшицкий шокирован этим признанием, считает его проявлением болезненной сверхчувствительности, просит друга опомниться, забыть страшное прошлое, выкрикивает: "Ты должен лечиться". Это представляется обоснованным в той мере, в какой каждое возвращение к травматическому прошлому вызывает у Майзельса сильные телесные реакции: он слабеет, у него колет сердце, он задыхается, теряет дар слова или вдруг начинает кричать. Его страдающее тело воспроизводит всю ту "порнографию" страданий, бороться с которой призывал Александр Боген и которую осуждал Болеслав Берут. Также и Мокшицкий, когда слушает рассказ друга о том, каким образом во время войны его унизил польский врач-антисемит (велевший ему обнажить половые органы, а затем закрывший его, перепуганного, на ключ в своем кабинете), вдруг начинает кричать: "Прекрати это рассказывать!" После того как Майзельс уходит с дня рождения, гости коротко, но страстно обмениваются мнениями. И что характерно, трагические переживания Майзельса во время Катастрофы тотчас мобилизуют нарциссическое, страдающее польское "мы". На сочувственное замечание одного из гостей: "Да, этот человек выглядит как тот, кто через многое прошел..." кто-то другой отвечает: "А мы что, не проходили?"[345] Впрочем, и сам Майзельс знает, что его присутствие "отравляет" других, что его переживания исключают его из общества, что никто не хочет слушать его рассказ, что его случай неизлечим: "Я отравляю!" Когда в конце концов он встречает своего преследователя в клинике, которой заведует Мокшицкий, он переживает сильное потрясение; по распоряжению Мокшицкого его отвозят домой, то есть в очередной раз изолируют от других (хотя в этой ситуации более логично было бы оставить его в больнице). Как видно, его случай не поддается чудесному излечению в соцреалистической клинике.
Переживания Майзельса, их травматическая неизбывность относятся как раз к тому прошлому, которое в соцреалистической культуре должно было подвергнуться вытеснению, к прошлому, забыть которое требовал в своей вроцлавской речи Болеслав Берут - несмотря на то что в психике людей оно разыгрывается "и сегодня". Благодаря Майзельсу, что правда, то правда, этический порядок оказывается восстановлен в результате разоблачения противников новой реальности, но сам он оказывается в ней, этой реальности, ненужным, лишним. Поэтому его рассказ слушателям столь трудно вынести, а зрителям - невозможно принять избыточное присутствие его фигуры в поле зрения. Майзельс в самом буквальном смысле слова - лиминальное бытие. Он не является ни активным сторонником нового порядка, ни предметом коррекционных и воспитательных процедур, ни классовым врагом. Когда он исчезает со сцены, мы можем быть уверены, что его травматический опыт будет продолжать в нем жить, что сам он будет вынужден оставаться изгоем в действительности, ищущей своей идеальной формы. Одновременно, однако, мы чувствуем, что исчезает он уже раз и навсегда.
Даже если появление Майзельса отвечает поставленному идеологическим контрактом условию (разоблачение "врага"), его сценическое присутствие самим фактом своей "излишнести" и "избыточности" приобретает огромную фантазматическую силу. А фантазм как указывает на травматический предмет, который должен оставаться невидимым, так и обнажает "у самых корней" действие защитных механизмов (Майзельс - непрошеный гость, его рассказ прерывается слушателями, он сам постоянно изолирован от других, а в конце его почти что силой убирают со сцены). Фантазм создает образы, но не позволяет придать им полноту смысла. Он защищает и преследует.
Майзельс воплощает принцип нарушения порядка - принцип, который со времен проектов Просвещения ассоциировался с фантазматической фигурой еврея; он входит, таким образом, в союз с силами хаоса, распада, дезорганизации. Более того: выявляет абсурд наличной действительности. Как адвокат, по долгу службы он вынужден взять на себя защиту в судебном процессе бывшего коменданта Vernichtungslager (как только цензура это пропустила?). Если задуматься, что бы это могло значить, всплывет мотив "еврейской услужливости", которому много места посвятила в своих трудах Ханна Арендт, обращая внимание на то, что гражданам еврейского происхождения беспрестанно приходится доказывать свою лояльность по отношению к государству[346]. Эта тема на тот момент должна была быть Бардини близка.
Ежи Лютовский еще раз вернулся к фантазматической фигуре еврея в третьей части триптиха "Школа филантропов" - пьесе, которую он написал несколько лет спустя, уже в изменившихся после оттепели политических обстоятельствах. Драма разыгрывается в Испании XV века и рассказывает о крушении ассимиляционной утопии. История любовной страсти между еврейкой Рахелью и испанским аристократом Алонсо показана на фоне массового изгнания евреев с иберийского полуострова, которое как раз тогда происходило. Любовный союз героев распадается, когда Алонсо выдает свое - до этого скрываемое - презрение по отношению к "еврейке", а Рахель демонстративно начинает воплощать созданный его воображением образ женщины злой, похотливой, лишенной глубоких, "христианских" чувств. Миф любви распадается под напором фантазма еврейской инакости, а христианство как универсальная религия любви обнаруживает свои границы. Лютовский в этот момент уже, очевидно, прочел "Размышления о еврейском вопросе" Сартра, но по сути все еще продолжает развивать мотив, намеченный в "Пробе сил". Ведь и там фигуру еврея отчасти создает сам факт общественной изоляции.
Попытку (рискованную) бросить этому фантазму вызов (и в то же время - бросить вызов собственному травматическому опыту и собственной позиции после возвращения на родину) и предпринял Александр Бардини в своем первом поставленном после возвращения в Польшу спектакле - но история польского театра эту попытку абсолютно не заметила. Это еще одно доказательство, что пора включить соцреализм в историю польской культуры на совершенно новых принципах, приняв предложение Войцеха Томашика интерпретировать социалистический реализм "как одно из звеньев в цепи перемен, которым было подвержено искусство ХХ века, и как часть все той же культурной системы, правила ориентации в которой наблюдателю уже известны"[347] - то есть не как аберрационный, изолированный от других культурных формаций идеологический конструкт, который можно подвергать лишь бесплодным ритуалам разоблачения. Прав так же и Здзислав Лапинский, когда пишет: "В основу изучения социалистического реализма должна лечь определенная рабочая гипотеза о том обществе, которое его породило. Как представляется, более существенны тут те черты, которые объединяют литературу с другими общественными институтами, чем те, которые ее от них отличают"[348]. При таком подходе соцреализм уже не представляется доктриной, полностью изолированной от того реального опыта, через который проходит данное человеческое сообщество. Более того, Лапинский указывает на лежащий в его основе аффективный компонент: "В размышлениях о роли социалистического реализма часто указывали на то, каким образом он фальсифицировал представляемую им действительность. Еще чаще его интерпретировали в качестве формы воздействия на читателей. Лично я не искал бы ключа к этой загадке ни в понятии мимезиса, ни в понятии убеждения. То, что эта доктрина и генерированные ею продукты были приняты, составляло прежде всего коллективный акт подчинения, акт самоунижения в том, что общество считало смыслом своего существования. Это принятие означало акт отречения при посредстве литературы от других - казавшихся неизбывными - ценностей, например национальных или религиозных. [...] Я бы выдвинул, таким образом, гипотезу, что главная функция социалистического реализма, по крайней мере в ПНР, была подготовительная. Прежде чем будут внушены новые ценности, нужно свергнуть старые. Свергнуть не путем убеждения, а вынуждая открыто участвовать в обряде профанации"[349].
Лапинский обращает внимание на тот же самый аффект, который, по мнению Пётровского, подвергался в соцреализме вытеснению: униженность. Он всплывает тут, однако, уже не в рамках представляемого мира, а как то, что приводит в действие культурный ритуал унижения и самоуничижения, направленный на фундамент символической системы сообщества. Лапинский интерпретирует это явление исключительно в перспективе идеологического гнета, культуры "порабощенного разума"[350], он не хочет докапываться до его сложного аффективного генезиса. А ведь "акты самоунижения" образуют остов, на котором держится вся послевоенная польская культура, не только в ее идеологических формах, но также в формах анархичных и спонтанных, и эти акты в значительной мере выходят за пределы соцреализма.
Как представляется, Александр Бардини разделял присущую и многим другим польским евреям иллюзию, что радикальный проект соцреалистической культуры сможет сыграть для них роль оборонительного щита: позволит "не быть" евреем и в то же время участвовать в великом деле культурного пересмотра. Этот механизм объяснял Роман Зиманд: "Коммунисты исполнили мечту ассимилированных евреев или же в любом случае - значительной их части. Они создали ситуацию, в которой евреи одновременно и существовали, и не существовали"[351]. Писал об этом и Михал Гловинский: "Я уверен: к вере в то, что предлагала коммунистическая пропаганда, склонял опыт времен Катастрофы. Тот мир был царством преступления и жестокости, он был лишен смысла, а мир, к которому мы стремимся, который в поте лица строим, смысл имеет, он опирается на мудрые, благородные и справедливые принципы. Все то, что происходило в те ужасные годы, уже не повторится. Это убеждение ослепляло, в каком-то смысле - затмевало действительность"[352].
В одном моменте стоило бы поправить высказывание Гловинского: как раз повторение было принципом этой действительности. И повторение это основывалось вовсе не на таких уж простых правилах. На повторении, кстати, строится и пьеса Ежи Лютовского. Гродецкий - черный герой этой драмы - совершает два преступления. В прошлом он хотел выдать Майзельса гестапо, сейчас планировал убить Есёнека - работника-рационализатора, которого лечат в больнице от язвы желудка. Он два раза оказывается разоблачен - и Майзельсом, и Есёнеком. Это повторение является одновременно и самым последним, замыкающим фактом, который вносит абсолютную справедливость в представляемый мир. Только повторение заключает в себе обещание, что что-то больше не повторится. При этом ситуация угрозы должна иметь место еще раз, чтобы идеологический защитный механизм мог доказать свою эффективность. Условием последнего и разрешающего все конфликты повторения в пьесе Лютовского является то, что Есёнек не может поначалу вспомнить, откуда ему знакомо лицо Гродецкого. Если бы это ему удалось, не было бы второго и третьего актов. А лечение сном, которому он подвергается в больнице, на какое-то время отдаляет возможность что-либо вспомнить и, соответственно, открывает поле для повторения преступления. Если, таким образом, сослаться на классическую фрейдовскую оппозицию повторения (связанного с неустанным, неосознанным повторением травматических эффектов событий прошлого) и воспоминания (которое кладет конец травматическим повторениям благодаря осознанию того, что на самом деле случилось в прошлом), следовало бы прийти к выводу, что соцреализм стремился освободиться от травматического прошлого исключительно благодаря принципу повторения. Как я, однако, уже объяснял, пьеса Лютовского не до конца соответствует идеологическому постулату радикального повторения, которое раз и на всегда закроет прошлое, поскольку она оставляет Майзельса с его травматическим прошлым, не обещает ему выздоровления. Столь существенный для послевоенной польской культуры больничный топос, привносящий перспективу вылеченного общества, как раз тут обнаруживает свои ограничения. Стоит ли добавлять, что это составляет глубоко недогматический элемент пьесы "Проба сил".
Александр Бардини был, как представляется, необыкновенно чуток к принципу - назовем его своим именем - маскирующего повторения. Поставленная им в варшавском театре "Польски" в 1953 году пьеса Казимежа Брандыса "Справедливые люди" рассказывала о революции 1905 года в Лодзи. Многонациональность этого города тут и предполагается, и даже обнаруживается, и в то же время подвергается своеобразному замалчиванию, видоизменяется. Можно расшифровать немецкое, польское, русское или французское происхождение тех или иных героев, однако с трудом можно было бы догадаться, у кого из них еврейские корни. Единственно можно предполагать, что "немецкая" семья Краусов на самом деле репрезентирует когда-то немецких, а теперь уже несколько полонизированных евреев. Евреем мог бы быть также и Шнайдер (в некоторых спектаклях его играл сам Бардини), говорящий по-польски с легким немецким акцентом - работник на фабрике Крауса, провозглашающий лозунги интернационализма. Вот как характеризовал его Бардини в своих режиссерских заметках: "Он член СДКПиЛ[353]. Он опытный [партийный] деятель - владеющий собой; в борьбе с капиталистами он последователен, тверд и беспощаден. Жовиальный и добродушный; в отношении с друзьями добр и сердечен. Живет в большой дружбе с Высоцкими. В обращении простой и непосредственный"[354]. Идеология СДКПиЛ, противопоставляющая себя националистическим идеологиям (в том числе - концепциям борьбы за независимость Польши), в национал-демократической пропаганде ассоциировалась, как известно, с еврейским элементом, враждебным идеям "польского духа"[355]. Какое бы то ни было отчетливое позиционирование евреев в этом революционном и историческом прошлом было уже в то время политически и пропагандистски чем-то неудобным и даже невозможным, противоречило стратегии замалчивания. Оно могло или пробуждать враждебные позиции (евреи-фабриканты, евреи-эксплуататоры), или же подтверждать стереотип "жидокоммуны" (представляя революцию как дело еврейского пролетариата, поддержанное взбунтовавшимися отпрысками еврейских промышленников). Это представляется парадоксальным, потому что именно события революции 1905 года позволили, по мнению историков, впервые столь остро поставить вопрос: каким образом евреи, благодаря приобретающим все больший вес политическим партиям должны участвовать в политике нееврейского общества? Известно, что Александр Бардини, приступая к постановке "Справедливых людей", произвел фундаментальные исторические исследования. Впрочем, он и сам происходил из Лодзи, так что не мог не отдавать себе отчет, в какой степени лодзинские евреи участвовали в революции 1905 года.
Слово "еврей" звучит в пьесе Брандыса исключительно в финальном революционном призыве Янека - самого положительного из всех героев: "Все должны услышать. Поляк, русский, немец, еврей!" Однако мы не найдем слов "еврей" или "еврейский" в постановочных заметках Александра Бардини, которые были добавлены к изданию, когда пьеса выходила отдельной книгой. Тем самым еврей становится исключительно интенциональным, призрачным бытием, позволяющим формулировать принцип абстрактного братства (ведь другие национальности, перечисленные в финальном призыве Янека, находят на сцене своих реальных представителей). Еврей, превращенный в благородную абстракцию революционного постулата братства всех людей, породил, по мнению Ханны Арендт, современные формы антисемитизма. Тем самым идеология, которая должна была защищать - как объяснял Гловинский - от повторения Катастрофы, воспроизводила, по сути, исторические условия, которые сделали ее возможной.
О еврейском происхождении героев замалчивается также в пьесе Леона Кручковского "Юлиус и Этель", посвященной казни Розенбергов (Бардини поставил ее в варшавском театре "Польский" в 1954 году), хотя без сомнения оно должно было иметь значение для режиссера - как раз как нечто замалчиваемое, постулирующее братство всех преследуемых[356]. Замалчивание, однако, не означало незнание. В послесловии к изданию драмы Стефан Арский таким образом распутывал цель и методы "дьявольской шпионской интриги": "А тогда каждый гражданин Соединенных Штатов поймет, кто виновен во всех несчастьях нации. Вот на скамье подсудимых сидят прогрессивные люди, коммунисты, евреи, защитники мира и в то же самое время - шпионы, предатели, которые выдали врагу величайшую из военных тайн этой страны"[357]. Быть может - в чем отдавал себе отчет Бардини - это замалчивание составляло условие для того, чтобы вызвать у зрителя эмпатию. Наверняка воображение режиссера также захватывала ситуация замкнутости, затравленности, ожидания смерти. Бардини вернется к теме "муки надежды", ставя в 1963 году в варшавском театре "Вельки" - вместе с Тадеушем Кантором - оперу "Узник" Луиджи Даллапиколо.
Спектакль "Юлиус и Этель" проехал по Советскому Союзу с триумфальным турне, везде вызывая аплодисменты зрительного зала и слезы потрясения. Главной темой драмы были последние часы жизни супругов Розенбергов, обвиненных в шпионаже по атомному проекту и приговоренных к смертной казни. Кручковский сделал акцент на эмоциональный, а не идеологический месседж (последний в определенном смысле был очевиден и вызвал памятную реакцию Владислава Броневского[358]). Драма говорит о том, как противостоять искушению - не прогнуться и не предать собственные идеалы (пьесу начинает сцена установки в камере Этель Розенберг телефона, который мог соединить ее с бюро генерального прокурора: признание своей вины гарантировало помилование), а также о стойкости перед лицом смерти. Это была также драма семьи, приговоренной к гибели (сцена прощания с детьми составляла одну из эмоциональных кульминаций пьесы Кручковского). Семью Розенбергов уничтожала враждебная система, а ее сценическим символом был как раз телефонный аппарат, как инструмент психического садизма: "Чиновник, которому пришла эта идея, наверняка изучал какой-то учебник по судебной психологии, которая в механистическом духе позволяет оценить выносливость нервов обреченного"[359]. Как и в "Пробе сил", тут появляется мотив тела, подвергнутого прессингу травматического аффекта, тела-узника, тела, мучимого памятью или перспективой гибели.
На сцене театра "Польски" Бардини создал мистерию стойкости. В аскетической, монументальной сценографии Отто Аксера, представляющей тюремную камеру ("голая, уныло-серая стена, тяжелые, железные, решетчатые двери, которые закрывают путь к свободе, койка, стол, стул"[360]), "в однообразном белом свете, который только порой, в самых трагических моментах становится немного приглушен", с поэтической выразительностью вырисовывались фигуры главных героев ("фигуральные композиции плачущего дерева, в которые сливаются силуэты Юлиуса и Этель"[361]). Убогость и однообразие действовали с огромной силой, они испытывали выносливость зрителя - что следует интерпретировать как смелую и отнюдь не часто практикуемую в то время аффективную стратегию. Однако самым сильным инструментом воздействия была музыкальная сторона спектакля: "Мне кажется, что Бардини подошел к тексту Кручковского как к партитуре прекрасной симфонии. [...] Музыкальное ухо уловит эту специфику спектакля в диалогах Юлиуса и Этель, в которых Халина Миколайская и Тадеуш Кондрат никогда не выпадают из предназначенной им мелодики. Эта мелодия не навязана сверху. Она проистекает из подлинного переживания, а в то же самое время голосовые инструменты актеров настроены так, что их монологи и реплики сливаются в словесно-музыкальный дуэт незабываемого звучания"[362]. Когда Халина Миколайская в финале шла к зрительному залу, публика плакала. Так писал Богдан Чешко: "Эти два человека излучают столько прекрасного благородства, столько правдивого, лишенного дешевого пафоса, геройства, что действительно никто не должен стыдиться слез, которые наворачиваются на глаза, когда смотришь на них и их слушаешь. Я этих слез не стыжусь, наоборот - я за них благодарен"[363]. А вот Роман Шидловский: "Занавес медленно падает. В зале тишина. Тронуты все, и мало у кого в зрительном зале варшавского Камерного театра не подступает ком к горлу от обиды и боли"[364].
Впрочем, не меньшее впечатление на зрителей производил и другой персонаж: "маленький, трусливый зверек", Дэвид Гринглас - брат Этель и предатель, "человек-тряпка"[365], который позволил системе унизить и запугать себя. Очевидным образом тут действовал принцип расщепления, о котором я вспоминал ранее, ссылаясь на пример романного цикла Брандыса "Между войнами". Драма Кручковского ведь была не только идеологическим инструментом шедшей тогда холодной войны (хотя в том числе выполняла и эту функцию), но также реализовывала принцип повторения как метода защиты от действия военной травмы. По одну сторону происходила сублимация страха и утверждение стойкости (супруги Розенберг), по другую - оставался животный страх, унижение, желание выжить любой ценой. Расщепление - это, как известно, стратегия защиты от нежеланного, деструктивного аффекта, которая, однако, всегда дает ему голос под прикрытием видоизмененной формы (чего проект Берута уже не предполагал). Фигура униженного человека, которая должна была исчезнуть из соцреалистического искусства, не переставала негоциировать новые и новые условия своего попадания в поле зрения, одновременно доказывая, что соцреалистический театр не был чужд психологических сложностей. "Тадеуш Сурова в течение нескольких минут обрисовывает историю жизни и подлости Дэвида Грингласа поразительным образом - и в то же время по-актерски виртуозно"[366]. "Есть еще поразительная сцена с Грингласом. Кручковский проявляет тут почти бернаносовское чувство справедливости и показывает крайние последствия зла - того зла, которое как бы еще вынуждено поносить добро. И как в третьей картине он тронул зрителя образом победы добра, так тут поражает образом моральной бездны, звериности, используемой антигуманным общественным строем"[367]. "Сурова точно следует концепции Кручковского, прекрасно передает психопатические состояния Гринграса, его возбуждение, метания, словно крысы в клетке, и смену охватившего его, как Иуду, чувства вины радостью, что он спасся, остался жив"[368]. "Показать в течение нескольких минут всю жизнь и характер ничтожного, подлого человека - нелегкая задача. С ней в полной мере справляется в прекрасной сцене Тадеуш Сурова - как брат-Иуда Этель, Дэвид Гринглас. Еще одна замечательная роль. Есть в этом персонаже граничащая с безумием неврастения человека, который стал палачом своей сестры. Есть рефлекс остатка совести, который заставляет его молить ее в последнюю минуту ее жизни о прощении. Наконец, есть тупое, ограниченное мышление глупца и все превозмогающий страх, соединенный со звериным эгоизмом, который заставляет его на глазах зрителей еще раз капитулировать и предать свою сестру уже кардинальным и необратимым образом. Обнаружение пружин когда-то совершенного предательства в этой сцене, повторяющей сжато и концентрированно еще раз этот отвратительный психический процесс - шедевр как автора, так и актера, играющего эту замечательную роль"[369]. Также, однако, как и в случае с фигурой адвоката Майзельса в пьесе Лютовского, эпизод Грингласа, по мнению некоторых рецензентов, "полностью выпадал из рамок пьесы" и даже производил "досадное впечатление"[370]. Отмечался стилистический разнобой, который по отношению ко всему остальному спектаклю вносила эта сцена, ее порывистость, "экспрессивность"[371], критике подвергалась излишняя "истеричность" актера[372]. Стилистическое и аффективное неслияние эпизода Грингласа с целым этого спектакля я прочитываю как след выпадшей из поля зрения другой фигуры униженного человека, то есть как сопротивление идеологически рекомендуемой и психологически приветствуемой героизации военного опыта.
Казимеж Выка, подводя итоги первого послевоенного театрального сезона, сокрушался, что он принес на польские сцены стихийный ренессанс творчества Запольской[373]. (Напомним, что Александр Бардини в день келецкого погрома давал премьеру "Открытого дома" Балуцкого[374].) Легко представить как то, по какой причине критик был огорчен, так и то, почему директора театров принимали именно такие репертуарные решения. Выка формулирует их открыто. Ожидания были другие: послевоенную жизнь театра должна была бы открывать постановка "Стойкого принца"[375] - Выка, указывая на это название, наверняка вспоминал довоенную постановку Остервы, которая объездила почти всю Польшу, собирая массовую - насколько это возможно в театре - публику. Руины театра "Вельки", как предлагает Выка, могли бы стать местом представлений под открытым небом, на манер довоенных спектаклей "Редуты". Именно к такому этическому пафосу должен был бы после войны обратиться театр. Нетрудно догадаться, чем был вызван такого рода репертуарный выбор: за ним стояла потребность возвысить недавние страдания, вписать их в парадигму польского романтизма, столь сильно разбуженного к жизни в функциях как призыва к борьбе, так и утешения в поражении в годы оккупации. Театр должен был стать не свидетелем разрушений, а как раз наоборот - residuum неуничтожимого коллективного духа, преемственности культурных основ. Польский романтизм представлял стратегию беспамятства, которая вполне могла соревноваться с берутовской идеей распространения культуры.
В таком как раз ключе Мечислав Яструн сразу же после войны требовал возвращения на сцену "Дзядов": "Действительность концентрационных лагерей, крематориев, массовых захоронений, гибели миллионов заново актуализировала произведение, написанное сто лет назад"[376]. Эта фраза, прочитанная с сегодняшней перспективы, может удивлять. Только необычайно сильная, даже отчаянная потребность поместить невообразимую катастрофу в рамки понятного для сообщества символического порядка могла продиктовать Яструну эти слова. Остается, впрочем, открытым вопрос, формулировал ли он свое собственное мнение или действовал как медиум коллективных желаний. Гибель евреев, сигнализированная тут через метонимию крематориев, появляется уже как общая часть общего страдания, "гибели миллионов". Нет причины отделять ее от остальных военных переживаний и выделять особо - она становится частью общей судьбы, которую можно заключить в известную парадигму, объяснить и выразить с помощью драмы Мицкевича. Заново оживают сильные традиции польского театра как театра определенного сообщества. Процесс универсализации Катастрофы начинается как раз в рамках романтических и театральных кодов польской культуры[377]. Тут, на территории театра, быстрее всего отмирает модель культуры как свидетельства чужого страдания, уступая место романтической модели соучастия, тотального сообщества - готового вобрать любую форму исторического катаклизма в "извечный" язык мифов и символов, триумфально обновляемый в условиях исторической катастрофы. Наилучшим примером является тут послевоенная постановка "Лиллы Венеды" Словацкого, открывающая деятельность театра "Польски", все еще окруженного руинами: публика этот спектакль просто штурмовала, он бил все рекорды посещаемости.
Это ведет нас к специфике театра как медиума, который хуже всего переносит разрыв с мифическим фундаментом культуры, дольше всего он защищает созданные сообществом образы. То, что польский театр с таким пароксизмом припал к мифическому фундаменту, стало одной из самых сильных (по моему мнению - автотерапевтических) тенденций послевоенной польской культуры; это явление, впрочем, было предметом многократных и исчерпывающих комментариев, вписывающих его в широкий горизонт традиционных моделей и мифов этой культуры.
Процитированную мною фразу Мечислава Яструна об усилившейся в результате военных переживаний актуальности "Дзядов" можно прочитать как симптом, то есть как сквозь призму того, что она выражает, так и через то, что она скрывает. Во-первых, зашифрованным остается, как я уже отмечал, опыт Катастрофы. Фраза-симптом требует, чтобы ее смысл или же буквальное значение были прочитаны наоборот. Буквально фраза эта значит: огромное, невообразимое страдание позволило обновить смыслы нашей культуры, тех текстов, которые заложили ее основы. Вспоминается иронический комментарий Словацкого, вложенный в уста Доктора в "Кордиане": "Гибнет нация, дабы на эту тему / Поэт великий написал поэму"[378]. Романтическая этика свидетельствования о коллективных страданиях компрометирует сама себя, она путает причины со следствиями. Внезапная актуализация романтических моделей в момент окончания войны, несомненно, носила характер симптома. Пожалуй, каждому должно быть ясно, что "действительность концентрационных лагерей" скорее лишила актуальности романтическую драму, чем актуализировала ее.
В "Поколении" Богдана Чешко есть такая сцена: во время пикника в июне 1943 года (то есть уже после апрельского восстания в гетто) "обливающийся потом" Владек Милецкий читает и комментирует фрагменты Великой Импровизации[379]. Внимание читателя обращает конфронтация "великого текста" с прозаическим, материальным, историческим и телесным контекстом этого чтения поэзии Мицкевича. Конфликт стилистических интонаций и радикальный проект пересмотра романтической традиции, набросок которых дает роман Чешко[380], в театре этого времени еще отсутствуют. Театр тут опаздывает, он все еще с ностальгией смотрит в прошлое, хотя вскоре отменно радикализует факт своего опоздания, например, в спектаклях Ежи Гротовского.
Принадлежит ли приведенный выше фрагмент "Поколения" исключительно, как хотел бы это видеть Лапинский, к сталинистским, спущенным сверху ритуалам самоунижения польской культуры или также обнаруживает импульс, который польская культура будет последовательно развивать и за пределами соцреалистического контекста?
Яструн должен был обладать не менее обостренным историческим сознанием. Принимая во внимание его еврейское происхождение и пережитое им во время оккупации, его можно считать не только свидетелем Катастрофы, но также свидетелем польского равнодушия по отношению к Катастрофе. В статье, опубликованной в том же 1945 году, он дает свидетельство морального упадка польского общества: пишет о безнаказанности шмальцовников, рыскающих по варшавским улицам, об обыкновенных девушках из бюро, которые в рабочее время выбежали на крышу, чтобы увидеть, "как жарятся котлеты из евреев", цитирует мнения, циркулирующие среди ротозеев, наблюдающих, как горит гетто ("Хорошо, что не нашими руками")[382]. И тот же Яструн в том же году пробует применить к польскому обществу мощный коллективный катарсис с помощью "Дзядов" Мицкевича, давая выражение спазматической потребности обновления символического порядка и придавая польской романтической драме целебные функции, которые она, как представляется, была неспособна реализовать. В романтический миф тут явственным образом слишком много вкладывают, перегружают аффектами. Как раз по этой причине заново его оживить можно было исключительно благодаря актам самокомпрометации или регресса, но об этом позже.
Горько и иронично проанализированное Выкой предпочтение, отданное не Словацкому, а Запольской, "Жабусе" [Запольской], а не "Стойкому принцу" [Кальдерона - Словацкого], в сущности, отражало выбор между двумя вариантами того же самого явления беспамятства. Пьесы Запольской позволяли поверить, что на уровне повседневности все выглядит по-прежнему. Драма Словацкого, в свою очередь, могла придать недавно пережитой катастрофе высший смысл, позволяла интерпретировать ее как очередное повторение все того же трагического опыта поляков.
Перед возобновляемой после войны театральной жизнью стояла задача наладить связь с оборванными в результате оккупации практиками, традициями и опытом. Создаваемые во время оккупации Тайным театральным советом (действовавшим под эгидой делегации эмиграционного правительства, базировавшегося в Лондоне) проекты возрождения опирались на лучшие достижения и инициативы периода между двумя мировыми войнами. Репертуарные планы ставили в центр польскую драматическую литературу, особенно романтическую, наряду с великой европейской классикой, начиная с античной трагедии. Театр должен был стать инструментом обновления символического потенциала польской культуры, декларацией ее принадлежности к европейской культуре, а также инструментом усиленного исторического и культурного образования общества, которое во время оккупации повсеместно было лишено к нему доступа. За театром были признаны целительные функции - как в символическом плане, так и в регистре общественной и образовательной практики[383].
По многим причинам планы Тайного театрального совета не удалось, однако, реализовать. К тому же предпринятые инициативы нужно было признать анахроничными - даже если художественный результат считался превосходным, как в случае лодзинской "Электры" Жироду в режиссуре Эдмунда Верчинского. Эва Гудериан-Чаплинская убедительно доказала, что спектакль, который в послевоенной истории польского театра считался первым важным высказыванием на тему военного опыта (особенно - Варшавского восстания), - в сущности, войну словно проглядел[384]. В число спектаклей, которые пытались вписать военные ужасы в традиционный символический порядок, входила также "Лилла Венеда" Словацкого в постановке Юлиуша Остервы. "Электру" интерпретировали как спектакль о Варшавском восстании, "Лиллу Венеду" - как "трагедию народа, сломленного насилием чужаков и обреченного захватчиками на погибель"[385].
Бардини вернулся в Польшу уже после того, как баталия Леона Шиллера за постановку "Дзядов" в театре "Польски" в Варшаве закончилась абсолютным поражением. Борьба за разрешение на включение в репертуар шиллеровской постановки "Дзядов" в ее довоенном виде (с тремя монументальными крестами, спроектированными Анджеем Пронашко) разыгрывалась на самых верхах государственной власти, с участием президента Болеслава Берута. Во время совещания в Бельведере 17 октября 1948 года Пронашко защищал актуальность своей старой концепции: "Три креста, сложная композиция постаментов, намекающая на польские земли, польскую мартирологию, которую обагрил кровью захватчик, не утратила своей актуальности после того, как эти земли попрала нога нового агрессора. Убийства в Освенциме, Дахау, Треблинке, на улицах городов и сел дают тому достаточное свидетельство"[386]. Слова Пронашко больше говорят о потребности коллективного катарсиса с применением романтического мифа и христианской символики, чем о реальной актуальности драмы Мицкевича. Ведь идею воздать должное жертвам Треблинки с помощью "Дзядов" следует признать минимум рискованной. Результат совещания в Бельведере не был однозначным, поэтому Шиллер поставил "Дзяды" в репертуарный план на сезон 1949/50 - он был утвержден министерством. Репетиции, однако, так и не начались. В новом репертуаре театра, еще раз утвержденном 12 апреля 1950 года, "Дзядов" уже не было.
Вся энергия польской театральной среды была направлена в послевоенные годы на возвращение польскому театру романтического театра и его идиом, что, в свою очередь, власть встретила сильным идеологическим и политическим сопротивлением. Можно, однако, поставить вопрос, не была ли суровая критика обоих спектаклей ("Электры" и "Лиллы Венеды") на страницах еженедельников "Кузьница" и "Одродзене" обоснована чем-то еще, а не только идеологической лояльностью по отношению к властям. Стоит вспомнить, что и со стороны эмиграции сразу же после войны также исходило хорошо аргументированное предостережение не интерпретировать недавнее прошлое в парадигмах романтического мифа. Густав Герлинг-Грудзинский в написанном в 1945 году предисловии к "Книгам польского народа и паломничества" Мицкевича обращал внимание на диалектическую связь фашизма и национального мессианизма: "[...] если патология силы и "избранного народа" породила фашизм, то патология страдания и теория "избранного народа" произвели на свет гораздо раньше мессианизм"[387]. Высказывание в конкретных обстоятельствах того времени необычайно рискованное. Чеслав Милош высказывал опасения, что польская культура окажется стиснута между двумя романтизмами: "прогрессивным", апроприированным сталинской культурой, и "национальным", позволяющим поддерживать состояние незнания о том, что на самом деле произошло в Польше во время войны[388].
Такая позиция театра в либидинальной экономике послевоенной польской культуры определялась несколькими факторами. Во-первых, специфика создаваемой в межвоенном двадцатилетии модели польского театра, которая в любых политических и идеологических вариантах (как левых, так и консервативных) конструировалась на фундаменте романтических мифов. Эта модель уже в момент создания была эссенциализирована - как подобающая польской культуре модель театра и в то же время идиома театральных форм коллективной жизни. Во-вторых, скрываемый политический конфликт вокруг попыток реализации программы Тайного театрального совета привел к поляризации позиций и разделению художников на независимых и тех, кто продался новой власти. Наконец, в-третьих, театр, пожалуй, сильней всех других искусств подчиняется законам коллективного действия, он опирается на развиваемые умения (актерские, режиссерские, сценографические), которые можно накопить лишь в течение длительного времени. Таким образом, он не является особо эластичным медиумом, имеет тенденцию закреплять существующие в нем процедуры и поэтому нуждается в стабильном идеологическом фундаменте (например, в форме романтической традиции).
Театр идеально подходил для того, чтобы выполнить защитные функции по отношению к слишком травматическому опыту прошлого. Он был эффективным средством его вытеснения или же инструментом, позволяющим вписать его в традиционные символические системы и тем самым скрыть позицию свидетеля чужого страдания, которая стала для польского общества опытом абсолютно новым, не находящим себе места в парадигме романтических свидетельств. Об отказе принять такую позицию говорит хотя бы - неожиданно непосредственно и смело - "Проба сил" Ежи Лютовского. Вторжение адвоката Майзельса, страдающей и униженной фигуры еврея, звучит как далекое эхо рассказа о Чиховском в варшавском салоне в третьей части "Дзядов" или же появления Старого солдата в "Варшавянке" Выспянского. Однако оно не осовременивает мученических топосов польской культуры, а скорее отодвигает их на задний план, ставит под сомнение их актуальность или даже изменяет, если не парализует, их смыслы.
Хорошим примером, позволяющим описать медиум театра как защитный механизм, является баталия под лозунгом "свободы для грома в театре". Эта известная история, рассказывающая о борьбе за польский романтизм на польских сценах после 1945 года. Речь идет об ударе грома, который в финале одноименной пьесы Словацкого убивает Балладину-преступницу и восстанавливает веру в справедливость мироустройства. Александр Бардини, ставя "Балладину" с молодыми актерами в Театре Новой Варшавы в 1954 году (то есть уже после смерти Сталина), решил, что Балладина умрет от страха, а не от удара грома. Это решение стало предметом нападок Богдана Коженевского во время IX Совета по культуре при Министерстве культуры и искусства в январе 1954 года, то есть сразу же после премьеры спектакля. По прошествии лет, в 1973 году, именно этим высказыванием он открыл том своих театральных эссе, изданных издательством "Паньствовы инстытут выдавничы", и история о громе дала также название всему тому. В 1973 году уже никому не приходилось сражаться за свободу для грома: романтизм царил в польском театре безраздельно и его политические перипетии формировались совершенно в другой плоскости. В 1968 году были сняты с афиши Национального театра "Дзяды" Казимежа Деймека, а в 1973 году "Дзяды" поставил - впервые с того времени - Конрад Свинарский в Старом театре. Посредством польской романтической драмы можно было в те времена на сцене давать выход явным и неявным бунтарским позициям, в том числе политическим. В этом смысле Богдан Коженевский не совершил никакой ошибки и имел право спустя годы с гордостью напомнить о своей баталии за свободу для грома, произошедшей в 1954 году, на излете польского соцреализма.
Наверняка по той причине, что мы имеем склонность привязываться к победным нарративам, никто не старался слишком внимательно прочесть текст Коженевского, приглядеться к обстоятельствам, в которых он создавался и был оглашен, вернуться к спектаклю Бардини, который с тех пор оказался зарегистрирован в истории польского театра как бесславный пример политической конъюнктурщины, абсурда соцреализма и предательства романтической традиции польского театра[389]. Сами обстоятельства выступления Коженевского, однако, требуют, чтобы их осветили получше. Мы знаем, что Бардини защищался; не знаем, однако, какие аргументы он приводил. Позднее он также предпочитал отмалчиваться по этому делу. И только в 1991 году что-то иронически буркнул о "вратарях романтизма" - прекрасно осознавая, что за давнишними аргументами Коженевского по-прежнему стоит то большинство, которое не захочет выслушивать никаких доводов. Да и как защищать соцреалистический театр? Особенно в 1990‐х годах позиция польского общества, которое было озабочено сведением счетов и требовало, чтобы его коллективно признали невинным, а те, кто виноват во всем зле ПНР, были найдены и наказаны, - не способствовала трезвой оценке давнишней баталии о свободе для грома. Уже под конец жизни Бардини еще раз был подвергнут беспардонным расспросам в этом деле. Знал ли Коженевский, что подписывает Бардини приговор? Издание монографического номера альманаха "Паментник Театральны" (в котором можно найти множество ценных статей, документов, прекрасную хронику жизни Бардини) также не предоставило случая пересмотреть образ, который был создан относительно событий тех лет. Барбара Остерлофф пересказывает их тут следующим образом: ""Балладина" была спектаклем, в котором проявились последствия серьезных интерпретационных компромиссов - позднее их безжалостно высмеет Коженевский в знаменитом эссе "За свободу для грома""[390], - то есть все обстоит именно так, как мы до сих пор себе и представляли. И уж точно, что без того, чтобы привлечь аффективный и риторический уровни, мы не сделаем дальше ни шага. Отсутствие грома пробуждало сильные эмоции. Столь сильные, что следовало, по мнению Коженевского, пустить в ход убийственную машину риторики. В мои намерения не входит тут разрешить, кто был прав, а единственно - размонтировать эту риторическую машину, которая скрыто продолжает свою работу. Деконструировать победный нарратив, в котором борьба за польский романтизм всегда представляет собой наивысшую ценность и который позволяет публично стигматизировать тех, кого считают недостойными этой традиции.
Высказывание Коженевского полностью выдержано в риторике соцреалистических нападок. Это первое и принципиальное наблюдение. Поэтому стоит задать вопрос, не должен ли анализ дискурса входить в обязанности историка театра. В статье Коженевского речь идет о том, что театр должен "подобающим" образом использовать исследовательские работы, посвященные польскому романтизму, о "новом взгляде на наш великий романтический театр". Речь идет о том, что нужно быть зрелым, и о том, что "к размышлениям над "Не-Божественной комедией" мы пока еще мало готовы"[391]. Обращает внимание уже это "мы": здесь формулируются непререкаемые принципы, поскольку они стоят на страже коллективных интересов, интересов национальной культуры, интересов выработанной сообществом символической системы. Коженевский открыто пишет, что смотреть на шиллеровскую традицию сквозь три монументальных креста в "Дзядах" и фигуры ангелов с позолоченными лицами - это "принципиальная ошибка", поскольку Шиллер прежде всего создавал революционные произведения. "Мистический слой" (это определение Коженевский признает "рабочим термином") ведь якобы не имел для Шиллера большого значения. В описании шиллеровского монументального театра появляются такие фразеологизмы: "огромные исторические горизонты", "политическое деяние", "удачное прочтение главной идеи драмы", "пламенная революционная страсть", "мощный протест против самых реакционных сил". То есть речь идет о чисто соцреалистическом монументализме. Звучит убийственный для риторики соцреализма аргумент, что смерть Балладины в спектакле Бардини носит "мещанский" характер. Наконец, в последних абзацах Коженевский прибегает к зловещей категории "здоровья". "Так понимаемые "Дзяды", обладающие такой силой протеста, такой силой бунта и ненависти, ненависти здорового организма, представленные на таком историческом фоне, окажутся самым прогрессивным произведением, какое произвела на свет польская литература"[392]. Если, таким образом, "Балладину" Бардини можно назвать "спектаклем, в котором проявились последствия серьезных интерпретационных компромиссов", высказывание Коженевского стоило бы тогда охарактеризовать как бескомпромиссную защиту революционного монументализма или, в лучшем случае, столь же "компромиссную" попытку вписать польский романтизм в каноны романтизма соцреалистического.
Как так случилось, что эта работающая на полном ходу риторическая машина оказалась вне поля зрения читателей и историков театра? Потому ли, что она приводилась в действие мощным потоком либидинальной энергии, создавая и поддерживая коллективное желание, чтобы удары грома поражали справедливо, а за польским романтизмом закрепилось бы общечеловеческое значение, как за пьесами Шекспира? Или потому, что эта риторическая машина защищала от диагностирования банкротства многие национальные мифологии и позволяла отвести вопросы о необходимости их пересмотра, а может быть и отринуть некоторые традиции польской культуры после того, что было пережито во время войны? Так, как это бескомпромиссно сделали Чеслав Милош и Густав Герлинг-Грудзинский. Оба, независимо друг от друга, сформулировали в момент окончания войны опасения по поводу общих истоков польского мессианизма и европейского фашизма, предостерегая от нарциссических искушений, какие несет с собой польский романтизм.
Даже если мы признаем, что Коженевский, выступая в качестве защитника символического наследия польской культуры, хотел как лучше, и отнесемся к риторическому антуражу его текста как к маске Валленрода, сомнения остаются. Является ли смерть от страха действительно смертью "мещанской" и "модной" (что бы она ни значила в этом контексте)? Молчание грома в финале застало врасплох всю критику - в конце концов ведь речь шла об одном из самых популярных текстов польской культуры. Эта идея не понравилась, собственно, никому; никто, впрочем, не считал, что гром по какой-либо причине мог бы быть идеологически опасным, ведь он представлял собой очевидное доказательство существования "народной справедливости". "Гром, который ударяет в Балладину - это романтический перун народной справедливости", - напоминал Ян Котт[393]. То есть в официальной прессе идею Бардини не только раскритиковали, но даже признали идеологически неправильной. И это, собственно, контекст высказывания Коженевского: его голос раздается в хоре коллективных нападок. Его упреки в адрес Бардини подводили итог высказываниям официальной критики на страницах официальной прессы (Коженевский и сам тоже подчеркивал идеологическую справедливость удара грома) и вовсе не были одиноким жестом Рейтана[394]. Если Бардини запутался в идеологических силках соцреализма, то же самое надо сказать и о Коженевском. Почему же тогда его голос запечатлен в истории послевоенного польского театра как событие переломного характера?
Страх и смерть были самыми вытесняемыми переживаниями в послевоенной польской культуре, особенно в период соцреализма. Виктор Ворошильский опубликовал в 1949 году сборник поэзии под названием "Смерти нет!", а последний том знаменитой тетралогии Казимежа Брандыса "Между войнами" носит заглавие "Человек никогда не умирает". Тут звучат знаменательные слова: "О смерти говорят мещане, метафизики и трусы"[395]. Смерть монументальная, смерть революционная, смерть за правое дело фактически не была смертью - она была главной идеологемой эпохи. А смерть от удара грома - ее негативом, смертью, идеологически заслуженной, смертью, реализующей прогрессивный ход исторического процесса. Смерть от страха, смерть от разрыва сердца была слишком человеческой, осязаемой, физиологической. В этом смысле - уж точно "мещанской".
Польский театр оставался в то время глух к аффективной конкретике человеческих переживаний, в том числе исторических. Он скорее чувствовал себя на страже символического достояния, став в первое послевоенное десятилетие медиумом защитных механизмов национального сообщества. Зачем, однако, Александру Бардини было защищать этот удар грома? Почему он должен был бы собственное переживание затравленности во время Катастрофы и бегства из Польши после келецкого погрома променять на коллективную символическую ценность карающего грома? Как раз во имя идеи народной справедливости, которую гром традиционно репрезентирует в нашей культуре, взяла слово Зофия Коссак-Щуцкая в 1942 году, наблюдая результат морального упадка, который вызвало уничтожение евреев в польской деревне: "Сегодня немецкие зверства притупили восприимчивость деревни, ее суд теперь не так верен. Гром не разражается посреди ясного неба, не карает убийц детей, кровь не взывает к отмщению"[396]. Если признать мнение Коссак-Щуцкой адекватным, почему театр должен был настаивать (в этом случае - через Коженевского) на том, чтобы практиковать собственные символические ритуалы вопреки всем реалиям социальной действительности? Не с целью ли маскировки того опыта, о котором с ужасом писала Коссак-Щуцкая? Почему в своей баталии Коженевский нигде не поставил хотя бы знака вопроса - а точно ли он ведет свою борьбу за правое дело?
Послевоенная история польского театра рассказывается обычно с перспективы символической системы, как история символических переосмыслений великих текстов и коллективных мифов, которым приписывается культурная наполненность и непрерывность. Мой вопрос звучит так: возможно ли эту историю изучить с точки зрения аффектов? Возможно ли попытаться увидеть в театре место, где генерируются эти аффекты, место защиты перед ними и место, где эта защитная броня оказывается пробита?
Я предлагаю попытаться обнаружить факт существования другой сцены - не театра символических реконфигураций, а театра аффективных течений и блокировок. Историю другой сцены польского театра можно было бы уловить хотя бы посредством исследования того, каким образом возникали ошибки и что и как было пропущено, просмотрено. К этим ошибкам и пропускам, однако, я отношусь не как историк театра, целью которого является ликвидация недоразумений, обнаружение фактов и установление последней - правильной - версии событий. Именно ошибки и пропуски сами по себе и являются "последней версией событий", они уже стали неотъемлемой частью этой истории. Вымаранное из истории польского театра появление адвоката Майзельса и скандал по поводу отсутствия удара грома в финале "Балладины" также составляют ее часть.
Лучше, чем мамзель Саган
8 марта 1957 года в Театре Дома Войска Польского в Варшаве, который вскоре будет переименован в Театр "Драматычны", прошла премьера "Записок Анны Франк" - драмы, к которой почти повсеместно (хоть и без оснований) относились как к адекватной адаптации "Дневника Анны Франк" - на Западе эта книга уже стала бестселлером, а в Польше еще не была опубликована. Но уже в начале февраля 1957 года, за месяц перед данной премьерой, журнал "Пшекруй" поместил короткую статью Ванды Краген об Анне Франк[397] и большую подборку фрагментов из дневника в ее же переводе - в общей сложности три убористые колонки. Там же были опубликованы снимок Анны Франк и фотография места, в котором семья Франков и четверо их знакомых провели два года (1942-1944) в укрытии, прежде чем их выдали, и они были сначала депортированы в лагерь в Вестерборк, а затем в Аушвиц. Пожалуй, публикация в этом журнале была тогда лучшим способом пробудить широкий интерес к фигуре Анны Франк.
Рецензии были очень хорошие, можно сказать - полные энтузиазма. Ян Котт писал: "Наряду с "Годо" - это самое значительное театральное событие последних двух лет"[398]. Как известно, Котт мерил ценность увиденных спектаклей тем, какие эмоции они вызывали - у него самого и у публики. Именно поэтому он был готов рискованным образом поставить в один ряд бродвейский продукт и драму Беккета - именно поэтому его свидетельство ценнее других, поскольку позволяет представить себе эмоциональную ауру, сопровождавшую варшавский спектакль. Не он один, однако, сопоставил драму об Анне Франк с "Ожиданием Годо" (эти премьеры в двух варшавских театрах стояли настолько рядом, что такая ассоциация напрашивалась сама собой). Появились также ссылки на Сартра и его пьесу "За закрытыми дверьми". В большинстве рецензий писали о сильном впечатлении, которое вызывал спектакль: о потрясении, напряжении, комке в горле, расстройстве нервов. Повсеместно высказывалось сочувствие к судьбе Анны Франк, особенно же рецензии в ежедневной прессе были полны порывов эмпатии. Рецензенты редко подвергали это эмоциональное восприятие критической оценке. Полна эмоций была рецензия Леонии Яблонкувны в еженедельнике "Тыгодник Повшехны", заканчивалась она, однако, профессиональной похвалой по отношению к режиссерской работе: "Мы уже давно не видели столь выровненной игры всей труппы, столь удачно отмеренного ритма сцен, столь выразительно и в то же время с такой умеренностью проводимой линии напряжений, эмоциональных акцентов и градаций настроения"[399]. Хвалил спектакль и Стефан Тройгутт в "Политике", подчеркивая, что пьеса оказалась сыграна и срежиссирована образцово.
Спектакль попал также в поле усиленного интереса со стороны ежедневной и популярной прессы. В газете "Экспресс Вечорны" появились карикатуры на актеров, играющих в "Записках Анны Франк". "Глос Працы" опубликовал репортаж под названием "Прежде чем Анна выйдет на чердак", рассказывающий о "магическом" опыте преображения актрисы Янины Трачикувны в свою героиню - Анну Франк. Три опубликованные фотографии представляли актрису: дома за прослушиванием радио, в гримерке - наносящую грим и, наконец, за кулисами - готовящуюся выйти на сцену. Часто в прессе фотографию Янины Трачикувны публиковали рядом со снимком настоящей Анны Франк; порой добавляли еще портреты Сьюзен Страсберг, бродвейской исполнительницы этой роли, а также вызывающей всеобщий энтузиазм рецензентов звезды берлинского спектакля Йоханны фон Кочиан. Рецензии на варшавский спектакль публиковались также и в локальной прессе: в Познани, Лодзи, Ольштыне, Катовице; часто с тем постулатом, чтобы пьесой заинтересовался один из городских театров (что, впрочем, вскоре стало фактом: одна за другой постановки ее появлялись в Лодзи, Щецине, Кракове, Вроцлаве, Бельско-Бялой, Калише). В Быдгоще была организована читка пьесы в Клубе международной прессы и книги. Почти во всех рецензиях подчеркивалось, что "Записки Анны Франк" стали хитом на Бродвее, что пьесу играют во множестве театров на Западе, а все рекорды популярности она бьет в Германии. Некоторые рецензенты сравнивали варшавский спектакль с нью-йоркской или берлинской постановками, которые они видели ранее. Трогала судьба Анны Франк, но трогало, что нужно подчеркнуть, и другое, о чем честно написал один из рецензентов: "Не знаю, что более впечатляет: само содержание "Записок" или же тот факт, что благодаря [Польскому] Октябрю, наконец, и мы можем маршировать плечо к плечу с другими народами не в одной отрасли искусства"[400]. Ведь премьера "Записок Анны Франк" имела место в ситуации поднятого в 1956 году железного занавеса. Потому и эмоции, связанные с военными воспоминаниями, оказываются тут смешаны со стремлениями включить польскую культуру в западный культурный оборот. Поэтому, когда в Варшаву приехал Альберт Хэкет, один из авторов пьесы, и публично похвалил варшавскую постановку, пресса скрупулезно комментировала это событие.
Полгода спустя после премьеры в Театре Дома Войска Польского 29 октября 1957 года в 19:30 первая программа Польского радио транслировала радиоспектакль (с участием актеров театра "Драматычны", в режиссуре Яна Свидерского) на основе пьесы Фрэнсис Гудрич и Альберта Хэкета, благодаря чему круг польскоязычной аудитории этого текста моментально расширился. Спектаклем интересовались также журналы, посвященные кино, - одновременно сообщалось о планировавшейся в Америке экранизации "Дневника Анны Франк" в режиссуре Джорджа Стивенса, который к тому моменту выпустил несколько заметных фильмов с молодой Элизабет Тейлор. В польской прессе можно было найти немало информации по поводу того, как создавался фильм, - в том числе о кастинге на главную роль, который привлек более десяти тысяч кандидаток. Наконец, осенью издательство "Панствовы институт выдавничы" выпустило "Дневник Анны Франк" - в переводе с немецкого языка (а не с голландского, на котором он был написан). Были опубликованы очередные статьи; в рецензиях книги, как правило, появлялись ссылки на сценическую версию. Однако ни одна из этих рецензий не была опубликована в солидных литературных или культурно-общественных журналах. Больше всего статей появляется в популярной прессе; доминирует, скорее, модель сентиментальной растроганности судьбой молоденькой, полной жизни, талантливой девушки - автора дневника. Запечатлел это явление в своей рецензии Стефан Тройгутт, метко реконструируя популярную модель эмоциональной реакции, в которой сентиментальность ("такая молодая!") смешивалась с восхищением ("и как уже умела писать!") и с "эксгибиционистской сенсацией, которой становится любой, достаточно искренне написанный аутентичный текст"[401]. В сезоне 1957/58 "Записки Анны Франк" были сыграны в театре "Драматычны" семьдесят два раза, собрав больше чем сорок две тысячи зрителей (к сожалению, нет таких данных по поводу сезона 1956/57, однако мы ничем не рискуем, предположив, что спектакль тогда посмотрело в общей сложности около шестидесяти тысяч зрителей; не стоит забывать и об аудитории радио).
Не знаю, сопровождала ли какой-либо другой послевоенный спектакль столь широкомасштабная и столь современно (даже по сегодняшним стандартам) подготовленная рекламная кампания, распланированная во времени, разбитая на череду событий, отмеченная приездом автора, публикациями - и адресованная к столь широкому кругу реципиентов. Рекламная кампания, как представляется, эффективная, притягивающая зрителей в театр. В какой степени, однако, эта кампания была запланированной, исходила от театра, а до какой степени тут речь шла об автоматическом переносе в польские условия механизмов культуриндустрии Запада, в которые фигура Анны Франк и ее дневник оказались уже бесповоротно вовлечены? Анна Франк появилась в Польше одновременно со своими сценическими двойниками, а также с вопросом, кому суждено будет сыграть ее роль в фильме, с рассказами о легендарном шквале аплодисментов на Бродвее и абсолютной тишине после немецких спектаклей. В ауре экзальтации и китча. Она появилась вместе с инструкцией обслуживания: правилом "оптимистического" прочтения ее дневников. В случае варшавского спектакля, таким образом, нам следует иметь дело с конфронтацией двух разнящихся моделей идеологизации военной травмы, особенно памяти об уничтожении евреев: и той, что уже была сформирована, и той, что тогда еще продолжала формироваться на территории польской послевоенной культуры, а также той, что была выработана на территории американской популярной культуры (стоит подчеркнуть, что пьеса "Записки Анны Франк", как правило, сегодня видится обычно сквозь призму сериала "Холокост", который шел на американском телевидении в 1970‐е годы, и еще более позднего "Списка Шиндлера" Стивена Спилберга - именно эти примеры приводит Лоренс Л. Лангер, когда пишет об американизации Холокоста[402]). По этой причине варшавская премьера "Записок Анны Франк" представляет собой, как мне видится, исключительный эпизод в истории культуры ПНР, который был забыт и в сущности никогда не подвергался критическому анализу.
За вычетом столь живой реакции на варшавскую премьеру пьесы Гудрич и Хэкета польская рецепция дневника Анны Франк невероятно бедна, а по сравнению с литературой, возникшей на эту тему на других языках, можно даже сказать, что этой рецепции вообще не существует. Это не значит, однако, что дневник Анны Франк в Польше не читали. История этого чтения осталась целиком и полностью на территории интимного опыта читателей. Те или иные модели были навязаны этому чтению в минимальной (или вообще ни в какой) степени, не существовало никакого литературного форума или исторической дискуссии, которые позволили бы отчетливо уловить модальность и специфику этого чтения. Польский читатель дневников Анны Франк, помнящий, что был тронут во время чтения, которое не было ему навязано никакими внешними обстоятельствами (мода на чтение тех, а не иных книг, школьное задание), наверняка удивился бы, читая эссе Синтии Озик "Кому принадлежит Анна Франк", опубликованное на страницах The New Yorker в 1997 году[403]: автор этого эссе приходит к выводу, что, может, лучше всего было бы, если бы дневник Анны Франк был сожжен. Таким образом Озик подводит итог послевоенной истории цензурирования, деформирования, сентиментализирования, инфантилизации, американизации этого необычного произведения. В списке тех, кто этим занимался, оказываются: отец Анны, издатели, продюсеры, режиссеры, актеры, рецензенты, драматурги, зрители театра и кино. И нужно еще подчеркнуть, что эссе Озик - лишь один из множества критических текстов, анализирующих способы идеологизации и политической инструментализации дневника Анны Франк.
Список этот открывает своим эссе 1960 года "Проигнорированный урок Анны Франк" Бруно Беттельгейм, знаменитый психиатр, а также - узник Бухенвальда[404]. Беттельгейм выдвинул радикальный тезис: дневник помог Западу в процессе вытеснения и забвения ужаса войны, уничтожения европейских евреев и реальности концентрационных лагерей. Автор страстно доказывает, что выбор Анны Франк как символа судьбы европейских евреев во времена Катастрофы искажает тогдашнюю реальность, вытесняет иные свидетельства, лишенные той иллюзии, что, несмотря на страшную действительность, можно сохранить ту жизнь, какая была до этого. Ярость вызывает у него попытки принять и поднять на высоты благороднейшего гуманизма абсолютно пассивную позицию жителей амстердамского дома. Он пишет о семьях, которые, напротив, разделялись, чтобы увеличить шансы на выживание, о группе венгерских евреев, проникших в ряды эсэсовцев, о повстанцах варшавского гетто. Дневник Анны Франк позволяет, как утверждает Беттельгейм, убрать из сознания неудобное знание о современных механизмах сведения на нет человеческой индивидуальности и о механизмах массового уничтожения. Следом Беттельгейма идет и Лоренс Л. Лангер, сравнивая дневник Анны Франк с дневником девушки из лодзинского гетто: зарегистрированные в нем сцены из жизни голодающей семьи оказываются непригодны для конструирования какого бы то ни было оптимистического месседжа[405].
Филипп Лежен в проницательной работе "Как Анна Франк заново написала дневник Анны Франк" советует нам, в свою очередь, расстаться с иллюзией о существовании некой единственной, окончательной или оригинальной версии дневника - что в момент его публикации не возбуждало ни малейших сомнений. Сама Анна Франк в марте 1944 года, услышав по радио сообщение, что после войны будут публиковать любые свидетельства военных переживаний, стала в марте 1944 года переписывать свой дневник. Она сама начала процесс его сокращения, переработки, систематизации своей рукописи. Она начала переделывать свой дневник в сознательно выстроенное литературное произведение, сгущала события, персонажи приобретали фиктивный характер (например, настоящие имена и фамилии были ею изменены на вымышленные, а слишком безжалостные характеристики убраны); Анна Франк старалась втянуть читателя в свой рассказ, заинтересовать его и растрогать. Таким образом были созданы две разные версии: ни одна из них, однако, не является полной, ни одна, таким образом, не может быть положена в основу полного издания. Некоторые из тетрадей первоначального дневника пропали (существуют только переписанные самой Анной Франк позднейшие варианты на разрозненных листочках), а с другой стороны - задуманное переписывание не было доведено до конца (в этом случае приходится обращаться к первоначальному дневнику, который Анна Франк параллельно продолжала вести). Лежен, однако, встает на сторону решения Отто Франка, который сделал компиляцию обеих версий и представил ее как монолитное произведение: "Отто Франк провел - как с литературной, так и чисто с человеческой точки зрения - работу, заслуживающую наивысшего восхищения, доводя до конца начатые Анной редактирование и компиляцию первоначальной версии дневника в том самом русле, в каком это делала она сама"[406]. В цензурировании дневника Лежен обвиняет, скорее, издателей, которые требовали удалить некоторые фрагменты, несмотря на то что Отто Франк не имел ничего против их публикации. Критическое издание дневника, которое сопоставляет друг с другом разные варианты текста, невозможно, по мнению Лежена, читать. Рекламирование новых, восстанавливающих ранее исключенные фрагменты изданий дневника в качестве "подлинного голоса Анны Франк" он считает узурпацией и маркетинговым приемом.
Впрочем, Лежен слишком мало места посвящает тому факту, что Отто Франк решил скрыть проблемы, связанные с рукописями дневника, и захотел создать впечатление, что существовал единый, целостный текст, наделенный внутренним единством мыслей и чувств той, которая его написала. Все читатели на свете могли прочитать в коротком послесловии: "За исключением нескольких абзацев, которые были бы для читателей непонятны, опубликован оригинальный текст"[407]. Даже если Лежен признает работу над рукописями, которую провел Отто Франк, образцовой, а обстоятельства издания дневника не способствующими тому, чтобы была обнаружена правда об их состоянии, это, однако, не меняет того факта, что как раз тут начинается связанное с фигурой Анны Франк создание мифа о том, что невозможно уничтожить человеческий дух, дело человеческих рук, человеческие тела и рукописи. Мифа, который опровергало также и то, что произошло с самой Анной Франк и с ее дневником.
Почти во всех критических комментариях подчеркивается, что ключевое значение для создания мифа Анны Франк имела "сценическая адаптация" записок, созданная двумя голливудскими сценаристами, супругами Фрэнсис Гудрич и Альбертом Хэкетом, которые специализировались на мюзиклах и комедиях. В 1954 году они имели огромный успех как авторы сценария к киномюзиклу "Семь невест для семи братьев" и сразу после него принялись за "Записки Анны Франк". Хотя поначалу они относились к этому предложению сдержанно, очень быстро они открыли заложенный в дневнике потенциал сценичности: камерную, полную напряжения драму, в которой - цитирую их слова - "моменты очаровательной комедии усиливают трагизм безнадежной ситуации этих людей"[408]. Так что, не откладывая, они занялись сбором информации о еврейской культуре, о Голландии, о реалиях нацистской оккупации. В результате именно успех пьесы, о котором необычайно много говорилось в СМИ, способствовал массовой продаже самих дневников: этот механизм сработал как в Соединенных Штатах, так и в Германии. Драма Гудрич и Хэкета создала для рецепции жизни и творчества Анны Франк такие рамки, которые и до сегодняшнего дня остаются, собственно говоря, почти не тронутыми.
Рамки - добавим - во вполне буквальном смысле. Восемь сцен из жизни в "заднем доме" - от момента переезда туда семьи Франков до ареста всех его жителей - закругляет послевоенное возвращение Отто Франка в то место, где он вместе с семьей скрывался: только он выжил в лагерях. В прологе он выходит на сцену в потрепанной одежде, с рюкзаком, "измотанный, измученный"[409]; вид этого места пробуждает в нем сильные эмоции, потрясение, плач. Вскоре после него появляется Мип Гис - молодая беременная женщина, которая во время войны помогала скрываться семье Франков. Она пытается передать Отто найденные в доме бумаги, не соглашается тотчас их сжечь (чего требует отец Анны, желая освободиться от воспоминаний прошлого). Как, однако, оказывается, среди бумаг находится дневник его дочери. Сценический реквизит - "записная книжка в переплете" - становится живым и очевидным свидетельством существования дневника как интегрального целого. Герр Франк начинает читать первую страницу: к его голосу присоединяется голос его дочери (из усилителей). Во время затемнения мы переносимся во времени. Франк опять появляется на сцене, полностью изменившийся: "Он выглядит гораздо моложе, чем в предыдущей сцене. У него быстрые движения, уверенный, решительный шаг". В последней сцене мы опять переносимся в послевоенное время: Франк заканчивает чтение дневника, закрывает "записную книжку в переплете" (то есть существующую как целое; нечто такое, что можно читать как целое). Он рассказывает Мип Гис, что происходило с ними позже. Один пространный фрагмент этого рассказа стоит процитировать: "странно это звучит, что можно быть счастливым в концентрационном лагере. В лагере в Голландии, куда нас поначалу вывезли, Анна была счастлива. После двух лет вегетации в этих тесных комнатках она могла быть снова на воздухе и солнце, по которому так тосковала. Приближался конец войны. Союзники быстро продвигались по Франции. Мы были уверены, что вскоре они дойдут до нас". О том, как выглядела дорога в Аушвиц и пребывание там, мы ничего не узнаем. Под конец Франк опять берет дневник, "листает страницы и находит то, что хочет запомнить". Раздается голос Анны: "Несмотря ни на что, я продолжаю верить в доброту в человеке" (в английской версии это предложение звучит еще более слезливо: "In spite of everything I still believe that people are good at heart"). Отто Франк закрывает дневник со словами: "Как меня пристыжает эта малютка".
Все драматургические приемы тут абсолютно ясны: зрители получили четкую инструкцию, как преодолеть память о прошлом. Инструкцию, которая основана на негоциациях между тем, что видишь, и тем, что должно остаться невидимым: между тем, о чем помнится, и тем, чему положено быть вытесненным. Сама конструкция временнóй рамки позволяет искусно манипулировать человеческим опытом. На картины уничтожения - накладывать картины витальности; трактовать выборочно свидетельства прошлого; выбирать из них только то, что мы и так хотим услышать; производить примитивную психологическую манипуляцию (пристыжающим фактором становится тут утрата веры в доброту человека). Поскольку как раз пьеса Гудрич и Хэкета установила самую распространенную модель чтения дневника Анны Франк, даже те люди, которые читали сам дневник, жили позже в убеждении, что последняя написанная Анной Франк фраза выражает как раз эту непреодолимую веру в доброту человека. Поэтому в рецензиях нью-йоркской - мировой! - премьеры мы постоянно находим описания одного и того же впечатления: энергии, излучения, витальности, магии. И навязываемого убеждения, что Анна Франк чудесным образом ожила, оказалась воскрешена силой искусства и театра. Нью-йоркский рецензент так писал о Сьюзен Страсберг: "Благодаря необъяснимой магии она уловила весь характер Анны в свободной, спонтанной, пламенной игре. Анна является девушкой - не сценическим образом девушки, но капризным, полным темперамента, любящим существом, чье воображение всегда идет впереди опыта. Анна ли это, или мисс Страсберг - оказывается трудно разрешить, поскольку обе слились в одно. Это кажется настолько безыскусным [artless], поскольку Сьюзен Страсберг создала персонаж, полный внутренней чистоты"[410].
Можно поставить вопрос, каким образом дневник стал добычей культуриндустрии, как ее определил и описал Адорно. Для начала несколько фактов[411]. Идею создать драму об Анне Франк, которая могла бы стать также базой для экранизации, предложил Отто Франку Мейер Левин, американский писатель еврейского происхождения, который существенным образом способствовал успеху дневника Анны Франк среди американских читателей. Как раз Левин должен был стать автором этой пьесы. По мере того, как интерес рос, вокруг Отто Франка появлялось все больше людей из сферы зрелищ и развлечений, продюсеров и литературных агентов. Это они начали оказывать на него все большее влияние. Написанная Левиным первая версия драмы была решительно отвергнута одной из продюсеров, а потом и сама она вышла из всего предприятия. Вместе с новым продюсером на горизонте появились и супруги Гудрич и Хэкет. Левин начал тогда борьбу за свои права, поначалу пытаясь непосредственно убедить Отто Франка, затем обращаясь к прессе и потом - к политикам (поддержать его он попросил среди прочих и Элеонору Рузвельт, вдову президента, которая написала предисловие к американскому изданию дневника Анны Франк, и она эту просьбу не проигнорировала) и, наконец, к суду (процесс затем тянулся многие годы). Однако та продюсерская и рекламная машина, которая уже была запущена, сделала из Левина фигуру жалкую, неудачника и параноика. Культуриндустрия обнаружила присущую ей склонность к насилию, которому трудно противостоять, - что так прекрасно диагностировал Адорно.
Несмотря на протесты Левина, работа над драмой шла полным ходом. В течение года появилось восемь версий текста: каждая из них детально обсуждалась продюсерами, режиссером и, конечно, самим Отто Франком. Пристально изучались мельчайшие детали. Правда о том, что пережили люди, скрывающиеся два года под беспрестанно висящей над ними угрозой, что их выдадут и убьют, - подвергалась тщательной дозировке. Старательно выстраивался ритм сменяющихся настроений: смешного, ужасающего, трогательного. Когда оказалось, что исполняемая в Хануку песня Rock of Ages может это равновесие нарушить, было решено ввести другую песню, хотя Отто Франк утверждал, что его дочь просила спеть именно эту песню, когда они праздновали Хануку в убежище. В результате такого рода приемов первая версия драмы создавала образ людей, которые проводят вместе довольно странные каникулы. Авторы боялись нарушить ощущение связи зрителей с героями, поэтому делали акцент прежде всего на обыденности их существования. Более всего, однако, настораживал "еврейский вопрос" - иначе говоря, до какой степени обнаруживать и драматургически использовать еврейское происхождение героев. С самого начала было известно, что Отто Франк хочет создать из дневника дочери символическое послание, обладающее как можно более универсальным значением, хотя сам он, понятное дело, никаким образом не цензурировал еврейских мотивов при публикации текста. Мейер Левин обвинял Лиллиан Хеллман, которая выступала консультантом Черил Крофорд (та поначалу должна была продюсировать проект), а затем и Гудрич и Хэкета, в том, что это она сыграла роль первых скрипок при принятии решения отвергнуть его драму, поскольку она плохо отреагировала на слишком акцентированную в этой версии еврейскую идентификацию героев. Лиллиан Хеллман была американской еврейкой, придерживающейся антисионистских и левых взглядов, сторонницей политики полной ассимиляции евреев. Решающий голос, однако, в этом деле имел режиссер Гарсон Канин. Это он заставил авторов многократно редактировать одну из последних сцен драмы - встречу Анны с ее возлюбленным Петером, во время которой они разговаривают о своей еврейской судьбе. Литературным материалом послужила запись от 11 апреля 1944 года, в которой Анна Франк с болью и совершенно откровенно пишет о своем еврейском происхождении и извечной еврейской судьбе. "Мы никогда не станем только голландцами, только англичанами или представителями еще какого-то народа, мы всегда останемся еще и евреями - так надо, и мы сами этого хотим"[412]. В шестой версии драмы их разговор касался особенностей еврейской судьбы. На реплику Петера: "Нас тут берут как кроликов в западне, мы ждем их, чтобы они пришли и нас забрали. Почему это так? Потому что мы евреи! Потому что мы евреи!", Анна отвечала: "Мы не единственные евреи, которым пришлось страдать. Веками существовали евреи и должны были страдать". Канин убедил авторов, что еврейский вопрос имеет тут характер исключительно инцидентальный и поэтому в последней версии разговор Анны и Петера звучал так:
Канину было важно, чтобы пьеса стала успешной, завоевала как можно бóльшую аудиторию. Он знал, что экспонирование еврейской судьбы Анны Франк может этот успех ослабить или вообще сделать невозможным.
Попробуем взглянуть на пьесу Гудрич и Хэкета пристальнее, используя концепцию индустрии культуры, предложенную Адорно и Хоркхаймером в "Диалектике просвещения". Одним из первых принципов является то, что продукт индустрии культуры представляет собой одновременно и инструкцию по его употреблению. Часто он является одной только инструкцией - запрограммированной реакцией на раздражители, которые на самом деле отсутствуют. Например: мы учимся преодолевать ужас войны, убирая его из поля зрения. Отношения с продуктом индустрии культуры можно сравнить с удовлетворением, получаемым от прочтения одного только меню, без акта потребления. Индустрия культуры создает потребности и дает иллюзию их удовлетворения, поскольку ее целью является создание мнимого единства между всеобщим и единичным, доходчивое инструктирование относительно доступных в современном обществе форм жизни. Просто напрашивается прочтение именно в этих категориях тех торгов между универсальным месседжем и спецификой еврейской судьбы, которые шли во время создания драмы. Там, где произведение искусства всегда производит эффект разрыва, продукт индустрии культуры создает суррогат идентификации. Как раз таким образом Анна Франк стала в пьесе Гудрич и Хэккета американской девушкой-подростком, мечтающей только о том, чтобы воспроизвести тот ритуал свидания, как его проходят все девушки, что не имеет ничего общего с тем, как опыт любви и чувственности был записан в дневнике. Продукт индустрии культуры всегда позволяет установить источник зла и прийти к выводу, как его ликвидировать, поскольку если мы не присоединимся к сообществу людей, верящих в доброту и солидарность, то нас придется из сообщества исключить. И наконец - возможно, самое главное - продукт индустрии культуры учит, как принять умеренное счастье плоской повседневности. Служат этому два инструмента: эффект escape и насильно навязанный message. Эскапистский механизм внушает, что куда бы мы ни убежали, везде ждет нас одна и та же повседневность. Месседж же должен нас проинструктировать относительно неизбежности принять эту повседневность. И если продукт индустрии культуры отсылает к идее трагизма или реального человеческого страдания, то только затем, чтобы сделать "блеклость подвергнутого цензуре счастья интересной". Идеология продукта индустрии культуры "расщепляется на фотографическое воспроизведение своенравного бытия и на ничем не прикрытую ложь о его смысле..."[413]
Не послужили ли дневники Анны Франк идеально этим механизмам - как один из возможных plots, которые просто можно применить? В том, как была принята пьеса в Соединенных Штатах, доминировал механизм празднования "блеклого подвергнутого цензуре счастья", Анна Франк должна была проинструктировать, как радоваться тому, что есть. Затаившийся за кулисами ужас делал этот урок общественного конформизма легко усвояемым. В том, как была принята пьеса в Германии, действовал механизм неизбежного примирения. Каждый, кто растрогался судьбой Анны Франк, начинал принадлежать к сообществу людей, верящих в добро и способствующих искоренению зла. Истерические реакции на немецкие постановки пьесы Гудрич и Хэкета - это, однако, особая проблема, хотя как раз механизмы культуриндустрии обеспечивали эффект отпущения грехов самим себе. Все это необычайным образом раздражало Ханну Арендт и Теодора Адорно. Особенно Арендт отдавала себе отчет, насколько конформистским был урок, который Анна Франк с Бродвея преподавала немецкому обществу - особенно молодому поколению, которое вместо того, чтобы активно бороться с политическими последствиями нацизма, предавалось бесконечным ритуалам переживания вины за действия своих отцов. Огромное впечатление производила тишина, господствующая в театрах после окончания спектаклей, аплодисментов не было, многие плакали. Публика расходилась в молчании. Кеннет Тайнен, знаменитый британский критик, написал, что во время берлинской премьеры он пережил (survived) самое душераздирающее эмоциональное впечатление от театра: "Оно имело мало общего с искусством, поскольку сама драма не была великим произведением, но ее воздействие в этот исторический момент в Берлине перешагнуло все, что искусство до этой поры могло достичь. Она личностно затронула весь зрительный зал: я старался сохранить дистанцию, но всеобщий катарсис захватил и меня. [...] В тени события столь радикального и травматического любая критика становится излишней"[414]. И несмотря на то что Тайнен не хотел бы, чтобы такие эмоции прошли мимо него, он молится, чтобы не пережить их еще раз.
Свидетелем подобных реакций немецкой публики, на этот раз в Мюнхене, был Ярослав Ивашкевич: "Особенно Мюнхен был очень интересен - в Старой Пинакотеке встреча с Перуджино, с Кандинским, а главное - спектакль по "Дневнику" Анны Франк в Мюнхене! Это производило очень сильное впечатление, особенно гробовая тишина после представления и плач этой молодежи в зрительном зале. Некоторые вещи не прошли для этой страны (когда-то я называл ее "любимая страна"!) безнаказанно"[415].
Польская культура в этих дискуссиях по поводу фигуры Анны Франк, ее литературного наследия и месседжа, механизмов ее символизации и мифологизации не участвовала. За одним исключением. Польская премьера пьесы Гудрич и Хэкета не вызвала, правда, никакой оживленной дискуссии, но оставила после себя комплекс очень интересных рецензий и комментариев: Яна Котта, Стефана Тройгута, Северины Шмаглевской, Леонии Яблонкувны, Зигмунта Греня, Яцека Фрюлинга и других авторов. Драма об Анне Франк попала к публике, которая подвергалась другим идеологическим прессингам и чье поле зрения было организовано иначе. Если, как писал Беттельгейм, дневник Анны Франк служил западной культуре для того, чтобы заслонить лагерный ужас, в Польше он такую функцию просто не мог выполнить. Лагерный и военный ужас, даже если так или иначе его приглаживали, повсеместно находился в поле зрения, он был необходим для идеологических действий государства, его можно было найти в книгах, которые составили новый литературный канон (рассказы Боровского, "Медальоны" Налковской, "Дым над Биркенау" Шмаглевской). Такие фильмы, как "Последний этап" Ванды Якубовской и "Пограничная улица" Александра Форда, собрали после войны многомиллионную публику. Поэтому - служащая идеологическим целям - сдержанность американских авторов воспринималась в Польше как художественное новаторство. Шмаглевская писала: "Пьеса "Записки Анны Франк" могла бы восприниматься как почти формальный эксперимент, если бы не ее аутентичность. Произведение о Второй мировой войне без военных реквизитов. Без ужасов, жестокости, без добрых и злых немцев, без пыток, крови, допросов. И, возможно, поэтому "Записки" открывают в нас целые резервуары опыта, мыслей, переживаний"[416].
Я выдвину несколько вопросов. Во-первых: по какой причине художественное руководство Театра Дома Войска Польского решило включить в репертуар пьесу Гудрич и Хэкета? Во-вторых: возможно ли реконструировать специфику восприятия спектакля польским зрителем, особенно по сравнению с реакцией американской и немецкой публики, и могут ли театральные рецензии быть адекватным источником в этом деле? Наконец, третий: почему Анна Франк не стала в Польше столь сильной символической фигурой, как в Соединенных Штатах и Германии?
Отвечая на первый вопрос, я хотел бы обратить внимание, что драму перевели на польский язык Мариан Меллер и Константий Пузына - директор театра и завлит. Факт включения "Записок Анны Франк" в репертуар театра должен был быть, таким образом, хорошо обдуманным решением. Можно сразу же отметить, что желание достичь коммерческого успеха, какого достигло это зрелище на Бродвее, не служило тут главным мотивом. Особенно если учесть, что "Дамы и гусары" Фредро и "Визит старой дамы" Фридриха Дюрренматта пользовались в том же самом театре и в то же самое время гораздо большей популярностью; к тому же это происходило без помощи гигантской маркетинговой машины, которую запустила - предполагаю, что несколько неуправляемо - премьера "Записок Анны Франк". Я также не думаю, что Константий Пузына не был в состоянии идентифицировать художественную ценность текста, который переводил, а как известно, театр, в котором он тогда работал, был тем местом, где чутко улавливалось, что в современной мировой драматургии представляло собой аутентичную ценность. По какой же причине сентиментальные клише, к которым прибегли авторы, их ремесленническое мастерство в манипулировании настроениями и эмоциями оказались признаны достоинствами этой пьесы?
Моя первая гипотеза звучит так: спектакль был попыткой отреагировать на волну антисемитизма, которую принес с собой 1956 год. Большинство нарративов по поводу событий того времени представляет позитивный образ политического и культурного перелома: высвобождения из-под ярма сталинизма, смелости протестующих рабочих, оттепели в культуре, радикального пересмотра позиций той частью польской интеллигенции, которая была включена в создание фундаментов сталинизма в Польше. А уж точно такого рода нарратив доминирует в истории польского театра. Волна антисемитизма, которая существенным образом оказала влияние на массовую эмиграцию польских евреев в это время, не относится к фактам, которые хорошо усвоены или вписаны в более значительные нарративы[417]. Достаточно вспомнить, что в 1955-1960 годах уехало более пятидесяти одной тысячи человек, в то время как эмиграция 1968-1972 годов затронула, как считают, более тринадцати тысяч человек[418]. Несмотря на то что многие историки этот феномен открытого и "идущего снизу" антисемитизма - перенесенного из межвоенного двадцатилетия и обнаруживающего себя благодаря свободам политической оттепели - уже проанализировали, в более широкой сфере общественного сознания, как представляется, он все еще словно не существует. В те времена, однако, его нельзя было не видеть и не чувствовать. Ханка Шварцман, которая в это время вернулась в Польшу, описывает в своих "Страницах из воспоминаний" "потрясение, какое вызвал в ней уровень повсеместных антисемитских настроений и официальное молчание по этому поводу"[419].
Возможно, такого рода потрясение как раз и послужило причиной постановки "Записок Анны Франк" в Театре Дома Войска Польского. Поэтому, вероятно, не случайна реакция Ежи Панасевича, замечательного лодзинского рецензента, который после варшавской премьеры написал патетический призыв: "Эту пьесу нужно играть! Это не только хорошая, интересная пьеса - это также пьеса своевременная. Сейчас, когда раздаются антисемитские голоса и тут и там, антисемиты активизируются, она заставляет зрителя сделать выбор. Нет среднего пути - или ты душой с теми, кто скрывался в этом доме, или потенциально - принадлежишь к тем, кто хотел бы их выволочь из их убежища. Эту пьесу нужно играть по всей Польше, нужно играть ее в Лодзи, нужно бросать ее направо и налево в лицо - как вызов"[420]. Панасевич, как житель Лодзи, должен был очень хорошо знать, как именно "активизировались" антисемиты, поэтому "выволочь из убежища" звучало для него не как воспоминание о неприглядных поступках времен войны, но так же метафорой тогдашних форм стигматизации польских евреев, многие из которых старались не манифестировать свое еврейское происхождение.
Можно только догадываться, что расчеты Пузыны и Меллера, связанные с постановкой "Записок Анны Франк", могли выглядеть следующим образом: легкодоступная для широкой публики пьеса, умело и безошибочно действующая на эмоции, вызывающая смех и слезы, трогающая и ужасающая, к тому же овеянная ореолом американского успеха, по всему миру привлекающая толпы, может стать хорошим инструментом общественного образования и действительно повлиять на позицию зрителей. К тому же не нужно обладать исключительным воображением, чтобы представить себе, сколь сильным переживанием для зрителей в Варшаве было появление на сцене целой группы персонажей с пришитыми к одежде звездами Давида, ищущих убежища в ситуации абсолютной смертельной опасности. Вспомним также, что всего в десятках метров от сцены Театра Дома Войска Польского проходила во время оккупации граница варшавского гетто. Для многих зрителей и для многих рецензентов этот факт, несомненно, имел значение, что, учитывая принятую авторами пьесы стратегию стирания еврейской идентичности героев ради универсального месседжа, составляет немалый парадокс восприятия этого произведения в Польше. Стефан Тройгутт, который назвал свою рецензию "Гетто и мир", разглядел в спектакле "социологию гетто из нескольких комнат", а в созданной Анджеем Садовским сценографии увидел разделенность города: контраст загроможденного пространства-западни и открытого городского пейзажа на горизонте. Реакция Яна Котта была еще более непосредственной и эмоциональной; он оставил без внимания условность сценических решений, намеренно стер границу между театром и вызванной в нем к жизни реальностью: ""Записки Анны Франк" доходят до абсолютной границы веризма. Дальше, пожалуй, уже нельзя сделать ни шагу. Это сама обыденность. Обыденность, которая поражает. Речь идет о самом обыкновенном дне людей, скрывающихся в одной квартире в течение долгих месяцев"[421]. Но Котт идет еще дальше: в условно-реалистическом спектакле он ощущает, как оказываются перейдены границы искусства. В героях пьесы он видит умерших, которые ожили - смотря на них, он чувствует, как "сжимается сердце". Похожее состояние предельной эмпатии по отношению к героям спектакля можно найти в рецензии Леонии Яблонкувны в еженедельнике "Тыгодник Повшехны", которая так описывает эту, выражаясь ее собственными словами, "фантастическую и кошмарную реальность": "группа людей разного возраста и пола (две семьи и еще один одинокий мужчина), сгрудившихся в тесном пространстве, без возможности в течение трех лет выйти хотя бы на секунду на улицу, без доступа к элементарной сантехнике, принужденных сохранять абсолютную тишину в течение большей части дня, измученных тем, что им приходится сносить причуды и чудачества друг друга, задыхающихся в этой страшно напряженной и сгущенной атмосфере, в то же самое время живущих в постоянном напряжении, под угрозой такой судьбы, которая может быть хуже, чем смерть"[422]. Две части этого предложения разрастаются, никак не могут сбалансировать друг друга; намечаемый баланс остается незаконченным, он как бы навечно завис в воздухе - и это тоже можно интерпретировать как особый симптом восприятия, так же как стирание границы между воображаемым и действительностью, а также - почти как галлюцинация - вторжение мертвых в круг живых в рецензии Яна Котта.
Мы должны, однако, относиться осторожно к чтению этих конкретных свидетельств восприятия спектакля: они не могут послужить доказательством эффективности воздействия спектакля на польскую публику. Как Котт, так и Яблонкувна были польскими евреями: тот труд выживания, который они разглядели в спектакле, был им известен по собственному опыту, часть оккупации оба пережили в Варшаве, скрываясь или же маскируя свое еврейское происхождение. В их случае мы с трудом могли бы говорить собственно о механизме эмпатии: тут, скорее, действовал принцип punctum - раздирающего принципы сценической репрезентации, высвобождающего шок присутствия[423]. Конечно, никто из них не обнаруживает своего опыта времен оккупации. Ян Котт - согласно заключенной в драму инструкции - даже пытается придать этому опыту универсальный характер, приписать его чуть ли не всему зрительному залу. "Нет в этой пьесе ничего такого, о чем бы мы не знали. Особенно в Польше. Значительное большинство зрителей знает все это по собственному опыту. Они не могли, не успели еще ничего забыть"[424].
Никто не ждет от рецензентов личных признаний, так что вроде бы их отсутствие трудно расценивать как нечто значимое и требующее объяснений. Характерно, однако, что Северина Шмаглевская - узница Аушвиц-Биркенау и автор "Дыма над Биркенау" - свою рецензию спектакля поместила в перспективу военных воспоминаний из лагеря (того самого, откуда из Вестерборк попала Анна Франк и все герои ее дневника). Шмаглевская пишет: "Посмотрите на фотографию Анны Франк, приложенную к театральной программке. Всмотритесь на минуту в глаза девушки исключительного ума. Лицо обрамлено волосами, которые наверняка позднее в лагере сбрили. Из-под стола торчат длинные ноги подростка. Имею ли я право утомлять других, рассказывая о том, что вижу, как эти тонкие ноги месят грязь, обутые в деревянные башмаки? Как они, возможно, лежат где-то на земле, покрытые синюшными пятнами? Живые, бредя в толпе, часто спотыкались о вытянутые ноги умерших"[425]. Тут сходство опыта не нужно было замалчивать: даже чем-то естественным и ожидаемым было то, что Шмаглевская на него сошлется. Ведь эту рецензию писала автор известной книги, включенной даже в школьную программу. Память о лагерном опыте в этом государстве идеологически эксплуатируют и всячески придают ей универсальное значение, хотя Шмаглевская в своей книге не скрывает, какая разница существовала между опытом польским и опытом еврейским. В рецензии "Записок Анны Франк", однако, она создает образ общей судьбы всех жертв, стирает различие - так что и тут мы не имеем дело с опытом эмпатии, желание вызвать которую, как я предполагаю, лежало у истоков решения о постановке "Записок Анны Франк" в Театре Дома Войска Польского.
Польские рецензии обладают критическим потенциалом, который бы мы тщетно искали в основном корпусе рецензий американских. Достаточно проанализировать текст Брукса Эткинсона на страницах "Нью-Йорк Таймс". Его автор реконструирует исключительно инструкцию, вписанную в эту тему, только облачает ее в новые слова. Вновь и вновь тут идет речь об излучении духа умершей девушки, об актерской магии преображения, об оптимистическом кредо спектакля. Эткинсон подчеркивает также впечатление, что все разыгрывается тут за пределами категорий искусства и искусственности, что игра Сьюзен Страсберг лишена какой бы то ни было театральности и что авторы драмы отложили в сторону при работе над этой пьесой свой привычный инструментарий, хотя, как мы знаем, было все как раз наоборот. По причине этого инструментария они как раз и были наняты на эту работу. В польских рецензиях также отчетливо проявляются еврейские мотивы (конечно, это связано с послевоенной сверхчувствительностью к любым проявлениям их присутствия в польской культуре) и становится явным то, что ждало Анну Франк, а это делало невозможным претворение ее судьбы в фразу о том, что люди в глубине сердца остаются добрыми. Описанная Адорно и Хоркхаймером модель "инструкции для отсутствующих возбудителей" подействовала как пустая, но благодаря этому открытая к разнообразным конкретизациям матрица памяти. Писала об этом Северина Шмаглевская, подчеркивая, что "Записки Анны Франк" для каждого будут значить что-то свое, в зависимости от личных переживаний. Чем-то своим будут для еврея, которому приходилось скрываться во время войны, чем-то своим для того, кто прошел через варшавское гетто, чем-то своим для того, кто, как автор рецензии, провел три года в лагере Аушвиц-Биркенау и собственными глазами видел, как на рампу прибывали поезда с евреями со всей Европы. "Для меня этот вечер проходил по принципу беспрестанных отступлений [памяти]", - подводит итог Шмаглевская. Механизм культуриндустрии явно дал сбой.
Но, пожалуй, самую необычную рецензию написал Зигмунт Грень, который, единственный из польских критиков, смотрел варшавское представление с недоверием: ""Записки Анны Франк" настораживают с самой первой картины"[426]. Греня беспокоили литературная и эмоциональная банальность, которая просматривалась в спектакле. С удовлетворением он отмечает реакцию одного из зрителей: "Зритель, сидевший рядом со мной во время спектакля, постоянно бурчал: ну, это я понимаю, это гораздо лучше, чем мамзель Саган. Бестактное замечание, если подумать о судьбе двух девушек. Но вместе с тем меткое. Когда книга Саган до нас дошла, когда ее прочитали писатели и критики, они усмехались, пожимали плечами, говорили: да это ж плохая литература. Конечно. Но читатели расхватали роман, на дверях книжных висели огромные картонки с надписью: "Здравствуй, грусть" нет! - потому что разгоряченная толпа бегала от магазина к магазину и в Кракове, и в Варшаве. Какова же причина?"[427] Ответ Греня на этот вопрос - длинный и местами путанный, но ясно, на что он хочет выйти: речь идет о сочетании банальности и аутентичности. Иначе говоря, о гарантированном продуктами культуриндустрии впечатлении "натуральности", хорошо скрывающем механизмы идеологизации.
Можно сказать, что польская рецепция "Записок Анны Франк", бродвейской пьесы Гудрич и Хэкета, заключает в себе в зародыше то, какой дорогой пойдет пересмотр мифа героини в западной культуре, особенно американской. Быть может, тут как раз мы найдем ответ на вопрос, почему Анна Франк не приобрела такой власти над коллективным воображением поляков. Она просто оказалась не нужна. Польская культура уже обладала хорошо отлаженными механизмами, позволяющими как вспоминать военные ужасы, так и забывать о них. Политической потребности в Анне Франк тоже не было. Американский перевод ее дневника был опубликован с предисловием Элеоноры Рузвельт, немецкое многотиражное популярное издание - с предисловием Теодора Хойса, президента Федеративной Республики Германии. Польский перевод был лишен даже самой элементарной информации на обложке. Польские идеологи работали уже тогда над более трудной задачей полонизации и одновременно универсализации символа Катастрофы, каким является лагерь Аушвиц-Биркенау. К тому же оказалось, что дневник Анны Франк может порой служить Западу в риторике холодной войны; в конце концов свои надежды на выживание автор дневника связывала с войсками союзников. Кроме того, Анна Франк была еврейкой, что также эффективно блокировало ее путь к коллективному воображению польского общества. И, возможно, как раз по всем вышеперечисленным причинам продукт культуриндустрии, каким была пьеса Гудрич и Хэкета, стал в Польше инструментом, который приводил в движение критическое мышление. Что означало бы, что Константий Пузына и Мариан Меллер, вводя ее в репертуар, проявили хорошую интуицию.
Первичная сцена
"Пассажирка" (ее ретроспективная часть) снималась на территории бывшего лагеря, а в то время Государственного музея Освенцим-Бжезинка, в дождливом августе 1961 года, когда в Берлине начиналось строительство стены между восточной и западной частями города. Из тщательно реконструированных Паулиной Квятковской[428] этапов создания этого фильма вытекает, что Анджей Мунк с необычайной последовательностью стремился к тому, чтобы слово отступило перед визуальностью, чтобы акцент с событий, разыгрывающихся сегодня на корабле, плывущем из Америки в Европу (на котором Лиза, бывшая эсэсовка из Аушвица, встречает женщину, похожую на одну из узниц) был перенесен на события из прошлого, разыгрывающиеся в лагере. Более того, Мунк с необычайным напряжением ожидал начала съемок на территории бывшего лагеря, тщательно к ним готовился, изучая какие только возможно документы. Он также сильно давил на автора сценария, Зофью Посмыш, требуя вернуться к ее лагерным воспоминаниям, чтобы он мог увидеть их воочию - чтобы она их как можно более педантично реконструировала. Он добивался деталей, а не только впечатлений и эмоций. И не удовлетворялся тем разорванным, прерывистым нарративом, который в написанной Посмыш киноновелле вызывал картины прошлого фрагментарно и размыто.
Мунк хотел прошедшее время заменить на настоящее, хотел увидеть лагерь во всей его конкретности в тот момент, когда в нем шла продукция массовой смерти. Увидеть точным, характерным для него, конкретным образом. Увидеть, конечно, в повторении - но зато в аутентичной сценографии. В "сценографии смерти" - как назвал лагерь Анджей Бжозовский, второй режиссер "Пассажирки" и автор документального фильма о ее создании[429]. У съемочной группы, как представляется, было туманное чувство, что они участвуют в зловещей театрализации, оживляющей призраки не такого уж давнего прошлого, что Мунк втягивает их в нечто вроде совместного травматического переживания, что съемки фильма становятся поводом для воскрешения действительности тех лет. Спустя годы отчетливо говорил об этом Бжозовский: "Прикасаясь к предметам, прислоняясь к баракам, ходя по той самой рампе, мы пребывали в прошедшем времени". В подобном же ключе вспоминали работу над "Пассажиркой" актеры. Мария Кошчалковская: "Я не хотела видеть Освенцим. Я отдавала себе отчет, какая ужасная трагедия там разыгралась. Мунк страшно меня убеждал, что надо, что люди должны знать как можно больше, что там делалось, что нужно в этом участвовать, что нельзя от этого убегать. [...] Для меня это был страшный опыт. Я была психически, как мне казалось, больна этим Освенцимом"[430]. Анна Чепелевская: "Нам было очень трудно выдержать работу на территории концентрационного лагеря в Освенциме. Воображение работало само по себе. Огромное впечатление произвела на меня Бжезинка. Освенцим был уже преобразован в музей, в то время как в Бжезинке все еще стояли те самые старые, разваливающиеся бараки. Лагерная атмосфера, проволока... Можно было сойти с ума, слушая эту проволоку. Она говорит. Когда ветрено, эта проволока так шумит, поет. Ты просыпаешься ночью... а мы жили там, где двадцать лет назад спали эсэсовцы... Днем еще как-то можно было выдержать, а когда спускались сумерки, после тяжелой работы ничего уже нельзя было поделать"[431].
Мунк не остановился перед тем, чтобы преобразить пространство бывшего лагеря в гигантскую инсталляцию, наполнить ее заново движением, заселить людьми, сделать территорией предметных реконструкций. Так что фильм порой может показаться документальной записью художественного перформанса, разыгранного Мунком со всем размахом на территории бывшего лагеря Аушвиц-Биркенау. Именно поэтому я осмеливаюсь поместить "Пассажирку" в рамки истории польского театра. Кроме того, следует помнить, что изначально "Пассажирка" была радиоспектаклем, потом - спектаклем Театра Телевидения (поставленным также Мунком)[432], наконец киноновеллой, сценарием, и в конце концов - фильмом, который был начат создателем "Эроики", а закончен коллективным усилием всей съемочной группы. Драма и театр лежали у истоков фильма. А необходимость выйти за пределы драматической конструкции в представляемой тут истории тоже немаловажна.
Драматические структуры, прежде всего диалоги, отступают перед визуальностью, время действия перемещается из настоящего в прошлое или же, скорее, стабильные отношения между временны́ми перспективами оказываются нарушены - все это можно назвать парадигматическим опытом польского театра 1960‐х годов, отсылающего к Катастрофе в нескольких очень радикальных с художественной точки зрения спектаклях. Амбивалентное переживание пространства, отношения между сценой и зрительным залом, проблематика взгляда и аффективная мощь визуального образа вкупе с распадом нарративных и драматических структур составят, таким образом, те ключевые категории, к которым я буду прибегать, анализируя эти спектакли.
Возможно, режиссер "Пассажирки" был одной из первых жертв синдрома, который спустя годы Жан Бодрийяр представит в "Прозрачности зла" как терапевтическую завзятость современной культуры, стремящейся во что бы то ни стало реконструировать первичную сцену: желающей оживить ее и воскресить в ложном убеждении, что это принесет обществу потрясение эпистемологического и этического характера[433]. Для Бодрийяра первичной сценой современной культуры является Холокост: травматическое событие, которое навсегда - к тому же по нашей собственной вине - должно остаться непонятым. Бодрийяр не конструирует философическую аксиому непознаваемости как успокоительное алиби. Как раз наоборот. Он утверждает, что мы утратили способность понимания, поскольку слишком легко приняли алиби непознаваемости, заменяя акты познания медиальными симуляциями, предлагающими возможность удовлетворения фантазматических потребностей. Невозможность интеллектуального, этического, исторического познания в конце концов высвобождает вереницу бесконечных повторений, копий, реконструкций, из которых мало-помалу выветривается, как пишет Бодрийяр, последнее дыхание. Остаются только медиальные симулякры, которые не дают возможности что-либо понять, но кроме того парализуют процессы забывания по причине своей неуемной возобновляемости и зловещего бессмертия. Память, которую возбуждают таким образом, начинает работать на воспроизведение до бесконечности переживания смерти и ложится в основу лукаво устанавливаемого альянса современности с остающимся неидентифицированным преступлением.
В центре своих рассуждений Бодрийяр ставит вопрос вины. Проистекающая из паралича познания невозможность наказать виновных приводит к тому, что вина равномерно растворяется в социальном пространстве и в конце концов попадает в тех, кто готов смотреть медиальные реконструкции реального ужаса - то есть, по видимости, в самых невинных зрителей. Тут стоит вспомнить о юридических парадоксах, которые обнаружились в 1960‐х годах во время широко освещаемых в прессе процессов гитлеровских преступников. Они обнаружили, что существующее законодательство не дает оснований осудить преступления, которые на тот момент, когда были совершены, представляли собой прежде всего акты гражданской лояльности. Лояльности по отношению к государству, которое хорошо позаботилось о статусе правовой, моральной и языковой невидимости для своих практик истребления. Достаточно вспомнить, что франкфуртский процесс освенцимских преступников, который шел в 1963-1965 годах, за основу своего судопроизводства взял криминальный кодекс 1872 года; его параграфы трещали по швам от организованного государством массового злодеяния. Попытка соблюсти законодательную безукоризненность (заставлявшую наказывать преступления согласно законам, действовавшим в момент их совершения) дала карты в руки коммунистической пропаганде, которая представляла Федеральную Республику Германии и ее политику перенявшими эстафету нацистской угрозы в послевоенной Европе. В польских реалиях это означало, что общественный гнев и ресентимент постоянно разжигались, что прекрасно помогает понять ту атмосферу, в которой воспринимались театральные спектакли, непосредственно отсылающие к этим преступлениям. Туманность законодательства дала почву для агрессивных идеологических действий, подтверждающих или атакующих правомочность проводимых с таким опозданием процессов.
Лоренс Л. Лангер представляет франкфуртский процесс как переживание, парадигматическое для "Аушвиц-литературы". "В начале было свидетельство", - пишет он в первом предложении. Лангер, ссылаясь на театральные и драматические категории, обнаруживает нарушения традиционных структур общественной и сценической драмы, которые вызвал франкфуртский суд. "Мало что в этой странной судебной драме ведет к некоему цельному ви́дению того места, которое мы зовем Аушвицем. Сцены остаются эпизодическими и анекдотическими; сценарии никогда не сливаются в некое целое; персонажи остаются туманными, поскольку протагонистов разбавляют до такого состояния, что они становятся беспомощными жертвами (разумеется, не по причине отсутствия воли, а по причине тирании обстоятельств), в то время как антагонисты распадаются на ошибочные идентичности или невинных марионеток, управляемых дистанционно"[434]. Лангер пишет, что мы должны отринуть традиционные комплекты сценических персонажей, понятия героизма и трагедии, а также вопросы о смысле страдания. Он, вслед за Жаном Амери, предостерегает, чтобы мы не использовали таких понятий, как судьба, страдание и смерть, - все они утратили в Аушвице способность что-либо выражать на фоне вездесущего умирания и всеобъемлющего страха, испытываемого только по отношению к тому, какой именно смертью доведется умереть. Что процесс во Франкфурте, ссылающийся на криминальный кодекс XIX века и традиционные гуманистические перспективы (такие, например, как вопрос о смысле страдания), радикально обнаружил самими фактами самокомпрометации тех процедур, которые в нем применялись. Именно поэтому он взывает к новым формам драмы[435].
Судебные разбирательства и предпринятые в их рамках реконструкции событий разыгрывались под прессингом двух факторов. Во-первых, пропагандистского насилия (усиленного риторикой холодной войны, вновь ожившей в начале 1960‐х годов, в том числе в результате строительства Берлинской стены); во-вторых, травматизирующих настоящее механизмов переноса (начало 1960‐х приносит развитие психиатрических исследований вызванной Холокостом травмы, которые вскоре начинают заниматься не только выжившими в Катастрофе, но также их семьями, включая также родившихся уже после войны детей). Должен был, таким образом, встать вопрос не только относительно характера совершенных в прошлом преступлений, но также относительно их значения для сегодняшнего дня. По той причине, что травма затронула почти все пространство послевоенной Европы, ответы на второй из этих вопросов - то есть о том, какое значение имеют сегодня преступления прошлого, - приводили часто к довольно тревожным выводам, рискованным образом расширяющим опыт вины также на жертв, свидетелей и даже на тех, кто родился уже после войны.
Достаточно вспомнить беспощадный анализ Ханны Арендт, предпринятый по поводу процесса Эйхмана[436], который указывал на существенное участие Юденратов в делопроизводстве процедур, ведущих к Катастрофе, и шок, какой этот анализ тогда вызвал. Тем самым обнаружилась полная неготовность общества к принятию определенного рода правды о прошлом. С другой стороны, Арендт предприняла, впрочем, героическую попытку защиты законодательных и этических принципов процесса Эйхмана. Она отринула риторику моральной ответственности всех людей (в то время как корреспондент "Нью Йорк Таймс" с пафосом писал, что на скамью подсудимых сел не только Эйхман, но все человечество), а также жестоко высмеяла склонность молодого поколения немцев бить себя в грудь за грехи отцов, требуя, чтобы немцы свели счеты с прошлым по делу, а не продолжали патетических и истерических нарративов на темы своей истории.
Понятие первичной сцены, на которое ссылается Бодрийяр, конечно, происходит из языка психоанализа. Фундамент для теории первичной сцены Зигмунд Фрейд представил в анализе случая "человека-волка"[437]. В его изначальных гипотезах первичная сцена означала реальное событие. Это были сексуальные отношения родителей, которые довелось наблюдать полуторогодовалому ребенку и которые потом были вымараны из памяти, а затем вернулись в сознание в акте повторения, разыгранном уже перед гораздо более старшим ребенком в травматической для него ситуации соблазна. И, что важно, только тогда это событие было им интерпретировано как акт жестокости и унижения. Начиная с этого момента любые попытки повторить первичную сцену - во сне ли или в реальности - вводили ребенка в ситуацию хаотического кружения между садистской и мазохистской позициями, между активностью и пассивностью (что может также стать моделью видоизмененной у самых ее основ театральной ситуации, выстраиваемой вокруг травматического переживания). В своих более поздних выводах, однако, Фрейд несколько видоизменил свою позицию по этому вопросу, уже не указывая отчетливо, носит ли первичная сцена характер реального события или исключительно фантазма. Ведь травматичность становится для основателя психоанализа переживанием всегда преждевременным (ускользающим от возможности быть запомненным) и одновременно запоздалым (забытое событие оказывается отмечено знаком травмы, а значит - интерпретируется травматически в тот момент, когда оно возвращается или же заново разыгрывается). Фрейд готов даже утверждать (что для разбираемой тут темы имеет огромное значение), что первичная сцена может принадлежать к "переживаниям предков" и что она инкорпорируется в индивидуальную память в той ситуации, когда субъекту оказывается недостаточно своих собственных переживаний и своей собственной личной правды. Таким образом "переживание предков" позволяет заполнить брешь, существующую в собственном опыте. Я не сомневаюсь, что такого рода инкорпорации опыта Катастрофы и ее образов существенным образом начали преобразовывать польский театр в 1960‐е годы.
Уже тогда появляется очень отчетливо поставленный вопрос непосредственного или же опосредованного переживания, которое может нарушать, хотя бы в субъективном ощущении зрителей, фиктивный и условный характер театрального спектакля. Ежи Гротовский, готовя "Акрополь" в "Театре 13 рядов" в Ополе, приглашает к сотрудничеству Юзефа Шайну, бывшего узника Аушвица. Анджей Мунк над сценарием "Пассажирки" работает с Зофьей Посмыш после сделанной им на телевидении постановки пьесы на ту же тему. "Пустое поле" в театре "Людовы" в Новой Хуте - совместное произведение Тадеуша Холуя и Юзефа Шайны: оба были узниками Аушвица. Даже Эрвин Аксер, который не склонен подчеркивать личные мотивы в своем театральном творчестве, перед премьерой "Дознания" Петера Вайса дал короткое интервью газете "Экспресс Вечорны", в котором с присущей ему сдержанностью сказал: "Так же как многие из актеров, играющих в "Дознании", я принадлежу к поколению, чья жизнь была всем этим детерминирована"[438]. Только спустя много лет в разрозненных фрагментах "Страниц памяти" он расскажет о гибели отца и брата в лагерях смерти. В отношении всех упомянутых спектаклей появляются характерные мнения, что это уже не театр, что действие этих спектаклей слишком сильно, слишком шокирующе, что оно выходит за привычные границы.
Если применять понятие первичной сцены к историческим событиям (а в этом особом случае - к опыту Катастрофы), приходится начало 1960‐х годов признать моментом "вторичного процесса", то есть возвращения прошлого в его травматической форме. Только теперь травматичность обнаруживает себя во всей своей зловещей силе воздействия, начинает доходить до общественного сознания, высвобождает дискуссию о возможности жить и действовать в рамках существующих юридических и символических систем, если существует опыт, который или перешел их границы, или скомпрометировал их. Анджей Ледер недавно, используя понятия из лакановского психоанализа, интерпретировал репортаж Ханны Арендт о процессе Эйхмана как свидетельство проявления Реального, которое, появляясь всегда с опозданием, нарушает символическую систему[439]. Ледер обращает внимание на то, как долго в послевоенной действительности откладывалась эта конфронтация с Катастрофой, приводя, кроме всего прочего, предположение Ханны Арендт, что схватить Эйхмана можно было гораздо раньше и что по какой-то причине даже в Израиле таких попыток вообще никто не предпринимал. Важным фактом становится также и то, что сам Эйхман уже не хотел больше скрываться, он оставлял после себя отчетливые следы, ожидая возможности публично себя обнаружить.
В этом контексте важным представляется решение Анджея Мунка, изменившего в киносценарии "Пассажирки" направление рейса корабля, которым плывет Лиза. Зофья Посмыш хотела, чтобы корабль плыл в Южную Америку, что указывало бы на попытку Лизы убежать от ответственности. В фильме Мунка корабль плывет в Европу, что, как справедливо заметила Паулина Квятковская, выражает подсознательное стремление Лизы к конфронтации с прошлым. Можно еще добавить, что это драматургическое решение Мунка метило также в одну из главных тем тогдашней пропаганды в Польше, представляющей политическую действительность Западной Германии исключительно в категориях укрытия или же нейтрализации преступного прошлого.
Опоздание, о котором здесь идет речь, следовало бы иначе назвать несвоевременностью. Уже тогда стало ясно, что правда о Катастрофе всегда приходит не вовремя: для нее никогда нет подходящего времени. Один из читателей еженедельника "Политика" так комментировал процесс Эйхмана: "Мир сегодня занимают новые проблемы, а относительно недавнее прошлое постепенно уходит в тень забвения. Процесс Эйхмана, представляющий отражение страшного прошлого, остается на обочине современных событий"[440] ("Политика" опубликовала тогда в шести номерах подряд большие материалы по поводу процесса Эйхмана, которые всегда анонсировались на первой странице еженедельника). В свою очередь Ханна Арендт, комментируя шумиху, поднявшуюся после появления пьесы Рольфа Хоххута "Наместник", затрагивающей тему отношения католической церкви к Катастрофе, написала, что "миру потребовалось примерно два десятилетия, чтобы осознать, что на самом деле произошло за эти несколько лет". В заключение, однако, она добавила, что это та правда, которая всегда раскрывается "не в тот психологический момент"[441].
Концепция первичной сцены несет в себе проблематику взгляда и правильной интерпретации того, что видишь. С точки зрения переживающего субъекта, первичная сцена - это всегда сцена, которая реконструируется ретроспективно и в то же время конструируется как фантазм. Ее понимание всегда запаздывает, оно долго остается недоступным для вербальных интерпретаций - то есть остается визуальным образом, чье появление в языке и нарративе запаздывает.
Один из первых кадров "Пассажирки" представляет пустую железнодорожную рампу, сразу же после селекции, еще не убранную: грудами лежит багаж, который еще не отвезли на лагерные склады, слышен далекий отголосок отъезжающего поезда. В кадре появляется фургон со знаком Красного Креста, который отъезжает от газовой камеры и быстро исчезает из поля зрения, затем в коротком трэвелинге мы видим крышу камеры с контейнерами для "Циклона Б", а выше - из труб крематориев идет дым. Через минуту нам будут показаны висящая в бараках Канады одежда с нашитыми звездами Давида. Выглядит это так, как если бы кинокамера появлялась всегда слишком поздно, регистрируя уже только следы событий. Примененный в этом ряду кадров радикальный эллипс доводит представляемое событие до границы осязаемости - и в то же время делает его неидентифицируемым; можно сказать, что режиссер взывает к сознанию, памяти и воображению зрителей, только благодаря которым этот ряд кадров может обрести последовательность и смысл.
Вопрос только, действительно ли Мунк мог ожидать в то время от зрителя такого рода наделения увиденной картины смыслом, правильного прочтения. Ведь сам он исключил его из фабулы фильма, окружил молчанием и в определенном смысле запроектировал его как нечто нечитабельное. Таким образом, он сослался в этом ряду образов на специфическую особенность совершенных в Аушвице преступлений - их способность оставаться невидимыми (что будет преследовать, как кошмар, судебные процедуры), указывая в то же время на сопротивление, на которое продолжают натыкаться попытки эту особенность преодолеть. Нужно добавить: сопротивление, существовавшее как в то время, когда эти преступления совершались, так и много лет спустя. Фигуры отсутствия и риторика эллипса отсылают, таким образом, также к нарушенным травматическим переживанием механизмам памяти. Как раз поэтому невидимость совершенного зла (или же его чрезмерная зримость, взрывающая все возможности символической системы вобрать ее в себя), с такой силой диагностированная и артикулированная в начале 1960‐х годов, станет почти во всей Европе одной из ключевых и наиболее тревожных политических проблем.
Зофья Посмыш начала писать радиопьесу "Пассажирка из кабины 45" под конец 1950‐х годов. Она вспоминает, что работа над радиопьесой сопровождалась множившимися сообщениями в прессе о том, как комфортно и в какой безопасности живут нацистские преступники в Федеративной Республике Германии. Именно в такой атмосфере начиналась многолетняя подготовка к франкфуртскому процессу, который должен был обнаружить недавние преступления, принудить немецкое общество к конфронтации со своим еще не канувшим в историю прошлым, но стал прежде всего сценой обнаружения молчаливого мнения немецкого общества, в подавляющем большинстве выступающего против сведения счетов с прошлым. Поэтому процесс этот принял скандальный оборот: позволил подсудимым, которые от всего отказывались, проявить грубость и высокомерие, в то время как для тех, кто выступал свидетелями, конфронтация лицом к лицу со своими бывшими преследователями обернулась переживанием травматического гнета. Франкфуртский процесс оказался словно дописанным к "Пассажирке" издевательским комментарием, конфронтация между эсэсовцами и узниками выглядела тут совершенно иначе. Можно еще добавить, что в свете франкфуртского процесса Лиза не должна была опасаться никаких юридических последствий, поскольку не принадлежала к кругу тех чиновников лагеря Аушвиц, которых было в состоянии выловить немецкое законодательство 1872 года.
Почти в то же время, когда снималась "Пассажирка", в Иерусалиме с апреля по декабрь шел процесс Эйхмана, после войны скрывавшегося в Аргентине. Известную работу Ханны Арендт "Эйхман в Иерусалиме" тоже можно считать вкладом в изучение феномена невидимости преступлений, совершенных нацистами. Эта невидимость заключалась прежде всего в языке, в эвфемистическом административном жаргоне, скрывавшем истинное положение вещей, а также в самих процедурах организационной махины, задействованной в процессе Катастрофы (уже сама метафора "махины" влечет за собой тот аспект, что "никто ни в чем не виновен"). Эта махина позволяла тем, кто приводил ее в движение, симулировать неведение или же заявлять о своей личной невиновности. Один из свидетелей на франкфуртском процессе, занимавшийся координацией поездов в Аушвице, утверждал, что не знал ничего об их предназначении и даже о существовании газовых камер. Один из обвиняемых, в свою очередь, настаивал, что значение слова "Sonderbehandlung", относящегося к массовому уничтожению евреев, было строго охраняемой государственной тайной. Фрагменты обоих показаний Петер Вайс поместил в "Дознании", полностью основанном на показаниях свидетелей и обвиняемых во время франкфуртского процесса.
Нужно еще добавить, что Ханна Арендт в своей книге обратила внимание также на еще один аспект невидимости истребления евреев, анализируя позицию европейских обществ, в большинстве своем выразивших молчаливое согласие на то, чтобы это преступление совершилось, или даже активно в нем участвовавших. Не только, таким образом, немецкое общество было заинтересовано, чтобы массовое уничтожение оставалось невидимым.
Описанный мною ранее ряд кадров из фильма Мунка, несмотря на то что формально он принадлежит субъективному нарративу воспоминаний Лизы, главной героини, обладает всеми чертами "события без свидетеля"[442]. Создается впечатление, что мы видим картины, принадлежащие опустелому пространству: как если бы тут отсутствовал смотрящий субъект. Отсутствие индивидуализированного взгляда (и даже - самой его возможности) означает как эмоциональную пустоту, так и нейтрализацию моральных оценок и рефлексов по отношению к опыту Катастрофы (что Зигмунт Бауман много лет спустя назовет адиофоризацией[443]), в конце концов - также и факт угасания памяти, существующего в ней пробела. То есть то, что Мунк предполагает относительно зрителя, можно реконструировать таким образом: мы не сочувствуем, мы не вовлечены морально, мы не хотим помнить.
В другом ряду кадров - также лишенных слов - мы видим, что Лиза смотрит, как дети, на чьих руках - повязки со звездой Давида, тихо идут к газовой камере. Кинокамера и взгляд Лизы несколько раз направляются на детей, сходящих по лестнице, исчезающих плавно, беззвучно и однообразно. Сцена полна покоя, даже монотонности, приглушенного шума детских голосов, мирной ауры фатум. Того, кто лишен исторической памяти, эта сцена могла бы покорить прежде всего силой своей энигматической красоты; что, в свою очередь, зрителя, не лишенного исторической памяти, принуждает оказаться в ситуации, в которой в ход пускаются механизмы вытеснения, внимания не к тому, что видишь, а скорее к тому, как видишь. Ведь разве можно события в Аушвице признать красивыми? Приезжает фургон со знаком Красного Креста, выносят банки с газом. Мы видим от начала до конца, как высыпают кристаллы "Циклона Б" в трубы газовой камеры. В это время все еще длится немое шествие детей, все еще слышны их приглушенные голоса.
Этот ряд кадров восполняет пробелы в описанной мною ранее серии картин, развивает ее, предуведомляя работу памяти, реконструирования и интерпретации забытого. И что прежде всего следует отметить, представляемое событие уже имеет тут свидетеля, чьими глазами мы на все и смотрим. Это, однако, не меняет того факта, что никакой работы памяти в конце концов не будет произведено. Реалистический метод Мунка, столь эффективный в его более ранних фильмах, сталкивается в "Пассажирке" с неизвестной ему ранее опасностью: реконструируемые картины служат фантазму, который продолжает поддерживать состояние первичного вытеснения. Но что это означает? Взгляд Лизы будто свидетельствует, что она не понимает того, на что смотрит, хотя, конечно, она знает, какова будет судьба детей, как будет выглядеть их смерть. Как человек, обладающий способностью к моральным и эмоциональным реакциям, Лиза предстает в этой сцене практически отсутствующей. В архиве Йельского университета мы можем найти свидетельство одной из выживших, Хелен К., которая приводит ту же самую картину: "Я не могу поверить в то, что видели мои глаза". В этом смысле мы можем дальше утверждать, что имеем дело с событием, лишенным свидетеля. Так же и взгляд зрителей оказывается запутан в парализующих противоречиях - он словно ретируется, слабеет. Мы не хотим представлять себе ничего кроме того, что видим, с благодарностью принимаем мирный характер этой картины и предложенную нам возможность встретить ее молчанием.
Эти два ряда кадров из "Пассажирки" не связаны с фабулярным мотивом психологической борьбы между Лизой и Мартой, они существуют как бы помимо нее, независимо, они исключены из нарратива фильма. Мы имеем дело с самым рискованным, новаторским, в конце концов возмутительным для коллективного самочувствия шагом Мунка. Взгляд Лизы - это наш взгляд, то есть это образ, диагностирующий сознание польского общества по поводу уничтожения евреев спустя десять с небольшим лет после войны, или же, грубо говоря, образ, разоблачающий состояние желанного неведения, вытеснения, равнодушия, эффективности пропагандистских манипуляций. Немое дело уничтожения и аннигиляции происходит в фильме Мунка на обочине лагерной жизни, оно почти полностью объято молчанием, государственной тайной и параграфами лагерного устава. Тем самым представленная Мунком в "Пассажирке" топография лагеря находит свое соответствие в топографии коллективной памяти, является ее шокирующим оригиналом (а не объектом для запоминания), ее по-прежнему живой фантазматической матрицей, воспроизведение которой приводит к сильному нарушению идентификационных процессов у зрителей. Зрители должны и в то же время не могут поставить себя на место Лизы. Логика кинообраза тут однозначна, она накладывает друг на друга взгляды Лизы и зрителей. Практики идеологизированной памяти, а также героические попытки спасти этические основы суждения о прошлом, заставляют, однако, с возмущением отвергнуть такого рода идентификацию.
Вырисовывающаяся в этой перспективе невозможность отделения прошлого от настоящего (то есть отделения двух взглядов: Лизы и нашего) будет так же артикулироваться в театральных спектаклях, подрывая огромное пропагандистское усилие наследников травматического прошлого, чтобы как раз такой акт отделения произвести. Перспектива безустанного бессознательного воспроизведения травматического прошлого в сегодняшних переживаниях поражала одинаково немцев, евреев и поляков - по разным причинам. Сегодня с перспективы прошедших лет мы уже знаем, что все идеологические усилия в этом вопросе закончились полным крахом. Как раз отсюда - пессимистические выводы Бодрийяра, которые я приводил в начале. Отсюда убеждение Доминика ЛаКапры[444] и Фрэнка Энкерсмита[445], что никакая репрезентация Катастрофы не может стать чисто процессом проработки, что любая из них должна заключать в себе элемент невротического симптома. Таким симптомом является и фильм Мунка.
В "Пассажирке" воздействие пространства разрывает нарратив фильма, открывает территории молчания, прерывистости, не позволяет вписать себя в фабулу и тем самым обнаруживает трещину в существующем киноматериале - гораздо более существенную, чем просто разрыв между современными и лагерными сценами, что так беспокоило Мунка. Как известно, после окончания съемок в лагере режиссер решил отказаться от реализованного ранее материала, представляющего встречу Лизы и якобы-Марты через много лет после войны на трансатлантическом корабле; он показался ему слишком банальным и абсолютно фальшивым рядом с опытом, каким была для него и всей съемочной группы съемка на территории лагеря. "Образ расшатал принципы, по которым был написан сценарий", - написал после смерти Мунка Виктор Ворошильский[446]. Эту фразу можно признать парадигматической для всей анализируемой тут темы. Сцены, разыгрывающиеся в современности, Мунк собирался снять еще раз. Но удалось ли бы ему психологически углубить сцены на корабле и тем самым лучше связать их с лагерными? Сомневаюсь. Ведь снятые им сцены из Аушвица раскрыли бессилие нарративных и фабулярных конструкций по отношению к травматическому прошлому и сами по себе были уже отчетливо отмечены стигматами раздвоенного времени. Современная рамка представляется в этом случае просто излишней, поскольку перспектива настоящего времени уже отчетливо присутствует в самом акте реконструкции прошлого. А еще можно добавить, что по своей природе она принадлежит драматургии первичной сцены - поскольку первичная сцена всегда начинает воспроизводиться гораздо позже.
Я хотел бы на минуту - и лишь отчасти - освободить понятие первичной сцены от психоаналитического контекста, придать ей более материальное, историческое и политическое значение. Нет сомнения, первичная сцена для конструкции польской идентичности после войны - это территория лагеря Аушвиц-Биркенау. В течение многих лет тут будет происходить гражданская инициация, основанная на умело срежиссированных механизмах переноса травмы и удовлетворения вуайеристских потребностей, так что таким образом запроектированная инициация находит свое надежное место в самих фундаментах субъектной позиции. Акты политической идентификации происходили тут на глубокой, неосознанной почве. То зрелище насилия, которое переживалось во время посещения лагеря, обладало, таким образом, двойным смыслом: с одной стороны, выходящие за пределы воображения ужасы прошлого, запечатленные на снимках, в фильмах, на картинах, с другой - агрессия предлагаемых дискурсивных стратегий, разжигающих ресентимент (особенно по отношению к Западной Германии) и в то же время сознательно и с полным успехом инсценирующих эффект шока. Последней задаче служили, кроме всего прочего, навсегда запоминаемые всеми посетителями витрины, наполненные человеческими волосами, обувью, чемоданами, очками и другими материальными свидетельствами массового уничтожения.
Случайно ли, что в 1960‐х годах польский театр предпринял, пожалуй, впервые в своей истории, удивительно сходную с этим музейным и идеологическим проектом попытку конструкции потрясения в качестве фундамента, на котором строился его контакт со зрителем? Что важно, предпринял именно в спектаклях, связанных с картинами Катастрофы. Различие, однако, состоит в том, что это потрясение служило не идеологическим дискурсам, как в освенцимском музее, а как раз их деконструкции.
Лагерь Аушвиц-Биркенау выполнял функцию первичной сцены в создании национальной идентичности также потому, что находился в центре международного интереса и как раз в 1960‐е годы в конце концов получил статус всюду в мире идентифицируемого и самого важного символа гитлеровских злодеяний. Годовщины освобождения лагеря всегда притягивали толпы гостей из‐за границы, что польской публике можно было представить как компенсаторный спектакль, говорящий о значении Польши на международной политической арене, а также признать пережитые во время войны страдания польского народа ключевым событием в большом нарративе политических изменений в мире после 1945 года. Тут удавалось воскресить - в шокирующей и непристойной, а значит в сильно действующей на воображение форме - топос национальной Голгофы.
Без массовой, запроектированной с индустриальным размахом процедуры убивания и ликвидации останков функция памяти лагеря Аушвиц утратила бы свою силу вызывать потрясение. Поэтому музейная экспозиция[447], открытая уже в 1955 году, на первое место выдвигала факт массового уничтожения. Блок 4, в который посетители входили после блока 15, был посвящен идеологическим корням нацизма и содержал самые жестокие из всех представленных в экспозиции образы. Хорошо видно, что организаторам не была чужда стратегия первичной сцены. Тут показывали, как происходила селекция на рампе, тут находились фотографии груд нагих трупов, наконец, тут можно было увидеть большой макет, представляющий в разрезе газовую камеру, крематорий и фигурки сгрудившихся людей, ожидающих смерти. Эта часть экспозиции носила название "Истребление миллионов", нигде, однако, нельзя было найти информацию, что так организованному уничтожению в Аушвице подвергались почти исключительно евреи. Несмотря на заблаговременно предпринятые меры предосторожности, экспозиция, однако, заставила проявить бдительность политические власти в Варшаве, опасавшиеся избыточного акцента на "еврейскую тему". Потребовался авторитет Тадеуша Холуя, бывшего узника Аушвица, чтобы проект экспозиции был в конце концов принят к реализации.
Экспозиция находилась в каменных зданиях первого лагеря Аушвиц. Обширная, опустошенная территория лагеря Биркенау была в то время почти недоступна для посетителей. Тут находилась железнодорожная рампа, взорванные здания второго и третьего крематориев, рвы с человеческим пеплом, деревянные, уже заваливающиеся бараки, склады Канады. Отсутствие памятных табличек, ознакомительных подписей и состояние опустелости приводили к тому, что именно эта часть лагеря производила на немногочисленных посетителей самое большое впечатление. Она могла говорить сама за себя, ею не манипулировали идеологически, она не была изолгана.
В "Пассажирке" Мунк оживил пространство лагеря Биркенау, представил самые важные его места, связанные с уничтожением евреев: рампу, газовую камеру, крематорий, склады Канады. Более того, он позаботился о том, чтобы картина была читабельной, позволил идентифицировать жертв массового уничтожения, отчетливо экспонируя звезды Давида на нарукавных повязках или же непосредственно нашитые на одежду. Он сделал читабельным нечто такое, что для посетителя лагеря могло остаться энигматическим. Но по какой-то причине тот опыт Катастрофы, на который так отчетливо указал в кинообразе, он почти полностью исключил из фабулярного и нарративного уровней. Однако даже в сознании обществ Западной Европы и Америки значение Холокоста как исторического события исключительного характера еще только оформлялось. Стоит, однако, подчеркнуть, что Мунк, вступая в пространство бывшего лагеря, произвел акт вымарывания громких идеологических дискурсов, вписанных после войны в это пространство - он заново открыл возможность его интерпретации и понимания[448].
Поставленное Эрвином Аксером в театре "Вспулчесны" в Варшаве "Дознание" Петера Вайса представляет махину Катастрофы с непримиримой конкретностью, согласно собственной внутренней логике, как событие насквозь политическое и универсальное, лишенное любых национальных и партикулярных характеристик. Читаемый на фоне сообщений польской прессы о франкфуртском процессе и публичного возмущения его умеренными приговорами, спектакль Аксера мог бы казаться только оказией поддержать пропагандистскую шумиху (премьера прошла год спустя после окончания процесса). Но в контексте пропагандистских действий, производимых тогда государством вокруг лагеря Аушвиц-Биркенау, текст Вайса должен был прозвучать сильным и чистым тоном.
Одиннадцать песен, которые Аксер отказался называть "песнями", обрисовывают упорядоченную территорию массового уничтожения, порой устроенную подобным же образом, как и освенцимская экспозиция, порой - полностью от нее отличающуюся. В декабре 1964 года Вайс приехал в Освенцим, чтобы посетить территорию бывшего лагеря. Первые образы в его драме (в драме этот эпизод называется "Песнь о рампе") представляют прибытие эшелонов, рампу и селекцию, то есть указывают на тех жертв Аушвица, которые никогда не были зарегистрированы, не имели статуса политических узников и чья смерть не вошла ни в какой героический миф. Дальнейшие песни ("О лагере", "О "качелях"", "О возможности выжить", "Об унтершарфюрере Штарке", "О черной стене", "О феноле") представляют судьбу тех, кто не попадал прямо с рампы в газовые камеры, и, таким образом, реконструируют топографию лагеря, описывают медицинские эксперименты, камеры смерти, инструменты пыток, казни, условия жизни - приблизительно в таком же самом порядке, в каком все это представляла освенцимская экспозиция. Общим для обоих нарративов (в драме Вайса и в музее в Освенциме) является также антикапиталистический мотив, то есть участие больших немецких концернов в деле Катастрофы. Но в пьесе Вайса полностью отсутствует героический мотив, который в драматургии освенцимской экспозиции носил характер мощной кульминации. Блок смерти показывал прежде всего польскую мартирологию, а также международное движение сопротивления, а последняя часть экспозиции представляла освобождение лагеря советскими войсками и новый политический порядок в мире после 1945 года. Драма же Вайса была полностью лишена героических и оптимистических аспектов. Две последние песни, "Песнь о Циклоне Б" и "Песнь о пылающих топках", возвращались к исходному пункту - представляли судьбу тех, кого отправляли на мгновенную гибель.
В "Дознании" слово "еврей" не появляется ни разу. Вайс не хотел свести нацистскую индустрию смерти к "еврейскому вопросу". Он писал политический текст, который метил равным образом как в нацистское прошлое, так и в механизмы современного капиталистического государства, в политическую систему, располагающую инструментами истребления. Он писал свою пьесу против процедурных принципов франкфуртского процесса, перед лицом суда он хотел увидеть не только несколько палачей-садистов, но всю махину с индустриальным размахом организованной смерти. Вайс старается, впрочем, оставить зрителю и читателю следы после своего акта вымарывания. В его драме говорится о Sonderbehandlung, о "бывших соседях", о механизмах нацистской пропаганды, нацеленной прежде всего на одну группу людей.
В реакциях на "Дознание" в режиссуре Эрвина Аксера в варшавском театре "Вспулчесны" можно заметить симптоматичный механизм déjà raconté и déjà entendu[449]. Рецензенты раз за разом констатировали, что вещи, о которых говорит пьеса Вайса, всем хорошо известны. Более того, что представляемая тут история - это собственность поляков, ценный депозит, который нужно защищать и передавать последующим поколениям. Так что писалось, что польский зритель ничего нового из этой пьесы не узнает, что Освенцим для польской публики уже не содержит никаких тайн, что в зрительном зале сидят почти исключительно жертвы нацистов или семьи жертв. Эта позиция, однако, означала нечто прямо противоположное, обнаруживала защитный механизм, указывающий, что история, о которой тут идет речь, никогда не была ни, собственно говоря, рассказана, ни внимательно выслушана. Что она затвердела в схемах, которые защищают от ее травматического воздействия.
Слом эффекта déjà raconté и déjà entendu - уже рассказанного и уже слышанного - происходил благодаря созданной театром картине, обладавшей большой силой воздействия, которая преодолевала состояние мнимого полного самосознания общества и зрительного зала по поводу прошлого. Как раз поэтому спектакль Аксера можно сопоставить с фильмом Мунка: вместе с возвращением к первичной сцене нарратив должен уступить место силе визуальности. Так же вышло и в "Дознании" - процитируем еще раз Ворошильского - "образ расшатал принципы, по которым был написан сценарий".
Эрвин Аксер и сценограф Эва Старовейская выстроили неподвижную, лишенную глубин картину, расположенную на границе просцениума, недалеко от зрительного зала. Три ряда - подымающиеся один над другим - неподвижных человеческих фигур, размещенных фронтально по отношению к зрительному залу. Двадцать восемь актеров. Они могли бы ассоциироваться со снимком со слета одноклассников: почти все тут одного возраста, в любом случае разница не так существенна по отношению к тому факту, что все они принадлежат к поколению людей, которые во время войны были уже взрослыми. Существенно для общего впечатления то, что тут сидят почти исключительно мужчины и что люди, сидящие в двух верхних рядах, почти без исключения - в темных очках. Аксер последовал рекомендации автора не реконструировать на сцене зала судебных заседаний, в то же время он создал образ, который своей простотой и силой разоружал политические намерения Вайса, метя в полуосознанные эмоции. Процитируем фрагменты рецензий. "Неподвижность героев производит сильное впечатление"[450]. "Они сидят при полном свете, лицом к лицу со зрительным залом, и единственное, что их отличает от зрителей, это внутреннее напряжение. В умении выдержать это напряжение, которое действительно не ослабевает ни на момент, заключается сила воздействия спектакля"[451]. Мы имеем дело с невероятно радикальной формой театра, в которой напряжение строится благодаря почти неподвижному образу (Ежи Кениг и Збигнев Рашевский запомнили "Дознание" как самый значительный спектакль Эрвина Аксера). Трудно не вспомнить здесь неподвижные кадры в "Пассажирке", представляющие Лизу и предполагаемую Марту на корабле, застывшими в тот момент, когда они смотрят друг на друга. Идея Витольда Лесевича из снятых Мунком сцен в настоящем времени оставить неподвижные кадры попала в самую суть посттравматического переживания, в котором живым может быть только прошлое. Этим же путем пошел и Аксер. Каждый раунд слушаний начинался обменом взглядами между свидетелем и обвиняемым, который был вынужден в этот момент снять темные очки. И тут взгляд и акт идентификации приводили в движение прошлое. И, так же как в "Пассажирке", в драматургию взглядов включался и взгляд зрителя. Процитируем еще один фрагмент рецензии: "То, как чувствуют ритм режиссер, сценограф и актеры, приводит к тому, что почти незаметные жесты западают в нашу память, как если бы мы их выучили наизусть. Герои становятся чуть ли не нашей собственностью"[452]. Это одна из самых проблематичных фраз, написанных о спектакле, ведь она говорит об интимном инкорпорировании первичной сцены через взгляд зрителя, о парадоксальном действии памяти, не разделяющей персонажей на палачей и жертв, подсудимых и свидетелей. Действие сценического образа приводит к тому, что пропагандистская риторика оказывается разбита, образ втягивает зрителя в состояние некой взаимозависимости, невысказанного, интимного соучастия.
Самую подробную интерпретацию этого монохромного и замороженного сценического образа представил спустя годы Збигнев Рашевский. Смысл, который он в нем прочитал, он назвал просто и по-человечески "тернием". Это терние, как пишет Рашевский, было заключено уже в тексте Вайса, Аксер поместил его также в сценический образ. "Идея поместить на одной трибуне как подсудимых, так и свидетелей, поначалу неожиданная, уже после самых первых сцен раскрывала свой смысл. Трибуна оказывалась просто своего рода продолжением ада, называемого концентрационным лагерем. Только три юриста могли оказаться вне его. Все свидетели без исключения - это бывшие узники, до сегодняшнего дня скованные со своими палачами воспоминанием общего прошлого"[453]. Границы между голосом закона и голосом памяти, прошлым и настоящим, зрительным залом и актерами были в этом спектакле почти невидимыми, и в то же время - по-своему непреодолимыми. Со сцены плыли, упорядоченные в дисциплине невидимого белого стиха, конкретные описания всех лагерных кошмаров - Рашевский осмелился даже написать о чувстве порабощения "страшной красотой".
Как представляется, самый важный опыт зрителей, вынесенный из спектакля Аксера, не мог быть в то время громко и до конца артикулирован - прежде всего по политическим причинам. Воспоминание Рашевского было опубликовано спустя годы в юбилейном альбоме театра "Вспулчесны". В не опубликованной в прессе рецензии Зигмунт Грень писал: "Этот спектакль ускользает от театральных критериев; он и не хорош, и не плох, к нему нельзя применить нормативной системы оценок. Ведь он потрясает"[454]. Замечания Греня, однако, далеко отходят от стереотипных и идеологически правильных наблюдений на тему гитлеровских преступлений. Он также отмечает, что сценический образ является для зрительного зала зеркалом, что в нем может отразиться также сегодняшняя "повсеместно разбавленная действительность". "Внезапно все эти люди, собравшиеся на сцене - на скамье подсудимых и на скамье свидетелей, - приводят нас в замешательство". Образ ослабляет и обезоруживает зрителя. Грень с упором, так же как и Рашевский, вписывает прошлое в настоящее, никому не позволяет от него освободиться, прежде всего ставит под вопрос моральный комфорт зрителей, когда пишет, что Аксер "ни подсудимых, ни свидетелей не противопоставил зрительному залу и не отдалил от него". "Коль скоро перевозка фенола могла бы вменяться в вину, то, может, и в нашей повсеместно разбавленной действительности не все так ясно? Может, каждый из нас прикладывает руку к чьей-то смерти, к преступлению, в то время как осуществляет свою нормальную жизненную функцию, выполняя роль, на первый взгляд столь отдаленную от причинения другим боли и смерти?" Если принять во внимание раздутый тогда вокруг франкфуртского процесса пропагандистский скандал, предположение это было весьма провокационным.
Аксер отчетливо расслышал и экспонировал еще одну вещь в тексте Вайса: призыв мыслить и говорить, призыв интеллектуально проанализировать ту систему, какой был Аушвиц. Даже если, сразу отметим, Петер Вайс, как бы он этого ни хотел и как бы это ни декларировал, не сумел объяснить, на каких политических и юридических основах функционировал лагерь смерти. Силой его драмы оставалась, таким образом, с трудом переносимая зрителем конкретная реконструкция топографии места, рутинных процедур и изнурительного зверства, а также исходящий изнутри пьесы призыв к публике отбросить "возвышенное убеждение, что нам не понять этот лагерный мир". Этот призыв прочитало всего лишь несколько критиков (все остальные предавались пафосу своего возмущения по поводу "невыразимого ужаса" или же обрушивались на "боннских ревизионистов"). Например, Ежи Кениг писал: "Я не сомневаюсь, что ["Дознание"] станет для зрителя великим, поразительным в своем ужасе спектаклем об Освенциме только тогда, когда он посмотрит его без ослепляющего политического фанатизма"[455]. Зигмунт Грень также ставит вопросы о существовании Аушвица в настоящем времени, о его присутствии в актуальном моральном, общественном и политическом порядке; провокационно звучит его вывод: "Жестокость таких спектаклей, как "Дознание", действует отрезвляюще". Эльжбета Жмудзкая поднимала тот же самый мотив: "Существуют общественные и политические механизмы, чьим логическим результатом были лагеря смерти. Удивление и шок не способствуют пониманию действия этих механизмов"[456]. В цитируемых рецензиях мы, таким образом, находим те рефлексы мышления, которые в то же время старалась привить Ханна Арендт, когда писала о процессе Эйхмана и франкфуртском процессе, - мышления, которое могло в то время в Польше проявиться только на обочине официальных дискурсов, например в театральных рецензиях.
Действие спектакля Аксера, так же как и "Пассажирки" Мунка, основывалось на радикальном разыгрывании драматургии взгляда, вовлечении зрителя в визуальный образ, на противостоянии официально формируемой памяти, на помещении зрителя в "слабую" позицию, на вписывании ужасающего прошлого в измерение интимного переживания - которое было ближе чувству стыда, чем возмущения. Трудно было бы удержаться, чтобы не вспомнить тут один из самых замечательных образов, какие создал польский театр, - "Умерший класс" Тадеуша Кантора. Я думаю, что спектакль Эрвина Аксера - забытый предшественник этого образа.
В рецензиях на спектакль Аксера не раз говорится о зрителях, которые уходят до окончания, о невозможности аплодировать после спектакля. "Я не осмелился хлопать после спектакля; онемевший и одеревенелый я вышел на Мокотовскую улицу"[457], - записал Кениг.
Похожие реакции зрителей описывают и рецензии "Пустого поля" в режиссуре Юзефа Шайны. "Занавес падает в тишине. Только через какое-то время начинаются аплодисменты. Они скупы и как бы не смелы. Звучат неуместно. Кажутся эстетической бестактностью, резким звуком, диссонансом"[458].
Опубликованная в 1963 году в журнале "Диалог" пьеса Тадеуша Холуя "Пустое поле"[459] - это несколько завуалированный комментарий к идеологическим процедурам, какими государство окружало бывший лагерь Аушвиц-Биркенау. Действие происходит спустя десять с небольшим лет после войны на территории какого-то небольшого лагеря, директор которого предпринимает меры, чтобы придать ему как можно более сильное идеологическое наполнение, привлечь заграничных туристов. Идет подготовка к очередному политически важному мероприятию. Одним из первых появляется бывший узник, Адась: встревоженный сообщениями о готовящейся перестройке (территорию собираются накрыть каменными плитами), он приезжает в лагерь, чтобы найти сокрытое тут золото. Подобные поиски так же без устали предпринимают окрестные крестьяне, одновременно борясь за возвращение прав на землю, которую у них отобрали гитлеровцы, чтобы построить тут лагерь. Адась вынужден посвятить в свой план бывшего лагерного товарища, Леона, который все послевоенные годы работал и жил на территории лагеря. Когда они раскапывают могилы, Леон смертельно ранит Адася. Попытка убийства (возможно, в порядке самообороны) связана с необъясненным лагерным прошлым обоих мужчин, которые, скорее всего, будучи узниками, выполняли некие функции, ставившие их в привилегированное положение.
В это время территория лагеря преобразуется в огромную съемочную площадку. Снимающийся тут фильм должен звучать позитивно, говорить о воле к выживанию и представлять деятелей движения сопротивления. Снимаются сцены прибытия новых эшелонов, женщин отправляют в газовые камеры. Почти всех, кто находится в этот момент на территории лагеря, привлекают в качестве статистов. Поэтому они появляются в лагерных лохмотьях или же в эсэсовской униформе. Обнаженные статистки вызывают сексуальное волнение среди мужской части съемочной группы. Холуй собирает и нагромождает множество мотивов, и, хотя пьеса написана в реалистической манере, она может производить впечатление кошмарного гротеска, в котором границы между прошлым и настоящим оказываются весьма шаткими (например, Директора называют Комендантом).
Атмосфера фамильярного обращения с ужасами прошлого и постоянное переплетение настоящего времени с прошлым и сегодня производят сильное впечатление. В пьесе Холуя ужас лагерей смерти принадлежит уже исключительно "свойскому" пространству польской истории; это уже не ад, а "адок" из рассказов сослуживцев. Тут происходит своеобразная "миниатюризация" и провинциализация Аушвица. В "Пустом поле" Аушвиц - это уже исключительно Освенцим.
Шайна оставил из текста Холуя лишь обрывки, вокруг которых привел в движение, наслоил стихию визуальных образов, навязчивых и чувственных, ужасающих и комичных. Немногие из рецензентов пожелали при этом заметить, до какой степени представляемая Шайной материя памяти имела гротескный и непристойный характер. Некоторые образы, однако, были замечены всеми рецензентами. Бегают по кругу узники, с ужасающим шумом катя перед собой железные тачки. Женщины с лысыми черепами и в трико, обозначающих их обнаженные тела, спускаются в газовую камеру. В самых неожиданных моментах на сцене появляется эсэсовец, тем самым производя почти что юмористический эффект. Политический горизонт пьесы Холуя был очень ограничен, фантазматический же эксцесс спектакля Шайны, казалось, нельзя было сдержать ничем. Шайна создал образы, которые вышли из-под контроля, - образы, обладающие яркой материальностью и усиленным аффективным характером. Образы по-своему "красивые", как красивы были образы Аушвица в фильме Мунка. Он намеренно вызывал у зрителя ощущение дезориентации: зритель не поспевал за чередой сцен, был не в состоянии вовремя их интерпретировать, мог только либо защищаться от них, либо становиться их жертвой. Разрушение нарратива и высвобожденный Шайной хаос образов атаковали попытки унифицировать память об Аушвице, вписать ее в одну-единственную идеологическую систему. Перед каждым действием Шайна использовал фрагменты документальных фильмов; он запроектировал занавес, сложенный из увеличенных фотографий политических узников, обращался к образам рабского труда и массового уничтожения. Через это он передавал существенную правду о многообразии опыта, связанного с Аушвицем - концентрационным лагерем, лагерем политических узников и лагерем смерти. Эта дифференциация, не надо забывать, составляла в то время жгучий политический вопрос.
Самым важным драматургическим шагом Шайны было радикальное нарушение временны́х отношений, полное слияние времени настоящего и времени прошедшего, реального и театрального. Как исходный пункт для того, чтобы переконструировать пьесу Холуя, Шайна использовал мотив съемки фильма. Именно в сценах, представляющих работу съемочной группы, автор драмы пустил в ход кошмарную двузначность языка. Так что о газе, стрижке волос, подготовке газовой камеры тут говорится в модальности определенной перформативности - и в настоящем времени. Здесь не делается разницы между доступным для реконструкции реальным событием и собственно реконструкцией, которая определяется потребностями фильма. Шайна уловил этот эффект и построил на нем свою постановку, заодно дописывая гротескный комментарий к "Пассажирке" и действиям съемочной группы Мунка на территории лагеря (рецензенты находили в спектакле Шайны отсылки к фильму Мунка).
Шайна перекроил пьесу Холуя, полностью нарушил ее нарратив, убрал упорядочивающие ее ориентационные пункты. Холуй иронично высказался по поводу процедур культурной памяти (таких, как съемки фильма, проектирование памятника, создание архивов), указывая, из насколько нечистых побуждений они могут проистекать и насколько они ущербны и даже лживы по отношению к памяти о тех, кто прошел через концентрационные лагеря. Шайна показал, как из конфликтующих систем памяти рождается кошмарный образ прошлого, которое уже не вмещается ни в какую символическую систему - не является ни воспоминанием свидетеля, ни артефактом культуры, ни художественным вымыслом. Большинство рецензентов заметило, что Шайна стремился к созданию монолитного ви́дения; не было, однако, ясно, в какой системе надо это ви́дение интерпретировать. Максимум появлялись предложения общего плана интерпретировать его как кошмарный сон. Шайна, в сущности, диагностировал, руководствуясь исключительной художественной интуицией, крах процедур символизации и мемориализации на территории посттравматической культуры, в которой полностью нарушен естественный ритм перехода от живой памяти к памяти культурной. Одновременно с вымиранием свидетелей определенных событий индивидуальная память, насыщающая социальное пространство образами прошлого, заменяется объектами и институтами культуры. В случае травматических событий этот процесс оказывается полностью расшатан, поскольку тогда мы имеем дело как с преждевременными формами культурной мемориализации, так и с запаздывающими на целые десятилетия актами обнаружения индивидуальной памяти. Так что мы опять оказываемся в зоне первичной сцены и связанных с ней нарушений времени и символических систем. В отношении Аушвица и польской памяти о Катастрофе это породило монструозные деформации в коллективном сознании. Удачнее всего уловила этот мотив в спектакле Шайны Ирена Болтуч, анализируя образ, созданный в последнем акте: "В поставленные стоймя тачки втыкают флажки разных государств, покрывают их венками и лентами. Так возникает трагический и шутовской, отталкивающий и в то же время прекрасный памятник"[460].
Только на театральной сцене такой памятник вообще мог возникнуть. С начала 1950‐х годов шла дискуссия о памятнике, который должен быть установлен на территории лагеря Биркенау. Было объявлено два конкурса (один среди польских художников, другой международный); ни по одному из них не вынесли решения. Возникли два временных монумента, в ожидании настоящего, окончательного. Кризис вокруг памятника - его характера и содержания - длился более десяти лет. С самого начала было известно, что окончательный проект должен будет утвердить как Международный освенцимский комитет, так и польские политические власти. В официальных рекомендациях Международного освенцимского комитета, касающихся идеи будущего памятника, на первый план выходят две темы - мученичества и сопротивления, и таким образом - две традиционные фигуры, связанные с искусством памятника - мученика и борца. Что также важно, памятник предполагалось разместить между крематориями, на оси, продолжающей железнодорожную рампу. Нет сомнения, что это была попытка присвоения пространства уничтожения евреев для политических и идеологических целей. Поэтому в том проекте, который в конце концов был реализован, на табличках - на многих языках мира - говорится в целом о смерти миллионов "людей", "мужчин, женщин и детей". Несмотря на все усилия, Роберт Вайтц, президент Международного освенцимского комитета, не смог добиться, чтобы надписи на памятнике говорили впрямую об уничтожении евреев. Более того, незадолго перед открытием центральный объект монумента был заменен. Вместо трех абстрактно обрисованных фигур разного размера (что могло бы намекать на детей или семью, а тем самым указывать на еврейские жертвы Аушвица, поскольку только евреи и рома гибли тут целыми семьями) появился обелиск с размещенным в центре треугольником, означающим политических узников.
Тем временем совершенно иначе смысл будущего памятника интерпретировал Генри Мур, выдающийся скульптор, возглавлявший международное жюри. Он считал, что это должен быть памятник "преступлению и уродству, убийству и ужасу"[461]. Мур выражал убеждение, что такого рода монумент или невозможно спроектировать, или что он требует руки гения.
Шайна, таким образом, позволил себе смелый акт пародии, метя в политически запрограммированные акты коммеморации. Он воспользовался эффектом неуместности, гротеска и, собственно говоря, уродства. Он сделал не столько памятник, сколько метапамятник - комментарий к самой идее памятника. В центре его критического акта встали два вопроса: героичной монументализации "преступления и уродства", а также эмпатии как основы для восприятия визуального и пространственного месседжа. Большинство проектов, присланных на международный конкурс, предполагало, что посетители перемещаются по "оси Катастрофы", проходят через ворота и железнодорожную рампу до крематориев - то есть предполагало перспективу жертв, участие в спектакле вчувствования в их переживания. Протестом против такого рода злоупотреблений стала "Пассажирка", в которой, как мы помним, зритель был вынужден принять за собственный - взгляд Лизы, эсэсовки. Произвести отождествление себя с жертвами не позволял зрителям также Эрвин Аксер. Создавая сценический образ, который ослаблял схемы реагирования на заученные истины о прошлом, Шайна, в свою очередь, дезориентировал зрителей, которые терялись между реальностью и ее гротескно заостренными репликами. Вспомним еще, что премьера "Пустого поля" состоялась за два года до открытия памятника в Бжезинке в 1967 году.
Спектакли Шайны и Аксера создавались во время громких процессов гитлеровских преступников, а также во время идеологического переконструирования материальных останков по "первичной сцене", то есть лагеря Аушвиц-Биркенау. Они, таким образом, создавались под мощным политическим и идеологическим прессингом, и в то же время им приходилось считаться с нарастающей волной живой и индивидуальной памяти, разбуженной этими фактами. Как Аксер, так и Шайна выработали инструментарий критического анализа, демонтируя немало правил конструирования спектакля, а тем самым, что я старался доказать, также нарушая привычные отношения между сценой и зрительным залом.
Следует затронуть еще один вопрос. Оба спектакля поддерживали состояние официального молчания об истреблении евреев: тем самым, желая этого или нет, они вписывались в идеологический горизонт того времени. Я предпочел бы, однако, не делать слишком поспешных выводов и не выдвигать предположений о пропагандистской ангажированности обоих художников - это было бы несправедливо и абсурдно. Тем не менее эти спектакли вписывались в характерный для 1960‐х годов универсалистский дискурс о Катастрофе, в котором речь шла о геноциде, а не об истреблении европейских евреев.
На эту проблему указала Ханна Арендт, подытоживая книгу об Эйхмане, которого судили за преступления против еврейского народа. Арендт считала, что решение судить Эйхмана за преступления против еврейского народа, не упоминая категории преступлений против человечности, составляло один из самых слабых моментов иерусалимского процесса. "Никто из участников, - писала она, - так до конца и не понял всего ужаса Освенцима, который по сравнению со злодействами прошлого имеет совершенно иную природу, потому что он предстал перед обвинением и судьями не более чем большим чудовищным погромом из еврейской истории"[462]. Она старалась отделить историческую реальность факта уничтожения евреев от сути события, каковой считала именно преступление против человечности. Идея справедливости - доказывала она - основывается на осуждении не конкретного акта насилия, а акта нарушения "порядка человеческого мира". Она считала, что процесс Эйхмана должен навсегда остаться прецедентом, позволяющим преступление против человечности поместить в международный кодекс законов (чем пренебрегли также во время процесса в Нюрнберге), поскольку истребление евреев создало реальную возможность геноцида в будущем. Этот аспект предупреждения перед будущим был прочитан критикой как в спектакле Аксера, так и в спектакле Шайны. Принятие универсалистской перспективы в обоих спектаклях наверняка проистекало из опасений, подобных тем, какие выразила Ханна Арендт.
Вернемся же под конец к процитированному в самом начале Бодрийяру и его пессимистическим выводам, связанным с тщетными и неизбежными попытками реконструировать первичную сцену. Художники, о которых я писал, старались сохранить более скромную перспективу. Отреагировать на нарушения и изолганность общественных драм (таких, как шумные процессы или конструкция сцены памяти на территории лагеря Аушвиц), разыгрывающихся в 1960‐х годах в связи с обнаруживающейся тогда правдой о Катастрофе.
Театр по ту сторону принципа удовольствия
Что мы видим? Вокруг центрального поля игры публика размещена на стульях свободно, в определенной степени случайно; таким образом создается впечатление, что это размещение - всего лишь импровизационный набросок, который ничего не навязывает, оставляет зрителям свободу реакции. Ничто не предвещает, что взаимные отношения между зрителями и актерами будут опираться скорее на механизмы насилия, нежели свободного потока впечатлений и импульсов. Вход актеров в это пространство в начале спектакля - сильный, выразительный, деловой, замкнутый в мощную и закрытую форму. Их движения не имеют ничего общего с повседневным поведением. Не из повседневности и костюмы (продырявленные туники из грубой ткани, кожаные ботинки на деревянных подошвах, одинаковые береты), и манера речи.
Бросается в глаза прежде всего избыток энергии, деформирующий каждое телесное и вокальное действие, искривляющий их до карикатурности. Мы ведь видим карикатуры людей: крикливые и несуразные в своих действиях - то слишком быстрые, то слишком медленные. Смысл произносимых ими слов, кажется, до них не доходит: пропадает в лихорадочных и поспешных пассажах. Исключение составляют некоторые саркастические фразы, которые вылезают из этого потока пустой речи, атакуют даже слишком напрямую. Остается впечатление, что только желание выразить издевку может хоть как-то заново укоренить речь в действительности.
Актеры действуют как коллективный организм, производят совместные действия. Переносят металлические трубы и тачки, все время переорганизовывают пространство, в котором находятся. Но их жесты столь же лишены внутреннего целеполагания, как и их речь. Благодаря чему возникает двойственное впечатление: хорошо организованного коллектива и в то же время сообщества изолированных друг от друга индивидуумов, которые лишены символического пространства обмена, негоциаций, связи. Эта реальность ритмически упорядочена, энергетически сконденсирована, но в то же время непонятным образом разбита, нарушена, внутренне дефектна. Она ущербна тем, что слишком монолитна, внутренне заблокирована.
В "Акрополе" Ежи Гротовского оказались сопряжены в одно вибрирующее, музыкально-пластическое целое исторические картины Катастрофы и поэтический текст Станислава Выспянского. В целое столь неразрывное, беспрекословное, эстетически замкнутое, строго упорядоченное, что спектакль, в принципе, невозможно обдумать, он противится рациональной рефлексии, требует только одного: потрясения - допуская еще максимум реакцию отвержения, отказ в этом участвовать. Но и это, добавлю, на навязанных создателями спектакля условиях. За этой стратегией эмоционального потрясения стояла в театре Гротовского очень точная режиссура.
А то, что вызвать такие реакции входило в намерения создателей спектакля, подтверждает тогдашний ассистент Гротовского, Эудженио Барба, в работе "Психодинамический театр"[463], законченной несколько месяцев спустя после премьеры "Акрополя" и без сомнения подводящей итог опыту, полученному во время работы над ним. Барба подвергает детальному анализу финальную сцену спектакля, обращая внимание на использованный Гротовским музыкальный мотив колядки "Lulajże, Jezuniu" ("Баю-бай, малютка Иисус"), накладывающийся на образ воскресающего Христа. Колядка должна была привести в действие определенный круг ассоциаций: детство, семейная гармония Сочельника, детское ощущение защищенности, забота любимых людей. Но между текстом и сценическим действием, между процитированным музыкальным мотивом и его актерским исполнением рождалась "чудовищная антиномия"[464]. В результате зритель был поражен там, где "он более всего психически чувствовал себя в безопасности", что должно было, как честно объяснял Барба, вызывать "ощущение травмы". Почему, однако, Гротовский хотел с помощью столь утонченных художественных средств и сложного монтажа разнообразного материала вызвать ощущение травмы, к тому же прибегая к картинам лагерных ужасов? Картинам, чье значение для коллективного сознания все еще оставалось неясным, но которые действовали с неумолимой непосредственностью аффекта.
Может, стоило бы этот музыкальный космос насилия и гнета, уже столь бесповоротно и эмблематично вписанный в историю польского театра, вскрыть вдоль линии режиссерского монтажа, дифференцируя точки зрения и возвращая им историческую конкретику. Что представляет собой непростую задачу, поскольку в игру тут входят проблемы, связанные с памятью, коллективным сознанием, неумолимо появляются вопросы о том, каков был горизонт конкретного опыта создателей спектакля и публики. Уже по своему определению такая попытка может оказаться методологически рискованной, а по причине своей запоздалости - и вовсе невозможной.
Идея Вавель[465] заменить Аушвицем, по моему мнению, значительно переросла те намерения, которые были артикулированы в тексте Людвика Фляшена[466]. Ведь речь шла не только о том, чтобы поставить под вопрос те или иные содержащиеся в тексте смыслы и заново утвердить те мифы, к которым обратился Выспянский. Достаточно вспомнить, что уже в то время концлагерь в Освенциме посещали бóльшие, чем Вавель, толпы туристов, что он стал объектом идеологических манипуляций и даже, без преувеличения, - главным предметом идеологической заботы государства[467]. С одной стороны, его задачей было усилить национальную солидарность благодаря этой отсылке к ни с чем не сравнимому массовому преступлению и жертвенному мифу: указ от 2 июля 1947 года, учреждающий музей в Освенциме, говорит об "увековечивании памяти о муке Польского Народа и других Народов". С другой стороны, он стал служить неизменным аргументом в политических вопросах - таких, как, например, нерушимость новой западной границы государства. А к тому же с 1947 до 1962 года, т. е. до года премьеры "Акрополя" в "Театре 13 рядов", идеологическая стратегия по отношению к концлагерям в Освенциме и Бжезинке несколько раз менялась. На торжественной церемонии учреждения музея в 1947 году доминировала национальная символика, которая в последующие годы сильно ретушировалась: в первой половине пятидесятых годов концлагерь стал местом, где велась типичная для холодной войны пропаганда, сценой международных антифашистских манифестаций; тут среди прочего проходили демонстрации против войны в Корее и империалистической политики Соединенных Штатов. На устроенной в 1950 году выставке можно было увидеть рядом с документами, касающимися непосредственно лагеря, фотографии из нью-йоркских трущоб и карикатуры на американских солдат. В 1955 году, на волне оттепели, в Освенцим возвратилась национальная символика: во время большой манифестации на полях Бжезинки Юзеф Цыранкевич говорил о "национальном интересе поляков" и "единстве нации". В музее была открыта новая экспозиция, которая по-другому выстраивала международную символику Освенцима: подчеркивалась государственная, а не этническая принадлежность жертв (здесь были представлены флаги двадцати четырех государств). Был также открыт памятник в Бжезинке, главным символом которого стал треугольник, который носили политические заключенные. Концлагерь в Освенциме становится таким образом пространством культурного и политического палимпсеста: сюда все время вписывается новое содержание, а что-то другое вымарывается или же маргинализируется.
Ни с чем не сравнимым свидетельством того, как лагерь-музей воспринимался в обществе, является написанный в 1959 году рассказ Тадеуша Ружевича "Экскурсия в музей". Этот почти репортажный рассказ также, в сущности, является палимпсестом. Ружевич отчетливо ссылается на рассказы Боровского. Уже первые предложения, на первый взгляд звучащие совсем невинно, скрывают в себе двойственность. Конкретика в описании того, как посетители идут по направлению к лагерю от железнодорожного вокзала, моментально вызывает в памяти картину потока людей, плывущего от железнодорожной рампы, - так хорошо известного по прозе Боровского. Ружевич пишет столь же предметно, как Боровский, и оставляет читателей в похожем состоянии ужаса и тошноты. Место массовой смерти и муки в версии Ружевича становится чем-то вроде национального peepshow. Тянущиеся по лагерю группы экскурсантов ищут сильных впечатлений. Нетерпеливо спрашивают, "где эти волосы", настраивают друг друга на просмотр фильма, толпятся перед кинозалом, произносят условные и сентиментальные слова сочувствия, предстают живым примером эффективности государственной пропаганды ("вспомните коварство и злобу крестоносцев, которых так ярко и талантливо изобразил Сенкевич в "Крестоносцах""). Визит в музей ничему не может научить, несмотря на лучшие намерения экскурсовода: "Факты, цифры - килограммы одежды, женских волос, тысячи кисточек для бритья, зубных щеток и мисок, миллионы сожженных тел; все это он перемежает замечаниями морально-этического и философского характера, афоризмами собственного сочинения, цитатами из литературы и так далее"[468]. Ружевичу удается уловить факты общественной жизни на самом элементарном уровне, в самой отъявленной их неприглядности.
Выспянский, когда писал "Акрополь", так или иначе комментировал факт своеобразной профанации Вавеля, приведенного в негодность благодаря многолетнему пребыванию там австрийских войск, - но также комментировал и разнообразные концепции его реставрации. В широкой дискуссии, которая шла на эту тему в то время, Вавель, его тогдашнее состояние и то, как он будет выглядеть в будущем, становился символом национального самосознания и пространством для идеологических проектов. Выспянский в "Акрополе" включился в эти дебаты совершенно неожиданным образом, ставя под вопрос немало шаблонных подходов. Две вещи поражают больше всего[469]. Во-первых: отсутствие отсылок к национальной символике и столь сильной ее репрезентации в пространстве вавельского собора или даже - смелая атака на нее (достаточно вспомнить жест уничтожения серебряного саркофага св. Станислава), во-вторых: героями драмы становятся объекты, которые довольно слабо ассоциируются c вавельским собором, которые были оттуда убраны или которым угрожало быть оттуда убранными. Само собой напрашивается мысль, что спустя более чем полвека Гротовский повторит жест Выспянского, вступив в конфликт с коллективной памятью и ее идеологической обусловленностью.
Начнем с того, что Гротовский задействует в спектакле фигуру узника-"мусульманина", доходяги - существа, стоящего в самом низу лагерной иерархии, исключенного уже из числа живых, являющегося объектом общего презрения, как со стороны других узников, так и лагерных чиновников. Фигура "мусульманина" в то же время обозначает ту границу, на которой нарушается возможность свидетельствования, границу речи и сознания. Это кто-то, на кого нельзя смотреть, кто пробуждает больший ужас, чем труп, и кого наша память, как пишет Джорджо Агамбен, не в состоянии похоронить[470]. Но не в состоянии и присвоить. "Это был бродячий труп, пучок агонизирующих физиологических функций. Его, как это ни тягостно, придется исключить из нашего рассмотрения"[471], - писал Жан Амери. Похожим образом должны были поступить авторы первого психиатрического отчета, касающегося жизни в лагере и опубликованного в 1961 году, за год до премьеры "Акрополя", в журнале "Пшеглёнд лекарски". Фигура "мусульманина" и его невысказанный опыт радикально отличаются от образа героического узника, конспиратора и бойца, а ведь именно такой образ с большой последовательностью создавался в Польше все первое послевоенное десятилетие. Так говорила об этом Ванда Якубовская, режиссер "Последнего этапа": "Лагерная действительность - это человеческие скелеты, горы трупов, вши, крысы и разнообразные внешне отвратительные болезни. Покажи ее на экране, эта действительность, без сомнения, ужаснула бы, но одновременно вызвала бы и отвращение"[472]. По определению самой Якубовской, она выбрала "скорее ту среду, которая боролась, чем ту, которая страдала"[473]. Героический мотив также подчеркивался как в рамках тогдашней музейной экспозиции в Освенциме, так и в политических высказываниях. Вспомним и о треугольнике политических узников на памятнике в Бжезинке. Подобным образом обстоит дело и с Памятником Варшавского гетто (1948): спереди мы видим массивные и героические силуэты бойцов, а рельеф, представляющий толпу, идущую на гибель (такой картиной заканчивает спектакль Гротовский), находится сзади и виден только с боковой улицы[474].
Стоит, однако, добавить, что этот идеологический проект исключительно хорошо вписывался в рамки общественных настроений и ожиданий. В 1961 году появляется первый, уже упомянутый мной освенцимский номер краковского журнала "Пшеглёнд лекарски". Эта инициатива краковских врачей ломает уже годами устоявшееся табу, связанное с картинами, которые Ванда Якубовская назвала "лагерными ужасами". В предисловии Юзеф Богуш, один из инициаторов издания освенцимских номеров, пишет: "Когда в первые послевоенные годы появилась многочисленная лагерная литература, не все мы могли тогда точно понять и переварить"[475]. Он также пишет, что быстро появились такие высказывания: "Довольно этих кошмаров". Поэтому через пятнадцать лет после окончания войны во время конференции, организованной Краковским отделом Польского медицинского общества "зал заседаний, как замечает свидетель этих событий, - был заполнен до краев. Атмосфера сосредоточенная и напряженная, впечатление поразительное"[476]. В 1961 году (все это происходит перед самой премьерой "Акрополя") на страницах журнала "Вспулчесность" появляется статья Богдана Войдовского о Тадеуше Боровском[477]. Войдовский выражает негодование по поводу попыток маргинализировать творчество Боровского в общественном сознании. Его освенцимские рассказы все еще остаются тем исходным пунктом, с которого, как подчеркивает Войдовский, надо "начать работу".
Гротовский в "Акрополе" не только задействует фигуру "мусульманина", но вместе с ней - также пространство, охваченное сильным табу. Которое поражает не только пропагандистские проекты государственных властей, не только сформированные культурой образы, но также и фундамент сложившегося уже во время оккупации (то есть еще вне действия послевоенной идеологии) национального мифа, представляющего концентрационный лагерь в Освенциме как место мук и героизма польского общества. И более того: разнообразные метафизические концепции и религиозные модели, опирающиеся на упорядоченную, стабильную и иерархическую символику жизни и смерти.
Гротовский не только ставил под сомнение хорошо усвоенные стереотипы. Желая вызвать в зрителе то самое "травматическое чувство", о котором писал Эудженио Барба, он прежде всего менял самую модальность механизмов памяти, вписывая в них опыт травмы как чего-то безоговорочно актуального, касающегося не только непосредственных свидетелей и участников давних событий. В пух и прах были разбиты обыденные эмоциональные реакции: простиравшиеся от сентиментальности до сочувствия, равнодушия и поиска сильных впечатлений, что так безжалостно показал в "Экскурсии в музей" Тадеуш Ружевич. Если уместно было бы привлечь в этом случае категорию катарсиса, следует ее применить прежде всего к области памяти: невозможным образом деформированной, замусоренной, банализированной и подвергнутой идеологическому нажиму. Это она должна была пройти через очищение.
"Акрополь" Гротовского отсылает также к самому больному и в публичной жизни сознательно затемняемому, особенно после 1956 года, вопросу, каким было истребление евреев. Трудно было бы реконструировать то, как смотрело на этот вопрос общество тогда, когда велась работа над этим спектаклем. С одной стороны, эта тема открыто поднималась в школьных учебниках (что изменилось только после 1968 года), с другой стороны, факты, связанные с Катастрофой, не занимали стабильного места в общественном сознании - ими или идеологически злоупотребляли, или же их замалчивали. Много говорит в этом смысле как раз история музея в Освенциме. Манипуляции тут подвергалось практически все: символика, цифры, факты. Музей был учрежден, как мы помним, чтобы увековечить "муку Польского Народа и других Народов". Жертвы Холокоста фигурировали или как "польские граждане еврейского происхождения", увеличивая таким образом число польских жертв Второй мировой войны, или же упоминались в длинном списке "других Народов", а тут, в результате применения правила алфавитного порядка, оказывались на последнем месте[478]. Новая выставка, открытая в 1955 году, уже не включала, например, карты депортации евреев со всей Европы. Путеводитель по музею, изданный в 1960 году, также очень лаконично упоминал о Катастрофе. Усиливающаяся же c начала шестидесятых годов универсалистская символика "геноцида" без вникания в национальные и этнические тонкости - говорилось скорее о "людях", "массах" и "миллионах" - способствовала дальнейшему исключению этого вопроса из коллективного сознания. В это время - о чем тоже следует помнить - лишь немногие экскурсии доходят до железнодорожной рампы и руин взорванных крематориев в Бжезинке - мест, сильнее всего связанных как раз с Endlösung. Подобным образом стиранию подвергается существование в комплексе Аушвиц-Биркенау лагеря смерти, целью которого было массовое уничтожение евреев. В шестидесятых годах, таким образом, в Польше окончательно утверждается универсалистская и национальная символика лагеря в Освенциме-Бжезинке, а чтобы это место еще сильнее связать с национальными мифами, последовательно употребляется именно польское название, а не немецкое: "Аушвиц-Биркенау".
Гротовский в "Акрополе" очень отчетливо ссылается на универсальную символику концентрационного лагеря, хотя бы тем, что выделяет и акцентирует фразу "кладбище племен", но последовательно проходит мимо символики национальной. Нужно признать, что драма Выспянского исключительно хорошо служит ему в этой стратегии; она также позволяет коснуться тем, которые с таким трудом усваиваются общественным сознанием.
Гротовский производит одно - и очень принципиальное - драматургическое изменение: библейский мотив Иакова, еврейского патриарха, он перемещает на первый план, меняя последовательность второго и третьего актов (между прочим, интересно, что этот столь выразительный драматургический жест Гротовского был оставлен критикой без внимания). Иакова играет Зигмунт Молик, который ранее произносит слова пролога, появляется как узник, играющий на скрипке, а потом выступает как Приам и Арфист; что важно - всегда в роли лидера и вождя лагерного сообщества. Фигура лагерного скрипача кажется уже почти эмблематической фигурой еврейского узника, на какое-то время избежавшего гибели. Также немаловажен и музыкальный мотив, который почти как акустическая пытка проникает на каждом шагу в звуковую палитру спектакля. Это Tango milonga - получивший международную известность шлягер, созданный дуэтом польских евреев - Ежи Петербурского и Анджея Власта - и в то же время бывший тем музыкальным мотивом, который играли на рампе во время селекции и который позднее стал чуть ли не образцовым символом того постлагерного симптома, который назвали "ненавистью к музыке"[479]. Роли Иакова и Арфиста в исполнении Зигмунта Молика задействуют диаметрально противоположные актерские средства, сильные звуковые контрасты, внезапные смены голосовых резонаторов, полные драматизма вокальные взрывы и в своей динамике и фактуре приближаются к тому, что в театре Гротовского получит название "целостного акта". В монологах Молика, особенно когда он произносил реплики Иакова и Арфиста, появлялись мелодические мотивы, происходящие из иудаистской литургии и опирающиеся на пентатонику[480]. Для логики персонажа, которого играл Молик, изменение очередности актов имеет фундаментальное значение. Иаков, который получил благословение для себя и для своего рода, становится Приамом, оплакивающим гибель своего народа. Подобно тому как его мать Ребекка, которую играла Рена Мирецкая, становится Кассандрой. В англоязычной версии программы к последней версии "Акрополя" (1967) эти два персонажа в списке действующих лиц и исполнителей выйдут на первый план, приоткрывая тем самым драматургическую конструкцию спектакля. К тому же фигура Иакова-Приама станет тогда напрямую названа "вождем гибнущего племени"[481]. Стоит еще подчеркнуть, что последняя сцена спектакля, представляющая собой шествие к газовой камере, начиналась сценой еврейского ритуального голошения, которое переходило в монотонные пожелания друг другу, произносимые с характерным еврейским акцентом.
Поразительно, как Гротовский перехватывает художественную стратегию Выспянского: тот, формируя свое ви́дение вавельского собора, часто прибегает к произведениям, которые хотели исключить из этого символического пространства национальной памяти. Гротовский предпринимает похожие действия. Тема истребления евреев, даже если не артикулируется в спектакле впрямую, сильно укоренена в самой его материи: на музыкальном, визуальном, драматургическом уровнях[482]. И что, пожалуй, самое важное, она получает в спектакле то же самое место, которое в то время занимает в социальном пространстве: принадлежит подсознательному спектакля, кажется почти вездесущей и в то же время лишенной возможности артикуляции. Тем более что появляющиеся в музыке спектакля аллюзии польских песен - религиозных, пассийных и рождественских - публике в целом было гораздо легче расшифровать. Что приводило к монотематическим интерпретациям в духе Христовой жертвы - мотива, который можно было обнаружить чуть ли не в каждом спектакле Гротовского. Но ведь нельзя не заметить, что фигуру Иакова, как ее играл Зигмунт Молик, невозможно втиснуть в эту парадигму. Более того, Иаков находится на противоположном полюсе от жертвенного мифа: этот сильный, коренастый мужчина репрезентирует инстинкт жизни, выживания, даже если ради этого надо совершить обман, согласиться на злое дело. Самоидентификация Иакова с фигурой палача, которая присутствует уже в тексте Выспянского, в спектакле Гротовского получает шокирующее выражение. Иаков убивает Лабана, наступая ему на горло, как поступали с узниками, которые ослабевали во время работы. А сцена борьбы с Ангелом напоминает лагерную сцену перетаскивания на плечах тачек с умирающим узником. Иаков может ассоциироваться с сильными евреями из зондеркоманды, которые работали и жили в самом сердце машины смерти - как Абрамка в рассказе Тадеуша Боровского, тоже носящий имя библейского патриарха[483].
Гротовский в "Акрополе" ссылался на очень недавний исторический опыт, который пытались вытеснить и одновременно подвергнуть идеологической манипуляции. Это с совершенством скомпонованное и эстетически конденсированное театральное произведение находилось в самом центре неразрешенных вопросов, которые снова и снова искали средства и способы выражения. И, как я предполагаю, то, как зрители реагировали на "Акрополь" в течение тех лет, пока он игрался, должно было проходить через ряд неуловимых для нас сейчас изменений, которые зависели как от индивидуальной впечатлительности, так и от актуального горизонта социального опыта.
Попробуем обрисовать первые выводы. Спектакль "Акрополь" использует самые шокирующие и самым разным образом табуизированные или же идеологизированные образы смерти и уничтожения, но помещает их в пространство жизни. Я хотел бы, однако, освободить эту мысль от гуманистического и религиозного оптимизма; хотел бы насытить ее столь характерным для работы Гротовского ощущением неуместности и перехода некой границы.
Я еще раз хотел бы отослать к освенцимским номерам журнала "Пшеглёнд лекарски". Десятилетние исследования явлений постлагерной травмы подытоживал Антоний Кемпинский в 1970 году в статье "Синдром концлагеря"[484]. Кемпинский, говоря о своих пациентах и собеседниках, подчеркивал, что во время разговора о лагере они вели себя странным, неожиданным образом, который способен был озадачить: "они оживляются, их глаза блестят, они становятся как бы моложе на то немалое количество лет, которое отделяет их от лагеря, все вдруг становится снова свежо и живо [...]"[485]. Именно этот фрагмент я хотел бы применить как к тому, что мы видим у Выспянского, представляющего в первом акте "Акрополя" оживающие каменные фигуры, так и к экспрессии актеров Гротовского, к ее интенсивности, которая пробивается даже через застывшие маски лагерных "мусульман". Что на самом деле в свете процитированного фрагмента означает мотив воскресения, оживления прошлого? Как его можно было бы вписать хоть в какую-то устоявшуюся в культуре символическую систему?
Кемпинский объясняет, что для узников лагеря, избежавших гибели, жизнь в обычных, повседневных и рутинных социальных ситуациях была тяжела, поскольку часто они ощущали ее как лживую и обманчивую. "В обыкновенных условиях жизни контакты с людьми становятся более или менее банальными, человек скорее лишь соприкасается с людьми, чем на самом деле с ними сосуществует, маска форм поведения защищает от вхождения в сферу интимности другого человека"[486]. Эти люди, как утверждает Кемпинский, узнали, что из себя представляет человек, поэтому испытывают неприязнь к видимостям и маскам. Они сильно ощущают свою инаковость, хорошо чувствуют себя в обществе людей, с которыми их объединяют схожие переживания, или же в разговоре с психиатром, который в их глазах представляется человеком, ратующим за то, чтобы срывать маски. Пытаясь объяснить феномен инаковости этих людей, Кемпинский перечисляет три самых важных момента их внутреннего опыта. Во-первых: амплитуда переживаний. Поскольку столь же сильным шоком было пройти в лагере через крайнюю жестокость, как и встретить там человека, который бескорыстно выказывал готовность помочь. Во-вторых: экстремальное переживание своей собственной психофизической интегральности в условиях лагерной жизни. В обыденных устоявшихся социальных ситуациях взрослый человек имеет склонность отделять soma от psyche. В этом смысле лагерный опыт можно сравнить, как пишет Кемпинский, с психоаналитическим диагнозом регресса к первым годам жизни, когда тело ребенка - это центр почти всей психической жизни. Наконец, в-третьих: аутизм как попытка установить некий внутренний пункт, который мобилизовал бы силы выживания и позволял бы отрицать механизмы, которыми управляется внешняя реальность.
Не на том ли покоятся и основания антропологии Гротовского? Предлагаю заглянуть в театральный манифест создателя Театра-Лаборатории: "В этом единоборстве с правдой о самом себе, с преодолением, со срыванием с себя житейской маски театр в своей осязаемости, телесности, почти физиологичности давно стал для меня местом провокации, вызовом, брошенным самому себе, а тем самым и зрителю (или же зрителю, а тем самым самому себе), нарушением общепринятых стереотипов воззрений, ощущений, осуждений, и к тому же нарушением тем более вызывающим, что моделируется оно в человеческом организме - в теле, в дыхании, во внутренних импульсах"[487]. "Нарушение интимности живого организма, его раскрытие, зашедшее так далеко в физиологической конкретике и во внутренних импульсах, что оно уже преодолевает порог эксцесса, возвращает ситуации мифа ее всеобщую человеческую конкретность, становится постижением правды"[488].
Остается задать вопрос: использовал ли Гротовский этот радикальный и шокирующий исторический опыт, чтобы обеспечить эффективность своим собственным стратегиям, или же, наоборот, этот предельный опыт лег в основу его антропологии. Кажется, с определенностью можно сказать об одном: целью Гротовского было повторение того лагерного опыта уничтожения жизненной маски. Отсюда эта попытка вызвать в зрителе "травматическое чувство", о котором писал Барба. Поэтому - даже сейчас - я не лишал бы действия Гротовского обертонов скандала и неуместности.
"Эти жертвы становятся палачами", - проницательно писала об "Акрополе" Раймонда Темкин[489]. Они выглядят отталкивающе, они вселяют ужас, они не ждут понимания, не пробуют заново наладить какие-либо контакты, они выстраивают конструкцию, которая изолирует зрителей, оказывает на них давление, замыкает их в "структурах смерти" - к столь удивительно заостренным выводам приходит в своих рассуждениях автор первой книги о Гротовском. Умершие демонстрируют свое превосходство и непередаваемость своего опыта, - таким решительным итогом Темкин завершает размышления об отношениях между зрителями и актерами. Но на горизонте этого вывода неумолимо появляется вопрос: неужели Гротовский действительно старался, несмотря ни на что, вписать материю исторического и травматического опыта в структуру мистериальной инициации?
Неоднократно обращалось внимание, что Гротовский создал в "Акрополе" нечто вроде невидимой стены между актерами и зрителями, желая подчеркнуть, что каждая из этих двух групп принадлежит абсолютно чуждым друг другу мирам. Менее, однако, экспонировался факт, что в рамках самой сценической картины без устали происходит монтаж двух реальностей. Ведь фигуры актеров воспринимаются на фоне зрителей: не раз актер и зритель появляются в одном и том же кадре поля зрения другого зрителя, приводя в движение тем самым игру контрастов и противоречий, а скорее - кардинального нарушения равновесия между пассивным зрителем и активным актером. Между принципом минимализации энергетического усилия, присущего стратегиям повседневности, и его кардинальным нарушением. Также и сообщество зрителей, благодаря такого рода монтажу, оказывается разбито - конечно, в визуальной сфере. Все это провоцирует поставить следующий вопрос: каким образом возможна коммуникация между этими двумя мирами? Только ли благодаря акту радикальной идентификации, вне рамок символического обмена? Что, как представляется, было непростым делом.
Каждый, кто видел спектакль Гротовского, поставленный на основе драмы Станислава Выспянского "Акрополь", должен был запомнить гротескные, монструозные фигуры, которые буквально просто кишат в тесном пространстве: наполняя его шумом, движением, топотом, стуком тачек, металлических труб. Для всех зрителей должно было быть ясно - впрочем, это подчеркивалось и в программке спектакля, и на листовках, раскладываемых на стульях, - что действие драмы Выспянского перенесено из вавельского собора в концентрационный лагерь или же лагерь смерти. В спектакле можно было различить уже хорошо усвоенные коллективным сознанием образы: узников, выстраивающихся на перекличку, самоубийцу, повисшего на колючей проволоке, по которой идет ток, человеческие останки, брошенные на тачки. На всякий случай, однако, театр также позаботился о том, чтобы четко сформулировать инструкцию для зрителей, позволяющую им уловить факт двойной действительности (собора и лагеря) и тем самым систематизировать впечатления, какие могло на них производить лиминальное и абсурдное (т. е. вырванное из каких бы то ни было доступных символических систем) пространство, в которое они оказались помещены.
Также и музыкально-ритмическая ткань спектакля с большой силой действовала на зрительный зал, ломала его внутреннее сопротивление, подталкивала к зловещему, чуждому опыту, который был настолько сильным и ужасным, что вызывал крайние, часто внутренне противоречивые ощущения.
Чтобы, однако, оставаться при фактах, стоит, возможно, напомнить, какова была первая реакция прессы на "Акрополь" Гротовского. В газете "Трыбуна опольска" был опубликован язвительный фельетон, подписанный "Тетка Агнешка", в котором спектакль пародийно прочитывался как сатира на халтурщиков из ремонтных бригад[490]. Историческая травма, таким образом, сводилась к неудобствам жизни в повседневности реального социализма - которые всем надоели, но которые все же трактуются с юморком. Автор со злорадным удовлетворением описывал и ситуацию, когда после окончания спектакля работники театра обратились к зрителям с просьбой быстро покинуть зал, чтобы набившиеся в небольшой сундук актеры там не задохнулись.
Сегодня трудно читать этот фельетон без ощущения досады, помня, что это было первое публичное выступление на тему "Акрополя" - вот как бесславно начиналась история восприятия одного из самых великих произведений польского театра! На этот фельетон ответил письмом в редакцию Ежи Фальковский, критик и журналист, находящийся в хороших отношениях с театром, - он писал, что Тетка Агнешка или потеряла память, или сознательно не интересуется "свежей историей своей страны"[491]. Однако, скорей всего, именно "свежесть" этой истории и была одной из причин атаки на "Акрополь". Поскольку ответ фельетониста, который последовал после письма Фальковского, помимо всевозможных язвительных комментариев, содержал также ясно и абсолютно серьезно сформулированную мысль: "нормальный зритель кошмарными переживаниями в театре оказывается подавлен, демобилизован, я сказала бы - психически ослаблен"[492].
То есть на самом деле ни одна из сторон не сомневалась в силе воздействия спектакля. Речь шла, скорее, о том, должен ли театр позволять такого рода агрессию по отношению к зрителю, выстраивать связь с ним на негативных эмоциях.
Может, такого рода нападки прессы стоило бы просто обойти молчанием, если бы не то, что тут мы как раз и нащупываем самую чувствительную точку всего спектакля, место самого большого риска, в котором восприятие спектакля было больше всего уязвимо, в котором спектакль мог бы просто распасться.
Ведь плоский и тенденциозный фельетон в локальной прессе описывает возможный в процессе восприятия распад значений, разрыв эмоциональной связи со спектаклем; более того: практически подсовывает зрителям тактику защиты от спектакля Гротовского и предоставляет для нее аргументы, на которые так легко согласиться - аргументы благонамеренности, мещанского здравого рассудка. В этой игре на кон ставились память и правда о событиях, которым во всей Европе на каждом шагу в разных местах и при разных обстоятельствах блокировался доступ к коллективному сознанию и из которых в то же время беззастенчиво делали объект идеологических манипуляций. Достаточно вспомнить, что скандал, разразившийся за несколько лет до этого, когда с фестивальной программы в Каннах - в результате давления немецких дипломатов - был снят фильм Алена Рене "Ночь и туман", или же отказ транслировать по телевидению документальный фильм о концентрационных лагерях, который готовился и монтировался под руководством Альфреда Хичкока. Тут тоже звучал аргумент о защите зрителей от слишком шокирующих картин. Оба случая, правда, произошли на территории, находящейся в то время по другую сторону железного занавеса, но от того они лишь лучше позволяют проследить, насколько глубоко в культуре укоренен страх общества перед определенными образами. Тактика опольского фельетониста привела в действие интересный защитный механизм: на место травматического Реального была подставлена реальность сценическая.
Примером диаметрально противоположной реакции на произведение Гротовского было мнение лодзинского критика Ежи Панасевича, который свою рецензию начинает со сравнения восприятия двух спектаклей "Театра 13 рядов": "Кордиана" и "Акрополя". "Восприятие "Кордиана" требовало знакомства с текстом, комментариями к нему, другими постановками - для восприятия "Акрополя" все это почти неважно. Восприятие "Кордиана" было затруднено, требовало постоянно напрягать внимание, следить за принципами, по которым идет игра, - восприятие "Акрополя" на удивление легко"[493].
Почему же "легко"? Это слово кажется неуместным по отношению к тому грузу реальности, который тянул за собой спектакль Гротовского. Точный ответ на этот вопрос дает сам автор этой прекрасной и по сей день впечатляющей рецензии: "Быть может, свою роль играет музыкальность спектакля, ритмический стук деревянных башмаков, скрежет и металлический звук конструкции, возносимой из оловянных труб, спев голосов. Но так, как на концерте можно выключить музыкальное сознание и позволить подхватить себя свободной волне ассоциаций, так и на "Акрополе" можно выключить свое знание о Выспянском и бегущих по обрывам тропинках его воображения и вместо этого находиться в лагере и вместе с лагерем - умирать"[494]. Из этого следовало бы, что идея контрапункта (напряжения между текстом и изображением, Вавелем и Аушвицем) как основы восприятия спектакля "Акрополь" была скорее интеллектуальным конструктом, нежели реальным переживанием зрителей. "Легкость" в этом случае означает освобождение от символического пространства: непосредственный переход от сценической реальности к травматическому Реальному (на что как раз не хотел согласиться фельетонист из опольской газеты).
Чтобы уловить процесс восприятия спектакля, с таким проникновением описываемый Панасевичем, нужно процитировать далее: "Гротовский, кажется, к этому стремится. Ни в коей мере он не желает вызвать у зрителя шок и удивление, напротив - хочет его внимание усыпить, рассредоточить, и тогда уже действовать на него магией театра, когда зритель о том, что он в театре, забудет. Отсюда первые сцены разыгрываются как бы лениво, они мало весят и мало значат. Зал постепенно заполняется остовами конструкции, атмосфера сгущается. Движения актеров становятся более резкими. Расширяется шкала голосов, контрасты в ней становятся все более острыми, все более брутальными". В кульминационном пункте этого рассказа мы найдем следующее описание: "Радостно-одержимая, почти что вакхическая песнь финала, когда толпа узников, несущих мертвое тело Христа, исчезает внутри печи крематория - потрясением врывается в сосредоточенную тишину. Мы и не в соборе, и не в театре - мы там. По крайней мере я был там"[495].
Знаменательно, что несколько лет спустя практически таким же самым образом описывал свою встречу с "Акрополем" Питер Брук: "У меня было впечатление, что "Акрополь" обнаружил нечто исключительно страшное, тот ужас, в котором укоренено самое понятие "концентрационного лагеря". [...] Мне кажется, что в "Акрополе" как раз через эту искренность и мастерскую передачу подсознательных, ритмических элементов действительно обнаруживается пульс жизни в концентрационном лагере. Я почувствовал тогда что-то по-настоящему отвратительное, что-то отталкивающее, что-то, от чего перехватывает в груди дыхание"[496].
Является ли парадоксом то, что спектакль, благодаря своей музыкальной и ритмической утонченности, вызвал отвращение? Паскаль Киньяр доказывает, что присутствие музыки в концентрационных лагерях и лагерях смерти высвобождало сильные реакции ненависти, агрессии и отвращения, и в связи с этим формулирует безоговорочный обвинительный акт: "Музыка - это единственное из искусств, принявшее участие в уничтожении евреев, которое производилось немцами между 1933 и 1945 годами"[497]. Предметом интереса Киньяра становится прежде всего ритуальный и органический аспект музыки, вырабатывающий позицию пассивности, подчинения, абсолютизации иерархии, устанавливающий контакты с властью. Музыка, используемая как орудие насилия, прибегает к механизмам психического регресса: проявляет ритмическую и мелодическую природу первоначальной связи с матерью. А также - связи человека с его животной природой. "Язык и музыка имеют генеалогию, которая постоянно о себе напоминает и от которой может стошнить"[498].
Трудно себе даже представить, сколь радикальный хронотоп сконструировали Ежи Гротовский и Юзеф Шайна в "Акрополе". Особенно это трудно, если на секунду мы позволим себе не помнить, к каким историческим картинам человеческого унижения спектакль отсылает. Поставим же теперь вопрос: каким образом мы прочитаем визуальный образ, действия актеров, звучание их голосов, коллаж человеческих тел и предметов, если мы допустим такой акт беспамятства и тем самым не признаемся в том, что мы видим на сцене одну лишь метафору лагеря смерти? Можно, конечно, спросить, почему вообще мы должны были бы так поступить, коль скоро историческая реминисценция представляется основой спектакля: режиссерской концепции столкновения символического пространства вавельского собора, в которой во время пасхальной ночи разыгрывается действие драмы Выспянского, с одной стороны, с другой - аннигилирующего любую символическую систему пространства лагеря смерти.
Причиной может быть как раз то, что Гротовский прибегает к механизму метафоры. Метафора предусматривает возможность вытеснения первоначального значения, а в крайних случаях может приводить к запрету на то, чтобы это значение вообще было прочитано. Так происходит хотя бы в случае фундаментальной метафоры отца, которая устанавливает запрет и вводит ребенка в мир символического языка и символического порядка, отрезая его от первоначальной jouissance, чьим источником является близкая и непосредственная связь с матерью. Так это выглядит в психоанализе Жака Лакана. Означающее, используемое таким образом, открывает новое пространство опыта, позволяет надстроить символический порядок новыми знаками и референциями. То есть лагерь смерти, преобразованный в сценическую метафору, должен был бы быть включен в символическое пространство искусства и культуры - что было бы рискованно или же даже невозможно постольку, поскольку в спектакле шла речь о пространстве, повсеместно и довольно единодушно интерпретируемом как место, где человек был радикально опустошен и радикально осиротел. Восприятие спектакля указывало, впрочем, на то, что проектированная Гротовским метафора полностью распадалась: наступал слом конвенциональных и стабилизирующих актов перцепции. Зритель оказывался лицом к лицу с непонятным для себя опытом, который до этого момента не имел случая в театре пережить.
В лакановской диаграмме метафоры исторические реминисценции, использованные в "Акрополе", находились бы над разделительной чертой: выступали бы в функции означающего. Что же находилось бы под ней? Какие значения могли бы подвергнуться вытеснению?
Нет сомнения, Гротовский использовал с какой-то целью картины Катастрофы и применил для этого метод, который своей радикальностью превосходил все то, что до того момента происходило в этом отношении в польской культуре. Спектакль был настолько смелым, что даже самые большие энтузиасты работы Гротовского не отваживались увидеть всего того, что можно было в этом спектакле увидеть. Но, нужно добавить, акт ви́дения был полностью заблокирован, поскольку основой формирования сценической метафоры становились образы, которые отсылали к потере символизирующих способностей, разбивали их, парализовали познание и эмоции.
В этом контексте стоит вспомнить часто цитируемое высказывание Сьюзен Сонтаг о ее реакции на фотографии из концентрационных лагерей в Берген Бельвен и Дахау, которые она, подросток из Калифорнии, увидела сразу после войны. Сонтаг спустя годы назвала тогдашнее свое переживание "негативной эпифанией": "Ничто из виденного мною - ни на фотографиях, ни в жизни - не ранило меня с такой силой, так глубоко и мгновенно. Мне даже кажется, что можно поделить мою жизнь на две части - до того, как я увидела эти фотографии (мне было 12 лет), и после, хотя вполне понять их содержание я смогла лишь через несколько лет. Много ли пользы было в том, что я их увидела? Это были всего лишь фотографии события, о котором я едва ли даже слышала и никак не могла на него повлиять, страданий, которые вообразить не могла и ничем не могла облегчить. Когда я смотрела на эти фотографии, что-то сломалось. Достигнут был какой-то предел - и не только ужаса. Это был ожог, непоправимое горе, но что-то во мне стало сжиматься, что-то умерло, что-то кричит до сих пор"[499].
Столкнувшись с документальными фотографиями (которые были выставлены для того, чтобы ничего не знающие узнали о том, что совсем недавно произошло в мире), Сонтаг не остановилась перед тем, чтобы поставить вопрос: какую пользу это могло бы принести? Что в таком случае следовало бы сказать о намерениях Гротовского, который прибегает практически к тем же самым образам, преобразует их в сценическую метафору и использует их аффективную силу, атакуя зрительный зал. Какой механизм он хотел привести в движение и какую пользу это должно было принести?
Стоит, может быть, напомнить, что опыту инициации, имевшему место много лет назад, и возникшему позже вопросу, приносит ли какую-то пользу то, что мы смотрим на чужие страдания, Сьюзен Сонтаг посвятила свою последнюю книгу ("Смотрим на чужие страдания"). На первой странице Сонтаг приводит реакцию Вирджинии Вульф на фотографии ужасов войны, которые во второй половине тридцатых годов осажденные испанские республиканцы каждую неделю высылали агентствам печати. Один из таких снимков описывает Вульф: на нем видно истерзанное тело, которое могло бы быть как телом женщины, так и телом мужчины, и телом свиньи. В разрез с раздающимися в то время голосами, однозначно осуждающими ужасы войны, Вульф тогда же предостерегала, что когда мы смотрим на такие снимки, мы должны отказаться от идеи какой-либо общности: никакое "мы" не должно в этом случае приниматься во внимание, любое "мы" теряет свою очевидность[500]. Ведь, с одной стороны, эти образы высвобождают волну морально правильных реакций возмущения, с другой, поражая и вызывая отвращение, втягивают в круг фантазматических идей, в центре которых находится расчлененное, уже нечеловеческое тело. Для Сонтаг констатации Вирджинии Вульф являются исходным пунктом для дальнейших размышлений. Так же в случае спектакля Гротовского и Шайны следовало бы принять во внимание мысль об утрате какого бы то ни было "мы".
Является ли случайностью то, что первый публичный голос по поводу "Акрополя" в "Театре 13 рядов" был отказом от правильного прочтения исторических отсылок, использованных Гротовским с таким ничем не сдерживаемым радикализмом? Что интересно, виденный таким образом спектакль предстал перед фельетонистом как комедия. Менее существенно то, что она оказалась связана - с целью безжалостной насмешки над спектаклем - с мелкими проблемами социалистической повседневности и прочитана как сатира на халтуру ремонтных бригад. Если Гротовский прибегал к механизмам метафоры, речь наверняка шла о вытеснении другого рода. Тем не менее этот саркастический фельетон выводит нас на важный след: комедийных стратегий, использованных в спектакле "Акрополь".
У фельетониста опольской газеты был, что ни говори, меткий глаз. Он заметил комедийный аспект спектакля, хотя приписал его исключительно своим собственным саркастическим намерениям. Сегодня, однако, мы знаем, что Гротовский, работая над "Акрополем", вполне открыто прибегал к комедийным образам. Он мотивировал актеров приглядеться к стилю игры Чарли Чаплина. Ришард Чесляк, играющий в этом спектакле, рассказал об этом Збигневу Осинскому несколько месяцев спустя после премьеры: "Во время репетиций был принцип - найти "жалкий гротеск в лагере", мы работали над тем, чтобы подчеркнуть "жалкие элементы". Важным источником вдохновения была для нас актерская игра Чаплина"[501].
Можно тут вспомнить такие комедии Чаплина, как "Пилигрим" или "Бродяга", в которых появляется мотив голода, физической изможденности, крайней опасности для жизни. Чаплин не избегал и образов унижения и стыда, связанного также с другими физиологическими функциями (например, испражнения), как в фильме "Новые времена". Ассоциация лагерной реальности с фильмами Чаплина, попытка вызвать ее через комедийные образы человеческого унижения была в то время, без сомнения, актом смелости - моральной, эмоциональной и интеллектуальной.
Когда речь идет о комедийных стратегиях в "Акрополе", несколько вопросов сразу же бросаются в глаза. Прежде всего механизм, при помощи которого человек становится вещью, действует автоматически; подчеркиваются элементы, когда ему физически что-то не удается, моменты телесной деформации, неправильно направляемой энергии действия. Такого рода наблюдения касаются почти всего спектакля. Комедийные параллели, однако, можно развить еще в одном направлении.
В центр группы Гротовский поместил библейского Иакова, которого играл Зигмунт Молик, и в связи с этим изменил последовательность актов драмы: библейская часть в его спектакле предваряет гомеровскую[502]. Это Молик - Иаков начинает спектакль, навязывает ритмы своей игрой на скрипке; в акте, касающемся троянской войны, он становится Приамом, а в финале возглавляет шествие актеров. Во всех фрагментах спектакля он выступает как "вождь гибнущего племени". Библейский Иаков в спектакле Гротовского отождествляется с архетипом ловкого раба, вокруг фигуры которого крутилась интрига не одной античной комедии. Комедийная деградация персонажа позволяла выдвинуть на первый план одну из черт библейского героя: его непобедимую живучесть, преодолевающую любые враждебные обстоятельства. В контексте лагерной действительности Иаков (невольник, наделенный исключительной ловкостью и витальностью) мог ассоциироваться с так называемыми узниками-функционариями, лагерным скрипачом, который возможностью выжить обязан своему музыкальному таланту, или же, наконец, с членами зондеркоманды, находящимися в самом центре уничтожения.
Можно, наконец, заметить - тем более что это сильно проявлено - ряд сцен, относящихся к архетипической комедийной структуре, связанной с традицией древнеаттической комедии: пробуждение желания, соблазнение, сватовство, женитьба, подготовка к брачной ночи, комедийное шествие гуляк в финале комедии. Гротовский прибег в "Акрополе" к самым вытесняемым высокой культурой образам аристофановской комедии: низким, вульгарным, фарсовым, субверсивным. Именно на этом уровне (гораздо более отчетливо, чем в литературных ассоциациях со знаменитыми мифами европейской культуры, которые присутствуют в тексте драмы Выспянского) проявлялось мифическое измерение спектакля. Стоит при случае вспомнить, что комедийная стихия ярко присутствовала в театре Гротовского с самого начала, проявлялась в гротескных, фарсовых, кабареточных формах. На нее опирались хотя бы такие спектакли, как "Мистерия-буфф" по Маяковскому.
Интерпретируя самым поверхностным образом жест Гротовского, можно вспомнить о том первом впечатлении, которое часто производил концентрационный лагерь на новоприбывших узников. Радикальная инакость этой действительности проявлялась как нечто неудержимо комическое. Процитируем Примо Леви: "[...] через некоторое время возникли в свете фонарей две колонны странных существ. Они шли по трое в ряд неестественным скованным шагом, с опущенными головами, повисшими вдоль тела руками. На всех были одинаковые дурацкие шапки и несуразные полосатые хламиды, причем грязные и рваные, это было заметно даже издали, при плохом освещении"[503]. В этом коротком фрагменте нас поражают прежде всего такие определения как "странный", "несуразный" и "дурацкий". Впрочем, не напоминают ли человеческие фигурки, описанные Леви, Чарли Чаплина - то, как он двигается, как неподвижны остаются его плечи? Конечно, такого рода ассоциации нельзя было прочесть, их нужно было убрать с горизонта осознанных впечатлений, они должны были подвергнуться вытеснению. Насколько мне известно, на спектаклях "Акрополя" никто не смеялся. Такое манипулирование зрителями приводило к тому, что сценические события как бы автоматически оказывались отнесены к чему-то запретному и недоступному. Чтобы отдать себе отчет в том, каков тут был потенциал воздействия, нужно подумать о чем-то столь неудобоваримом в рамках парадигм культуры, как комедия о зондеркоманде: Гротовский в "Акрополе", по-моему, был к чему-то такому близок[504].
Комедийные стратегии, используемые им, проявлялись не только во внешнем слое актерской стилизации, они действовали также на значительно более глубоком уровне. Они достигали, хотелось бы сказать, сути вещей.
Аленка Зупанчич[505], говоря о гегелевской концепции комедии, провокационным образом сформулировала лежащий в ее основе механизм: Бог должен открыть, что он не существует. В комедии универсальное становится материальным. При этом не следует думать, что физическое и телесное призваны подвергнуть испытаниям универсальные законы и принципы - как обычно об этом судят. Нет такой святой вещи, которую комедия не сотрясла бы до самых ее основ - не столько компрометируя ее, сколько перемещая в сферу материальности. В комедии плоть предстает просто как единственная сущность человеческой природы, а не как носитель души. В связи с этим единственной темой, субъектом и объектом комедии становится неуничтожимость тела, с которым вновь и вновь происходят всякие несчастные случаи. Реалистически обусловленная возможность выжить должна быть в комедии нивелирована, чтобы этот мотив мог прозвучать со всей яркостью. Нужно, однако, добавить, что факт выживания становится в комедии не столько положительным моментом, сколько причиной и в то же время объектом безжалостного смеха.
В спектакле Гротовского брутальным образом Богу дается понять, что он не существует. А "человечность трещит по швам", как трезво заключил Людвик Фляшен[506], тогдашний завлит "Театра 13 рядов". Напряжение между универсальным и материальным разряжается быстро и внезапно - происходит это чуть ли не на первой минуте спектакля. В начале спектакля Зигмунт Молик вносит нечто вроде тряпичного чучела и бросает его в металлическую ванну. При словах "Христос Воскресший, Спаситель сходит на землю" двое актеров решительным и несколько автоматизированным жестом ударяют чучело о землю.
Смею утверждать, что признаваемая универсальной моделью театра Гротовского диалектика апофеоза и осмеяния в "Акрополе" не действовала. Не вижу в этом спектакле никакого момента апофеоза (значительно легче заметить его в позднейшем "Стойком принце"). Те образы реального и радикального унижения - образы Аушвица, - к которым прибег Гротовский, подавляли в зрителях желание хоть что-то оценивать позитивно. Тут я хотел бы еще раз вспомнить о тех впечатлениях, которые вынес из "Акрополя" Питер Брук. Когда речь шла о присутствующей в произведении религиозной символике, словно бы предполагалось, что результат диалектического столкновения всегда изначально предрешен. А что, если жест апофеоза закончился полным фиаско, крушением веры в символический порядок, а не ее подтверждением или обретением ее заново? Провокационный театр Гротовского оставил после себя одни только идеализирующие модели восприятия. И хотя мы не можем сказать ничего определенного о восприятии реальном, мы должны о нем напоминать.
Непрочитанное измерение спектакля "Акрополь" касается не только комедийных стратегий, но также и того, как представала в действии человеческая телесность. Оба вопроса, конечно же, тесно друг с другом связаны. Некоторые очень конкретные аспекты этого спектакля не были для публики достаточно читабельны, и благодаря этому они не были и видимы ею; они действовали исключительно "ниже порога", вне сознания. Речь идет прежде всего о радикальной феминизации и сексуализации человеческих фигур, их агрессивной автоэротики. Достаточно вспомнить часто возвращающийся в спектакле образ лежащих тел, тел, придавленных к земле, тел, в любую минуту готовых оказаться в пассивной позиции. Первый импульс такого решения шел, конечно, из текста Выспянского. Пробуждающиеся во время пасхальной ночи статуи из вавельского собора оказываются во власти сексуального желания, ищут себе партнеров и мест уединения для реализации любовных актов. Ян Блонский заметил, что первое действие драмы легко может превратиться в опереточный мариводаж[507], поэтому режиссеры обычно вычеркивали самые яркие в этом смысле реплики. Гротовский преобразовал эту тему из драмы Выспянского в принцип физического присутствия актеров. Тела находятся в состоянии экстаза, избытка переживаний, трансгрессивного выхода за пределы principium individuationis: поэтому мы можем о них говорить как о человечестве, а не как об индивидуумах. А значит, это все еще, в каком-то смысле, принцип комедии, которая универсальное понятие "человечества" заменяет на телесный процесс. Напрашивается предположение, что Гротовский обращается к истокам символической системы, т. е. к метафоре отцовского запрета.
Столь радикальная сексуализация, пронизывающая сценическое пространство, отношения между персонажами и сами персонажи, ведет к комедийному принципу ошибочного, но безустанного круговорота либидинальной энергии, находящей себе раз за разом несоответствующие объекты. Гротовский производил крайние акты десублимации, регресса, демаскирования иллюзорных или же частичных объектов желания. Акцентировал, например, фетишистские мотивы. Невесту в сцене свадьбы заменяла труба от печки: почти что идеальная иллюстрация фрейдовского определения фетиша, репрезентирующего утраченную фалличность женщины. Флирт Париса и Елены разыгрывался двумя мужчинами, которые были символически покалечены (кастрированы?) тем, что их руки были укрыты под короткими туниками. Во время этой сцены любовники находились под обстрелом издевательского смеха остальных актеров. Не являлось ли то, что по крайней мере некоторые зрители чувствовали отвращение и стыд, побочным следствием аранжированных таким образом Гротовским процессов десублимации? Так, по крайней мере, подсказывает нам концепция абъекта Юлии Кристевой: там, где речь идет о переживаниях, связанных с женской сексуальностью[508]. Отвращение позволяет переместить эти переживания за границу принятых культурой норм субъективности. Тут в действие вступает репрессивная функция метафоры. Вызванный у зрителей аффект оказывается помещен совсем в другие референциальные рамки. Абъектность человеческих фигур прочитывалась в "Акрополе" в рамках исторического опыта как крайняя форма деградации человека. Гротовский вел тут чрезвычайно рискованную игру, вступая в сферу двойного табу: исторического и сексуального.
Много механизмов, приведенных Гротовским в действие в "Акрополе", могут навести на след психотического кризиса. Назовем самые важные: отсутствие символической системы в ее стабилизирующей функции; феминизация субъекта; издевательское отношение к преследователю, наделенному полной властью; тотализация действительности, ее гнетущая монолитность, "единство"; трактовка слов как вещей, размещение значений языка в сфере воображаемого. Поразительно, до какой степени психотические механизмы оказываются схожи с законами радикальной комедии, в центре которой находится удирающее от всевластного преследователя неуничтожимое человеческое существо. Как хотя бы тот психотический пациент, который приезжал к терапевту на велосипеде, избегая простой дороги и крутясь по боковым улочкам, пытаясь защититься от преследующего взгляда Иного. У терапевта он появлялся уже падающим от усталости, но всегда вовремя и всегда с ощущением триумфа по поводу того, что ему удалось убежать от преследователя[509]. Не напоминает ли этот рассказ ситуацию из фильмов Чаплина?
Психоз имеет свою теологию. В центре ее находится Бог, который не предоставляет субъекту никаких подпорок, не устанавливает законов, как раз наоборот: ставит все правила под вопрос. Образом Бога в спектакле Гротовского является сначала тряпичная кукла, гротескно имитирующая истощенные человеческие останки. С выноса их на сцену начинается спектакль. При словах пролога "Христос Воскресший, Спаситель с главного алтаря сходит на землю" тряпичный остов оказывается скинут при помощи короткого, грубого жеста. "Акрополь" начинается деловым, издевательским и совсем не диалектическим жестом отрицания. Я не говорил бы тут о святотатстве. Когда два узника, передвигающие заржавелые трубы, говорят о своей муке и о Господе, "создателе и палаче", который "не пожалел труда", - то поразительно реалистическим жестом - так, как делают это слуги, - они стаскивают с головы шапки. Оба представления о Боге - создателе и спасителе - оказываются полностью вобраны в себя лагерной действительностью, лишены следа трансценденции. А единственной связью между Отцом и Сыном является насилие.
В психотическом переживании Бог искушает и обманывает. Он, однако, является только Богом трупов, поскольку живой человек ему недоступен: он может его самое большое придать смерти или же сделать объектом сексуального насилия. Бог психотиков упражняется и совершенствуется в актах деструкции, называя человека "падалью"[510]. Поэтому человек может безнаказанно над таким Богом издеваться и в то же самое время отдаваться ему как женщина, чтобы создать "нового человека". Поэтому также человеческая душа оказывается отождествлена с мертвым телом, которое все еще может двигаться, симулировать прежнюю жизнь. Изменяется также функция языка: он служит только для контакта с Богом, который обманывает человека. Этот язык характеризуется рефренностью, неустанным возвращением одних и тех же фраз, распадается на два отдельных аспекта. С одной стороны, является чистой вокальной активностью, с другой - безустанным криком о помощи. В языке психотиков метафора исчезает.
Категория психоза появляется также в комментариях к "Акрополю" Эудженио Барбы. Гротовский не скрывал тогда своего интереса к психоанализу и, как представляется, поначалу ему был ближе психоанализ фрейдовский, чем юнговский. Анализированный Барбой психотический механизм в "Акрополе" был связан с болезненным ударом в самый чувствительный пункт субъективной идентификации, а также с попыткой разрешить травматическую ситуацию через отсылку к религиозной символике. В подобном ключе Барба анализировал и последнюю сцену, во время которой в радостном, безумном коммосе актеры, неся перед собой куклу-фетиш, исчезают в сундуке, помещенном посередине сцены. Их экстатический спев напоминает мелодию колядки, то есть ассоциируется с образом рождения Бога[511]. Если к этому образу отнестись серьезно, он будет означать невероятно радикальный диагноз польской (а наверняка и не только польской) культуры по отношению к Аушвицу, Катастрофе, войне. Гипотеза о психотическом кризисе культуры предполагала бы тогда не только радикальную смену парадигмы, но в то же время и неустранимость причин, которые ее породили. Поскольку психоз, как известно, не лечится. Зная позицию Гротовского как художника, его чутье и его радикальность, можно предполагать, что именно к такому диагнозу он тогда пришел.
Антоний Кемпинский обратил внимание на очень интересную вещь. У людей, которые прошли через концентрационный лагерь, проявлялись по истечении многих лет (механизм задержки тут существенен) симптомы, характерные для пациентов, выходящих из острой фазы психотического кризиса, хотя во время пребывания в лагере они не страдали такого рода проблемами. Кемпинский указывает, однако, на явление лагерного аутизма, отказа от излишних внешних отношений (поддерживаются только те, которые помогают выжить). Телесные переживания, в результате, подвергаются регрессу к инфантильным фазам, в которых полностью оказывается стерта разница между соматическим и психическим[512]. В свою очередь Жан Амери рассказывает об изменениях, которым подвергалось в лагере отношение к языку: его метафорические функции были обречены на исчезновение[513]. Эти наблюдения могли бы позволить сформулировать тезис, что сама лагерная действительность имела психотический характер. Длительная травма приводила к перестройке личности у самых ее основ: то есть там, где рождается символическая система. Похожий диагноз можно вычитать и в рассказе Примо Леви, хотя сам он избегал языка психиатрии и психоанализа, выказывая себя приверженцем простоты и конкретности языка. Леви заметил, что самым большим ударом для человека, прибывающего в лагерь, был распад модели мира, в котором функционирует еще какое-либо "мы" (т. е. связывающая людей символическая система), а враг всегда находится вовне. В лагере "мы" теряло свои границы: преследователь находился как вовне, так и внутри[514]. Символически упорядоченное "мы" превращалось в совокупность монад, "которые постоянно вели между собой скрытую отчаянную борьбу"[515].
Можно еще только поставить вопрос, чем отличаются комедийные стратегии от механизмов психоза. Комедия на место символического подставляет реальное: нарушает порядок репрезентации, однако не уничтожает его. В психозе символическая система оказывается раз и навсегда утрачена. Лакан утверждал, что в психозе пропадает идея маски как символического контроля над тем, что было вытеснено[516], как возможности найти себе место в универсальном порядке. Комическая маска пародирует эту возможность и, используя символические стратегии, укореняет субъект в реальности. В данном случае - становится лицом "мусульманина". Вспомним, что работа над преобразованием лица в театральную маску была одной из главных актерских задач в "Акрополе". И образцом стали не только известные в культуре формы масок, но также лица лагерных "мусульман". Беспокоит возможность перепутать между собой два вида масок. В комедии зритель не отличает себя от актера: он видит себя играющим на комедийной сцене. И в этом как раз - источник смеха. В "Акрополе" такого рода переживание не было возможно - именно поэтому комедийные стратегии не могли функционировать, несмотря на то что они были в спектакле задействованы.
Зашел ли Гротовский в "Акрополе" слишком далеко? Пришлось ли ему потом отказаться от своего диагноза? Захотел ли он вернуть театру - хотя бы в ограниченном виде - принцип удовольствия, который всегда требует символической медиации и не может столь упорно отрицать процессы сублимации?
В "Акрополе" Гротовский дошел до точки предельного распада. Именно в связи с этим спектаклем был в первый раз артикулирован принцип "бедного театра". Издевательское отрицание мифов, привлеченных благодаря драме Выспянского, вело только к одной цели: комедийно учредить Аушвиц в качестве нового мифа, "закладывающего основы". Любая существенно важная философская рефлексия над Катастрофой открывает перед нами опасность вызвать к жизни патологический миф, который означает немое созерцание чудовищных фактов и изображений. С другой стороны, та же философская рефлексия охотно помещает Аушвиц в пункт нулевого года. С этого момента отсчет времени должен начаться заново - так утверждает, например, Лиотар.
Гротовский ушел от этого противоречия, коварно используя комедийные стратегии. Он, таким образом, создавал миф, который не формулирует своего послания никаким универсализированным образом, поскольку он укоренен в самих основах телесности человека. К тому же Гротовский не блокировал экспрессии морального возмущения по отношению к приведенным в спектакле образам насилия и унижения, даже такую экспрессию отчасти провоцировал - однако совсем не в этом была суть его спектакля. Замеченная Бруком реакция отвращения должна ведь быть помещена совсем в другой регистр. Как Мэри Дуглас, так и Юлия Кристева признают за отвращением силу разрушения прежнего порядка и функцию инициирования нового. Отвращение связано с ритуалами осквернения, оно составляет важный элемент религиозности как таковой и позволяет ей пережить упадок исторических форм религии. Каково отвращение, таково и sacrum, - подсказывает Кристева[517]. Что это на самом деле значит в случае Гротовского, покажет уже только поставленный три года спустя спектакль "Стойкий принц" по Кальдерону/Словацкому.
Считается, что в "Акрополе" Гротовский провел пересмотр великих мифов европейской культуры с перспективы Аушвица, подверг их радикальному испытанию в оптике жестокой и нечеловеческой истории. Гротовский и Фляшен сами старались подсунуть публике такую интерпретацию. Такое мышление, однако, маскирует радикальность замысла Гротовского. Но не шла ли речь о чем-то прямо противоположном: о том, чтобы сделать из Аушвица новый миф? Это направление представляется гораздо более рискованным: как с эстетической, этической, так и с политической точки зрения.
О чем в Польше нельзя и подумать
"Этюд о Гамлете" Гротовский поставил в 1964 году в "Театре 13 рядов" в Ополе. Он был тогда уже художником, известным не только в Польше, но этот спектакль прошел почти без откликов. Появилась всего одна рецензия, сыграли его двадцать два раза, исключительно в Ополе. Ранее, в 1962 году, Гротовский поставил "Акрополь" по драме Станислава Выспянского, а в 1963 году - "Трагическую историю доктора Фауста" по Кристоферу Марло - как по-бунтарски препарированное житие святого, в котором все герои носили сутаны и монашеские одеяния (тем самым католицизм тут провокационно оказался приравнен к тоталитаризму). Оба спектакля принесли Гротовскому известность, в обоих он проявил готовность радикальным образом вмешиваться в символическое пространство польской культуры, что в послевоенных условиях было делом необычайно рискованным, так как в обществе росло ощущение, что его, общества, символические ресурсы находятся под угрозой (сначала в результате войны, а затем - из‐за навязанного после войны политического режима). Гротовский, ссылаясь на историческую травму и берясь за полную профанации игру с польским католицизмом, входит в эпицентр общественных страхов. Год спустя после премьеры "Этюда о Гамлете", в 1965 году, возник "Стойкий принц" по Кальдерону/Словацкому - спектакль, который вроде бы укреплял бунтарство театра Гротовского, но по сути вводил в обиход терапевтическую метафору, позволяющую преодолеть этот парализующий коллективный страх. То есть - сигнализировал смену стратегии. В образах "стойкости" (которые конструировались согласно традиционной религиозной иконографии мук и смерти Христа) Гротовский возвращал зрителям право на реализацию фантазматической потребности полностью идентифицироваться с жертвой, не чувствуя за собой никакого греха.
"Этюд о Гамлете" - самый загадочный и провокационный спектакль Гротовского, в течение десятилетий практически вытесненный из истории польского театра и биографии самого художника, маргинализированный, в лучшем случае считающийся "наброском" к Apocalypsis cum figuris - шедевру, замыкающему режиссерскую карьеру Гротовского[518].
Гротовский обратился к "Гамлету" Выспянского, произведению жанрово неоднозначному и неоднородному, канонизированному в традиции польского театра уже чуть ли не в тот момент, когда оно было опубликовано в 1905 году: признанному текстом, который определяет художественные, этические и политические направления развития сценического искусства в Польше. К произведению Выспянского прильнула категория "этюда" - понимаемого, с одной стороны, как эссе, размышление, глубокий анализ шекспировского шедевра, с другой же - как скетч, набросок будущего произведения, цикл вариантов новой драмы или новой постановки. Гротовский подобным же образом подошел к работе над спектаклем: как к импульсу к лабораторному исследованию творческих процессов актерского творчества и как к циклу этюдов, импровизаций, как к произведению, пребывающему в процессе создания, открытому по отношению к неожиданным импульсам, представляющему собой запись неосознанных мотиваций, которые формируют каждый поистине глубокий творческий акт. "Мы старались - насколько это возможно - упразднить цензуру обыденности; срывать в процессе игры свои жизненные маски"[519]. Необычайно радикальным образом Гротовский отнесся к идее Выспянского вписать драму Шекспира в контекст польской культуры и польской истории - однако об этом немножко позже.
Сцены из драмы подчинялись в спектакле Гротовского свободному, ассоциативному течению, которое комментарии Выспянского и спаивали воедино, и разбивали. Организующими рамками была сцена с Могильщиками на кладбище - спектакль ею начинался и ею же заканчивался. Весь спектакль, таким образом, протекал в тени образов ритуалов смерти и раскапывания старых могил. Гротовский использовал сцены встречи Гамлета с Офелией, разговоры с Розенкранцем и Гильденстерном, с Полонием, визиты в спальню Гертруды, а также значительные фрагменты встреч Гамлета с актерами, монолог "Быть или не быть", сцену безумия Офелии. Он сильно акцентировал мотив телесного, физиологического, сексуального отвращения, присутствующий во множестве сцен драмы, - подчеркивал его в действиях актеров. "Игра актеров - это шантаж. В ней нет ничего общего с повседневным образом жизни, это физиология исключительных состояний: сексуальная кульминация, агон, мучение, насилие, дикие выкрики и безумные, хрипящие отголоски [...]. Нагота и пот, искривленные лица и извивающиеся в конвульсиях тела напоминают нам о реальности столь близкой, столь тесно с нами связанной"[520]. Гротовский извлекал из текста Шекспира акты унижения, насилия, коварства и переводил их на язык радикальных сценических действий.
Режиссер поместил выбранные им для спектакля сцены шекспировской драмы в три пространства, которые следовали по очереди друг за другом: кабак, баня и поле битвы. Каждое из них заключало потенциал нарушения обыденных социальных условностей, трансгрессии норм и культурных запретов. Так же как и Выспянский, Гротовский вписал драму Шекспира в польские реалии, однако он не поместил ее на Вавеле[521], а искал места, которые радикально снизили бы статус персонажей и событий.
Этюд Выспянского мотивировал Гротовского на то, чтобы подойти к знаменитому тексту европейской культуры со стратегией регресса: драма в его спектакле была разложена на первоначальные элементы, а отдельные сцены редуцированы в аффективное измерение. Регресс - это не то же самое, что вытеснение; он означает скорее возвращение к вытесненным переживаниям благодаря ослаблению защитных механизмов и усилению либидинальной энергии. Усиленные аффективные и перцептивные переживания сопровождаются состоянием пассивности переживающего. Например, во время работы сновидения задействована та перцепционная система, что базируется на следах памяти, моторика же в свою очередь блокируется. Импульсы перцепции уже не ведут к действию, как это происходит при бодрствовании, но переживаются в состоянии полной пассивности и беспомощности. Механизм регресса приводит к деструктурализации, разрегулированности картин мира и самого субъекта, обнажает функционирование системы перцепции, нарушает отношения с социальной действительностью, может так же привести, как в случае мазохизма, к тому, что моральные нормы заново подвергнутся сексуализации, а в дальнейшем - собственное бытие в социуме окажется уничтожено.
Начнем с того, что Выспянский открыл в драме Шекспира существование двух драматических регистров, находящихся друг с другом в состоянии конфликта, который можно было бы описать при помощи понятия "палимпсеста", в то время как отношения между ними - как раз при помощи механизмов регресса. Наиболее базовый из этих регистров (воспринятый Шекспиром от его предшественников) связан с мотивом мести, ночи, с появлением Духа, с силами инстинктов, с образами насилия. Другой, более поздний, был выстроен (уже самим Шекспиром) вокруг мотива самопознания, искусства и вокруг размышлений Гамлета. Выспянский отчетливо иерархизирует оба регистра - регресса и сублимации; драму мысли он ставит выше зрелища инстинктов. Гротовский, прибегая к механизму регресса, отметает эту иерархию и даже провокационным образом ее перевертывает. В ви́дении Выспянского, как проницательно заметил один из современных ему критиков[522], Гамлет в момент смерти уже давно мертв, как тот, кто в той же мере отрезан и от инстинктов жизни, и от символических связей человеческого сообщества. Он испытывает презрение и отвращение по отношению к инстинктивной природе человека: в своих взаимоотношениях с миром он пользуется исключительно инструментами разума и искусства. И тут вмешательство Гротовского уже значительно: он подчеркивает переживание отвращения, принижает драму мысли.
"Двор здесь был бы гротескным, преувеличенным в своей характерности, брутальным и внушающим отвращение, и смешным, поражающим глупостью и бездушным, разнузданным и пьяным, наглым и подлым, плоским и некультурным, наполняющим замок пустозвонством и тиранией"[523]. За этим образом Эльсинора, столь суггестивно очерченным Выспянским, и последовал Гротовский. Переложил его на телесные импульсы, на физиологическую конкретику. На обрисованное Выспянским пространство конфликта он наложил свой собственный - шокирующе агрессивный - трафарет. Гамлет в его спектакле стал евреем, а все остальные герои Эльсинора - темным польским крестьянством.
Как утверждает Эудженио Барба - друг, ассистент и ученик Ежи Гротовского - "Этюд о Гамлете" в опольском "Театре 13 рядов" был пощечиной, предназначавшейся как врагам, так и друзьям[524]. Сильные слова. Они могут свидетельствовать о том, что мы имеем дело с попыткой радикального жеста исключения себя из социума, с готовностью "подставить себя" буквально всем, с желанием выйти из всех символических систем, сплачивающих человеческое сообщество - то есть с определенной формой социального самоуничтожения.
Можно предположить, что причиной столь радикальной реакции на спектакль стало то, что Гротовский прибег к исключительно непристойным в контексте польской послевоенной действительности образам насилия, объектом которого является еврей, "пискливый и подпрыгивающий еврейчик"[525], а его преследователями - польское "простонародье", крестьяне, "хамы", по-мужски задиристые и физически крепкие, то есть к образу, который после Катастрофы оказался под полной безоговорочной цензурой (моральной, политической, идеологической, языковой) и уже никак не мог рассчитывать на то, чтобы восприниматься в рамках этнографической "невинности" антииудейских народных предрассудков.
Заметим для начала, что образ этот невероятно живуч, очень архаичен. Можно сказать: он обладает огромным либидинальным зарядом. Гротовский был наделен гениальным слухом на сферу общественных атавизмов - прежде всего на их телесную и вокальную энергию. Как я предполагаю, только отвращение может создать такого рода восприимчивость. Гротовский в определенный момент своего художественного пути был готов с небывалой беспощадностью обнажать переживание отвращения, положить его в основу союза со зрительным залом в деле демонтажа традиционных символических систем. Мотив отвращения как плоскости, на которой возникают связи с публикой, был, на мой взгляд, полностью пропущен в рецепции театра Гротовского. Приведем его высказывание, датирующееся 1964 годом, то есть как раз периодом "Этюда о Гамлета", о том, что актер ожидает со стороны публики "особой разновидности тишины, наполненной изумлением, но также - и возмущением, а даже и отвращением, которое зритель испытывает по отношению к театру, а не к себе самому"[526].
В цитате, однако, видно, что Гротовский старается обозначить границу стратегиям отвращения, хочет сделать их основой для катарсического переноса (зритель не должен испытываемое им отвращение направлять на самого себя), что в конце концов приведет Гротовского к тому, что в "Стойком принце" он полностью переформатирует субверсивные стратегии собственного театра. Переживание отвращения, замененное на зрелище красивого страдания, ляжет в этом спектакле в основу механизма, который описала Юлия Кристева: страдание иного будет апроприировано для своей пользы, позволит усилить силу нарциссизма[527]. Так я понимаю переход Гротовского от "Этюда о Гамлете" к "Стойкому принцу" - от образа мучимого и преследуемого еврея к телесной красоте Христовой муки. От кризиса нарциссической позиции к безоговорочному утверждению нарциссизма как символической активности. А что, возможно, особенно важно, изменение его стратегии я бы склонен был прочесть как сознательный терапевтический жест в сторону зрителей.
Народная религиозность в спектаклях Гротовского пускала в ход образы насилия и унижения; она была наделена инстинктивной энергией садистских актов преследования и мазохистских реакций подчинения. Более того, Гротовский, как представляется, никогда не был особо восприимчив к карнавальному, всепрощающему оптимизму народной культуры и к ее регенерационным мифам. Как раз наоборот: навязчивым образом он проявлял таящийся в ней элемент насилия, стихию открытой агрессии одновременно с ее сексуальным потенциалом. Садомазохистский фантазм, как правило, был доведен до непристойной крайности: изнасилования, разрядки сексуальной энергии, оргазма по обе стороны (как у жертвы, так и у ее преследователей). Это означает, что спектакли Гротовского выражали не только отвращение по отношению к инстинктам человеческого сообщества, но также и атавистическое желание слиться с ним даже ценой крайнего унижения или самоуничтожения. Размонтирование отцовской метафоры не осталось без последствий: сообщество ассоциируется с лоном матери. На втором плане рисовалась непристойная картина: жертва льнет к своим преследователям, происходит чувственное расплавление в архаичной общности. Тут, как я предполагаю, бил источник отвращения, который зрительный зал мог и, как утверждал Гротовский, должен был чувствовать. Но тут же рождалось и регрессивное чувство безопасности, основанное на самоуничтожении в мифической общности. Чтобы обнаружить эту потребность сообщества в регрессивной идентификации с мифом и ее тотальный характер, Гротовский не останавливался перед тем, чтобы сослаться на фашистскую риторику мифа и крови, говоря в 1964 году (а это как раз год премьеры "Этюда о Гамлете") о национальных мифах, "присутствие которых мы чувствуем у себя в крови"[528]. Однако он умел провести такой анализ своих собственных действий, какой по отношению к Вагнеру произвел Теодор Адорно. Автор "Диалектики просвещения" в написанном еще до войны труде утверждал, что у истоков столь поздно реактивированных мифов общности в эпоху модернизма находится переживание отвращения к самим себе, перенесенное на фигуру иного - еврея[529].
Еврей в стереотипных представлениях польского народа был кем-то немужественным, слабым, трусливым. Не был мужчиной - и благодаря этому легко становился жертвой общественного насилия. Польская народная культура знает много воплощений этого фантазма, а польская деревня стала сценой антииудейских эксцессов, прижившихся настолько, чтобы им мог быть гарантирован статус безнаказанности, "невинности", статус без конца возобновляемой комедийной интермедии в рамках коллективных и религиозных ритуалов. Об этом, в частности, писали Алина Цала и Иоанна Токарская-Бакир, особенно в связи с народным обычаем "вешанья Иуды"[530]. В глазах преследователей ритуализированные акты насилия не скрывали в себе ничего предосудительного, носили характер обычая; в них привычно видели исключительно их комические черты. Все этнографические и антропологические исследования, как представляется, показывают, что аспект реального насилия поддавался тут полному вытеснению или же попросту отрицался.
То, насколько опасным образом живы в польской народной культуре стереотипы и представления, связанные с фигурой еврея, стало ясно во время Катастрофы и сразу после нее (хотя бы в серии послевоенных погромов). Ожили, например, пребывавшие долгое время в латентном состоянии легенды о ритуальных убийствах, становясь импульсом погромных акций - хотя это только ярчайший пример гораздо более сложносоставного явления. "Закодированные в культуре инстинкты, перенесенные в новые военные условия, стали причиной преступлений, оценить которые совесть, воспитанная в традиционной агрессивности, оказалась не в состоянии"[531]. Традиционные модели культурного поведения по отношению к еврейской инаковости могли как подталкивать к реальному насилию, так и сделать возможным для значительной части польского общества оправдание собственного безразличия или враждебности по отношению к подвергающимся уничтожению евреям. Что означает также и то, что факт самой Катастрофы только в незначительной степени модифицировал традиционные представления, придавая им, однако, новую жизненную силу и прежде всего новую функцию - прекрасно работающих защитных механизмов.
Ключевой для Гротовского мотив, использованный в "Этюде о Гамлете", касается стереотипа еврейской пассивности, готовности принять унижение, отсутствия боевого духа. Шаблонно отождествляемая с фигурой Гамлета пассивная позиция (его бессилие по отношению к необходимости мстить) оказалась таким образом в поле мощных коллективных представлений, связанных с пассивностью евреев, идущих на смерть, и приписываемой им неспособности к военным подвигам. Крестьянский Эльсинор в спектакле Гротовского подвергался в процессе спектакля военной мобилизации, реализуя тем самым свои общественные идеалы о формах мужской инициации. И на этот раз Гротовский затронул самую суть антииудейских предрассудков. Алина Цала показывает, как отношение к военной службе радикализировало представления польских крестьян о евреях: последние всегда оказывались в поле таких негативно оцениваемых позиций, как отсутствие смелости, чести и воинской доблести[532].
Эти стереотипы, с одной стороны, позволяли иммунизировать шокирующие факты, связанные в Катастрофой (вина, таким образом, частично падала на пассивное поведение самих жертв). С другой же стороны, они препятствовали тому, чтобы евреи были включены в боевое сообщество. Восстанию в варшавском гетто часто отказывалось вообще в праве называться "восстанием" и тем самым - отказывалось в любых героически-символических коннотациях; оно трактовалось исключительно в категориях биологической, инстинктивной самозащиты, размещалось в пространстве голой жизни. В свою очередь, формирование армии Андерса на территории Советского Союза в 1941-1942 годах сопровождали сильные антисемитские настроения, которые были призваны уменьшить наплыв в нее польских евреев[533]. Одним из распространенных аргументов был как раз стереотип еврея как труса, плохого солдата, потенциального дезертира и даже предателя общих интересов, которым была призвана служить создаваемая армия. Память об этих событиях в польском обществе в те времена, когда Гротовский ставил "Гамлета", была все еще очень жива, но любое общественное их обсуждение - полностью заморожено.
То, что Гротовский в своем спектакле сослался на фантазматические мотивы польской народной культуры, не оставляет, как представляется, никаких сомнений. Ведь этим же он последовательно занимался от "Дзядов" до Apocalypsis cum figuris. Более интересен вопрос, не пошел ли он также вслед за вписанными в нее и так внезапно возобновленными механизмами вытеснения и отрицания, которые могли создать ему ощущение безопасности и безнаказанности тогда, когда он брался за запретные темы.
Гротовский, работая над "Этюдом о Гамлете", должен был отдавать себе отчет, что он входит на заминированное поле - также в политическом плане. Вызвать дух польского антисемитизма, со всей его неукрощенной либидинальной живучестью - это было в 1964 году или актом небывалой отваги, или же самоубийственным бравированием. Его действия, однако, могли быть защищены, во-первых, мощными и хорошо укорененными в польском обществе механизмами вытеснения и табуизации, а во-вторых - политической и идеологической практикой того времени, за которой Гротовский проницательно следил и которая как раз к тем же механизмам табуизации и прибегала. Антисемитские настроения внутри польского общества использовались тогда в политической игре весьма интенсивно, в то же время о них нельзя было открыто говорить. Тем самым они помещались на территорию общественного "этого самого" и с территории вытесненного действовали не менее - а может даже и более - эффективно. Польский антисемитизм после войны оказался лишен языка. Чем более он молчал сам и чем сильнее он замалчивался, тем более мощным резервуаром общественной энергии, ожидающим политических инвестиций, становился.
Не вдаваясь в подробности, стоит напомнить, что даже борющиеся друг с другом партийные фракции, чей конфликт формировал политическую жизнь в Польше в 1956-1968 годах, в разговорном языке нередко именовались "евреями" и "хамами". Первые из них ассоциировались с космополитическими настроениями и воспринимались как пришельцы с востока, которые военные годы провели за пределами зоны гитлеровской оккупации; по отношению к ним звучали отчетливые намеки на их еврейское происхождение; им приписывалось желание уничтожить все и всяческие национальные традиции. Относительно вторых - проведших годы войны под немецкой оккупацией - предполагалось, что они выходили из крестьян-партизан; они могли предъявить "правильное" социальное и национальное происхождение; достаточно явным образом они апеллировали к националистической, в конце концов - национал-демократической идеологии[534]. Такого рода коллективные атавизмы стали самым небезопасным, но в то же время приносящим самый высокий доход политическим капиталом того временем. Сколь же неоднозначным фактом должно быть тогда то, что именно к ним решил обратиться также и Ежи Гротовский - и представить на сцене с их помощью садомазохистский фантазм.
Политический ключ представляется даже чрезмерно очевидным. Достаточно только хорошо задуматься, какие силы мог бы репрезентировать в спектакле Гротовского крестьянский Эльсинор, с его любованием национальными символами и песнями, и кем тогда представал Гамлет-еврей, теряющий право на королевский титул и на реальную власть. "В "Этюд о Гамлете" были вписаны почти напрямую конфликты современного польского общества и исследование феномена тоталитарной власти"[535], - писала спустя годы Эльжбета Моравец, видя в спектакле Гротовского предвестие событий 1968 года. Поэтому она пробовала ослабить образ брутальной, антисемитской толпы, перекладывая ответственность за творимые ею преступления на систему власти: "Король, который распоряжается телами и в конце концов погребает их, который владеет душами, был там "первопричиной" репрессивного социума, который становится "палачом" по отношению к индивидуальности"[536]. Гротовский, однако, искал, по-моему, другой путь, чтобы отпустить грехи "сообщества".
Спектакль Гротовского сопровождался, как обычно, "правилами смотрения"[537], написанными Людвиком Фляшеном, завлитом "Театра 13 рядов". В этом случае слово "правила" несло по-настоящему политический смысл: указывало на контроль системы восприятия. Процитируем фрагмент текста Фляшена: "Гамлет - еврей? Эльсинорский двор - польские простолюдины? Тема спектакля, в сущности - это не еврейский вопрос и не антисемитизм. Этот вопрос является всего лишь специфической, до крайности заостренной ипостасью общественного предрассудка, укорененных в коллективной фантазии стереотипов враждебности и того, как друг на друга смотрят люди, которые кажутся друг другу чужими"[538].
Хоть спектакль явно и беспощадно апеллировал к "еврейскому вопросу", он должен был, согласно подсказке Фляшена, восприниматься и интерпретироваться полностью за его пределами - так, как если бы сам он, этот вопрос, не составлял болезненной, нерешенной проблемы польского общества. Можно, таким образом, заключить, что и Фляшен по-своему ратифицировал механизм вытеснения и отрицания, который действовал в послевоенной Польше по отношению к "еврейскому вопросу". Он снабдил его, однако, камуфляжем рациональной интерпретационной процедуры. Ведь конкретное, специфическое, осязаемое должно было быть прочитано как универсальное, как модель, как абстракция. Вывод напрашивается сам: Гротовский по-своему прививал в театре формы подавленной общественной коммуникации, созданной послевоенной политической действительностью. Более того, радикальным образом извлекал из нее пользу для искусства: обживал состояние аккумулированной под высоким напряжением общественной энергии. Без травматизированного и лишенного голоса социума его театр не смог бы сформулировать тех своих принципов, которые касались стратегии конфронтации со зрительным залом: провокации и шока, создания в сценическом пространстве агрессивного либидинального избытка.
Поставим такой вопрос: почему то, что наиболее ярко и наиболее очевидно в спектакле, должно было трактоваться только метафорически и даже в определенном смысле должно было полностью исчезнуть из поля зрения тех, кто смотрел спектакль? Вопрос этот принципиален постольку, поскольку невозможность установить метафору в психотическом общественном пространстве, как представляется, входила в диагноз, который Гротовский ставил польской культуре.
Предлагаемая Фляшеном модель восприятия, собственно говоря, заранее была обречена на фиаско. По двум причинам. Во-первых, благодаря характеру общественных эмоций, на которые он указывал - темных, запутанных, наслоившихся друг на друга, пронизанных ресентиментом и вытесненным чувством вины. Так что вряд ли можно было бы их подчинить интеллектуальным моделям. Во-вторых, режиссерские стратегии Гротовского не опирались на такого рода рациональные и упорядоченные реакции. Как раз наоборот: им нужен был шок, нужно было, чтобы эмоции внезапно высвободились, чтобы в зрителях ожили противоречивые установки. Трудно было бы признать, таким образом, что в качестве мотто для спектакля могла бы послужить знаменитая формула из "Гамлета" Выспянского, которую подсунул зрителям Фляшен: "Гамлет в Польше - то, о чем надо в Польше думать"[539]. Гротовский на практике поставил под сомнение эту фразу. Слова Выспянского следовало бы в этом случае травестировать так: Гамлет в Польше - это то, о чем в Польше нельзя и подумать.
Спектакль не оставил после себя никаких упорядоченных свидетельств его восприятия: лишь обрывки эмоциональных реакций и ощущение недосказанности. Так же и сам он оказался, таким образом, в сфере сильного вытеснения. Неясен, например, повод, из‐за которого спектакль был снят с репертуара всего лишь спустя три месяца, как он начал играться. Барба утверждает, что причины были политические и что решение это было принято вопреки воле самого театра[540]. Другие свидетельства говорят о том, что сами создатели спектакля отказались от того, чтобы дальше играть "Этюд о Гамлете". Уже спустя год этот спектакль отсутствовал в списке самых важных постановок Гротовского, опубликованном в программке к "Стойкому принцу", очередной премьере Театра-Лаборатории. В изданной в 1980 году первой польской монографии о творчестве Гротовского - авторства Збигнева Осинского - в главе, посвященной "Этюду о Гамлете", не звучит слово "еврей", хотя речь идет о "кошмарном сне о затравленных людях" и о "крайней беспощадности деталей"[541].
После спектакля осталось не много рецензий: "еврейский вопрос" появляется в них маргинально или же не появляется вообще, хотя как раз именно он был способен парализовать восприятие спектакля и вызвать страхи также внутри самого коллектива (ведь было нарушено не только мощное общественное табу, были также перейдены границы политического риска). "Гамлет в Ополе с еврейским говорком!!!" - написал без обиняков Юзеф Келера, сопровождая собственное наблюдение тремя восклицательными знаками и несколько энигматическим, хоть и красноречивым комментарием: "Это не "приемчик", лишенный значения, хотя значение это, в свою очередь, не стоит транспонировать дословно: в нем есть и смысл, и выразительность - беспощадность, экспансивность"[542]. Стоит, однако, задать вопрос, что означают три восклицательных знака, которыми увенчал свою констатацию Келера, и в чем состояла "беспощадность, экспансивность" замысла Гротовского, а также, что надо было понимать под словом "дословно". Почему "беспощадное" должно не быть "дословным"? Идет ли речь о том, чтобы "беспощадное", оказалось полностью лишено языка, оказалось бы "вне слова", исключенным из какой бы то ни было символической системы? Шла ли речь о продуманной стратегии генерирования шока путем использования обыденной практики замалчиваний в социальном пространстве? Келера в любом случае явственно апеллирует к тому, что читатель сам должен тут многое додумать, сам должен разобраться в темных коллективных эмоциях, к которым отсылал спектакль. И его анализ разбивается о либидинальный избыток спектакля Гротовского.
Только Збигнев Рашевский (историк театра, а не критик) имел смелость тогда отчетливо описать то, что увидел в спектакле. Я, впрочем, не думаю, чтобы Гротовский был рад такому ясному и незамутненному взгляду.
Что увидел Рашевский? "Хорошо присмотримся к этому Гамлету. В опольской постановке это еврей, страстный, но и проницательный. Его партнеры только что стали участниками Варшавского восстания. Гамлет пробует им объяснить, что их порывы граничат с безумием. Он подскакивает по очереди к каждому из солдат, с Талмудом в руках, и солдаты по очереди плюют ему в лицо. Солдаты, которые даже поют повстанческие песни, неизбежно заставляют вспомнить такие повстанческие формирования, как, например, батальон "Зоська""[543].
Картина, которую увидел Рашевский, не имела права оказаться в символическом пространстве польской культуры, она могла функционировать только на правах темного эксцесса, непристойного секрета "простонародья". Это была картина, не обладавшая в культуре какой бы то ни было стоимостью, не способная участвовать в бартерных обменах и торгах на культурном рынке, она выпадала за рамки общественной коммуникации, она эту коммуникацию замораживала. Но это была и картина "под особым наблюдением", картина, окутанная коллективным страхом. Она не обладала никакой символической ценностью, зато обладала парализующей силой травмы. Она также не могла рассчитывать, что хоть какая-то политическая группировка ее поддержит - для этого эта картина была слишком шокирующей, скандально шокирующей. Наверняка именно поэтому Барба написал, что это была пощечина как врагам, так и друзьям. Одним из друзей, которые восприняли спектакль Гротовского как пощечину, был как раз Збигнев Рашевский. В письме к Ежи Готу он напрямую выразил свои эмоции, связанные с этим спектаклем: "Гамлет - еврей. Все, естественно, происходит в Польше. В одном месте меня разъярила сцена, в которой парни из АК[544] оплевывают Гамлета (см. выше). Не то, не так. Тот, кто при сотворении мира подливал масла в головы, вздремнул, когда настал их черед. Несмотря на это, как их не любить, ведь они чего-то хотят и умеют работать"[545].
Рашевский должен был отдавать себе отчет в том, что столь конкретно передавая в альманахе "Паментник Театральны" смысл сценической картины, он подталкивает спектакль Гротовского в самый центр мощнейшей коллективной травмы и политического скандала - ведь линия политического конфликта в среде партийной элиты проходила в то время между "патриотами" и "евреями". На националистические инстинкты ссылались явно, скрыто - на антисемитские настроения. Наверняка не без причины Людвик Фляшен старался убедить зрителей, что то, что в спектакле больше всего шокирует, в сущности, не является его темой.
Описанный Рашевским образ еврея, которому варшавские повстанцы плюют в лицо, в нем самом также вызвал протест и потребность дать отпор: "Кто же не помнит фотографию, в которой улыбающиеся солдаты "Зоськи" обнимают евреев из Генсювки, которых они освободили?"[546] Ссылаясь на этот эпизод, когда небольшой концлагерь, созданный по приказу Гимлера на руинах варшавского гетто[547], был освобожден во время Варшавского восстания, Рашевский поддался повсеместной склонности к "бухгалтерскому учету" в вопросе отношения польского общества к уничтожению евреев - склонности, заставляющей любому упоминанию о недостойном поведении противопоставлять свидетельство благородства и самоотверженности. Рашевский прибег к стратегии "образ за образ", к тому же тот образ, который он приводил, носил характер исторического документа, т. е. по убеждению автора обладал большей ценностью и убедительностью. Но надо помнить о том, что спектакль Гротовского метил как раз в такого рода бухгалтерию. Он обнаруживал территорию, где польское общество нарциссически само себя защищало, обращался скорее к экономике коллективного либидо, чем к аптекарскому взвешиванию моральных правил и исторических обстоятельств. Символическое пространство негоциаций было в этом случае полностью парализовано. Гротовский, в отличие от Рашевского, хорошо это знал. Стратегия "образ за образ" не действовала, не приводила в движение общественную активность и коллективную энергию. Благодаря ей Рашевский оказывался в роли как минимум стереотипной, а по тем временам также и в политически двусмысленной - защитника национального достоинства. Образ, подкинутый Рашевским, по сути, носил репрессивный характер: он не столько служил тому, чтобы расширить, обогатить перспективу, сколько должен был заслонить картину, увиденную в спектакле. В нем также таилась тень польского ресентимента, опирающегося на убеждение, что евреи недооценивают героизм поляков, которые спешили им на помощь (например, освобождение Генсувки представлялось некоторыми из выживших евреев как результат случая, а не как военное действие, предпринятое именно с этой целью).
Гротовский должен был отдавать себе отчет, что за представленными в "Этюде о Гамлете" картинами кроется, на самом деле, один образ: и он шокирует, он вновь и вновь преследует и мучает польское общество, это самая что ни на есть настоящая Горгона польской послевоенной действительности. Когда бы он ни появлялся, он вызывал волну ярости и страстного отрицания. Это образ польского простонародья (если прибегнуть к языку, предложенному самим Гротовским), которое уничтожение евреев заставляет активизировать свой нарциссический, либидинальный потенциал. Образ равнодушной, агрессивной или злорадствующей человеческой общности, оживающей в атмосфере погромов, черпает из нее материальный и психический доход. Например, сцена встречи Гамлета с Розенкранцем и Гильденстерном заключала в себе ряд беспощадных деталей: его силой вытаскивали из темного угла, на него науськивали собаку под аккомпанемент всеобщего хохота, у него крали последние куски хлеба. В этой сцене еврейский говорок Гамлета становился особенно хорошо слышим[548]. Мы не перестаем задавать себе вопрос, насколько сильно такого рода картины были вписаны в повседневность Катастрофы? Сколько людей их видело? Сколько людей в них участвовало? Мы найдем их, например, в военных дневниках Зигмунта Клуковского, с изумлением записывающего поведение польского населения по отношению к немецким карательным действиям против евреев. "В город наползла всякая шваль, наехало немало телег из деревень, и все это чуть ли не целый день стояло, ожидая, когда можно будет начать грабить". "Поведение определенной части польского населения оставляло желать лучшего. Смеялись, шутили". "Крестьяне, опасаясь репрессий, хватают евреев по селам и привозят в деревню, а иногда просто на месте их убивают. Вообще по отношению к евреям стало царить какое-то удивительное озверение. Какой-то психоз охватил людей, которые, по примеру немцев, часто не видят в еврее человека, а считают его каким-то опасным животным, которое надо истреблять любым способом, так, как бешеных собак, крыс и т. д."[549] Мы увидим эту картину также в оккупационных дневниках Эммануэля Рингельблюма, запечатлевшего волну погромов с участием поляков, сценой которых стала Варшава в начале 1940 года. Ее кульминация пришлась на период Страстной недели и Пасхи, то есть время, традиционно связанное с разнообразными формами ритуализированного антииудаизма (например, с уже упоминавшимся обычаем "вешания Иуды").
Возможно, стоит добавить, что массовая смерть в газовых камерах не стала для коллективного воображения поляков тем шокирующим образом, который был связан с Катастрофой - он, этот образ, даже стал специфическим образом политически апроприирован (важны были цифры, переходящие в миллионы, а не то, кем были эти жертвы) и включен в рамки мартирологической национальной символики, каковой был снабжен имидж концлагеря Аушвиц между 1948 и 1968 годами. Эта символическая кража травматического опыта стала возможна, поскольку для поляков это была как раз чужая травма. Как сформулировал (обращаясь к переводчице) один из польских собеседников Клода Ланцмана, которого в фильме "Шоа" спросили о том, как он лично относился к Катастрофе: "Если вы поранитесь, мне больно не будет".
А Гротовский хотел, чтобы было больно, и потому он обратился к образу крестьянской Польши, культурно отсталой и ментально примитивной, подпитывающей себя ресентиментом. Речь для него шла не о реалистической правде, а о фантазматической эффективности. Он говорил об этом тогда прямо: "надо искать то, что может нас сильнее всего ранить"[550]. Гротовский не ошибся: никакой другой образ не обнажал так сильно коллективный страх и не мобилизовал до такой степени национальный нарциссизм каждый раз, когда бы этот образ ни появлялся.
Почти тот же образ обнажил двадцать лет спустя именно Клод Ланцман в "Шоа". Фильм, показанный польским телевидением в 1986 году лишь фрагментами, вызвал ярость, ощущение несправедливости и требование исторической честности в оценке прошлого; польская пресса пестрила такими определениями, как "позор", "клевета", "низость", "напраслина". Если бы спектакль Гротовского был поставлен в 1964 году в Национальном театре, наверняка он вызвал бы не меньший скандал. Польша у Ланцмана - это тоскливый, низменный край, это села и маленькие городки с их крестьянскими телегами, коровами, курами, придорожными крестами, костелами. Населяют его почти исключительно крестьяне - хитрые, недоверчивые, но в то же время по-своему гордые обладанием тайны о случившимся тут великом преступлении. Рассказывают они о нем с нескрываемым воодушевлением, вызывают прошлое и разыгрывают его с детской горячностью, а то и со смехом. Они толпятся у камеры как любопытные дети, их лица застывают в двусмысленных улыбках, евреев они называют: "еврейчики". Эффект шокирующий: мы видим в фильме Ланцмана остатки какого-то архаического общества, которое лицом к лицу столкнулось с тем, что совершенно выходило за пределы его моральных и эмоциональных горизонтов. Но, наверное, больше всего шокирует все еще активная либидинальная энергия коллективной тайны.
О польском непристойном смехе по отношению к Катастрофе расскажет Ланцман, минуту помедлив, Абрахам Бомба, который в Треблинке был парикмахером и выжил, привезен же он был туда из Ченстоховы: "Упомяну одну любопытную деталь - говорить об этом неприятно, но я все-таки скажу. / Подавляющее большинство поляков, видя наш поезд - в этих вагонах нас везли как скот, только глаза и были видны, - начинали смеяться, хохотать, ликовать: наконец-то решили избавиться от евреев!"[551] О польском смехе, который сопровождал уличные сцены унижения евреев в оккупированном Кракове, рассказывал Мариан Яблонский: "каждый раз собиралась толпища" (его записанное на видео свидетельство является частью постоянной экспозиции "Краков - время оккупации 1939-1945" в музее "Фабрика Шиндлера").
Подобное происходило и в театре Гротовского: смех был актом агрессии и инструментом насилия. В "Этюде о Гамлете" он раздавался многократно, соединяясь с вульгарными и брутальными жестами. Амбивалентный карнавальный смех - уничтожающий, но и возрождающий ощущение общности - тут отсутствовал. Необходимым условием для дальнейшего существования карнавальных моделей культуры, по мнению Бахтина, является отсутствие в истории человечества необратимых событий. Гротовский не мог бы подписаться под такой оптимистической констатацией.
Сходство между его спектаклем и фильмом Ланцмана просто поразительно. Гротовский так же обратился к образу поляков как народа крестьянского. Он позволил себе то же самое ограничение поля зрения, в результате которого в Польше этот фильм подвергался яростным нападкам. Людвик Фляшен таким образом объяснял намерения Гротовского: речь шла об обнаружении в пограничных ситуациях самых архаических духовных элементов нации, "сформированных коллективным опытом прошлого"[552]. То, что Гротовский представил в серии фантазматических проекций, Ланцман уловил - даже если не это было его главной целью - в форме документального фильма.
Сохранилось несколько фотографий спектакля Гротовского - две из них представляют сцену, описанную Рашевским. На первой из них мы видим подразделение полуголых повстанцев, они твердо смотрят перед собой, тела агрессивно подались вперед в готовности к атаке. Они напоминают также отряд кавалеристов во время конной атаки. У их ног лежит Гамлет в полосатых штанах, черном еврейском халате, с ермолкой на голове: кажется, что через секунду его затопчут. Второй снимок представляет картину после боя: все актеры лежат на земле, среди них также и Гамлет. Они кажутся мертвыми. Прочитаем комментарий Людвика Фляшена к этой последней картине: "После боя Гамлет выражает тоску по солидарности, общности, с которой он, наконец, побратался в пограничной ситуации"[553]. То есть, как если бы Гамлет-еврей, оплеванный, затоптанный, униженный и попранный подразделением польских повстанцев, был этим актом крайнего унижения и смерти включен в круг сообщества. Тогда как раз раздается "Кирие элейсон", окончательно замыкая круг символического насилия.
Сразу можно констатировать, что эта картина с исторической точки зрения ничего не стоит: как раз то, как люди умирали, и разделило в конце концов "польскую судьбу" и "судьбу еврейскую", парализовало взаимоотношения. Смерть в этом случае не соединяла, а безвозвратно разделяла. Рашевский старался образ польских солдат, унижающих еврея - образ, который символическое пространство польской культуры не могло себе присвоить, - выменять на другой, укрепляющий нарциссическое вытеснение: польские солдаты спасают евреев. Он защищал существование открытого пространства символических негоциаций. Гротовский же в существование такого пространства уже не верил и поэтому искал решения в мазохистском фантазме, в котором физиология смерти оказывается приравнена к физиологии секса. В "Этюде о Гамлете" он воспользовался столь сильно исторически заряженными образами как инструментом насилия по отношению к публике, предлагая им взамен за эмоциональную податливость - перспективу отпущения грехов.
Стоит объяснить, как работает механизм достижения "отпущения грехов" через шок. В одном из не очень канонических своих текстов, оглашенном в Скаре в январе 1967 года, Гротовский объясняет молодым адептам актерского искусства, каким образом можно творчески подойти к ситуациям, выходящим за рамки обыденности, к событиям, которые мы не можем себе даже вообразить. Предметом размышлений становится матрицид (как бы примерка к роли Ореста). Гротовский объясняет, что бесплодны были бы попытки представить себе эту ситуацию, свое собственное в ней участие. Предлагает вспомнить иные события, известные по непосредственному опыту. Например, убийство кошки и сопровождающее его возбуждение: "возвращение к воспоминанию об убийстве кошки, в то время как в действительности речь идет о матери, отнюдь не шаблонно"[554]. Шаг за шагом Гротовский отходит от первоначальной ситуации матрицида и приближается к тому, что будет названо "воспоминанием моментов великих телесных кульминаций"[555]. Мы можем догадываться, что речь идет о сексуальном наслаждении, проявленном на сцене в полной конкретности телесных реакций, и о шокирующей конфронтации изначального задания с окончательным эффектом. Гротовскому важно не само воспоминание, но реальное вторжение в либидинальную экономию, важно вызвать в ее рамках определенный кризис. "Потрясение, вызванное искренностью, будет слишком сильно"[556], - объясняет Гротовский. "Достигнув его, вы будете чисты, очищены, будете безгрешны. Если воспоминание касается греха, то вы освободитесь от него. Это вроде искупления"[557].
Шла ли речь об аналогичном искуплении коллективного греха в "Этюде о Гамлете"? Желал ли Гротовский в своем беспощадном спектакле сослаться на мечту о человеческом сообществе, достигающем "невинности" в состоянии либидинального возбуждения?
Вовсе не так уж очевидно, что имел в виду Гротовский, говоря, что "надо искать то, что может нас сильнее всего ранить". Его целью не было, как представляется, сведение счетов с историей или же формулировка обвинения в адрес польского общества. 1964 годом датируется "Театральный Новый Завет" - беседа Барбы с Гротовским. Она была опубликована только за границей[558]; из ее фрагментов, однако, был составлен известный программный текст "Оголенный актер", опубликованный год спустя в польском журнале "Театр"[559]. Уже само сравнение обеих публикаций говорит о многом. "Театральный Новый Завет" не в одном своем фрагменте, как думается, ссылается на "Этюд о Гамлете", текст же под названием "Оголенный актер" представляет собой прежде всего комментарий к работе Гротовского с Ришардом Чесляком над его ролью в "Стойком принце", репетиции которого начались вскоре после премьеры "Этюда о Гамлете". 1964 год - это также время, когда театр переехал из Ополе во Вроцлав. Именно тогда Гротовский пишет в письме к Барбе слова, свидетельствующие о глубокой перемене: "я все вижу в новом свете"[560].
"Театральный Новый Завет" - это текст, со многих точек зрения исключительный. Он - бесценное (ибо может быть даже слишком искреннее) свидетельство поисков и сомнений художника. Гротовский напрямую говорит в нем о том, как вдохновлялся психоанализом: о свойственном актерскому искусству "психоаналитическом языке звуков и жестов" и "психоаналитическом языке слов", какой создают великие поэты. Психоанализ тут рекомендуется как метод исследования собственных действий в перспективе компенсационных механизмов: "Например, часто режиссурой занимаются люди, не реализовавшие себя в политике, - и наслаждаются чувством власти, которое дает им их позиция"[561]. Процесс работы актера над собой, в свою очередь, сопоставляется с психоаналитической терапией. Речь идет также о психотерапии зрителей. Гротовский, например, отдает себе отчет в том, что условием успешного психоаналитического процесса является ослабление претензий со стороны "сверх-я" и установка позиции активной пассивности актера/пациента. Отношение актера к режиссеру видится в перспективе механизмов переноса: "актер перебрасывает на него определенные неосознанные, механистические реакции"[562]. Среди экспертов, которые должны сотрудничать с театром, берущимся за экспериментальные исследования актерского творчества, в первых рядах называется психоаналитик. Гротовский тут прибегает к таким понятиям, как "суперэго", "компенсация", "нарциссизм", "мазохизм", "садизм". О том, что фрейдовский психоанализ служил важным источником, свидетельствует также текст Людвика Фляшена, в котором спектакль "Этюд о Гамлете" был назван произведением, лишенным суперэго[563]. Все отсылки к психоанализу, однако, исчезают без следа в "Оголенном актере". Переживание актера метафоризуется в этом заново переработанном Гротовским тексте исключительно в двух дискурсах: религиозном и эротически-любовном.
Был ли это только акт осторожности со стороны Гротовского? Использование языка и инструментов психоанализа могло стать в те времена причиной политической и культурной стигматизации. Вторая мировая война и первые послевоенные годы приводят к полному обрыву психоаналитических линий развития польской культуры и науки - об этом подробно писал Павел Дыбель[564]. Польские психоаналитики, происходившие прежде всего из еврейской среды, или же уезжают из страны до начала войны, или же гибнут в гетто и лагерях смерти. Вдобавок ко всему послевоенная действительность не способствовала возрождению психоанализа. "Задача коммунистической власти, в глазах которой психоанализ являлся враждебной марксизму-ленинизму буржуазной теорией на службе империализма, после войны была нетрудной"[565], - подытоживает Дыбель. Стоит напомнить, что между 1945 и 1967 годами по-польски не было издано ни одной работы Зигмунда Фрейда.
Но уже и ранее, в период между двумя мировыми войнами, психоаналитическая среда, как объясняет Дыбель, вступала в более или менее явный конфликт с традиционными формами польской культуры. Католическая церковь открыто выступала против психоанализа, неоднократно вмешиваясь в решения ординаторов тех больниц, которые разрешали психоаналитическую терапию своих пациентов. Попытки прочтения романтических мотивов польской культуры в психоаналитической перспективе вызывали яростные протесты консервативных университетских кругов и подозрения, что соответствующие авторы пытаются "принизить" и "замарать" национальную культуру. Так, например, была воспринята книга Густава Быховского о Словацком[566]. (По свидетельству Збигнева Осинского, довоенное издание этой книги входило в список обязательной для актеров Гротовского литературы.)
Я думаю, однако, что заметание следов фрейдовского психоанализа (то, что в творчестве Гротовского шло от Юнга, по сути, - совсем другая история, тут речь идет об интересе к гностике, то есть о сильной связи с религиозным дискурсом) имело более глубокую мотивацию. Оно позволяло поддерживать состояние неясности относительно сути исканий Гротовского, особенно принимая во внимание тот факт, что в своем следующем спектакле - "Стойком принце" - он начал борьбу за возвращение сообществу символического пространства, которое столь яростно обнажил и подверг отрицанию в "Этюде о Гамлете". Поддержание психоаналитического дискурса по многим причинам сделало бы такой шаг невозможным. Во-первых, этот дискурс звучал тогда очень чуждо в пространстве польской культуры: он все еще ассоциировался с "чужим" или же напрямую с "еврейским". Во-вторых, он слишком явно обнаружил бы присутствие мазохистского фантазма, без которого театр Гротовского не мог существовать и природу которого художник не хотел, как представляется, до конца обнажать - в "Стойком принце" он скрыл этот фантазм в религиозной метафоре. Психоанализ же мог дать слишком точный инструментарий для попыток его понять, а также для того, чтобы увидеть травматический фон состояния польского общества после Второй мировой войны. А Гротовскому было важно, чтобы, видя сцены унижения и муки, зритель оставался немым и тем самым - беззащитным перед аффективной силой их воздействия.
Самые критические оценки театрального творчества Гротовского за исходный пункт принимали именно присутствие в нем мазохистского фантазма. Хельмут Кайзар писал, что, хотя работа Гротовского происходит под эгидой психоанализа, от зрителя здесь ждут позиции верующего, участия в литургии, что приводит к молчаливому и покорному принятию насилия со стороны театра, которое полностью отрицает принципы негоциаций на территории символической системы[567]. Ян Котт, в свою очередь, задавал вопрос, почему физическое мучение и унижение - это единственное человеческое переживание в театре Гротовского. Переживание, к тому же связанное с некой разновидностью "просветленного" и всеобъемлющего наслаждения[568].
Согласно Зигмунду Фрейду, театр рождается на почве морального мазохизма[569]. Удовольствие, которое черпает зритель из спектакля, в силу этой мысли должно заключаться в том, что он видит состояние человеческой беззащитности по отношению к актам насилия (первоначально - прежде всего насилия со стороны богов). Удовольствие зрителя, таким образом, носит характер мазохистского удовлетворения. Но штука состоит в том, чтобы скрыть от него подлинный источник его удовольствия. Иначе вместо удовольствия зритель мог бы почувствовать отвращение к столь явному и непосредственному образу собственных источников возбуждения, которые он вытеснил.
Пример морального мазохизма находит Фрейд в фигуре Гамлета, прежде всего - в его пассивной позиции по отношению к Клавдию, невозможности реализовать свой план мести. Произведение Шекспира апеллирует к тому, что было вытеснено - это первая психопатологическая драма в европейской культуре Нового времени. Оно подводит зрителя к пределу, которого способно достичь познание вытесненных источников своего удовольствия - даже ценой последующих отрицания и репульсии. Гротовский шел именно в этом направлении. Он не ограждал зрителя от переживания отвращения, поскольку каждая разновидность усиленной аффективности тут приветствовалась.
Гротовский, работая с актерами над "Гамлетом", ссылался на образы, доступ к которым в коллективном опыте охранялся вдвойне, если не втройне - с помощью защитных механизмов национального нарциссизма, механизмов страха, а также чувства вины. Разрушение этих защитных механизмов должно было лишь способствовать возбуждению энергии шока, но не приводило к акту познания социальной действительности, которая в повседневной практике продолжала защищать их, этих механизмов, действие.
Стивен Гринблатт представил три отличающиеся друг от друга модели обмена, на которые опирались стратегии репрезентации в шекспировском театре[570]: апроприацию (то есть присвоение чего-то, что кажется лишенным ценности, что безучастно к такой разновидности насилия или беззащитно перед ней), покупку (понимаемую буквально - то есть требующую оплаты), а также символическое приобретение (требующее форм медиации, посредничества). Последнее существовало в трех формах: приобретение через подражание (симуляцию), метафорическое приобретение и метонимическое приобретение. Гротовский, приняв статус "бедного театра", значительно ограничил эти практики обмена. Он, на мой взгляд, оставил только две модели: апроприацию и приобретение посредством метонимии. Это невиданным образом радикализировало связь театра с социальным пространством. Апроприация предполагала насилие по отношению к символической системе, приобретение посредством метонимии, в свою очередь, направляло внимание к тому, что не могло быть непосредственно представлено, но существовало в поле реального опыта общества. С одной стороны, все это подтверждает принятый театром Гротовского статус "бедности", с другой - придает ему очень радикальный и даже агрессивный характер. Вместо театра, в котором свободно циркулирует общественная и сексуальная энергия (как в созданном Стивеном Гринблаттом ви́дении шекспировского театра), мы находимся в театре, в котором происходит акт насилия, в котором зрители должны молчать, а в способности переживать шок находить наслаждение и отпущение грехов.
Демонтаж акта смотрения
В "Стойком принце" Гротовский чуть ли не цитирует финальную сцену "Акрополя": шествуя друг за другом, преследователи Дон Фернандо несут его бессильное тело подобно тому, как процессия узников несла куклу-фетиш по пути в газовую камеру. Тело главного героя оказывается подвергнуто акту радикальной сексуализации и феминизации. Спустя много лет Гротовский сделал достоянием публики тот факт, что во время репетиций "Стойкого принца" он работал с Ришардом Чесляком над тем, чтобы он оживил ту память о первом сексуальном наслаждении, которую сохранило тело актера. В спектакле это выглядит так, как если бы это наслаждение было связано с изначальной jouissance, предшествующей отцовскому запрету: имело характер пассивный, связанный с женской позицией. Тело Дон Фернандо подвергается безжалостным пыткам, но переживаемое им наслаждение оказывается недоступно его мучителям, они не могут его перехватить, как бы они ни старались (например, они ласкают и целуют мучимое ими тело). Это наслаждение предназначено Великому Иному - однако не являлся ли оно до тех пор фикцией в театре Гротовского?
На этот раз зрители не могли видеть друг друга: усаженные на возвышении за деревянным палисадом, они наблюдали за действием, которое разыгрывалось ниже. Помещенное в центр тело, переживающее наслаждение, делало позицию зрителей вуайеристской и, таким образом, заставляло отождествлять себя с мучителями Дон Фернандо, точно так же старающимися украсть чужое наслаждение. Только аллюзия на Христа, которую задействовал Гротовский, позволяла выбраться из этой западни. О сеансах истеричек, организованных доктором Шарко в клинике Сальпетриер, Жорж Диди-Юберман писал, что в зрелище страдания они были призваны контрабандой протащить наслаждение. В случае "Стойкого принца" речь идет, скорее, о попытке через зрелище наслаждения протащить контрабандой символ страдания. В спектакле Гротовского можно, однако, уловить схожий, как в случае театра истерии, воображаемый контакт между смотрящим и действующим. Вслед за Диди-Юберманом можно представить его так: тело за образ, образ за любовь. То есть тело в наслаждении - за образ Христа, а образ Христа за возможность освободиться от роли мучителя-вуайера. Если сформулированный в "Акрополе" диагноз психотического кризиса, который объял нашу культуру, продолжал иметь для Гротовского значение, то стоило бы признать "Стойкого принца" терапевтической уловкой по отношению к зрителям - попыткой инсталлировать сильную иллюзорную метафору, которая в терапии встает на место отсутствующего символа и таким образом позволяет смягчить страдание, связанное с психозом. Возвращенный в театр принцип удовольствия, однако, покоился на очень хрупком фундаменте.
Збигнев Осинский поместил в свою книгу "Театр Диониса" интересное наблюдение, связанное со спектаклем "Стойкий принц": "Гротовский принадлежит к тем художникам, чьим материалом является семантический "хаос"; из него и в нем они конструируют театральные значения. Создатель "Стойкого принца" ведет неустанную борьбу с хаосом значений, творя свое высказывание, которое тем не менее все время находится под угрозой силы хаоса. Элементы хаоса существуют как будто бы внутри и вокруг произведения. Задачей художника становится их уничтожить в процессе формирования спектакля или, по крайней мере, ограничить их до минимума"[571]. Тут следовало бы задать вопрос, что в театре Гротовского является источником "семантического хаоса", к каким сферам опыта, действительности или истории этот хаос может относиться. А также - каковы механизмы уничтожения "элементов хаоса" и действительно ли "элементы хаоса" оказываются уничтожены, или же, скорее, они оказываются искусно распределены и укрыты, а благодаря этому продолжают действовать на зрителя с огромной силой.
Нет сомнения, что примененная Осинским интерпретационная схема опирается на религиоведческую теорию Мирче Элиаде: по этой концепции, миф обладает силой увенчать собой действительность, наделить ее символической полнотой. Потребность через миф поставить точку в историческом опыте с отчаянной силой проявилась - если рассматривать польскую культуру послевоенного времени - не только в театре Гротовского. (Не заключает ли само задействование элиадовской теории - теории неизменно торжествующего мифа - некий элемент проекции желаемого?) Вписывание непроработанного исторического опыта в мифические структуры можно рассматривать как симптом, связанный с обширным полем коллективного вытеснения. Но можно также признать этот механизм несвоевременной мифологизации терапевтическим жестом освобождения от вредоносного яда истории: приобретения - под эгидой Ницше - позиции над историей и вне истории.
Пожалуй, глубже всего уловил этот механизм Ежи Едлицкий, указывая на большой дисбаланс между тем, что оказалось в польской культуре пережито и что оказалось в ней засвидетельствовано[572]. Между тем, что на уровне аффектов формировало позиции людей и вносило свой вклад в распад прежних символических систем, и невозможностью полного свидетельствования, невозможностью найти форму выражения и инструменты описания экстремального опыта. Тот разрыв между тем, что пережито и что засвидетельствовано, будучи не преодолен в историческом нарративе, требовал своей катарсической разрядки на территории мифа.
Гротовский прекрасно себя чувствовал в этом пространстве: применяемая им стратегия шока была возможна только благодаря столь развитой в общественной жизни практике табуизирования недавних переживаний. Шок, спровоцированный тем, что его спектакли заставляли вспомнить о чудовищном историческом опыте, умело переносился Гротовским на уровень мифических структур. Стоит, однако, помнить, что речь тут идет об историческом опыте, который не был усвоен сознанием, находился под воздействием мощных механизмов вытеснения и не раз эксплуатировался в политических целях. Гротовский совершенно справедливо предполагал, что в диспропорции между тем, что было пережито и что было засвидетельствовано, крылся огромный потенциал сконденсированной общественной энергии, и умел ее использовать в своих действиях в сфере театра.
О существовании этого напряжения может свидетельствовать текст Леонии Яблонкувны о "Стойком принце" Гротовского. Она проницательно уловила процесс монтажа терапевтической метафоры в спектакле. Леония Яблонкувна до войны училась в Государственном институте театрального искусства, во время войны она сначала оказалась в зоне советской оккупации: работала в театре Александра Венгерко в Белостоке, а позднее - скрывалась в Варшаве на арийской стороне. В 1944 году приняла крещение. Участвовала в Варшавском восстании. После войны была связана с кружком ксендза Яна Зяи. Режиссировала во многих польских театрах, сотрудничала как критик с еженедельником "Театр", была активна в Клубе католической интеллигенции. В разговоре с Мачеем Новаком, записанном незадолго до ее смерти в 1987 году, она так обрисовала свою ситуацию сразу после войны: "...среда [еженедельника] "Кузница" организовала против меня как режиссера "Театра Войска Польского" идиотскую кампанию. Обвинения формулировались очень смешно. Что я католичка - верующая и практикующая. И при этом еврейка. У них просто в голове не укладывалось, что семитка приняла крещение, вместо того чтобы с другими строить новую коммунистическую действительность"[573]. О том, что она пережила во время Катастрофы, рассказывать она не хотела.
Яблонкувна видела в "Стойком принце" Гротовского картины насилия и вызывающие отвращение ситуации: "Это ощущение равнодушия со стороны зрителя достигает кульминации в следующей сцене: играющие бросаются на одного из участников, валят его на землю, сдирают с него одежду и, склонившись над обнаженным телом, перепоясанным лишь набедренной повязкой, стремительно совершают акт растерзания. Неописуемая жестокость этого момента вызывает в зрителе моментальное потрясение; оно, однако, имеет чисто физический характер; это скорее, встряска нервов, не имеющая, так сказать, своего пункта референции. Смысл этого акта ясен - он означает символическую кастрацию; но мы не знаем его предпосылок, не знаем, во имя чего он был совершен; у нас нет никаких данных, которые позволили бы определить, имеем ли мы тут дело с проявлением садизма и насилия или же с формой некоего варварского ритуала. В результате мы не чувствуем себя затронутыми морально, чувствуем всего лишь поверхностную судорогу отвращения; мы по-прежнему остаемся в ситуации тех, кто пришел сюда извне, чужаков - любопытных, но эмоционально равнодушных по отношению к разворачивающимся перед ними магическим практикам некоего экзотического племени"[574]. Трудно отделаться от впечатления, что описанная сцена и ее аффективное воздействие представляют собой воспроизведенное в театральных условиях переживание ротозея, который на минуту становится свидетелем сцены насилия и унижения. Яблонкувна противопоставляет этой картине другую - похожую по форме, но отличную по своему воздействию: "Принц не хочет согласиться, чтобы Сеута была отдана в обмен на его свободу; в этот момент остальные бросаются на него, сдирают плащ и рубашку, издеваются над худым, бессильным телом, тащат его на стоящую в центре платформу, как на жертвенник - и следует сцена, почти идентичная с эпизодом, описанным в начале статьи (но лишенная теперь столь жестокой финальной точки). Этот садистский показ жестокости, который в прошлый раз пробуждал только чувство поверхностной досады, сейчас задевает зрителя за живое, вызывает внезапный протест и бунт: ему уже не просто щекочут кожу, а заставляют испытать глубокое переживание, настоящее потрясение от зрелища попранной человечности"[575].
Яблонкувна с глубокой проницательностью и искренностью по отношению к собственным реакциям воспроизвела аффективную драматургию спектакля Гротовского и в то же время - вписанный в нее проект "избавления" равнодушных свидетелей чужого страдания.
Акт наделения театра силой увенчивать историческую действительность мифом и таким образом преодолевать ее представляется, однако, очень неоднозначным. Особенно если признать, что в поле уничтожаемого "семантического хаоса" оказался очень конкретный исторический опыт, который - как я не устаю подчеркивать - был подвержен как механизму вытеснения, так и идеологическим манипуляциям государства. А Гротовский ведь не стремился к открытой конфронтации с государственной идеологией, он даже застраховывал себя от риска такого рода (самый небезопасный с политической точки зрения спектакль "Этюд о Гамлете" 1964 года был снят после двадцати двух показов). Не стремился он, как представляется, и к тому, чтобы расширить поле общественного самосознания, хотя и использовал существующие механизмы вытеснения. Для него было важно не то, чтобы зритель "понимал" сценический образ, а чтобы он поддавался его аффективной силе. Образ еврея, оплеванного польскими повстанцами, должен был в "Этюде о Гамлете" не открыть национальный ящик Пандоры, не активизировать историческое самосознание зрителя, а способствовать заключению со зрительным залом садомазохистского контракта. Зритель должен был оставаться беспомощным и немым предметом агрессивной атаки со стороны театра. Речь шла об игре с коллективным и индивидуальным либидо.
Этот внезапный - и как бы преждевременный - скачок в сферу мифа позволяет сопоставить творчество Гротовского с идеей музыкального театра Рихарда Вагнера. По мнению Теодора В. Адорно, непрозрачность общественных процессов (иначе говоря, капитализма XIX века и явлений разделения труда, механизмов отчуждения и овеществления) в музыкальных драмах Вагнера воспевается как миф[576]. Стихийность общественных процессов несет с собой ощущение, что все перемены происходят вне поля индивидуальных желаний и решений. Чтобы все же сохранить значение и достоинство человеческой личности, процесс этот называют мифом. Таким образом, зрителю предложено торжественно переживать свое бессилие в качестве сакрального опыта. Также и с идеей Gesamtkunstwerk: хотя по своим предпосылкам она нацелена против капиталистического разделения труда, только благодаря такому разделению ее можно реализовать. Под маской вагнеровских мифов Адорно находит чуть ли не на каждом шагу конфликты, характерные для общества европейского капитализма XIX века. Поэтому он утверждает, что вагнеровская музыкальная драма дает зрителям/слушателям лишь иллюзию, что во время театрального зрелища они оказались вне влияния общества - в пространстве судьбы, сакрального, мифа. Характерной чертой, связывающей Вагнера с буржуазией XIX века, Адорно считает убеждение, что художественная глубина всегда основана на отвержении всего, что имеет историческую конкретику. В театре Вагнера зрителю гарантируется наслаждение регрессом, иллюзия вневременных, архетипических и мифических переживаний.
Адорно, набрасывая под конец тридцатых годов свою книгу о Вагнере, был особенно чувствителен к опасным политическим аспектам таким образом сконструированного мифа. В эстетических принципах музыкальной драмы он усматривает вездесущее насилие: критическая рефлексия притушена - ее место занимает ошеломление и экстаз, погружение в поток впечатлений, в которых некогерентность, принадлежность к разнообразным регистрам общественного и исторического опыта целенаправленно стираются и скрываются. Как пишет Адорно, Gesamtkunstwerk не столько выражает метафизическое измерение действительности, сколько его генерирует, создает, силой навязывает (хотя зритель, убежденный в высокой культурной миссии музыкальной драмы, поддается этому насилию добровольно).
Поставим в связи с этим вопрос: до какой степени Гротовский в абсолютно иной общественной и политической действительности (уже после катастрофы, префигурацию которой в творчестве Вагнера прочитал Адорно) создавал миф благодаря непрозрачности исторических процессов? К тому же это состояние непрозрачности, как я уже старался объяснить, поддерживалось травматическим аспектом этих процессов, либо же идеологической манипуляцией.
Гротовский на примере лагерного "мусульманина" исследовал в "Акрополе" крайний случай пассивности и потери влияния на ход своей собственной жизни. Даже тем, как его будут называть, лагерный мусульманин обязан, как мы знаем, представлениям человека, безоговорочно подчиняющегося воле Бога. Нечто, что несомненно имело фундаментально ироническое значение, у Гротовского получает свой непосредственный религиозный смысл, заново оказывается таковым увенчано.
Збигнев Осинский записал в шестидесятых годах несколько замечаний Ришарда Чесляка о репетициях "Акрополя": "В работе над финальной сценой шествия с корифеем во главе (Зигмунт Молик) появился мощный импульс: кто-то из ансамбля прочитал рассказ о еврее, который сам вошел в печь крематория. Во время репетиций мы выискали экстатические элементы, каждый предлагал экстаз, сначала индивидуально, потом все монтировалось с максимальной точностью"[577]. Стоит поставить вопрос: по какой траектории шла ассоциация между образом еврея, ищущего в смерти побег от уготованного ему ходом истории кошмара, и актерским исследованием переживания экстаза. Чесляк явно говорит о том, что рассказ стал "мощным импульсом" для дальнейшей работы. Возможно, тут был важен не только смысл человеческого переживания, сколько фантазматическое сходство людей, находящихся в ситуации пограничных переживаний: состояние напряжения, обреченности, готовность забыть самого себя. Гротовский был мастером такого рода монтажа: чтобы шок оказал достаточно сильное воздействие, место стыка следовало скрыть, сделать невидимым для зрителя. Так же как у Вагнера, важна была тотальность сценического события в аффективном измерении. Аналогично и актерская техника достижения сценического присутствия должна была быть для зрителя невидимой. Любая аналитическая и критическая мысль разрушила бы запланированную таким образом стратегию шока.
Следуя за пишущим о Вагнере Адорно, мы приводим в движение модуль критического мышления о театральном творчестве Гротовского, открываем правила монтажа и его скрытое социальное значение, расположенное, может быть, даже вне намерений самого художника, и начинаем чувствовать недоверие по отношению к округлению - при помощи мифа - человеческого опыта, а также к мечтаниям о человеке полном, целостном. Поскольку Адорно в этом пункте также остается критичным к творчеству Вагнера, задавая вопрос, ценой какого исключения Инаковости можно реализовать эту грезу о человеческой полноте. Он пишет, что все гротескные персонажи в музыкальных драмах Вагнера, несущие в себе зародыш катастрофы и нарушения мировой гармонии, обязаны своим обликом стереотипным представлениям, характерным для антисемитских карикатур XIX века (их замаскированное присутствие Адорно находит в каждом произведении Вагнера).
Гротовский, вступая на путь поиска полноты, "целостного акта", не мог оставить без внимания критические аргументы Адорно - даже если он не читал его, он наверняка ведь был знаком с этими аргументами по непосредственному опыту - историческому и общественному. Не будем забывать, что "Стойкому принцу" предшествовал "Этюд о Гамлете". Какова тогда связь между исследованием стойкости и исследованием инаковости? Я рискнул бы утверждать, что фантазматическая структура обоих спектаклей не слишком различалась. Оба задействуют мазохистский образ преследуемого и беззащитного человека. Впрочем, так же, как и в "Акрополе". Радикально, однако, усиливается в "Стойком принце" нарциссический компонент, меняется либидинальная экономия. Два свидетельства, которым можно доверять, - Питера Брука и Эудженио Барбы - говорят о переживании отвращения, которое Гротовский задействовал как в "Акрополе", так и в "Этюде о Гамлете". Впрочем, сам Гротовский в то время говорил об отвращении, как специально возбуждаемом в зрителе аффекте[578]. Об отталкивающих впечатлениях писала в связи со "Стойким принцем" Леония Яблонкувна.
Источник отвращения представляется вполне очевидным. В "Акрополе" дело доходило до радикальной феминизации и сексуализации человеческих фигур, в нем визуально и либидинально акцентировалось агрессивное самоудовлетворение. Достаточно вспомнить часто возвращающуюся в спектакле картину тел лежащих, поникших долу, тел, переживающих наслаждение, тел, всегда готовых оказаться в пассивной позиции. В "Этюде о Гамлете" Гротовский задействовал похожий фантазматический образ: вейнингеровскую ассоциацию женщины и еврея, шаблонно приписываемую им пассивность. Женщиной и евреем, испытывающим сексуальное насилие со стороны Бога, становится в своих психотических видениях Пауль Шребер[579]. В либидинальной экономии отвращение занимает особое место: может быть источником как сексуальной репульсии, как и самого интенсивного наслаждения. Аналогично и в религиозных системах: отвращение является экстремальным переживанием, которое может быть размещено как в сфере того, что отвержено, так и в сфере усиленной сакральности. Оно может уничтожать переживание сакрального, но может также возбуждать его и возрождать.
Когда я смотрю кинозапись "Стойкого принца", не могу разглядеть в том, что создал Ришард Чесляк, той освобождающей просветленности, о которой столько было написано. Вижу прежде всего садистскую и обсценную картину того, как мучают человека, загнанного в какую-то темную нору, подвал, загон. Пробующего увернуться от преследующей его толпы, которая напевает польскую народную песенку об убегающей в просо перепелочке - и в этом пении слышится издевка и агрессия. Вижу сексуальный экстаз мучимого, избитого до смерти, как это недавно сформулировала Луция Иванчевская[580], обнаженного мужчины, который переживает наслаждение, лежа на спине с раздвинутыми ногами. Думаю также о еврее, который в отчаянии бросился в Аушвице в огонь крематория и в котором Гротовский и его актеры увидели человека в религиозном экстазе. Наконец, я задаюсь вопросом, почему все так хорошо запомнили принимаемые Ришардом Чесляком иконографические позы Христа и решили, что именно в них кроется глубочайший смысл спектакля. Неужели так трудно произвести демонтаж этого совершеннейшего произведения Гротовского: попробовать разделить в нем историческое, фантазматическое и мифическое?
Чтобы произвести такой демонтаж, следовало бы осмыслить стратегии, в соответствии с которыми в спектакле Гротовского организовывалось поле зрения. А "Стойкий принц" в этом отношении представляется шедевром художественной эффективности. Взгляд зрителя бежит в одном направлении: к центру и вниз. Очевидным образом в нем заключено предположение садизма. Тотальность нашего взгляда ассоциируется с паноптическим опытом насилия нового времени: объект взгляда находится в поле полной видимости, а сам не видит тех, кто за ним наблюдает (или же и не хочет видеть, его собственный взгляд всегда устремлен наверх - туда, куда не смотрит ни один из зрителей). Зрители, таким образом, окружают его как экзекуторы, наделенные привилегией паноптизма. Джонатан Крэри в свойственном вагнеровскому театру ригористически организованном правиле полной видимости усматривал его фундаментальный принцип: "благодаря коллективному акту ви́дения родилось нечто вроде сообщества"[581]. Но ви́дению, опирающемуся на насилие, угрожает распад, потеря когерентности и полноты. Не все, что находится тут в поле зрения, в той же мере оказывается увиденным. Видимыми и увиденными в своей полноте являются иконографические фигуры Христовой муки, поскольку они апеллируют к желанию публики, а зрелище красивой боли закрыло все остальное. Однако остальные уровни переживания рискуют остаться полностью вне поля зрения. Как хотя бы все мазохистские фантазмы, что связаны со сценой избиения ребенка, с сексуальным соблазном со стороны Отца: они то и дело небезопасным образом вступают в поле усиленной видимости, однако остаются, как представляется, вне сознательного отклика публики. В поле полностью невидимого находятся, однако, те образы, которыми Гротовский недавно пользовался в "Акрополе" и "Этюде о Гамлете" - клише, связанные с фигурами мусульманина, еврея, человека бесправного, беззащитного перед садизмом других.
Имре Кертес задал когда-то провокационный вопрос, который был актуален сразу после 1945 года: "Кому принадлежит Аушвиц?"[582] Кертес требует освободить наследие скорби из-под опеки жертв и институций, узурпирующих особые привилегии. Он ставит только одно условие - чтобы память не стала китчем. А китчем для Кертеса является каждое произведение, которое предполагает, что "после Освенцима Человек с большой буквы - и вместе с ним идеал гуманизма - мог остаться целым и невредимым"[583]. Какое же место в этом новом мифе человечества после Аушвица, человечества Аушвица, о котором пишет Кертес, занимает творчество Гротовского?
Аплодисменты и смех в Национальном театре
Из отчетов, сохранившихся в архиве Национального театра, следует, что на спектакле "Наместник" Рольфа Хоххута в режиссуре Казимежа Деймека (премьера 16 апреля 1966 года) после слов отца Фонтаны: "Бог не уничтожит Церковь только потому, что один папа изменил своему призванию" в зрительном зале звучали аплодисменты. Рукоплескали и после реплики: "такой папа - преступник". Так происходило на третьем спектакле и так же на сто пятьдесят пятом, два года спустя. Мирослав Вавжиняк, ассистент режиссера, записал в отчете: "публика реагирует замечательно".
Папой, к которому относились эти слова, был Пий XII, один из героев пьесы Рольфа Хоххута, которая с трехлетним опозданием достигла и Польши - после того как в 1963 году ее мировую премьеру осуществил в Берлине Эрвин Пискатор - легенда политического театра 1920-1930‐х годов, - а также после премьеры во всей Западной Европе (кроме Италии и франкистской Испании) и прежде всего - после тех жарких споров, которые разгорелись вокруг "Наместника". Не споров - настоящей "бури" - как это назвал Эрик Бентли в опубликованной уже год спустя антологии текстов об этой пьесе и ее резонансе: Storm over "The Deputy". Причиной столь страстных реакций было обвинение Пия XII в том, что он пренебрег христианским долгом оказания помощи невинно преследуемым - в данном случае евреям - в нацистской Европе. Достаточно вспомнить, что высказался так же сам кардинал Монтини, бывший секретарь папы[584]. Его письмо по делу "Наместника" в редакцию еженедельника The Tablet пришло час спустя после того, как Монтини был выбран новым папой после смерти Иоанна XXIII. Хоххуту, таким образом, пришлось полемизировать уже с Павлом VI - главой католической церкви.
Кардинал Монтини поставил Хоххуту на вид, что он совершенно ошибочно представил личность Пия XII (хотя сразу же признался, что пьесу он не читал и не видел), а затем принялся поучать, что переиначивание столь драматической и болезненной истории, безответственная игра прошлым ради эффектной театральной пьесы несут большой вред. Объяснив, что тогдашний папа сделал все возможное для спасения европейских евреев, кардинал Монтини перешел к размышлениям в условном наклонении. Предположим, - писал он, - что Пий XII сделал все, что, по мнению Хоххута, должен был в то время сделать (то есть в полный голос, публично выразил бы свой протест против уничтожения евреев). Если бы так случилось, Рольфу Хоххуту пришлось бы написать пьесу о невообразимых катастрофах, жертвой которых стали бы - после такого выступления папы - миллионы невинных христиан в Европе, где правили нацисты. Вот тогда бы, писал Монтини, поводов публично - с театральной сцены - нападать на позицию папы оказалось более чем предостаточно.
Ответ Хоххута был краток. Ссылаясь на признания в Нюрнберге Герхарда Гумперта - одного из секретарей германского посольства в Ватикане, он вспомнил, какую роль сыграл кардинал Монтини во время подготовки вывоза римских евреев в Аушвиц. По этому свидетельству, он был одним из тех людей, которые убеждали Пия XII, что об этом деле надо молчать. Как утверждал Гумперт, огромное влияние на такую позицию секретаря Пия XII имел тогдашний немецкий посол в Ватикане. Хоххут утверждал, таким образом, в своем письме в редакцию The Tablet, что кардинал Монтини придерживается позиции, которую Ватикан выработал в 1943 году под нажимом политиков, репрезентирующих интересы Гитлера.
Мы знаем, что Казимеж Деймек упорно боролся за то, чтобы пьеса Хоххута была поставлена в Польше. Мы также знаем, что автор пьесы не давал согласия, опасаясь, что она может быть использована как инструмент пропагандистской борьбы коммунистических властей с церковью. Когда же три года спустя после мировой премьеры в Германии польская премьера "Наместника" была сыграна, политические обстоятельства с лихвой могли подтвердить обоснованность такого рода опасений. Поэтому в немецкой прессе даже появились такие мнения, что Хоххут не должен был соглашаться, чтобы его пьесу играли в Варшаве. Напомним: в то время церковь находилась в остром конфликте с государственными властями в связи с празднованием тысячелетия крещения Польши. Кульминационной точкой конфликта был "арест" 22 июня 1966 года копии иконы Богоматери Ченстоховской, странствующей по Польше. Еще не утихли также реакции на письмо польских епископов к епископам немецким, с памятной декларацией и воззванием: "мы прощаем и просим прощения". Особенно вторая часть этого воззвания вызвала сильные эмоции, обнаруживая водоразделы, необязательно пролегающие по линии: "коммунистические власти - католическая церковь". Хотя, конечно, эмоции, вызванные непонятной для большой части польского общества просьбой о прощении, направленной к немецким епископам, были охотно использованы официальной пропагандой. Ведь еще не улеглось и возмущение, вызванное не слишком суровыми приговорами преступникам из Аушвица, какие были вынесены на франкфуртском процессе. Середина 1960‐х годов - это также период обостренных пропагандистских усилий государства, чтобы видеть в бывшем лагере Аушвиц-Биркенау место мученичества поляков и в то же время гибели миллионов людей со всей Европы, но без отчетливого упоминания еврейских жертв. Постановка пьесы Хоххута в то время была, таким образом, со стороны Деймека чем-то более чем рискованным. "Наместник" оказался в центре польских ресентиментов - как связанных с польско-немецкими отношениями, так и с польско-еврейскими. Обвинения в соучастии за преступления геноцида, направляемые в адрес главы католической церкви, фигура католического священника, прикрепляющего к сутане звезду Давида и присоединяющегося к римским эшелонам в Аушвиц, а также фигура доброго эсэсовца, который пытается пробудить совесть католической церкви по поводу происходящих на глазах у всех преступлений, составляли взрывоопасную смесь. Вокруг "Наместника" возник хаос эмоций, реакций, противоречивых и идиосинкратических прочтений. Спектакль игрался с весны 1966 года до осени 1968 года - таким образом, он сопутствовал всем политическим событиям того времени.
Пьесу Хоххута в Польше читали как попытку немцев себя оправдать, свалить вину на других. Очевидным образом прозвучало в этом случае опасение, что "молчание" папы может указывать также на "молчание" польского общества по отношению к истреблению евреев. "Принятая в "Наместнике" стратегия защиты через нападение вызывает слишком уж навязчивые ассоциации с проводимой сегодня на западе и все больше ширящейся акцией снятия вины с немецкого народа за геноцид, при чем часто используемым маневром является указание на соучастников даже среди тех, кто был убит"[585]. Несколько иную формулировку дал журналист "За Вольность и Люд", обращая при случае внимание властей, что пьеса Хоххута уже третий сезон идет на сцене Национального театра "при почти что полном зрительном зале". По его мнению, немецкий автор использовал польские страдания для того, чтобы отяготить бременем вины за военные преступления не только одних только немцев: "[...] сжигаемые в крематориях на их собственной земле поляки, преданные и обманутые, становятся предметом политических торгов"[586]. Труднее всего с этой точки зрения было принять фигуру Курта Герштайна - хорошего эсэсовца. "Не отрицая возможность существования благородных офицеров эсэс, я все же могу отказывать им в праве на сценическое геройство, особенно когда их действия приобретают символическое измерение"[587].
К амплитуде возможных реакций стоит добавить также и ту, что записала в отчете после семьдесят пятого спектакля Кристина Мазур: "Школьники постоянно реагируют смехом, смех вызывает почти каждая реплика в сцене Освенцима, зрительный зал почти ничего не понимает". Последняя сцена драмы Хоххута разыгрывается в Аушвице - сюда прибывают римские евреи и отец Фонтана, который выступил против папы, чтобы защитить их.
Зигмунт Грень утверждал в рецензии[588], что "дело Ватикана" оказалось гораздо большей сенсацией, чем "еврейский вопрос", и именно оно вызвало такую бурю на Западе. Польские же рецензенты старались от подобных эмоций дистанцироваться, утверждая, что полякам это все прекрасно известно (по опыту, как можно догадываться, а не из публикаций историков), а пьеса, в которой подвергается нападкам папа римский, уже давным-давно присутствует в каноне польского национального репертуара. Имелся в виду "Кордиан" Юлиуша Словацкого.
В 1957 году Мария Домбровская с возмущением пишет о направленной поляком энциклике Пия XII Invicti athletae Christi ("Непобедимый атлет Христа"), изданной в связи с трехсотой годовщиной смерти св. Андрея Боболи - замученного и убитого казацкими войсками. Энциклика ссылается на сарматские мифы "оплота христианства" (как раз эту роль, пишет папа, Бог предназначил полякам), взывает к готовности принять мученичество во имя веры. Об энциклике папы сообщил Домбровской в своем письме Ежи Стемповский: "Пан Ежи пишет, что негоже уговаривать стать мучеником, когда сам сидишь в теплых тапочках у ватиканского камина"[589]. Едкость Стемповского была обоснована хотя бы тем, что Пий XII невероятно заботился о своем медиальном имидже (Тадеуш Бреза в "Бронзовых воротах" записывал: "Сегодня вся "Оссерваторе романо" заполнена описаниями вчерашней церемонии. На снимках папа, папа и еще раз папа. В анфас, в профиль, на коленах, во весь рост"[590]). Стемповский не хуже режиссера, вдохновленного брехтовским пафосом: сталкивает слова с ситуацией, идеализированные образы с реальными. Проступает очень сценическая фигура папы: отчетливая в своих политических страстях, комически укорененная в реалиях повседневности. Домбровская, комментируя письмо Стемповского, добавляет, что Пий XII "всегда оставался другом гитлеровской Германии"[591]. В подобном духе она писала в 1949 году в дневнике о пастырском письме Пия XII немецким епископам: "От папы, к сожалению, ничего хорошего нам не ждать. Ватикан был всегда против Польши. Дело ухудшает тот факт, что одновременно было опубликовано почти что любовное письмо папы к немцам"[592].
Стемповский пишет Домбровской, что прочитал энциклику с ужасом: "Порой что-то так давит в ушах, как если бы ко мне вернулась болезнь Меньера"[593]. Он интерпретирует жест Пия XII как беспардонное вмешательство Ватикана в политическое соглашение, о котором договаривались тогда между собой государственные власти и польская церковь, недавно избранный на волне оттепели Гомулка и только что выпущенный на свободу Вышинский. Энциклика была опубликована непосредственно перед визитом Вышинского в Рим: "Так что это было как бы вступление к разговору с представителями польского епископства"[594]. По мнению Стемповского, папская энциклика была попыткой радикализировать позицию польского общества (самоубийство поляков, прыгающих в огонь по велению Ватикана)[595], исключив либеральные и соглашательские позиции: "Впрочем, кто знает, существовала ли когда бы то ни было более удачная конъюнктура для искоренения в Польше остатков независимой мысли"[596]. На дальнем плане он обрисовывал последовательную политику Ватикана, стремящегося к укреплению своих авторитарных позиций в границах всего католического мира. Стемповский видел, таким образом, тогдашнюю Польшу в клещах двух авторитарных сил: Кремля и Ватикана. Более того, пессимистически пророчил в будущем их перемирие, заключаемое над трупами гибнущих мученической смертью поляков.
Укреплению антикоммунистических позиций служило также причисление к лику блаженных Иннокентия XI в 1956 году - в любом случае именно так интерпретирует это событие Бреза. Именно этот папа склонил Яна Собеского к походу под Вену, что должно было служить созданию христианской стены против турок. "Из-под лавровых юбилейно-торжественных фраз нет-нет да и блеснет главная идея, в которой заключена суть". А речь идет о "защитной стене против огромной волны, способной залить самое сердце, самое горнило христианства"[597]. Действия Пия XII были быстро расшифрованы частью польской интеллигенции: они вызывали сопротивление, как политическая манипуляция, служащая консервации как раз тех мифов, с которыми польская культура - как в самой стране, так и в эмиграции - пробовала разобраться после 1945 года.
Гомбрович пишет: "Наша мысль так сильно прикована к нашей ситуации и так захвачена коммунизмом[598], что может работать только или против него [...]. Поэтому и о католицизме[599] сегодня можно думать лишь как о силе, способной сопротивляться, а Бог превратился в пистолет, из которого мы жаждем застрелить Маркса"[600]. Гомбрович представляет ситуацию отечественного католицизма как специфически польскую, захолустную, сформированную в рамках национальной традиции. Он не объясняет, что за идеей бога как пистолета, направленного на Маркса, стоит последовательная политика, проводимая Ватиканом на протяжении XIX и ХХ веков против социализма, коммунизма и любых форм модернистской общественной мысли. А Польша, хотя ей и оказывалось покровительство как отсталой стране правильных католиков, как реальная сила была исключена из политической игры, которую Ватикан вел, когда рекомендовал полякам самое большое - богобоязненную верность религии отцов (это безошибочно уловил Словацкий в "Кордиане", в сцене аудиенции у папы). Гомбрович считает, что именно 1939 год парализовал польскую мысль в вопросах церкви и католицизма. События сентября 1939 года были источником сильной травмы, связанной с молчанием Пия XII по поводу немецкого вторжения. Польские епископы, которые старались склонить папу высказаться по этому вопросу, отсылали к образу стада, брошенного своим пастухом. Папа не хотел, как объясняет Майкл Фейер[601], превращать Ватикан в платформу политических обвинений и претензий поляков по отношению к немцам. Этому принципу Пий XII оставался верен также и после войны. Со временем (после поражения немецких войск под Сталинградом) единственным политическим ожиданием, которое по отношению к полякам формулировал папа, становилось сопротивление коммунизму. Как утверждает немало историков, впервые политика холодной войны после 1945 года была очерчена именно в Ватикане.
Все инсценировки "Кордиана" 1950-1960‐х годов выдают зависимость от ресентимента, с которым фигура папы была связана в Польше начиная с 1939 года. Беспомощный Кордиан находится между Папой и Царем; бессилие по отношению к их власти и возмущение их политическим цинизмом находят разрешение в сценах его видéний и монологов. Этот романтический фантазм, как видно, заново оживает в тогдашней Польше и приобретает зловещую актуальность.
В постановках Казимежа Деймека в Национальном театре (в обеих версиях: 1965 и 1967 годов) визит в Ватикан и монолог на Монблане вообще сливаются в одну сцену. Сначала Кордиана не видно, он стоит за кулисами, на сцене находится только Папа: слишком большое расстояние разделяет этих героев, они принадлежат разным, удаленным друг от друга мирам. Кордиан вбегает на сцену только тогда, когда его привели в возмущение слова Папы: "Иди же, сын мой, с Богом, проповедуй / Народу вашему, чтоб якобинства пламя / Он потушил в себе! За псалтырями / Пускай сидит. Пусть пашет он и сеет..."[602]. Гнев Кордиана очевидным образом вызван тем же, что и гнев Домбровской и Стемповского. Этот Кордиан не нуждается во вдохновении от монументальной картины природы - чтобы произнести свой монолог, ему не нужно отправляться в Альпы. Ведь источником его духовной активности является ресентимент.
Вот как это выглядело: "Перемена происходит тут же: на бедного просителя из Польши (будто бы героя "Ведомства" Брезы[603]) давит, как злая сила Ватикана, огромная конструкция из колоколов, подвешенных наверху. Колокола падают на сцену и выпуклостями своих хребтов создают горный пейзаж Монблана. Не всегда даже видимый за этими вершинами-колоколами, будто бы с купола Святого Петра, произносит Гоголевский свой "вершинный" монолог; на пустой сцене, маленький по сравнению с опять поднимающимися вверх металлическими горами, по сравнению с блестящим в глубине пустого "зала" троном папы - кричит полным решимости голосом, с жестом обреченного на смерть, свое знаменитое: "Поляки!""[604] Таким образом, монолог произносится в Ватикане, он обращен к уже отсутствующему Папе. Добавим еще на полях, что фигура папы появлялась в национальном театре в 1966 году - в год тысячелетия крещения Польши - даже в трех спектаклях: в "Кордиане", "Наместнике" и "Каракатице" Виткация.
Иначе этот механизм ресентимента разыграл в своей постановке "Кордиана" Ежи Гротовский в опольском "Театре 13 рядов" (1962): более жестоко и едко. У него действие происходит в сумасшедшем доме, а в Папу перевоплощается Доктор - то есть сила зла, рационализма, политической трезвости. Но так же, как и у Деймека, встреча с Папой становится моментом, приводящим в движение национальный миф. Отметим сначала образ, описанный Мартой Пивинской: "Молик располагается на поручне кровати - как на троне Петра: золотая тиара, стрекот попугая - то, что мы видим, это почти материализованные фантомы, мы смотрим глазами Кордиана"[605]. Фигура Папы вызвана к жизни экспромтом: достаточно надеть тиару и принять соответствующую позу. Не забудем - в него перевоплощается Доктор, который через минуту так же преобразится в Царя (как представляется, альянс между светской и церковной властью преследовал воображение того времени[606]). Пивинская пропустила одну яркую деталь: Папа затягивается сигарой. Кордиан старается разговаривать с ним рационально, но рассеянный и погруженный в свои мысли Папа его не слушает. Только уже процитированная выше папская реплика, заключающая в себе благовидные советы для поляков, вызывает в Кордиане эмоциональное потрясение, становится исходным пунктом для безумного, лихорадочного монолога. Папа снова превращается в Доктора, хватает падающего с кровати одеревеневшего Кордиана и применяет к нему процедуру пускания крови, что следует прочесть как осовремененный знак кровавой жертвы. Стоит задуматься, на сколько оборотов закручена эта сцена.
Это как раз ключевой момент в размышлениях о тех переменах, которые претерпел польский театр после 1945 года (или может, скорей - как того хотел Гомбрович - после 1939 года). Ресентимент становится тут не источником политического памфлета, как у Деймека, а инструментом трансгрессии, механизмом, ведущим к харизме, возбуждаемой актами святотатства и бунта. Мученичество Кордиана - это не мученичество за правое дело, о котором писал Пий XII в энциклике польскому народу, хотя определение "атлет Христа" столь же удачно описывает состояние мучеников в театре Гротовского. Таким образом, мы, возможно, имеем дело с похищением харизмы, каковое - по мнению Стивена Гринблатта - лежит у истоков театра нового времени[607].
Тадеуш Бреза отметил избрание папы Иоанна XXIII в 1958 году такой записью: "[...] городу, утомленному жестокостью предшественника, оно тоже сулит много приятных перемен. Рим восторгается ими. В кафе, ресторанах, салонах, конторах, редакциях только и говорят о том, что и как теперь изменилось за ватиканскими стенами. Новый папа не прогуливается по садам в одиночестве. Его не раздражает то, что поблизости толкутся люди. [...] Завернул в столярную мастерскую - поблагодарил столяров за их работу при подготовке к конклаву. Выпил с ними вина. И все это без всяких церемоний, без плана, разработанного мастерами протокола. Протокол ему не нравится, и он его то и дело нарушает. Он не хочет принимать трапезу один, как того требует традиция. Говорит, что чувствует себя, "как наказанный семинарист", если сидит за столом в одиночестве"[608]. Бреза представляет кардинала Ронкалли как человека, который любит пребывать в обществе художников, интересуется современным искусством. "Бронзовые ворота" он заканчивает словами, которые услышал от одного из римских актеров: "Общий замысел роли будет другой, но роль останется той же самой!"[609]
Изменившийся общий замысел роли папы, с присущим ему чувством театральности, набросал Ярослав Ивашкевич в дневниках: "Несомненно самым большим впечатлением этой поездки были огромные торжества, связанные с Премией имени Бальцана, и даже не сами торжества, а контакт с личностью Иоанна XXIII. Незабываемое впечатление - простого человека, который надо всем этим (несколько второсортным) шиком проносит нетронутыми свою простоту, свой носовой платок, свои occhiali в черной роговой оправе"[610]. В "Путешествиях в Италию" облик папы гораздо более драматичен: "Это было за несколько недель до его смерти, и он уже мучился. Это можно было понять по небольшому движению ноги, которое у нас бывает, когда нас охватывает острая боль. Было что-то необыкновенно человеческое в этом проявлении боли, несмотря на импозантные одежды, цвета и пение хора Сикстинской капеллы. Когда ты видел Иоанна XXIII во всем великолепии и при всей помпезности папского двора, ты не мог подавить ощущения, что вся эта помпа мучительна и неприятна ему. Жест руки, то, как он вынимал носовой платок, протирал лоб или просил дать ему очки, были элементами, которыми он эту торжественную обстановку старался свести к обычному, человеческому и повседневному измерению"[611]. Ивашкевич относится к папе как к сценической фигуре, ценит ее особую экспрессивность, смену реквизитов (на обычные, прозаичные, конкретные), вычленяет современный стиль нового "актера" в "роли" папы на фоне все тех же старых ватиканских декораций.
Столь радикальное изменение облика папы должно было иметь характер культурного шока. Отчетливым следом такого шока является сцена визита Фауста в Ватикане в спектакле "Трагическая история доктора Фауста" в опольском "Театре 13 рядов" (1963). А вот краткая запись этой сцены, которую оставил Эудженио Барба: "Фауст - невидимый у ног Папы - принимает участие в пиру в Престольном граде Петра. Столы, на которых происходит пир, сделаны из тел двойного Мефистофеля, который декламирует нараспев Десять Заповедей. Фауст дает Папе пощечину, преодолевая его гордость и тщеславие. Он превращает Папу в человека, полного смирения, - это чудо Фауста"[612].
В этой, как можно догадываться, короткой сцене сталкиваются два радикально различных имиджа папы: полного гордыни и полного смирения. Один мог бы быть Пием XII, другой - Иоанном XXIII. Гротовский оперирует читабельными стереотипами. Эти два имиджа отделяет друг от друга пощечина, которую дает папе Фауст - знак культурного шока.
Юзеф Тишнер утверждал, что польское восприятие Второго Ватиканского собора, приготовления к которому начались уже в 1959 году, сразу же после выборов Иоанна XXIII, было очень ограничено. Множество поднятых там вопросов могло быть непонятно польскому обществу[613]. Собор ведь прежде всего отвечал на проблемы Запада, на растущие процессы либерализации, на перемены в нравах, на то ощущение, что в странах развитого капитализма церковь отделилась от практики жизни. Больше, чем поднимаемые там теологические и политические вопросы, на воображение польского общества действовали изменения в рамках символической системы, хотя бы реформа литургии - то есть того, что в коллективной жизни податливо на театральные метафоры. Создается впечатление, что Тишнер развивает мысль Гомбровича, когда говорит о мертвой и антипатичной церкви до собора, в которую в Польше людей гнал коммунизм. Идя вслед за размышлениями Тишнера, можно было бы сформулировать несколько абсурдно звучащий тезис, что собор более сильное воздействие оказал на сознание польского театра, чем польской церкви, что его больше заметили на поле перформатики, чем на поле теологии. Домбровская, Ивашкевич, Бреза необычайно сильно подчеркивают этот театральный аспект. Ведь экзальтация, связанная с фигурой Иоанна XXIII, имеет в их текстах чисто театральную природу. Процитированные тут писатели восхищаются новой концепцией старой "роли". Единственный отчетливо вырисовывающийся тут политический аспект связан с надеждой, что церковь перестанет быть фактором, укрепляющим национальные мифы, представляющиеся анахроничными и вредными, отбрасывающими - силой папского авторитета - поляков за борт тех цивилизационных и культурных перемен, которые после 1956 года начали, пусть и ограниченным образом, определять жизнь также и польского общества.
Спектаклями, в которых наиболее отчетливо артикулировалась проблема папской харизмы, были "Наместник" Рольфа Хоххута в режиссуре Казимежа Деймека в Национальном театре в 1966 году и Apocalypsis cum figuris Ежи Гротовского в Театре-Лаборатории в 1969 году.
Спектакль Деймека долго относился к той сфере, которая в истории польского театра маргинализировалась и опускалась. Наиболее упорно хранил молчание относительно этого вопроса Збигнев Рашевский - энтузиаст театра Деймека, хроникер политических событий вокруг "Дзядов", поставленных этим режиссером в сезоне 1967/68. В статье о Деймеке для альманаха "Паментник Театральны" он ни словом не упоминает о "Наместнике". Сам Деймек спустя годы говорил так: "Как кто обо мне вспомнит, так сразу заводит речь о старопольском театре, а, например, не о так называемом Zeittheater, то есть о современном театре, скажем, не о "Наместнике" Хоххута, Рольфа Хоххута, который в моей драматургической обработке и в моей режиссуре был одним из моих лучших и самых важных спектаклей во всей моей режиссерской карьере. Ну что ж, так уж повелось, что "Наместника" нет, зато есть "Дзяды""[614]. Что же касается спектакля Гротовского, то Apocalypsis cum figuris - это одно из самых известных произведений мирового театра. Легенда. Оба спектакля, однако, вырастают из одной и той же почвы: конфликта ресентимента и харизмы, который определял позиции в польском обществе под конец 1950‐х и в 1960‐х годах. В обоих выступает фигура папы: у Деймека - историческая фигура Пия XII; у Гротовского - Симон Петр, первый на земле наследник и наместник Иисуса. Пий XII появляется в драме Хоххута в контексте уничтожения европейских евреев и своего молчания на эту тему (мировая премьера "Наместника" имела место в Берлине в 1963 году и сразу же вызвала политическую бурю почти во всей Европе).
Мало кто помнит, что в Apocalypsis cum figuris Симон Петр носил на груди Железный крест - немецкую воинскую награду, которой Гитлер вернул высокий ранг. Так что и в спектакле Гротовского можно было еще найти след ресентимента, след польской памяти о "немецком папе". Вот как запечатлела облик Симона Петра в первой версии спектакля Малгожата Дзедушицкая: "Симон Петр с маленькой "дьявольской" бородкой. Он в черных сапогах с голенищами, штаны заправлены в сапоги, белая рубашка, на плечах накидка, которая выглядит как белая пелерина пилигрима или же как военная плащ-палатка. Она может быть также накидкой пастуха или комжей священника. (Дьявольской пелериной?) На груди висят воинские награды - немецкий Железный крест"[615]. Гротовский прибег к архетипу пастыря, который, в ощущениях поляков, Пий XII предал в сентябре 1939 года. "Симон-Петр (Антоний Яхолковсий) сидит, склонившись, как пастух, дремлющий среди овец, закутавшись в белую накидку-плащ, которая будет ассоциироваться с покровом священника, когда Симон станет церемониймейстером и главным антагонистом Христа"[616].
Пьеса Рольфа Хоххута несет в себе сильный обвинительный заряд по отношению к фигуре Пия XII. Однако трезво мыслящие рецензенты, пишущие о спектакле Деймека, делали упор на то, что спектакль в Национальном театре не звучит как антикатолический или антихристианский. Как раз наоборот: спектакль прочитывался как страстное напоминание об истоках христианства, смысле мученичества и жертвы, как призыв к очищению своей совести. Так же и спектакль Гротовского возвращался к истокам христианства, возвращал католическим символике и литургии формы наиболее простые и непосредственные, чувственные и телесные. В этом смысле оба спектакля можно признать произведениями, рожденными духом Второго Ватиканского собора, так или иначе определяющими отношение к тем задачам, какие церковь сама перед собой поставила. Когда Ежи Турович на страницах еженедельника "Тыгодник Повшехны" подытоживал Второй Ватиканский собор, он акцентировал возвращение к "практике первоначального христианства"[617], идею общности, размонтирующую иерархичность католической церкви.
Из всех прозвучавших на соборе вопросов спектакль Деймека извлекал конфронтацию церкви с религиозным антисемитизмом. Сценой, пробуждающей наибольшие эмоции, была встреча отца Фонтаны с Пием XII. Деймек открыто апеллировал тут к польскому ресентименту. Звучащие из уст папы слова ("Только Гитлер защищает сейчас Европу", "Интересы государства запрещают нам называть Гитлера бандитом") не могли остаться без резонанса в зрительном зале. Деймек решительно сократил текст Хоххута, но, однако, старательно сохранил все, что касалось отношения папы к ситуации в Польше. Несомненно, в польском обществе все еще была жива память о "первом молчании" Пия XII. Молчании, которое относилось не к уничтожению евреев, а к нападению гитлеровцев на Польшу. Может быть, на почве, где пересекались ресентименты - польский и еврейский - Деймек искал лекарства против польского антисемитизма. Фонтана во время страстного спора с папой, в знак солидарности со страдающими, прикреплял к своей сутане звезду Давида, которую получил от берлинского еврея. Он требовал от папы явного и ясного выступления в защиту массово убиваемых людей. Сцена эта вызывала сильные эмоции - она была кульминацией спектакля. Именно тут публика живее всего реагировала, аплодируя обвинительным репликам в адрес папы. Все рецензенты подчеркивали, что играющий Фонтану Густав Голоубек придал ему черты польского романтического героя (чаще всего писалось о Кордиане и сцене его ватиканской аудиенции, но вспоминали также Конрада и его святотатственную Импровизацию). А папа в исполнении Владислава Красновецкого представал без всяких недомолвок: "толерантность и доброта были лишь поверхностной иллюзией, под которыми чувствовалась неуступчивость политика, готового ради государственного блага принести в жертву любые интересы - христианские, моральные, человеческие"[618]. Понятие "наместника" звучало, с одной стороны, иронично и относилось к позиции Пия XII как пастыря, который не исполнил своего долга, с другой - отсылала к первоначальному значению этого слова и указывала на христианскую позицию отца Фонтаны, который вместе с эшелоном римских евреев добровольно отправился в Аушвиц. Так же и в Apocalypsis cum figuris появлялся мотив наместника, который отверг Христово наследие: Симон Петр в последней сцене спектакля становился Великим Инквизитором, предостерегающим Христа от желания возвратиться на землю, яростно и страстно отвергающим его учение.
Оба спектакля вошли в конфликт с символическим пространством польской культуры, с польским католицизмом. Премьера "Наместника" пришлась на время празднования тысячелетия крещения Польши и усилившегося конфликта между церковью и государством, спровоцированного среди всего прочего знаменитым письмом польских епископов епископам немецким, которое было опубликовано в Риме во время последних дней собора осенью 1965 года. В июне 1966 года, вскоре после премьеры "Наместника", на улицах Варшавы проходят демонстрация в поддержку кардинала Вышинского; их описывает в своих записках Збигнев Рашевский. Могли бы демонстранты состоять из тех же самых людей, которые в Национальном театре аплодировали репликам о "папе-преступнике"? Этого нельзя полностью исключить, харизма Вышинского могла беспокоить Ватикан: примас Польши был слишком независим, он создал беспрецедентную ситуацию сильной позиции церкви в коммунистической стране, и таким образом так или иначе опроверг убеждение, что как раз коммунистическая идеология более всего угрожает церкви (Стемповский, как помним, утверждал, что конфликт между церковью и государством раздувался, а может, даже и провоцировался Ватиканом). Несомненно, однако, что в католических кругах спектакль Деймека могли воспринимать как беспардонную атаку на католическую церковь и как поддерживающий антицерковные действия государственных властей, предпринятые во время торжеств тысячелетия крещения. В таких политических условиях то, что спектакль вдохновляется идеями Ватиканского собора, вообще могло не приниматься во внимание. Нужно, однако, помнить, что спектакль в Национальном театре не нравился также тем партийным фракциям, которые в то время уже открыто провозглашали националистические лозунги (Деймек в этих политических кругах получил прозвище "еврейского лизоблюда"[619]).
Обращался ли Деймек в "Наместнике", таким образом, к идее всеобщей церкви, которая позволила бы полякам увидеть в недавнем прошлом нечто большее, чем несчастья собственного народа? Действительно ли он хотел опереться на авторитет той идеи церкви, которая утверждалась после Второго Ватиканского собора, чтобы начать борьбу с польским антисемитизмом и национализмом? Если так, то это был бы не единичный случай.
По делу спектакля Гротовского церковь высказалась открыто, в том числе словами кардинала Вышинского. Причиной, на мой взгляд, были не святотатственные сцены в этом спектакле, а их эмоциональный эффект, создающий поле общественной харизмы за пределами традиционных институтов. У Гротовского было ощущение сильной связи с переменами, которые несла контркультура. А ведь по мнению некоторых критиков Второго Ватиканского собора, его постановления прямой дорогой вели в Вудсток. Ви́дение церкви, отвергающей Христа, вызывало в Apocalypsis cum figuris, может быть, более сильное впечатление, чем сцена насилия на хлебе. Гротовскому исключительно удавалось похищение харизмы. Константий Пузына не скрывал после просмотра спектакля, что его религиозное чувство было затронуто, хотя признавался, что он далек от католицизма и христианства[620]. Все это еще глубже уловил Хельмут Кайзар, когда писал, что Гротовский на мифе отвергнутого Христа и на руинах Театра Святыни старается выработать свою собственную харизму[621].
В спектаклях как Деймека, так и Гротовского появляется идея единого пространства. Идею такого пространства находили как раз в ви́дении церкви, предложенном Вторым Ватиканским собором. Все это, однако, должно было иметь свои политические следствия, определяя угол зрения на недавнее прошлое. В "Наместнике", как утверждал Ежи Кениг[622], театр был сведен к минимуму, редуцирован, оголен. Единственным сценографическим элементом была стена из гнутого листового железа, изображающая как ватиканские интерьеры, так и пространство концентрационного лагеря. Деймек пошел тут за обвинительным импульсом самого текста: "Почему папа терпит в молчании, что там, где возносятся башни его костелов, дымят также трубы гитлеровских крематориев? Что там, где в воскресенье бьют колокола, в будние дни люди горят в печах: вот так выглядит сегодня христианский Запад!"[623] Хоххут предполагал, что актеры должны играть в постановках "Наместника" по несколько ролей: быть и жертвами, и палачами. Становиться наследниками всей истории и всего связанного с ней опыта. Эта идея понравилась Сьюзен Сонтаг, критически отнесшейся к художественной ценности "Наместника". Ее развил в своей парижской постановке Питер Брук: все актеры носили голубые хлопчатобумажные комбинезоны, на которые накладывались пурпурный плащ кардинала, или сутана, или же повязка со свастикой.
Подсказку Хоххута Деймек развил по-своему. Взаимозаменяемость ролей могла оказаться идеей, неприемлемой для польской публики, с живущими в ней страхами относительно той позиции, какую польское общество занимало во время войны в отношении уничтожения евреев. На почти пустой сцене Деймек сталкивал друг с другом фигуры, которые провоцировали сильные общественные эмоции. Папа в белых одеждах находился в том же пространстве, что и священник с прикрепленной к сутане звездой Давида, узник Аушвица в лагерной одежде в полоску или благородный эсэсовец, который с решимостью и отчаянием пытался апеллировать к совести высокопоставленных церковных лиц. Такая "небольшая галерея фигур"[624] стремительно взрывала символическое пространство польской культуры и тем самым постулировала его расширение и обновление.
Гротовский идею единого пространства в Apocalypsis cum figuris трактовал иначе. Последним шагом к ее созданию был отказ от белых костюмов, которые поначалу носили все, кроме Ришарда Чесляка, игравшего Темного. Начиная с этого момента актеры выступали в своей повседневной одежде. Таким образом, также и Симон Петр, наместник Христа, отвергающий его учение, становился одним из нас.
Тадеуш Бреза представляет в "Бронзовых воротах" историю одной из картин Паоло Веронезе - картину, которая стала предметом церковного расследования. Живописец предстал перед судом Инквизиции. По замыслу художника, картина должна была представлять Тайную вечерю; подход к теме, однако, возбудил подозрительность церковных чиновников. Около Христа и апостолов на картине находились также другие фигуры: два алебардника (один ест, другой пьет), шут с попугаем в руке, дети, карлики, собака. Это было признано непотребством, неприличествующим серьезности церкви. Веронезе во время допроса несмело ссылался на реальность, на жизнь: которая в одном пространстве соединяет разные явления, разных людей, разные предметы. В конце концов он был должен изменить название картины: "Тайная вечеря" стала "Пиром в доме Левия". Тадеуш Бреза посвятил этой истории много места, пространно цитировал сохранившиеся документы дела. Стихию жизни на картине Веронезе автор "Бронзовых ворот" сознательно противопоставил холодной, окостенелой, иерархизированной действительности Ватикана в последние годы понтификата Пия XII. Мог ли рассказ Брезы о судьбах попавшей под подозрение картины стать одним из источников вдохновения для спектакля Гротовского? И также натолкнуть на мысль о том, чтобы - путем смены названия - вымарать исторический контекст из собственного творчества? Да, я знаю, что нелегко поставить "Бронзовые ворота" на полке рядом с произведениями Достоевского, Симоны Вайль, Элиота, на которые ссылался Гротовский, но мы мало чем рискуем, если признаем, что у истоков книги Брезы, "Наместника" в Национальном театре и Apocalypsis cum figuris пульсировала одна и та же общественная драма. Оказалось, что в Польше "дело Ватикана" будит более сильные эмоции, чем "еврейский вопрос".
Публику сминают
"Актеры, затолканные в шкаф, вопили, задыхались в нем", - так Збигнев Варпеховский запомнил и спустя годы представил канторовскую постановку "В маленькой усадьбе"[625] 1961 года. По прошествии времени спектакль оказался сведен к одной картине, к одному эффекту. К травматическому событию[626].
В сохраняющей разговорный язык записи дискуссии след этого события оказался запечатлен очень отчетливо - отчетливей, чем в каком бы то ни было критическом высказывании по поводу спектакля. Ведь стоит отказаться от сигнала театральности, слово "актеры" заменить словом "люди", перенести картину с территории искусства на территорию реальности, чтобы до нас дошел ее угрожающий смысл. Среди рецензентов спектакля только Людвик Фляшен удачно уловил основное напряжение в творчестве Кантора, когда писал, что "дело [...] пахнет скандалом"[627]. Значит, он почувствовал присутствие подавленного, вытесненного, перемещенного опыта, хотя отождествил его прежде всего со сферой сексуальности, а не смерти и уничтожения.
Сам Кантор признавал, что, ставя "В маленькой усадьбе", он вспомнил о заброшенной им идее реальности, которую когда-то открыл в сделанном во время оккупации "Возвращении Одиссея". И хотя он имел в виду исключительно эстетическую идею, радикальное проявление идеи реальности, забытой на длительный период, должно было также иметь отношение и к иным сферам опыта, хотя бы исторического. Кантор о войне часто говорил как об искусстве, сравнивал ее с поэзией: "Это была действительность безумно насыщенная и небезопасная, в шаге от смерти"[628].
Кантора привлекали нечитабельные ситуации, противящиеся смыслообразованию, неуловимые как целое, не позволяющие включить их в какие бы то ни было упорядоченные нарративные структуры и подчинить прозрачным правилам репрезентации, - что легко понять хотя бы потому, что в конце концов горизонт реальности определяло в его творчестве только искусство и его негативные пустые эпифании (таким пониманием реальности и того, что она покоится на травме, Кантор обязан психоанализу[629] и личному историческому опыту). Там же, где невозможность смыслообразования начинала себя исчерпывать или разрушалась, а на горизонте появлялось событие, довольно отчетливо связанное с жизнью или же исторической памятью (а без этого события творчество Кантора было бы просто невозможно), там в ту же минуту появлялся категоричный и даже истеричный запрет на понимание (позволим себе на секунду игру слов, которая проявила бы вырисовывающуюся тут причинно-следственную связь между историей и истерией). Поскольку такого рода события практически беспрерывно просвечивают сквозь творчество Кантора, запрет нужно было возобновлять с последовательной безжалостностью (чтобы убедиться, что именно так обстоит дело, достаточно под этим углом прочитать, как Кантор комментирует свое собственное творчество - особенно еще до "Умершего класса"[630]). Только уже в период "Театра Смерти" этот запрет постепенно перестает быть обязательным, так же как перестает управлять театром Кантора твердый закон реальности, который травмирует и осуждает на безымянность любое воспоминание или фантазию, представляющие собой безжалостный импульс для искусства. Воспоминания постепенно получают свои имена, контекстуализацию в истории и связь с биографией Кантора.
Запрет Кантора в целом интерпретировался как привилегия художника на установку правил игры: таким образом, его нельзя было поставить под вопрос, атаковать или хотя бы сделать предметом обсуждения. Кантор прекрасно знал, что авангардистская и модернистская модели искусства разрешали ему не предъявлять объяснений по поводу вводимого запрета (который в контексте его артистической деятельности представал как очевидный). Также и исторические, политические и культурные обстоятельства, в которых Кантору довелось творить (особенно в 1960-1976 годах, от искусства "информель" до "Невозможного Театра"), превращали его запрет в едва различимый жест (особенно в Польше: как по причине готовности общества не помнить, так и по причине мощно действующих механизмов цензуры и самоцензуры). Кантор эту ситуацию очищал и подвергал опыту участия в неназываемом. Он создавал художественные события, обладающие огромным потенциалом резонанса, ссылаясь на исторические реалии Катастрофы, и в то же самое время окружал их мощной стеной своего запрета. На территории художественного творчества он создавал радикальные ситуации: в идентичности было отказано, связи оборваны, а дискурс разбит, - единственной же внехудожественной моделью для таких ситуаций представляется "событие без свидетеля"[631] - опыт, который в момент его переживания остается радикальным образом нечитабельным.
Трудно выдавить из себя это слово - Холокост - в применении к авангардистскому искусству Тадеуша Кантора. Во-первых, кажется, что оно преграждает доступ к каким бы то ни было другим смыслам; во-вторых, представляется необоснованным использование его в этом контексте, даже если для всех ясно, что Кантор явно отсылал к Катастрофе[632] в цикле "Театра Смерти", особенно в спектаклях "Умерший класс", "Где снега прошедших лет", "Я никогда сюда не вернусь" и "Сегодня мой день рождения". До "Умершего класса" оно, однако, помещается за порогом артикулированного и там, вроде бы, и надо его оставить.
Пограничным пунктом "Невозможного Театра" (здесь я немного расширяю это понятие) становился тот момент, когда стратегии "невозможного" оказывались изолированными жестами насилия и унижения, перенесенными из реальности в сферу художественного творчества, - сам Кантор с поразительной осознанностью называет их "жалкими приемчиками", кружащими вокруг infernum, и составляет их краткий, конкретный каталог: "стискивание, / отпечатывание (следа), / припечатывание (клейма), / сминание, / спрессовывание, / запятнывание, / обливание грязью, / терзание, / рвание, / выжигание"[633]. Их художественная матрица представляется не чем иным, как следом исторического ада, печатью невыразимого - таким образом Кантор радикальным образом переосмысливал миф Орфея, перемещая его в парадигму авангардного искусства, а также истории, которая так и не попала под расчет и остается неподрасчетной[634]. Этот ключевой момент в творчестве Кантора, трудный и тревожный, был приоткрыт им самим, конечно, неслучайно. И в то же время - перемещен на территорию сознательно обустроенного отсутствия: он до такой степени бросается в глаза, что становится невозможно дать ему имя. Больше всего тут мучает и тревожит необходимость повторения реального жеста уничтожения, насилия и унижения, а также исключение его еще раз из сферы морального сознания[635].
Достаточно под этим углом взглянуть на цикл хеппенингов, осуществленных Кантором в Нюрнберге в 1968 году[636], - все они основаны на процедурах унижения, которым подвергается человек, лишенный собственной воли. Приведем одну из них: встреча с человеком-носорогом, канторовским архетипом человека, подвергшегося исключению из человеческого сообщества, воплощением homo sacer. Кантор в публичном месте, в кафе, на глазах других гостей заведения и ротозеев, собравшихся за окнами, позволяет себе систематические жесты насилия по отношению к своему собеседнику, разрезает и раздирает его одежду. Все это он делает холодно, методически; его жертва не реагирует, не защищается; взгляды случайных зрителей кажутся сонно равнодушными, как бы нечувствительными к жестокости наблюдаемого акта. Впечатление поразительное - при условии, что мы хоть на миг престанем смотреть на это как на исключительно художественное событие. И впечатление тем более сильное, что Кантор уже ранее успел освободить свое искусство от привычек миметического мышления и видения - а значит, он ничего не пытается нам представить или о чем-то напомнить. Именно поэтому смысл события проявляется так внезапно и в то же время он должен остаться чем-то непонятным.
Кантор наверняка ожидал, что при восприятии его искусства будет возникать такой момент, коль скоро в разговоре с Веславом Боровским он говорил, что "понимание в искусстве и понимание искусства вызывает шок и удивление"[637]. В этом случае "шок и скандал", по всей видимости, возникает от пробуждения исторической памяти и одновременного ее вытеснения. Можно, естественно, деятельность Кантора вписать исключительно в контекст амбалажей, которые его в то время привлекали, и соблюдать, таким образом, чистоту художественного дискурса (все его немецкие хеппенинги этого цикла были инспирированы вполне узнаваемой иконографией из истории живописи, то есть они предстают хорошо и безопасно контекстуализированными в своем автономном статусе художественного акта). Кантор, однако, не мог не отдавать себе отчет, в каком общественном ландшафте он проводил свои акции, к каким - не таким уж отдаленным по времени - картинам жестокости он отсылал. Но его деятельность была полностью перемещена в сферу художнических жестов и подчинена запрету на прочтение самого первоначального и наиболее бросающегося в глаза смысла (или, может быть, скорее - коварно утаенной референции).
Можно сказать так: Кантор совершает акт насилия над нашей памятью, парализует ее наиболее очевидное ассоциативное поле и тем самым делает невозможным прочтение в жесте художника мотива радикального акта насилия, перенесенного с территории реальности. Действие следа травмы оказывается Кантором инсценировано в качестве автономного и полного взрывной витальности жеста художника - возвышенного, рискованного и комического. Поэтому невозможность прочтения может быть связана с состоянием усиленной зримости и реальности. К тому же то же самое состояние паралича памяти оказывается обнаруживаемо во вроде бы естественном состоянии в повседневном социальном опыте. Тем самым мы становимся соучастниками бескомпромиссной и смелой манипуляции, которая, быть может, и является решающим фактором столь огромного эмоционального воздействия искусства Кантора.
Самым сильным знаком канторовского запрета стала аннигилизационная машина, которая участвовала в спектакле "Сумасшедший и монахиня" в 1963 году, но которая также многократно появлялась и как самостоятельный художественный объект (в том числе на антивыставке в "Кшиштофорах")[638]. Ее составляла груда складных стульев, которые, будучи соединены простым подвижным механизмом, могли издавать пугающий, оглушающий лязг. Философское и экзистенциалистское название объекта сталкивалось с примитивным, агрессивным механизмом и "бедным" обликом - что не только свидетельствовало об эстетическом esprit Кантора, но заставляло также вспомнить идеологические механизмы эвфемизма, скрывающие, как правило, реальность насилия, а в экстремальных случаях - Катастрофы. В одном из фильмов Анджея Сапии можно увидеть анигилизационную машину, установленную на пустой улице: груда сложенных деревянных кресел издает глухой стук, контекст аутентичного городского пространства делает из нее потрясающий памятник отсутствия и памяти, перемещенной за пределы человеческой речи.
Аннигилизационная машина была в творчестве Кантора предметом парадоксальным и образцовым образом травматичным. В "Сумасшедшем и монахине" она занимала центральное место, заглушала актеров, разрасталась, оказывала деградирующее воздействие на все другие формы сценического действия, высвобождала экстремальные эмоциональные состояния (от паники до усталого равнодушия). Ничего, однако, по мнению Кантора, она не обозначала, служила исключительно тому, чтобы разбить театральное действие, уничтожить иллюзию на корню и сценических персонажей - в их зародыше. А ведь ее усиленная видимость и слышимость все время продуцировала некие ошметки смысла на самом краю чувственной перцепции - хотя бы можно сказать, что она была чем-то (все-таки чем-то!) непереносимым. Ее функционирование подпадало под изначальные, автоматические рефлексы антропоморфизации и привычной потребности морального суждения. Она функционировала - я использую тут определения самого Кантора - "брутальным", "тупым", "бессмысленным" образом[639]. Тревожит радикальность и семантическая однородность эпитетов, использованных по отношению к семантически пустому предмету, который должен был генерировать семантическую пустоту!
Аннигилизационная машина была, таким образом, не только воплощением канторовского запрета, но также в каком-то смысле и его жертвой (ведь сама по себе она становилась нечитабельным объектом), становилась самым рьяным образом оберегаемой тайной, демонстративно выставленной на всеобщее обозрение - в надежде, что именно так удастся окружить молчанием то, что она сообщала шокирующе-непосредственным образом.
Чтобы объяснить, какие механизмы самоотрицания и самовымарывания привел в действие Кантор, стоит обратиться к драме Виткация. Ведь вопреки упрощенной точке зрения, Кантор не только оперировал текстом драмы как полностью автономной и существующей независимо от сценических действий реальностью, но также проницательно ее прочитывал, доходя до самого глубинного смысла, входя в обнаженные структуры дискурсивности (которые порой мог и размозжить) и прекрасно улавливая изначальные намерения автора, формировавшие материю текста и его основное напряжение. Уже в первой сцене "Сумасшедшего и монахини" обнаруживается терапевтическое направление драматического действия: достижение "темного пункта его души, забытого места, так наз. "психической травмы""[640]. Цель эта, однако, не достигается, психоаналитический дискурс бьет мимо своей мишени: Вальпург не становится послушным и образцовым пациентом, психоаналитические понятия он с издевкой воплощает в реальность, инсценирует наплыв агрессии и желания и тем самым обнажает терапевтические процедуры психоанализа. Пародируя психоаналитические стратегии, Виткаций создает драму, в которой принцип травмы, однако, празднует безраздельную победу. Пародия оборачивается против самой себя и через механизм двойного отрицания подтверждает то, что минуту назад осмеяла. Виткаций прекрасно понимал раздваивающийся - самомаскирующий и самодезавуалирующий - дискурс бессознательного. Пародия у него приближается к идее фантазма[641], который ничего не выражает напрямую, а лишь через деформации и по принципу смежности (фантазм, так же как пародия, существует "сбоку" или "между", то есть всегда помнит об отсутствии, отсылает к некоему отсутствию).
Похожим образом поступает Кантор: в центр сценической реальности он помещает предмет, который разбивает, заглушает и делает невозможным проявление какого бы то ни было связного дискурса. Можно сказать, что "Сумасшедший и монахиня" - это скорее радикальное языковое событие, чем театральный спектакль. Сценой становилась небольшая эстрада, на сохранившихся фотографиях актеры сливаются чуть ли не в один организм с помещенной в центре аннигилизационной машиной, чья верхняя часть выступает как обломок разбившегося корабля, а фигуры в разодранных костюмах выглядят как уцелевшие после кораблекрушения. Драма разыгрывалась тут не в визуальном образе, который продолжал пребывать внутри одной и той же ситуации смертельной опасности, но в языке, которому угрожал радикальный акт уничтожения, утраты коммуникативности, распад его фундаментальных функций - аннигилизационная машина ведь была помещена в самый центр человеческой речи. Ее присутствие в спектакле тяготело к ситуации остро парадоксальной: усиленной видимости и семантического отсутствия. То есть, хотелось бы сказать, своей модальностью она была обязана бессознательному, которое проявляется в симптомах, а не в знаках, смещает значения осознанных дискурсов и создает в них лакуны. Аннигилизационная машина направляла внимание зрителей туда, где смысл рассыпается и в конце концов исчезает, так что можно было бы сравнить ее с фрейдовским "пупком сна" или лакановской "вещью" - ведь она создавала всевластную и невидимую реальность травмы. Чем более невидимую, тем более всевластную.
Кантор прекрасно понимал, в чем состоит анекдотичность бессознательного и комизм травмы, поэтому он действовал в пределах территории переживаний, над которыми довлела угроза общественной анафемы, поскольку они воспринимались как неуместные и неприличные, "скандальные" и "шокирующие", если воспользоваться его собственными определениями (защищала же его только эффективность его собственного запрета). Аннигилизационная машина, какой бы страх она ни внушала - заключенный как в ее эвфемистическом названии, так и в самом механизме ее действия - имела также и комический аспект. Страх становился источником комизма, который, как мы знаем, появляется там, где мы имеем дело с автоматизмом и повторами, которыми слишком злоупотребляли. Комизм возникает также от унижения и овеществления человеческого существа, к тому же он делает бесчувственным по отношению к насилию и помогает избавиться от сочувствия. Он становится тем более сильным, чем прочнее связан с опытом, вытесняемым из сознания. Именно такие концепции комизма ("не влезающего в житейские условности, острого, клоунского, яркого"[642]), исходящие из круга идей Бергсона и Фрейда, были Кантору ближе всего. Такого рода комизм - продолжим цитировать Кантора - является "фильтром для человеческих дел, очищает их, облупливает, выпячивает, не позволяет их замазать, замарать"[643]. Комизм, таким образом - это "бескомпромиссный пакт", плата за него - отказ от достоинства и беззащитность.
К такого рода комизму прибег Кантор, реализуя хеппенинг "Плот "Медузы"" в 1967 году. Реконструкция картины Теодора Жерико (в общих чертах ее можно разглядеть уже в образе людей, громоздящихся вокруг аннигилизационной машины в спектакле "Сумасшедший и монахиня"[644]) носила характер демонстративной пародии. Прежде всего, Кантору удалось на небольшом пространстве пляжа в Лазах согнать в толпу людей, которых снабдили репродукцией знаменитого живописного полотна и призвали воспроизвести его при помощи собственных тел и пляжных реквизитов (резиновых матрасов, полотенец, транзисторов, спасательных кругов). Процесс реконструкции был неконтролируемым, он происходил в атмосфере развлечения, в толкотне, в хаосе[645], под террором инструкций, оглашаемых надзирателями - выдвиженцами из числа загорающих. Кантор организовал игру в предельную ситуацию, позволял пародировать сцены агонии, отчаяния, голода, шока, играть ими как на уровне языка (акция записывалась на магнитофонную ленту), так и на уровне действия. По своему принципу это должна была быть "бездушная копия"[646], которая не позволяет эмоционально приблизиться к отдаленному и забытому реальному событию - кораблекрушению, которое когда-то потрясло душу художника-романтика: "В смятении, взбудораженный угрызениями совести, приступал Жерико к своему шедевру"[647]. Одержимый этим травматическим образом, художник заставлял уцелевших в крушении свидетелей детально реконструировать события, а также заказал модель плота и человеческих фигур из воска, чтобы в мастерской инсценировать ситуацию катастрофы.
Кантора, очевидно, завораживал тот факт, что искусство не в состоянии овладеть травматическим опытом. Поэтому в своем хеппенинге он пытался приблизиться к реальному, к тому, что невозможно записать ни на каком символическом языке искусства, поскольку тут действует описанный Лаканом принцип aphanasis (самовымарывания) субъекта[648]. Акция должна была оставить свой след на магнитофонной ленте, которая запечатлела галдеж человеческих голосов, описывающих наиболее беспощадные сцены на картине Жерико, а на самом деле - свидетельствующих лишь о невозможности понять событие, в котором принимаешь участие, поскольку смысл и аффект принадлежат здесь дистанцированным друг от друга системам. Только видимая с дистанции (пространственной, ментальной, эстетической), собранная в кучу шумная толпа людей, производящая хаотические действия под террором получаемых ими приказов, могла создавать впечатление реальной ситуации катастрофы. Кантор при помощи живых людей, подлинных предметов и реальной стихийности, высвобожденной ситуацией коллективной игры, размонтировал тот ставший банальным - освоенным через шедевр - образ катастрофы: он атаковал его пародией, вымарывал и одновременно открывал для переживания катастрофы новое пространство в самом центре банальной реальности отпускников.
Кантор знал, что это переживание не могут уловить нормативные художественные формы, что по самой своей природе оно сопротивляется тому, чтобы сознание им овладело. Отсюда в описании своих эстетических операций он прибегал к психоаналитическому дискурсу, к его коварным и сомнительным процедурам. Как раз по случаю работы над "Плотом "Медузы"" он сформулировал принцип, по которому создается и по которому действует хеппенинг: "Хеппенинг для меня - это способ "овладеть предметом", попытка поймать его in fragranti. Требуется огромная точность в определении его свойств, ошибок, проступков, перипетий, скрытых и завуалированных деталей. Необходима интуиция, чтобы выйти на правильный след, а в то же время - необычайное терпение в кропотливом сборе малозначимых подробностей, улик, сведений"[649]. То, как понимается завладение предметом в хеппенинге, однозначно ассоциируется с поиском следов "первичной сцены" в психоаналитической терапии[650]. Кантора ведь завораживал травматический объект, который все время настаивает на своем отсутствии и упорно проявляет неспособность "ассимилироваться с жизнью"[651].
Эта неспособность отчетливей всего себя обнаружила в рамках "Невозможного" - акция была названа "Мультипарт". Сперва серия белых картин с вклеенными в них сломанными зонтиками была выставлена в галерее "Фоксал", затем картины перешли в частные руки вместе с инструкцией, позволяющей спонтанное, стихийное и неконтролируемое обращение с приобретенным произведением искусства - так что оно утрачивало свою неприкосновенность и достоинство. На картине разрешалось делать надписи, рисовать, разрешалось ее портить, наносить ей раны, а также, как оказалось, ее можно было закопать в землю, похоронить (поступившие так лучше всего прочитали невыразимый месседж произведения и присутствующую в нем метонимию Катастрофы). Спустя год картины вновь были выставлены в галерее "Фоксал". Записанные на них слова, действия, рисунки, похоже, не стали предметом особого интереса Кантора, исключение, возможно, составляет общий эффект рассыпанного, хаотического, покалеченного дискурса, чья тщетность в конфронтации с предельными ситуациями всегда его завораживала. Предельной эпифанией бессознательного и фундаментальной невозможности его выразить оставалась белая картина с вклеенным в нее следом смерти, уничтожения и отсутствия. Первый этап "Мультипарта", обнаруживая самовымарывающий механизм бессознательного, которое в результате травмы было возбуждено, потревожено, оказался последним: белые картины выражали в той же степени идею чистого, неисписанного листа, в какой и травматический опыт самовымарывания и неосознанного повторения. В основе концептуального образа действий Кантора в этом случае лежала временнáя инверсия. Белые картины провозглашали запрет на понимание, проявляли совершенный механизм самовымарывания, а также выражали тщетность и недейственность попыток донести какое-либо иное послание.
Ричард Эйр, рецензируя "Водяную курочку" театра "Крико-2", которую показывали на эдингбургском фестивале в 1972 году, написал, что, смотря этот спектакль, словно путешествуешь через "чужую страну, раздираемую войной". Рецензент довольно радикально интерпретировал некоторые картины и ситуации в спектакле Тадеуша Кантора, особенно финал: "под конец весь ансамбль [...] будет зажат внутри ограды, сдавлен и растерт как фарш"[652].
Добавим, что польская премьера этого спектакля произошла пятью годами ранее, в 1967 году, и ни один из польских рецензентов не осмелился столь безжалостно и дословно прочитать его реальность. Над восприятием довлел наказ Кантора не соотносить хеппенинговую структуру и материю с какими бы то ни было внешними обстоятельствами (даже если они навязывались зрителю с небывалым упорством). Но действовала также мощная волна коллективного вытеснения. Кантор шел напролом, веря в силу этой волны. Он вел явную игру с беспамятством, формируя в театре брутальное событие и в то же самое время вымарывая с горизонта сознательного восприятия зрителей его исторический и травматический прообраз.
Я хотел бы прочитать театральное творчество Кантора в контексте проблематики свидетельствования, которая, на первый взгляд, представляется совершенно неадекватной по отношению к художническим стратегиям Кантора и наверняка конфликтующей с его собственными намерениями. Художник чутко охранял - особенно в период театра хеппенингов и "невозможного театра" - авангардные позиции, не позволяя вписывать свое искусство в какие бы то ни было прагматические социальные практики, обладающие историческим, политическим или же психологическим измерением, а именно к таковым, без сомнения, следует отнести свидетельствование. "В начале было свидетельство"[653], - пишет Лоренс Л. Лангер, считая ситуацию, когда травматическому событию дается свидетельство, парадигматической для литературы, театра и наверняка любого искусства после Катастрофы.
Начнем, однако, с биографических вопросов. Был ли Тадеуш Кантор непосредственным свидетелем Катастрофы? Нам немногое известно на эту тему. Видел ли он, например, толпы, переправляющиеся в марте 1941 года со своими пожитками через мост на Висле из Казимежа на Подгуже, где было создано краковское гетто? Точно известен, однако, факт, что в ноябре 1942 года Кантор вместе с матерью, сестрой, шурином и племянницей переехал на улицу Венгерскую, которая до недавнего времени была частью гетто. После первой волны массовых депортаций границы гетто были изменены, часть опустевших улиц заселили жителями других районов. До весны 1943 года продолжалась ликвидация: людей вывозили в лагеря смерти, расправлялись с ними на улицах. А значит, в течение нескольких месяцев Кантор находился в непосредственном соседстве с этими событиями. Стоит также добавить, что на Венгерской улице ранее находились молитвенный дом и интернат для еврейских детей.
Существуют также предположения, что Кантор мог пребывать в Велёполе сразу же после или даже еще во время ликвидации еврейской общины его родного городка - на эту мысль наталкивают календари оккупационной биографии Кантора, составленные Юзефом Хробаком[654]. Из них мы можем также узнать, что Кантор работал в качестве рисовальщика в Institut für Deutsche Ostarbeit, в рамках которого функционировала также расовая секция. Кантор начал работать там через два месяца после печально известных антропометрических исследований, которые были произведены на жителях тарновского гетто перед его ликвидацией. Работал он также в живописной мастерской Staatstheater, которая располагалась в синагоге Исаака, опустевшей после выселения жителей Казимежа. Это, конечно, всего лишь некоторые факты и обстоятельства.
Хотя биография проясняет совсем немного, максимум дает аргументы для того, чтобы осторожно сформулировать гипотезы, можно, однако, удивиться тому радикализму и проницательности, с какими Тадеуш Кантор разыграл в спектакле "Водяная курочка" ситуацию, которую я хотел бы назвать - вслед за Дори Лаубом - "событием без свидетеля".
Работая над четвертым (после "Каракатицы", "В маленькой усадьбе", "Сумасшедшего и монахини") спектаклем, использующим драматический текст Виткация, Кантор интенсивно размышлял над тем, как расположить по отношению друг к другу зрительный зал и сцену, зрителей и актеров. В этом случае, однако, речь не шла о поиске пространственных решений, а скорее о структуре события, которая радикализирует состояние зрителей и актеров, позиционирует их как крайне близких друг другу и в то же время - крайне чуждых, допускает разнообразные формы фамильярности и не позволяет этим двум мирам объединиться, вышибает как зрителей, так и актеров из рамок всего того, что им до сих пор довелось пережить. Из неопубликованных записок Кантора можно извлечь разнообразные варианты этой ситуации. Но есть и одна общая тема: актер и то, что он делает, должны оставаться чуждыми и недоступными зрителю - не поддающимися ассимиляции. Зрительный зал "подслушивает" сценическую действительность, оказывается вовлечен в некую не вполне ясную ситуацию, поскольку тут происходит то, что - как пишет Кантор - "не должно иметь свидетелей". При этом он отмечает, что идея измененной ситуации зрителя и актера не была им выдумана специально для этого спектакля: "эта идея сидела внутри меня". Можно задать вопрос, чем она по сути своей была: открытым еще ранее эстетическим правилом или, скорее, травматическим осадком?
Не случайно, таким образом, отношения со зрительным залом стали предметом особого внимания во многих рецензиях, начиная от простых наблюдений, касающихся позиционирования зрителей, создания для них крайне неудобного положения. Рецензент "Коррьере делла сера" писал о "бессмысленном размещении"[655] зрителей, которые заслоняют друг другу обзор, о том, что им усложняют жизнь, втягивая в абсурдные интеракции, домогаясь от них, чтобы они совершали бессмысленные действия (например, вставали или садились, наклоняли голову направо или налево), - как если бы речь шла о том, чтобы сознательно рассеять их внимание или же симулировать реальные обстоятельства, в которых свидетель оказывается лишен привилегий зрителя, иначе говоря - привилегий того, кто безопасно расположен относительно актеров и наделен инструментами понимания представляемого ему действия. "Большинство зрителей выказывает послушание из страха или вежливости"[656], - не без иронии замечал рецензент. Другой итальянский критик комментировал манеру актеров непосредственно обращаться к зрительному залу: агрессивность этих обращений нарушала ритмы сценического диалога. Агрессия часто была связана с попыткой навязать какому-нибудь зрителю функцию поверенного в интимные секреты, втянуть его в не желательную для него ситуацию соучастия в унижении другого. Отсюда впечатление, которое вынес со спектакля один из его британских рецензентов, что сценическому действию характерна "бессмысленность событий, которые видишь через дверную скважину или наполовину задернутую занавеску"[657].
Самое основательное описание этого механизма ангажирования зрителей сделала Ханна Пташковская. Она уловила определенную существенную деталь: актер в тот момент, когда пытается установить непосредственный контакт со зрителем (спрашивая, какое у него место, прося предъявить билет или интересуясь, как он себя чувствует), впадает в амнезию, "забывает" о том, что происходит на сцене. И если актер время от времени "выпадает" из рамок сценической действительности, то зрителю, в свою очередь, случается в нее "впадать". Более важная и заставляющая о многом задуматься вещь - то, что переживания зрителя Пташковская не считает беззаботным развлечением: "Это самая затягивающая и самая психически изматывающая ситуация, в какой только мне довелось принимать участие"[658]. Стоит, таким образом, выделить несколько элементов этого изматывающего переживания: прерывистость статуса зрителя, навязывание ему насильно роли свидетеля или поверенного, преувеличенная приближенность двух полностью чуждых себе реальностей, а также эпизоды амнезии, разыгрываемые актерами в те моменты, когда они выключаются из сценического действия, то есть переходят на сторону зрителей.
По случаю премьеры "Водяной курочки" Кантор сформулировал манифест хеппенингового театра, который отрекается от традиционных процедур постановок драматических текстов, ставит под вопрос притязания иллюзии, экспансивность фиктивных событий по отношению к конкретной сценической материи, расшатывает механизмы репрезентации, чтобы достичь эффекта полной потери смысла. Сошлюсь на рецензию, в которой этот механизм потерянной референциальности описан довольно отчетливо: "[...] женщина в обшарпанной ванне с грязной водой - это женщина в обшарпанной ванне с грязной водой. Женщина, пересчитывающая ложечки, - это женщина, пересчитывающая ложечки. Между ними нет никакой связи"[659]. События конкретны, но ни к чему не отсылают, ничего не значат. А что, может, еще более интересно: паника, страх или апатия актера не вызывают никаких рефлексов эмпатии со стороны зрителя, поскольку отсутствуют рамки, которые бы их соединили в нечто целое, упорядочили бы, придали смысл и общий для всех эмоциональный горизонт.
Спектакль складывался из ряда параллельных актерских действий, конкретных и прозаических (актеры пересчитывали ложечки, брились, переносили чемоданы, наливали воду в ванну), которые, однако, навязчиво множились и истерически доходили до предела, а порой - до абсурдных "оговорок", ошибочной замены объекта (так, смальцем натирались носки). Любые связи между отдельными действиями возникали исключительно благодаря ситуации давки, стиснутости, а не благодаря причинно-следственным, эмоциональным, психологическим или же фабулярным связям. Ритм спектакля рождался из крайнего злоупотребления актерской энергией, взрывающейся и быстро сходящей на нет. Результатом было разрушение пространства, нарушенное ощущение безопасности зрителей (которых могли облить водой, испачкать смальцем, поранить вилкой, потрясти за плечи), а также утрата способности упорядочивать события по очереди: слишком многое происходило одновременно, следующие друг за другом события выламывались из законов правдоподобия, подвергались неожиданным возвратам и брутальным интервенциям. Нарушение проксемической безопасности (все происходило слишком близко) накладывалось на безупречно действующие механизмы ментальной изоляции (наблюдаемые события выглядят как чуждые и непонятные).
В ходе всех этих действий актеры, однако, все время произносили текст драмы Виткация. Они находились под действием комической компульсии говорения - сцены шли тут в установленной самим автором очередности, они соединяли актерские действия в рамках фантазматического сценария, который неожиданно выходил за рамки жизненного правдоподобия и "вообразимого". Этот фантазматический сценарий можно было бы озаглавить следующим образом: история семьи во время Катастрофы. Один из рецензентов, пробуя уловить отношения между драматическим текстом и действиями актеров, писал, что пьеса Виткация "бурчит под слоем происходящего, как протестующее подсознание"[660]. А следовательно, то, о чем тут так громко кричалось, по сути, принадлежало, скорей всего, к регистру скрытой речи (если все оценивать с точки зрения повседневности и здравого рассудка). Порою сценические действия приближались к событиям, представленным в драме, порою обретали даже преувеличенную дословность, но порой оба уровня расходились, каждый шел собственным, независимым путем. В этом хаосе действий следить за фабулой драмы было нелегко. Текст, само собой, относился прежде всего к ситуации, в какой оказались зрители и актеры, - благодаря этому он также функционировал необычайно конкретным образом.
Напомним: герои Виткация беспрестанно заняты комментированием ситуаций, в каких они оказались. К тому же речь идет о ситуациях предельных, пограничных, экстремальных. Герои всегда осознают, что переживаемый ими опыт выходит за рамки повседневности, не подчиняется больше никаким рутинным способам реагирования. Об этом - первая же сцена, в которой Эдгар собирается убить свою любовницу: абсолютно хладнокровно, в расчете на свое личностное преображение. Любое последующее событие драмы находится за границей "вообразимого", активизирует багаж монструозности, заложенный в персонажах, осмеивает привычные моральные рефлексы, насмехается над смертью и физическими муками, которые полностью оккупировали территорию утраченной повседневности. На смерть чаще всего тут реагируют взрывом смеха. "Ха, ха... как на охоте", - трезво подытоживает свершившееся преступление Эдгара Тадзио, его малолетний сын (а может, вовсе и не сын), уже освоившийся с любыми ужасами (а скорее - ими сформированный). Поскольку фабула драмы была Кантором изничтожена, на первый план выходил как раз комментарий к так называемым "невообразимым событиям" - тем более что актеры выкрикивали свои реплики с навязчивостью и шутовской демонстративностью, чаще всего - в сторону зрительного зала.
Кантор поместил актеров за криво и нерегулярно расставленными ограждениями, какими службы порядка обычно отделяют ротозеев от чрезвычайных и разжигающих страсти событий. Актеры и предметы создавали что-то вроде подвижного табора, перемещающейся в смятении общности людей, живущей в подвешенном, переходном состоянии. Персонажи были снабжены чемоданами, тюками, рюкзаками либо другими ценными - по той или иной причине - вещами. Спектакль начинался ситуацией коллективной паники, ожидания некоего события, возбуждающего тревогу. Актеры, например, спрашивали, который час, или добивались от зрителей ответа на вопрос: "уже началось?". Вопрос этот относился, конечно, к самому спектаклю, но тревожный и панический тон казался комически преувеличенным или по непонятной причине зловещим. Кто-то пересчитывал свои чемоданы, а кто-то - ложки. Кто-то неоднократно прибегал с ведром воды. Над ванной время от времени вздымались клубы пара. От понятия "дома" остались ошметки панически охраняемых пожитков, а также обрывки повседневных ритуалов: кто-то брился, кто-то переодевался, кто-то звонил по телефону.
В финале Кантор доводил сценическую реальность до абсолютного изничтожения. Официанты, которые до той поры обслуживали зрителей и актеров, становились экзекуторами. Они громоздили людей и предметы на все более и более тесном пространстве. Ограждений тоже становились все больше и больше. Вокруг появлялись солдаты, которые двигались как автоматы и беспрерывно целились в сгрудившуюся группу актеров. "Кошмарная сплавка человеческих тел с предметами", - пишет в партитуре Кантор[661]. Трудно не думать о сценах из краковского гетто.
Актеры формируют "кошмарное поле после боя": ложатся на полу, лежат без движения друг около друга, порой одни на других, "с глазами, вперившимися в пустоту". В таким образом аранжированное пространство уничтожения вводят зрителей, которые вынуждены оставить свои места и ходить между лежащими телами, осторожно ступая туда, куда им указывают. Актеры время от время вскакивают, издавая "крики боли и страха", после чего падают обессиленные. "Зрители производят / странные прыжки, / переворачивают лежащие тела, / прыгают, затерроризированные / и впутанные / в эту абсурдную игру"[662]. Введенные внутрь картины, они не понимают ее смысла. Для чьих глаз тогда было сформировано это событие и чей взгляд делает его непонятным? Кажется, что травмирующий взгляд, не принадлежащий никому, пронизывает пространство, вытесняя зрителей с позиции как участников, так и наблюдателей, помещая их в поле невозможного.
Следует, наконец, поставить вопрос напрямую: почему ситуации, имеющие отношение к Катастрофе, Кантор представлял в собственном комментарии как автономные события, принадлежащие пространству искусства и хеппенинга? Почему травматический эффект сгущения и накала реальности Кантор приписывал автономии художественного жеста? Было ли изолирование следа памяти - безотносительно к тому, кому он мог принадлежать, - действием осознанным или неосознанным? "Водяная курочка" - это беспрецедентный пример использования механизма изоляции, признанной Зигмундом Фрейдом в статье "Торможение, симптомы и тревога" одним из трех, наряду с вытеснением и отменой механизмов защиты психики по отношению к патогенным формациям памяти. Явление это основано на разрыве ассоциативных связей, а также изолировании сферы аффектов. Его следует признать "непосредственным симптоматичным выражением"[663].
Составленная Кантором партитура спектакля напоминает разрастающиеся корневища симптомов. Кантор подчеркивает всяческие ситуации, когда актеры проявляют назойливость и ведут себя ненормально, места, где действие распадается, подчеркивает состояния возбуждения и состояния тревоги, избыток и недостаток психической энергии. Он прибегает к языку, который не позволяет идентифицировать события в историческом плане (и даже запрещает это делать), но вытаскивает на поверхность аффективный слой, множит и гиперболизирует прилагательные, определяющие эмоциональные состояния и их патологические регистры.
Среди персонажей спектакля появлялась пара хасидов в черных халатах и ермолках, а также цадик с огромной трубой. Каждое их вступление в действие было связано со взрывом беспокойства, криком, стенаниями. Они образовывали, как пишет Кантор, "барахтающуюся, спутанную и эпилептически трясущуюся группу"[664]. Их вмешательство в действие всегда носило характер внезапного взрыва, чего-то неожиданного и в то же время неоправданного. Составленный Кантором список сцен "Водяной курочки" позволяет уловить навязчивый - до такой степени, что его можно почти безошибочно предугадать - ритм этих вмешательств. Канторовские хасиды среди прочего исполняли ритуальный танец со свечами и восклицанием "мазаль тов" во время венчания Эдгара и Леди. Цадик извлекал из трубы - как отмечает Кантор в партитуре - "пронзительные", "трагические" звуки. Трудно сегодня установить, какая часть публики узнавала в них песню "Пожар! (Наш городок горит!)", написанную убитым в июне 1942 года в краковском гетто Мордехаем Гебиртигом. Песня эта возникла в 1936 году как реакция на события в городе Пшитык под Радомом и усиливающийся в Польше антисемитизм. Во время войны она стала гимном многочисленных гетто, а Александр Форд использовал ее в качестве музыкального лейтмотива в "Пограничной улице". Фразы этой песни - в обрывках или перемешанные с мелодией популярного танго - звучали в спектакле многократно, всегда в сопряжении с ситуацией нарастающего хаоса и беспокойства. Ни в одной из известных мне рецензий - польских или зарубежных - этот мотив не был идентифицирован, и сам Кантор тоже не обнаружил его в партитуре спектакля. Более того, еврейский мотив спектакля в целом был обойден молчанием. Наверняка по самым разным причинам. Свое беспокойство выразил только один из итальянских рецензентов: ему показалось неуместным выводить на сцену "евреев, определяемых как евреи, и это в одной из стран Центральной Европы"[665].
Стоит пояснить, что у этих персонажей есть прототипы в драме Виткация. Это три еврейских бизнесмена: Типович, Эвадер и Видмовер. Правда, они не носят еврейских халатов, как у Кантора, но представлены автором как типажи "семитской расы". Как раз эти три еврейских капиталиста в финале драмы играют в карты, подтверждая тем самым реплики, которые звучали ранее: "Семиты - это раса будущего"[666], "Возрождение евреев - это условие для счастья всего мира"[667], "Семиты всегда вывернутся"[668]. Последняя реплика, стоит добавить, звучит в драме одновременно с тревожными вестями о том, что во внешнем мире разыгрывается некий катаклизм: "Там на улице горы трупов"[669]. Кантор поменял одно клише (еврей-капиталист) на другое (еврей-в-халате) и укоренил его в изменившемся контексте (Катастрофы, а не революции), придавая иной смысл финалу драмы: "Выжившие / начинают играть в карты / свою последнюю партию"[670]. Между театральным образом, текстом и исторической действительностью возникает сопряжение сильных векторов, каждый из которых ставит под вопрос смысл другого, а что самое важное - историческая ассоциация хоть и формирует сценическую действительность, в процессе восприятия спектакля перестает работать.
Нужно помнить, что премьера "Водяной курочки" произошла в апреле 1967 года, незадолго перед тем, как в Польше была развязана антисемитская кампания, и спектакль игрался в то время, когда она шла. Поэтому тактичное молчание рецензентов неудивительно, особенно если учесть, что можно было подумать, будто Кантор рискованным образом использует антисемитские клише и одновременно их обнажает. Однако не только по этой причине образы Катастрофы, формирующие спектакль Кантора, не были прочитаны.
Дори Лауб выдвигает радикальный тезис, что Холокост был событием, которое не оставило свидетелей. В любом случае в то время, когда это событие разыгрывалось, занять позицию свидетеля не представлялось возможным. Это было связано с "внутренне не поддающейся пониманию и обманчивой психологической структурой"[671] самого события. Ни внешний наблюдатель не мог остаться исключительно наблюдателем, то есть быть способным воспринимать и ассимилировать это событие в целости, ни тем более тот, кто находился внутри самого события (то есть был жертвой или экзекутором). По этой причине запомнившиеся события начинали казаться неправдоподобными, особенно если в течение многих лет они замалчивались и скрывались. События Холокоста разыгрывались, таким образом, в рамках коллективной галлюцинации, из которой никто не мог вырваться. Чтобы приблизить читателю характер этого явления, Лауб ссылается на сказку Андерсена "Новое платье короля" и представленный в ней механизм расколотого сознания. "Событие без свидетеля" становится формулой, описывающей как поведение людей, находящихся в самом центре травматических событий и подменяющих действительность неким миражом (крематорий называется пекарней, а груда человеческих тел - складом испорченных манекенов), так и послевоенное, длящееся десятками лет молчание по поводу Катастрофы.
Как раз на этой территории действовал Кантор. Спектакль "Водяная курочка" был не только проницательным анализом "события без свидетеля", но и - что самое важное - его переносом, иначе говоря - разыгрыванием заново. Как известно, перенос (то есть инсценировка вытесненного переживания заново в терапевтических отношениях, в иной реальной ситуации или же во сне), с одной стороны, осложняет шанс его вспомнить, поскольку появляется как нечто, не поддающееся пониманию и выпадающее из актуального контекста, с другой - благодаря переносу вытесненный конфликт становится различим. Так же и в спектакле Кантора. С одной стороны, тут были использованы образы, связанные с Катастрофой, с другой - зрителей лишили возможности именно так их прочитать и разместить в исторической перспективе. Кантор не столько делал спектакль о механизмах, нарушающих сознание и память, сколько именно на них основывал непосредственное воздействие своего театра. Зрители, таким образом, были поставлены в положение кричащей "ура" толпы из басни Андерсена. Приведенный Кантором в действие процесс восприятия предполагал противоречие: усиленная видимость агрессивных сценических действий оказалась под воздействием не менее сильного паралича функций референцирования. Роберт Иглстоун, анализируя свидетельства выживших в Катастрофе, искал определения для характерного механизма, о котором можно было бы сказать так: "знаю, но не вижу"[672]. Кантор использовал столь же характерный перевертыш, зрители его спектакля могли бы сказать: "вижу, но не знаю".
Тема потерянной памяти и потери опыта уже была достаточно сильно вписана и в текст Виткация. Эдгар, главный герой пьесы, неоднократно называет себя манекеном, марионеткой, тем, кому оказались недоступны его собственные переживания и его собственный опыт. Поэтому он пытается совершить что-то ужасное или подвергнуть себя насилию со стороны других. Быть может, это состояние - результат того, что он "пережил слишком много, как на один-то день". В течение нескольких минут он становится убийцей, умирает его любовница, он обретает потерянного сына (который пребывал в каком-то приюте для мальчиков), узнает о страшной смерти в муках своего ближайшего друга.
Ребенка - свидетеля невообразимых событий - в спектакле Кантора играла Мария Стангрет, одетая в костюм, имитирующий тело нагого мальчика. Почти весь спектакль она сидела неподвижно на высоком стуле, возвышающемся над сценой (это могло ассоциироваться с позицией судьи во время соревнований по теннису), а ее высокий голос царил над всеобщим гамом. Очередные ее реплики сопровождал записанный на пленку плач только что разбуженного ребенка. Эффект граничил с кошмарным сном. "Большой голый ребенок" был одновременно свидетелем, судьей и жертвой.
Дори Лауб, который ребенком прошел через Катастрофу, начинает свой текст о "событии без свидетеля" с того, что ссылается на свои личные переживания. Вот как он пытается их передать: "Все же это воспоминания взрослого человека. Удивительно, события оказались зафиксированы в памяти, и, кажется, то, как они в результате были пережиты, выходит далеко за пределы возможностей запоминания, свойственных ребенку в моем возрасте. Как если бы процесс свидетельствования касался события, которое происходило на другом уровне и не было частью главного течения осознанной жизни маленького мальчика. Представляется, скорее, что эти воспоминания являются особыми островами слишком рано созревшего мышления, и я ощущаю их почти как воспоминания другого ребенка, отдаленные, хоть и соединенные со мной особым, сложным образом"[673].
Тут стоит вспомнить анализ Бруно Беттельгейма, который во время своего пребывания в Дахау и Бухенвальде занялся исследованием поведения людей в экстремальных ситуациях[674]. Беттельгейм заметил, что узники концентрационных лагерей постепенно переставали идентифицировать себя с собственными взрослыми персонами: их поведение и строй чувств подвергались регрессу, инфантилизации. По этой же причине особенно болезненно переживались ими те акты жестокости и унижения, которые отсылали к ситуациям, запомненным с детства. Часто это были по сути события довольно незначительные и неопасные, с другой стороны, поистине экстремальные ситуации в поле сознания не появлялись и что даже более удивительно - не возвращались даже в снах. У истоков потери способности полного переживания лежал, по мнению Беттельгейма, распад, характерный для травматической ситуации. Происходило отделение эмоций от события: узник становился далеким и равнодушным наблюдателем собственного мучения, у него было впечатление, будто они происходят с кем-то другим.
Выдает ли творчество Кантора симптомы фантазматической идентификации с судьбой евреев? Работая над "Водяной курочкой", Кантор артикулировал в одном из манифестов идею художника - вечного странника: это наверняка один из следов той самой фантазматической идентификации. Вместе с этим образом появляется страстное разыгрывание ситуаций унижения, а также идея искусства как путешествия: принятие номадических позиций, готовность к риску, презрение к стабилизации. В более позднем тексте "От амбалажа к идее путешествия" Кантор всех героев "Водяной курочки" назвал труппой "вечных странников"[675]; видно, что с ходом времени он был склонен все более и более сентиментально относиться к собственному произведению. Все больше и больше стирался факт террора, которому в его спектакле подвергались "вечные странники". Если и происходило в нем какое-либо "путешествие", оно имело черты принудительного действия, производимого под давлением грубой силы. Собственно, в этом случае слово "путешествие" надо признать крайним эвфемизмом (одним из тех, с помощью которых издавна пытались освоить опыт Катастрофы).
Герои спектакля были "евреями" - закавыченными, как в книге Жана-Франсуа Лиотара[676], который хотел, чтобы таких "евреев" не путали с реальными евреями. Но судьба реальных евреев зависит - как объясняет Лиотар уже на первой странице - от того, что означают "евреи" в кавычках. Евреи являются реальным объектом, подставленным на место первичного вытеснения (означенного словом "евреи"). Они указывают, таким образом, на фундаментальный разрыв, на нечто, всегда пребывающее в движении, что не может найти постоянного места и о чем европейская цивилизация старается любой ценой забыть, пытаясь освободиться от ощущения отсутствия ("евреи" принадлежат Иному, обнаруживают лакуну в символическом порядке, его дефект, неполноту). Тем временем - утверждает Лиотар - нам не разрешено забыть о Забытом, нам недоступны целостность и единство. Надо защищаться от искушения символической полноты, ведь для настоящих евреев в конце концов наиболее реальным оказалось как раз то, каким образом Европа, стремясь к этой полноте, пыталась от них избавиться. Христиане требовали от них обращения, короли их выгоняли, республики ассимилировали, а нацисты уничтожали. Уничтожение евреев не устранило, однако, "евреев", а как раз наоборот: усилило их фантазматическое бытие.
Ключевым для Лиотара является понятие первичного вытеснения, которое не было уловлено сознанием как момент разлома, раз и навсегда разделяющего осознанное и неосознанное. Его последствие - аккумулирование психической энергии и свободное кругообращение сил на территории бессознательного. По природе своей, таким образом, первичное вытеснение не поддается репрезентации и по определению должно быть забыто (потому как его никогда и не запоминали)[677].
Первичное вытеснение составляет матрицу травматического переживания: поскольку так же и в этом случае сознание не в состоянии перехватить переживание, связать его, сделать предметом репрезентации - то есть не может быть свидетелем этого события. Травматическое переживание, объясняет Лиотар, расписано на два удара. Когда бьет в первый раз, оно оказывается никак не записано, вламывается в систему бессознательного и подогревает ее, не находя для себя никакого объекта (Кантор пишет о "распаленном, обжигающем ядре", которым становится предмет, лишенный функции представления чего бы то ни было). Как объясняет Лиотар, первый удар не вызывает инсценировок, "не приводит в движение машины рассудка". Это ощущение, у которого нет ни свидетеля, ни субъекта - "его никто не переживает". Так же и в спектакле Кантора никто (ни зрители, ни актеры, ни персонажи) не переживал ощущений панической тревоги, лежащих в основе моторики этого спектакля. Другой удар приходит значительно позже: избыток не находящей себе места энергии концентрируется и аккумулируется, в конце же концов ударяет аффектом, не имеющим отношения к актуальному контексту - например, в виде внезапной тревоги. В этом случае, в свою очередь, субъект не знает, по какому поводу он что-то переживает. Первый удар можно назвать шоком без аффекта, второй - аффектом без шока.
Рискнем выдвинуть гипотезу: Кантор имеет в виду первичное вытеснение, но прибегает к образам вытеснения вторичного, иначе говоря - к изъятым с территории коллективной памяти образам Катастрофы, а точнее - к ее проблескам, формирующим избыток сценических действий. Он втягивает зрителей и актеров в изматывающую ситуацию неравномерного распределения энергии, не допуская выяснения контекста, который бы это обосновывал. То, что было забыто, обнаруживает постыдную живучесть. Говоря словами Лиотара, Кантор борется не за память, а за признание того, что "не перестает забываться"[678], поэтому он позволяет зрителям "не помнить", то есть не распознавать использованных им образов. Во-вторых, хотя он пребывает на территории второго удара травмы, инсценирует он импульс первого. Благодаря этому ему удается не связывать между собой уничтожение и аффект при помощи сценариев воображения - он создает авангардистскую ситуацию замкнутого круга и "исчерпывающего опыта".
Лиотар пишет о бедной и хромающей репрезентации, несущей на себе следы первого удара, который не может быть, правда, артикулирован в качестве темы на территории смыслов или проявлен как переживание на территории аффектов, но может оставить свой след, нанося произведению раны на уровне его материальности. В похожем ключе Адорно приводит в пример "Историю солдата", написанную Игорем Стравинским под конец Первой мировой войны. Он подчеркивает, что композитор написал ее для "скупого, контуженного камерного состава" (в условиях войны скомплектовать полный симфонический оркестр было невозможно), говорит о "дырах в музыке" и считает, что такое произведение должно стать ориентиром для "духовного творчества после теперешней войны"[679], постулируя статус убогости, нищеты, ущербности. По мнению Адорно, война, лишенная эпического элемента, не оставила "прочного и бессознательно хранимого образа в воспоминании", а жизнь из‐за нее "превратилась в выпавшую из течения времени череду шоков, между которыми зияют бреши, охваченные параличом промежуточные пространства"[680].
Я хотел бы привести в пример несколько спектаклей и хеппенингов Кантора, в которых концепция пространства и драматургическое развитие были основаны на ситуации давки, опасности и террора. Назову лишь самые важные: "Возвращение Одиссея" 1944 года, "Красотки и мартышки" 1973 года, "Плот "Медузы"" (иначе говоря, один из эпизодов панорамного морского хеппенинга 1967 года), а также менее известный хеппенинг "Прачечная" 1971 года. "Прачечная" является, пожалуй, наименее описанным хеппенингом Кантора. "В "Прачечной" спрессованная масса людей принимала участие в ряде индивидуальных действий, соединенных общим смыслом; становилась частью нарастающей монотонности и навязчивой атмосферы приручения предметов, сплавлялась воедино в действиях, направленных к предметам, все более и более нахально себя выпячивающим"[681]. В аутентичной гостиничной прачечной участники хеппенинга атаковались также звуками вдуваемого в шины воздуха, шумом льющейся горячей воды, шипением дезодорантов. В переполненном помещении посреди клубов пара становилось все более душно и тесно.
В свою очередь в "Красотках и мартышках" Кантор прозаический факт сдачи верхней одежды в гардероб превратил в нечто, что совершалось недобровольно, с шумом и гамом. Обращает внимание хотя бы лексическая острота этой ситуации во всех комментариях Кантора к этому спектаклю: звучат такие слова, как "ад", "террор", "унижение", "принуждение", "грубость", "безвольность", "насилие". В неопубликованных заметках к "Красоткам и мартышкам" Кантор постулировал тоном жестокого и садистского законодателя: "публику нужно лишить удобств - смять"[682].
Известно, что в сердце антропологии Виктора Тэрнера лежит понятие "лиминальности", которое Тэрнер перенял от Арнольда ван Геннепа и затем без устали исследовал, нюансировал, но также и расширял (применяя его не только по отношению к ритуалам инициации) и беспрестанно переформулировал (вводя, например, категорию "лиминоидальности", которая, по его мнению, более адекватна для применения в случае современных сложносоставных обществ). Лиминальность - в самом широком ее понимании - стала для Тэрнера зерном любой процессуальности, условием метаморфозы, синонимом творческих и необузданных сил человека, местом, где рождаются новаторские метафоры, формирующие ход социальных игр, поворотным пунктом социальной драмы, моментом самопознания индивидуума и общества. Порой он был готов рассматривать в ее рамках любое искусство и интеллектуальную деятельность, поскольку с лиминальностью он отождествлял операции воображения, противопоставляя их механическим операциям. Понятие лиминальности Тэрнер беспрестанно расширял и углублял, но определенную границу - о чем вскоре пойдет речь - он перейти все-таки не хотел.
В ритуале перехода, как не раз указывал Тэрнер, лиминальная фаза расположена посредине между потерей прежнего статуса и приобретением нового. В социальной же драме она проявляется сильнее всего в третьей фазе - при обретении равновесия. После фазы нарушения порядка и фазы кризиса приходит время для ритуалов, светских и религиозных, задачей которых является переосмысление прошлого, отвечающего за кризис, а также возвращение "ощущения смысла и порядка". Так понимаемая лиминальность становится условием рефлексивности, еще одной ключевой для Тэрнера категории: "Главные лиминальные состояния предоставляют обществу случай осознать самое себя"[683]. Рефлексивность, понимаемая как самопознание, позволяет преодолеть кризис. В некоторых своих текстах Тэрнер, кажется, эти две категории - лиминальности и рефлексивности - даже отождествляет.
Несмотря на то что Тэрнер не раз подчеркивал амбивалентный характер лиминальности и факт проявления в ней опасных и деструктивных элементов, сам он акцентировал прежде всего ее позитивный аспект. Он писал, например, о "творческом мраке лиминальности"[684]. Он не хотел смириться с тем, что слом социальной структуры, введение коллектива в принудительную лиминальную ситуацию может вызвать только "anomie, Angst и фрагментацию общества на массу охваченных беспокойством и дезориентированных индивидуумов"[685]. Он отодвигал в тень вопрос насилия, что не значит, что не замечал его. Определяя лиминальные ситуации, в принципе он отмечал его присутствие: "[посвящаемых] лишают имен и одежды; измазанные землей, они становятся неотличимы от животных"[686]. Замечал он также и тот факт, что лиминальность предполагает, что телесное в человеке будет находиться в состоянии унижения, что лиминальность отсылает к биологическому аспекту, но сразу же торопился сделать утешающий вывод: "Человек умирает в природу, чтобы возродиться из нее"[687]. Ссылаясь на работу одного из своих студентов о творчестве Достоевского, указывал, правда, что может существовать лиминальная ситуация без communitas, иначе говоря - процитируем - "непереносимая лиминальность"[688], но тотчас же добавлял, что тут понятие лиминальности оказалось расширено до такой степени, которую он сам никогда не предполагал. Если в этом месте мы нащупываем границу лиминальности в антропологии Тэрнера, то наверняка тут же мы натыкаемся также на то место, где обрывается и его концепция социальной драмы.
Воображение Кантора преследовала как раз "непереносимая лиминальность", лишенная обрядового оптимизма, от которого, как представляется, Виктор Тэрнер в своих рассуждениях о социальной драме никогда не отказывался. Обратимся еще раз к "Красоткам и мартышкам". Без сомнения, это спектакль, в котором лиминальность представляется основной идеей, организующей сценическую действительность. Начнем с пространства, с того факта, что публику задерживают в раздевалке - в зоне между повседневностью и театром. Именно тут Кантор аранжирует - с помощью двух галдящих гардеробщиков (один из них трансвестит, другой мясник) - лиминальный ритуал "лишения знаков отличия и регалий"[689], иначе говоря - принудительного снятия плащей и курток (во время выступлений в Италии требовалось даже снимать рубашки); дело доходит до сенсационной конфронтации двух разных переживаний: фантазматического, почти что порнографического слома идентификации, а также пробивающейся сквозь этот галдеж картины массового истребления. Часть зрителей, когда они входят на спектакль, "вылавливают" и предназначают для того, чтобы они сыграли роль "сорока мандельбаумов", что сопряжено с тем, что им на шею вешают табличку с номером и высылают в отдельный сектор. Остальная часть публики также не добирается до "собственно" зрительного зала, ее задерживают перед воротами, на которых виднеется большая надпись на нескольких языках: "Вход. Театр". Это скрытое и недоступное для зрителей место оказывается в ходе театральных действий не театральным залом, а баней - порнографическим секретом, местом планируемой оргии.
В этом наспех обустроенном пространстве между одним и другим входами появляются странные люди-монстры. Тэрнер видел символ лиминального существа в соединении человека и животного, Кантор же создает своего "лиминального монстра"[690] из соединения людей и предметов: он не наделяет персоны, находящиеся в лиминальном состоянии, мощью природы и инстинкта (как хотел того Тэрнер), а скорее ограничивает их, механизирует, лишает статуса. Предмет становится, как обратил на это внимание один из французских рецензентов, чем-то вроде "смертельной незатягивающейся раны"[691], хотя в то же самое время продуцирует определенный вид панической витальности на границе страха перед овеществлением. "Актер находился в состоянии детерминации, в состояниях панических или экстатических, а с другой стороны - был лишен статуса и осмеян Кантором, он должен был защищать собственное достоинство. Натиск требований был так силен, что в действие все время вступал инстинкт выживания"[692].
Человек с дверью, двигающий ее без устали, занятый беспрестанным открыванием и закрыванием ее, становился, что правда то правда, аллегорией лиминального существа, но в то же самое время по причине невозможности переступить через порог представлял собой также радикальное отрицание такого существа, а благодаря факту тщетных, бесконечных повторений доводил ситуацию лиминальности до абсурда и исчерпанности.
Кантор вел в этом спектакле радикальную и крайне рискованную игру с топографией Катастрофы, с травматическим пространством, в котором такие слова, как душевая и раздевалка, скрывали преступную и ужасающую процедуру массового уничтожения. Кшиштоф Плеснярович в своей монографии, посвященной Кантору, назвал это скрытое пространство за дверьми "метафорической газовой камерой"[693], никак не развивая, однако, этот мотив. Впрочем, это единственное из известных мне свидетельств об этом спектакле, которое называет вещь своим именем (тем самым именем следовало бы также назвать прачечную из ранее описанного хеппенинга). Грубо бросающаяся в глаза ассоциация по какой-то причине полностью замалчивалась и Кантором, и рецензентами. Наверняка, Кантор использовал тут известный в психоанализе невротический механизм вытеснения через обнаружение, который можно сформулировать в негативной формуле: "то, что я делаю и говорю, не может быть тем, о чем я думаю и что является причиной моих мук".
Художник создал такую ситуацию, в которой его игра не может быть названа и открыта зрителями. Высвобождая смех и ажитацию в зрительном зале, он сделал невозможным метафорическое прочтение театрального пространства. Уже, впрочем, сама реальность цитируемого пространства Катастрофы, кажется, парализует метафоры и способность мыслить на уровне символов. Кантор превращает Катастрофу в пространство абсолютного беспамятства, с которым в результате может безнаказанно делать все, что захочет, - скандальное злоупотребление предстает, впрочем, единственной возможностью справиться с травматической реальностью (к похожей стратегии прибег много лет спустя Артур Жмиевский в фильме "Пятнашки"). Так понимаемая пародия становится формой коварной мистерии[694], поскольку ее предмет всегда остается за пределами ее воздействия: "Художник, чувствуя невозможность дойти в своем эгоизме до желания выразить неизъяснимое, принимает пародию как подходящую форму таинства"[695]. Кантор, как мне кажется, на протяжении многих лет ощущал тему Катастрофы как табу. Во время встречи в галерее "Кшиштофоры" после премьеры "Умершего класса" он набросился на "плагиаторов", которые "самое святое", как, например, лагерь в Освенциме, превращали в свои "личные навязчивые идеи"[696]. Смотря документальный фильм Влодзимежа Гавронского и Кшиштофа Миклашевского "Раздевалка", посвященный канторовским "Красоткам и мартышкам", можно убедиться, что факт селекции, проводимой посреди толпящихся зрителей, воспринимается публикой исключительно как нечто наполовину комичное и постыдное: "Кантор [...] опирался как раз на ощущение стыда: стеснения, попытки защитить себя. Так было в случае мандельбаумов: всю скованность, дезориентацию он выставил перед глазами остальной публики. Он не хотел, чтобы зрители сыграли мандельбаумов. Он забавлялся этим Ecce homo зрителя, на которого показали пальцем"[697]. Зрители с табличками на шее сначала подвергались публичной муштре (скорее - даже садистскому издевательству) под предводительством Гардеробщиков и Начальника мандельбаумов. Например, они упражнялись в исполнении жеста еврейского плача под зачитываемую конкретную инструкцию: "Воздевание рук, с "тенденцией" схватиться за голову. Репетируем: руки вверх, вращательные движения туловища"[698]. Согласно некоторым свидетельствам, в этой дрессировке участвовал и сам Кантор: "Публика не может делать то, что ей хочется, но ее принуждают, как актеры, так и Кантор, вставать, садиться, кричать, жестикулировать"[699]. Позднее эту группу зрителей выводили за кулисы, где они надевали еврейские халаты, шляпы и бороды. Их возвращение вызывало в зрительном зале волну смеха. Группа мандельбаумов с этой минуты составляла порабощенный "плачущий хор под управлением грубоватого капельмейстера"[700]; "зрители, переодетые мандельбаумами [...] послушно причитают по бокам сцены"[701]. В фильме "Раздевалка" запечатлен фрагмент репетиции, во время которой Кантор описывает актерам сцену, где мандельбаумов будут один за другим выбрасывать - словно тряпичных кукол - через распахнутую дверь, ведущую якобы в театр, то есть из нутра "метафорической газовой камеры". Поразительный смысл этой картины кажется достаточно однозначным и очевидным. Кантор же представляет ее своим актерам как грандиозную комическую кульминацию, основывающуюся на механически нарастающем эффекте повторения, предчувствуя громкий, нарастающий смех зрительного зала: "Тут все уже с ума посходят!"
Зритель, втянутый в ситуацию, в которой под угрозой оказалось его чувство безопасности и под вопросом - его традиционный статус, утрачивает способность прочитывать сценические события на символическом уровне. "На эту пьесу, поставленную Тадеушем Кантором, люди реагируют взрывами смеха", - написал в своей рецензии Артур Сандауэр, одновременно отмечая, что произведение Кантора "начинается на самом краю возможного, на самых дальних границах человечности"[702]. Кантор, оперируя сильной, эффектной и комической метонимией (зрители вместо театра попадают в раздевалку), перехватывая и гиперболизируя реальные функции (например, как раз театрального гардероба), парализует действие метафоры. И удается это ему тем эффективней, что этот нечитабельный смысл оказывается, если говорить лакановским языком, травматической "реалией". В конце концов ведь и весь спектакль разыгрывается между двумя реальностями: физической и травматической. Первая, однако, как представляется, полностью ангажирует все перцепцийные возможности зрителей. О существовании второй, особенно когда набирает силу стихия комедии, мы не смеем даже подозревать.
По мнению Виктора Тэрнера, метафора, которая возникает в лиминальном пространстве, направляет ход социальной драмы, ведет к ее пониманию и к ее разрешению. Такого рода метафора обозначает границы, в которых данный опыт воспринимается. "Непереносимая лиминальность", которой Тэрнер не хотел заниматься, вызывала в "Красотках и мартышках" кошмарную витальность актеров, мятущихся на грани унизительного овеществления. Она создавала ситуацию, недоступную для прочтения и понимания, парализовывала действие ожидаемой Тэрнером рефлексивности. Не раз говорил и писал об этом как Кантор ("актеры производят много действий, которые зритель не может расшифровать"[703]), так и рецензенты. Самым драматическим образом артикулировала этот механизм одна из немецких рецензентов, Марлис Хаазе: "Зритель оказывается отделен от сценического действия барьером непонятности (это одна из целей, сознательно поставленных Кантором) и, редуцированный до уровня беззащитной жертвы, он не в состоянии реагировать"[704].
Виктор Тэрнер заметил, что изнутри данной системы невозможно о ней рассуждать, не удается с помощью присущих ей понятий обозначить ее границы. Чтобы достичь такой цели, нужно искать понятия вовне. Поэтому, чтобы рассуждать о границах социальной драмы (а это соблазнительно хотя бы потому, что Тэрнер кажется автором формулы абсолютно универсальной и охватывающей любые коллективные переживания), следует, конечно, отринуть категорию лиминальности и заменить ее, например, понятием непристойности. Непристойность определяет скрытую территорию насилия, воспринимаемого как закон, который позволяет удовлетворять садистское желание в форме навязываемого обязательства. Жестокий, садистский закон, как мрачный фундамент любого закона, становится источником смертельного избытка удовольствия. Категория непристойности, что для меня особенно важно, исключает, таким образом, все позитивные аспекты карнавальной трансгрессии, хотя во многих отношениях может ее напоминать. Действие непристойного закона Славой Жижек, автор этого термина, анализировал среди прочего на примере нацистской Германии, в которой Холокост стал возможным благодаря угрюмому соучастию всего общества: сообщество отвергало тех, кто не хотел принять темную сторону - то, о чем все знали, но о чем не говорилось вслух. Принцип "сверхнаслаждения" нужно всегда скрывать, чтобы закон действовал эффективней, связывая всех неназываемой вслух "грязной тайной"[705]. Именно такого рода ситуацию Кантор создал в своем спектакле. Однако на этот раз тайна связывала случайное сообщество зрителей, чье отношение к Катастрофе должно было остаться неизвестным, располагающимся, однако, в большой степени, как я предполагаю, между бессознательным, беспамятством и равнодушием. Кантор это положение вещей обнаруживал, но по какой-то причине также и поддерживал.
Можно сказать так: Кантор в "Красотках и мартышках" оперирует табу-заместителем - табу необузданной, садомазохистской сексуальности, которая реальный объект наслаждения находит исключительно в смерти. В записках о спектакле Кантор писал о мастурбации, которой без всякого смущения должны были заниматься герои эротического треугольника - Зофья, Пандеуш и Тарквиниуш. О мастурбации, которая доводит до состояний онемения и потери витальности: "то и дело кто-то из этих троих нездорово возбуждается, раздражается - ненормально, - после чего они как бы все забывали в состоянии отупения"[706]. Ситуация сексуального бесстыдства разыгрывается как маскарад спародированных порнографических фантазмов и, сразу же добавлю, как иллюзия лиминальности, поскольку единственным пунктом отсылок тут становится смерть, лишенная символического дополнения в виде мотива возрождения. Кантор должен был отдавать себе отчет, что Виткаций в "Красотках и мартышках" производит радикальную и болезненную компрометацию ритуалов перехода. Границей самопознания как в драме Виткация, так и в спектакле Кантора является смерть, лишенная всей той обрядности, которую придали ей люди, смерть животная, "скотская". Остатком траурного ритуала, его безжалостной компрометацией была, например, жалкая попытка одного из актеров похоронить скелет ("переносит лопатой землю из могилы из одного конца зала в другой и закапывает там скелет, который достал из своего чемодана"[707]). Во время выступлений в Тегеране Кантор объяснял критикам, что скелет тут не является символом смерти, а только "чем-то", что можно закопать и выкопать.
Раздевалка в спектакле Кантора не случайно напоминала то, как устроено место, где мясник вешает туши убитых животных. С самого начала и до конца она присутствовала в пейзаже спектакля, где-то в дальнем углу, как травматический объект - на крючках висела одежда. Эта раздевалка - столь же примитивна как орудия массовой Катастрофы, но она лишена масок, за которыми те скрывались. Я не думаю, что Кантор мог пропустить ту поразительную реплику, которая звучит под конец драмы Виткация и которая с перспективы исторического опыта режиссера должна была прозвучать еще более остро. Зеленые пилюли, которые позволяют людям умирать, осознавая свое скотство, сэр Томаш признает наивысшим проявлением человеческой культуры: "Еще шаг, и мы будем воскрешать умерших, чтобы еще более жестоко их убить". Вместо мифа о жизни, возрождающейся в смерти, которому Виктор Тэрнер, как представляется, оставался всегда верен, тут выходит на первый план лакановская идея второй смерти как окончательного уничтожения символического пространства человека.
Для Кантора территорией, на которой он практиковал идею второй смерти, было авангардное и бескомпромиссное художественное творчество, основанное на процедурах расшатывания, разоблачения и уничтожения символичности искусства, - процедурах, которые этот художник описывал - что немаловажно - в категориях ощущения вины. Кантор видел себя уничтожителем "утонченных операций и практик, называемых художественными"[708]. Эту поразительную власть современного художника он приобрел и осознал для себя "в центре беспрецедентного в истории геноцида". В радикальных художнических жестах он разглядел зловещий отблеск реальных актов насилия и поэтому ощущал собственное искусство как "святотатство, профанацию, отступничество и преступление"[709], а собственную ситуацию художника - как трагическую западню. Поэтому в сделанном во время оккупации "Возвращении Одиссея" он втайне идентифицировал себя с Одиссеем-преступником, которого многие зрители запомнили как солдата вермахта. Будучи безжалостным и садистским законодателем искусства, уничтожающего символическое послание, он связывал свое творчество - как раз по принципу непристойности - с опытом Катастрофы. "Это мой последний манифест: искусство как террор!" - провозгласил он во время работы над "Красотками и мартышками". Именно он, лично присутствуя на спектакле, вдохновлял и организовывал садистский сеанс, хотя бы тем, что науськивал комичных и зловещих Гардеробщиков на все более экстремальные акты насилия; эта атмосфера садистского издевательства передавалась также и зрительному залу, который с нескрываемым удовольствием забавлялся, например, ситуацией смущения своих собратьев по несчастью, которых назначили играть мандельбаумов. Последние же заканчивали свое выступление сценой уничтожения, заживо растерзывая Зофью. Марлис Хаазе, уже процитированная выше, писала не без удивления: "Они пришли сюда как обыкновенные граждане, каждый из них уходил со спектакля как один из сорока мандельбаумов, которые вынуждены были пинать полуголую княжну, что, мягко выражаясь, представляет собой не вполне ординарное переживание"[710]. А так писал о своих впечатлениях Джон Барбер, рецензент "Дейли Телеграф": "Это так увлекает, как наблюдение уличного происшествия в чужой стране. Ясно, что случилось нечто поразительное"[711].
Эту скандальную, непристойную связь с опытом Катастрофы Кантор ярко и трагично обнаруживал и столь же эффективно скрывал - как это происходит в уже упомянутом мною механизме невротической отмены. Механизм отмены, как объяснял Фрейд, позволяет, правда, сломать сопротивление вытеснения, но не позволяет присвоить себе вытесненное переживание. Схожим образом в начале 1970‐х Кантор формулировал свое собственное и коллективное отношение к Катастрофе, поэтому неудивительно, что социальная драма, как ее понимал Виктор Тэрнер, тут блокировалась и парализовывалась. Ни в одной из известных мне рецензий не появляется даже аллюзии на "тему" спектакля, что не удивляет только потому, что Кантор убрал тему из своего произведения, наделяя энергией этого вытеснения метатеатральные ситуации, опирающиеся на механизмы комического и примитивного насилия. В этом месте стоило бы дописать длинный и сложный комментарий, чтобы избежать всех недоразумений касательно намерений Кантора. Вспомнить хотя бы о мощном направлении рефлексии о Катастрофе, инициированном Жаком Деррида, и о его постулате деконструкции любых дискурсов европейской культуры, подпадающих под подозрение почти что en bloc - подозрение в "коллаборационизме", поскольку нацизм "рос, как гриб, в тиши европейского леса"[712]. Это движение рискованной деконструкции - о чем не следует забывать - в польской культуре начал как раз Тадеуш Кантор. В своем спектакле он разбил в пух и прах традиционные механизмы репрезентации, обнаруживая ее "непристойный" и парализующий память фундамент. Роберт Иглстоун так артикулировал связь Деррида с опытом Катастрофы: "Творчество Деррида - не о том, как смотреть на Холокост [...] оно вырастает из его пепла"[713]. То же самое, по-моему, можно сказать о Канторе. И еще одна вещь: в "Красотках и мартышках" он решительно отверг театр, который, вплетенный в ритмы жизни, празднует мистерию преображения.
Тревога и что дальше...
Нелегко представить себе первые импульсы, эмоции, ассоциации, которые сопутствовали созданию "Умершего класса", а позже - восприятию первых спектаклей в краковских "Кшиштофорах" осенью 1975 года. Как передать этот преследующий воображение и то же время ускользающий феномен шока, удивления, "первого раза", а также - находящийся где-то у самого истока истории этого спектакля образ захваченных врасплох, молчащих, пораженных зрителей, то есть зрителей, ставших зеркальным отражением героев, застывших за школьными партами. Тадеуш Кантор не скрывал, что не ожидал того резонанса, какой получил спектакль. "Умерший класс" быстро стал легендой, в связи с чем зрители приходили на спектакль в ожидании потрясения, шока, о котором уже в один голос говорили и критики, и публика. Так что уже трудно было отделить потрясение ожидаемое и запланированное от подлинного переживания. Хотя нет сомнения, что этот "первый раз" случался в индивидуальном зрительском опыте еще неоднократно, даже спустя много лет после премьеры.
Шло время, и "Умерший класс" оказался вмонтированным (самим художником и критиками) в разросшуюся систему "Театра Смерти"; с тех пор его упоминали уже как первый в серии "великих спектаклей" Тадеуша Кантора. Но ведь как раз между "Умершим классом" и "Велёполе. Велёполе..." произошла самая радикальная метаморфоза театра Кантора[714]. Метаморфоза художественного языка, театральных стратегий, позиционирования в общественном пространстве. Метаморфоза эта была значительно более глубокой, чем та, что произошла между серией виткацевских спектаклей в "Крико-2" в 1956-1972 годах и "Умершим классом".
Можно рискнуть предположить, что "Умерший класс" как художественный проект больше закрывал, чем открывал в театре Кантора. Сразу же после премьеры Кантор отдавал себе отчет, что спектакль доводит до крайней, предельной черты немало из его художественных идей, и тем самым - исчерпывает их и закрывает. Сам он считал, что время после "Умершего класса" было для него трудным и полным горечи[715].
Как раз в связи с премьерой этого спектакля прошло много встреч, выставок, в которых Кантор подытоживал - в первый раз столь скрупулезно - все, что он до этого в театре сделал. Самым зрелищным событием была многодневная дискуссия, названная "Живая документация - 20 лет развития театра "Крико-2"", которая проходила в "Кшиштофорах" с 16 по 23 октября 1976 года и собрала множество людей, сотрудничавших с Кантором, в том числе еще во время оккупации[716]. Безусловно, свежие и сильные впечатления, связанные с "Умершим классом", оказали влияние на облик этих воспоминаний: созданные во время оккупации постановки "Балладины" и "Возвращения Одиссея" возвращаются в них как очевидные - но забытые - прообразы "Умершего класса". В разговоре с Тадеушем Бжозовским, который играл Одиссея, Кантор, вспоминая спектакль, сделанный во время оккупации, реконструирует вписанную в него ситуацию беспокойства, тревоги. Несколько цитат: "И ты был загнан в угол"; "нет выхода"; "может, есть какая-то дыра"; "Ты тогда мог только войти в ту дыру, если она была". Наконец, Кантор в лоб формулирует мысль, что он хотел создать "ситуацию, в которой актер заперт и загнан"[717].
У истоков "Возвращения Одиссея" и "Умершего класса" лежит один и тот же страшный сон о преследовании, загнанности в угол, поиске дыры, в которой можно было бы спрятаться. Оккупационные воспоминания придают загадочным и травматичным образам "Умершего класса" конкретные исторические означающие.
Может быть, я ломлюсь в открытые ворота, поскольку уже много лет тому назад Кшиштоф Плесьнярович написал, что "Велёполе, Велёполе..." - "это одновременно и повторение, и отрицание опыта "Театра Смерти""[718]. Я хотел бы, однако, этот тезис обострить и поместить его в иную перспективу.
Я бы осмелился поставить следующий вопрос: инициировал ли "Умерший класс" или скорее закрывал идею "Театра Смерти" и открывал поле переосмысления, граничащего с отрицанием? Кантор реализовывал "Театр Смерти" с давних пор и уж точно начиная с постановки "В маленькой усадьбе" в "Крико-2" в 1961 году. Тогда он в первый раз "что-то вспомнил", отсылая в этом спектакле к "забытому" опыту, связанному с оккупационным "Возвращением Одиссея"[719]. В спектаклях, предшествующих "Умершему классу", смерть была молчаливой силой, которая встревала в механизмы театра, сценической репрезентации, присутствия человека, часто появлялась в скандально неуместных образах, полных садизма и циничной эксплуатации облика человека униженного, загнанного, находящегося под угрозой внезапной аннигиляции. В одной из таких сцен - в "Красотках и мартышках" - Княгиню Кремлинскую загоняют в курятник. В сохранившемся в записи фрагменте репетиции мы можем видеть, как Кантор в состоянии крайнего возбуждения провоцирует актеров, чтобы ситуация приняла как нельзя более реальный и жестокий характер[720].
Начиная с "Театра Информель" и до "Умершего класса" Кантор проверял на практике, насколько верно кредо психоаналитиков, гласящее, что память принадлежит бессознательному[721]. Согласно этой концепции, каждый сколь-нибудь сильный след в памяти связан с шоком, вызванным разрушением защитного барьера системы восприятия, с моментом, когда нашу психику застигли в состоянии беспомощности. Тут как раз находится источник рецидивов тревоги, которые столь запоздало пытаются компенсировать то состояние беззащитности, что предшествовало моменту, когда в нашей памяти бессознательно был запечатлен некий след события.
Между "Умершим классом" и "Велёполе, Велёполе..." Кантор глубже, чем когда бы то ни было, пересматривает свою сценическую практику. Идея повторения, ключевая для него, полностью меняет свое значение. Более поздние спектакли Кантора уже не оперируют столь бескомпромиссно механизмом посттравматической тревоги, который тщетно кружит вокруг временнóй лакуны, места потери опыта, пустоты, оставшейся после события. В переживание тревоги вписана структура повторения, которая возвращается к чему-то неуловимому, ускользающему от осознания и присвоения опыта. Тревога не находит себе места в системе репрезентации, а вместо этого становится аффективным фундаментом актов восприятия. В тот момент, когда объект тревоги получает свое символическое выражение, изменяется характер работы повторения: с этого момента она служит тому, чтобы заново выстроить символические связи, она противостоит распаду, ратифицирует альянс памяти и сознания, противостоит амнезии. Начиная с этого момента повторение имеет другой смысл, являет собой способность перетасовывать уже не следы памяти - поскольку по определению они не осознаны, - а символы памяти, репрезентирующие эти следы в сознании.
Одновременно с изменением концепции повторения в творчестве Кантора происходит радикальный сдвиг в позиции художника. Тут я хочу высказать еще одну гипотезу. Фундамент творчества Кантора в течение долгого времени был детерминирован вытесненной идентификацией с фигурой отца-преступника, отца реального, угрожающего, безжалостного, садиста - иначе говоря с фигурой возвращающегося Одиссея, который, совершив военные преступления в Трое, повторяет их на родной Итаке. Кантор, предавая свой театр во власть идее аннигилизирующего повторения, нарушал альянс памяти и сознания. Травматическое прошлое он разыгрывал как настоящее собственного художнического жеста. Повторение тут не опиралось на ресентимент - при помощи жеста жертвы, которая жалуется на произведенное насилие (случай театра Юзефа Шайны), но служило отождествлению с источником насилия. Условием повторения такой стратегии было сохранение коллективной амнезии. На ее территории Кантор цинично использовал аффективное воздействие полного тревоги сна, а на себя брал роль преследователя, неумолимого экспериментатора. Этот механизм тревоги и садизма лежал в основе "Умершего класса": люди тут были загнаны в угол подвала; поставлены в ситуацию постыдную, унизительную; искали "дыры". Однако только в первой версии спектакля[722] актерская экспрессия включала в себя стихию паники, страха, тревоги, которая выходила за пределы комизма школьных воспоминаний. Во второй версии спектакля Кантор знаменательным образом изменил весь тон. Приблизил ее к комедии slap-stick, к ярмарочному шутовству, обострил комический автоматизм повторений, стер импульс страха, который с такой силой действовал на публику первого "Умершего класса".
В "Велёполе, Велёполе..." эта зловещая идентификация с фигурой отца-преступника уже очевидным образом прерывается. Кантор в своем новом спектакле становится кем-то, кто благоволит шумной живучести мертвых, он никого не преследует и никого не мучает. Он не только вызывает их к повторению жизни, но также и охраняет. Сделанные после "Умершего класса" спектакли Кантора смягчали первоначальную идею "Театра Смерти", должны были скорее трогать, чем вызывать шок. Смерть входила тут на территорию символических негоциаций и опосредований: возвращались образы распятий, похорон, семейных воспоминаний, семейных реликвий.
Эта глубокая метаморфоза театра Кантора произошла, как я считаю, не в результате автономных решений художника. Кантор ее не придумал, он ее пережил.
Новой ситуацией была для Кантора реакция публики на "Умерший класс": она была сильна и красноречива - в самом буквальном значении этого выражения. Как бы вопреки желанию самого Кантора образы "Умершего класса" получили от зрителей свои имена, оказались вписаны в исторический, символический регистр - они были локализированы. Кшиштоф Плеснярович вдумчиво разобрал все эти "неправильные" реакции на спектакль Кантора, которые сводились чуть ли не все к одной модели: там, где Кантор стирал возможность смысла, там публика вписывала свой собственный смысл, часто более конкретный, исторически обусловленный[723]. Напитанная тревогой, аннигилирующая смысл структура повторений в "Умершем классе" читалась публикой как структура символического перекомбинирования. Среди этих "неправильных" прочтений особое значение стоит придать фельетону Зигмунта Греня, который осмелился, первым из польских критиков, открыто высказать вслух, из какого круга опыта происходят травматические образы (хотя на них строились и два предшествующих канторовских спектакля "Водяная курочка" и "Красотки и мартышки", а также "В маленькой усадьбе" и немалая часть хеппенингов). Грень обратил внимание, что даже самые проницательные критики останавливаются в случае "Умершего класса" перед "некой непреодолимой границей". После чего сформулировал свое ви́дение с удивительной непосредственностью: "в урок "Умершего класса" Кантор вписал ту трагедию еврейского народа, которая свершилась на польских землях во время последней войны. Когда актеры снимают штаны - это не шутка, это напоминание об эсэсовцах, жандармах, полицейских, шантажистах-шмальцовниках, прячущихся в подворотнях. Манекены, которые бросают в костер, - это об истреблении народа. Металлический шарик ритмично бьется в колыбели, из которой должен был бы раздаваться плач ребенка"[724].
Такая интерпретация может казаться чрезмерным упрощением, но она и не претендует на то, чтобы быть истиной в последней инстанции; текст Греня носил характер приложения, комментария к другим рецензиям на "Умерший класс". Грень сломал утонченные эстетические коды Кантора, которые должны были охранять механизмы воздействия неосознанных следов памяти. Ему удалось локализовать "непреодолимую границу" амнезии и вытеснения, которая до той поры позволяла Кантору оперировать жестокими картинами без того, чтобы указывать на их исторические источники.
Также и в случае "Умершего класса" Кантор наверняка рассчитывал на то, что граница коллективной амнезии все еще остается непреодолимой. Об этом могла бы свидетельствовать рецензия Веслава Боровского. По его мнению, Кантор в "Умершем классе" "обращается к прошлому в его разнообразных "неисторических" разрезах, к прошлому, которое оказалось забыто или дискредитировано как в жизни, так и в искусстве"[725]. Грень, так же как множество других зрителей "Умершего класса", вернул историчность этим "неисторическим разрезам", этим дискредитированным остаткам. "Умерший класс" высвободил волну памяти, которая вызвала к жизни обширное поле метафорических и метонимических ассоциаций памяти, которые касались не только истребления евреев. Кантор должен был отчетливо осознать, что он больше не может рассчитывать на механизм амнезии, не может вести с ним свою хорошо испробованную игру.
Зигмунт Грень метко определил позицию Кантора в спектакле: "По его знаку происходит уничтожение народа. По его знаку величественно, патетично отдается дань памяти, совершается грандиозная месса за души и тела тех, кого не похоронили, как велит человеческий обычай. Это мотив Антигоны. Польский художник воскрешает память о преступлении и его жертвах, строит им памятник в духовной культуре своего народа"[726]. Грень уловил раздвоение позиции Кантора. С одной стороны, он тот, кто справляет мессу, выстраивает памятник, иначе говоря - действует в символическом пространстве, а с другой - он некто, кто облечен властью в деле уничтожения: "Он лично вызывает их к жизни и обрекает на нечеловеческую смерть". Первая из упомянутых позиций приписывалась Кантору публикой, ее реакциями, высказываниями, коллективной работой памяти. Вторая вытекала из имманентных законов самого произведения.
На полях своей авторефлексии Кантор указывал на аналогию между преступником и художником, между стратегиями искусства и механизмами террора. Эта рискованная идентификация долгое время составляла основу его художественной практики. К тому же речь тут шла не о символической и универсальной фигуре преступника, а о его очень конкретном историческом воплощении: гитлеровского преступника, участвующего в истреблении евреев. В "Красотках и мартышках", а также в хеппенинге "Прачечная" Кантор выстраивал газовые камеры, а затем загонял в них публику. В "Водяной курочке" он организовал акцию переселения, которая заканчивалась общим уничтожением. В Нюрнберге, в городе печально знаменитого гитлеровского съезда, в рамках хеппенинга он производил публичное унижение человека-носорога - существа, которое было преисполнено тревогой, отвергнуто человеческим сообществом. Во время встречи со студентами режиссуры в краковской Высшей театральной школе в 1980 году он с шокирующей прямотой признался, что идею костюмов к постановке "Носорога" в краковском Старом театре, состоявшую в том, что на тела актеров будто накладывается вторая человеческая кожа, он заимствовал у гитлеровских палачей, которые "первыми отнеслись к человеческой коже как к материалу, как к чему-то абсолютно независимому и автономному"[727].
В "Велёполе, Велёполе..." Кантор полностью переформулирует свою позицию. Он осуществляет надзор над машиной войны, уничтожения, переселений, но в то же время заботится о ее жертвах. В сцене многократного расстрела Рабинка польскими легионистами он раз за разом помогает встать падающей на землю актрисе.
Поэтому я считаю, что вписывание "Умершего класса" в цикл позднейших спектаклей "Театра Смерти" произошло ценой определенной амнезии, вытеснения. Реальность театрального события, каким был "первый" "Умерший класс", заменила его символическая матрица. Поэтому "Умерший класс" следовало бы отделить от серии тех "великих спектаклей", чтобы сохранить след события, каким этот спектакль был, прежде чем оказался включенным в символический кругооборот польской и европейской культуры. Прежде чем он попал в "всемирный музей". Надо сначала представить себе момент, когда на мгновение все замерло, замолчало, выпало из течения времени. Только потом мы можем попытаться понять процесс, который тогда был запущен. Поскольку нельзя было повторить тот "первый раз", пережить шок, потрясение, неожиданность, спектакль начал функционировать как повторение, симулякр, матрица самого себя. Так же и зрительный зал: его реакции тоже попали в регистр повторения. Над тем, чтобы потрясение произошло, работали теперь уже и зрители, а не только актеры. Зрители были готовы вписывать в произведение Кантора прошлое, известное как по собственному опыту, семейным рассказам, так и по урокам истории или же из книг самиздата, который как раз тогда начал функционировать в Польше. Травматическое событие "первого раза", тот шок онемевшего зрительного зала, о каком гласит легенда "Умершего класса", обрастал сетью деликатных и еще лишь наполовину артикулированных инструкций, как этот спектакль надо воспринимать.
С клише прошлого Кантор играл всегда, он вводил их в обилии также и в свои виткацевские спектакли, но делал невозможным их прочтение, приводил в движение необычайно эффективные механизмы "самовымарывания" смыслов. Реальное у Кантора было призвано парализовать символическое. Подобным образом задумывался и "Умерший класс", но на этот раз восприятие спектакля оказалось сильнее, чем аннигилизационные стратегии. Спектакль, который Кантор запланировал как анти-объект, место, где распадается символическая система, эманацию тревоги как таковой, зрители перенесли на территорию символического пространства. Кантор это быстро понял и уловил новый механизм восприятия своего театра, который был приведен в действие "Умершим классом".
Механизм "первого раза" как "уже повторения" анализировал Жак Деррида, превращая фрейдовскую концепцию неосознанного следа памяти в фундамент сцены письма, на котором можно записать лишь различие, но никогда - присутствие[728]. "Первого раза" не существует, поскольку след памяти записывается вне сознания, и когда он начинает инсценировать собственное присутствие, то должен привести в движение механизм повторения, должен как бы признать свое отсутствие. Несомненно, эта разновидность концептуализации идеи повторения была Кантору близка во всем его авангардистском творчестве рубежа 1960-1970‐х годов, а также во время работы над "Умершим классом".
Однако, когда я стараюсь выяснить историю символической кражи, предметом которой стал данный спектакль, я имею в виду не эту разновидность повторения. Кражи, узаконенной самим художником, который, без сомнения, чутко наблюдал за реакцией на свое произведение. Повторение, о котором писал Деррида, оперировало вокруг пустоты, отсутствия, различия. Повторение, которое произвела публика "Умершего класса", делало четыре несчастные школьные парты (названные Кантором "обломком корабля") сценой всех вытесненных, забытых, но возвращающихся в коллективной памяти событий истории ХХ века. Сегодня такой образ спектакля Кантора тоже уже стал клише наших представлений об "Умершем классе" как о "бедной" сцене "большой" истории. Но процесс, который привел к тому, что это клише было создано, был неочевиден, сложен и наполнен разнообразными эпизодами, перипетиями, замалчиваниями и вытеснениями. Кантор же был как субъектом, так и объектом, а также чутким наблюдателем этого процесса.
Легенде "Умершего класса" все еще принадлежит то первое потрясение, шок, молчание зрителей, спазм тревоги, который описал в своей рецензии Кшиштоф Миклашевский[729], однако оба уровня восприятия наложились друг на друга, слились воедино. Стоило бы заново их отделить, поскольку они принадлежат противоречащим друг другу системам: эстетическим, культурным, психологическим. Между ними пролегает расщелина, которую невозможно заделать. Кое-какие следы от этого первоначального шока, однако, остались. Спустя годы актеры были способны воскресить в себе память изначальных намерений Кантора. Анджей Велминский вспоминал, как во время репетиций велись разговоры о мертвом человеческом теле, о трупе, - они должны были возбудить воображение и восприимчивость актеров, переместить их в пограничные - в человеческом и актерском смысле - области: "Превращение живого в труп и разложение. Труп - это нечто, что разрушает порядок культуры, общества, экзистенции"[730]. Дальнейшая судьба "Умершего класса" показывает, насколько Кантор отдалялся от этого первоначального импульса, как о нем - характерным для себя образом - забывал. В памяти Марии Стангрет сценическое присутствие - ее и других актеров - ассоциируется с гомоном, эрупцией неартикулированных звуков, оперированием ошметками речи и выброшенными на помойку предметами: ""Кшиштофоры" полны людей, в подвале душно, и вдруг начинается ор актеров, все на одной ноте"[731]. В этом воспоминании "Умерший класс" как будто принадлежит периоду "Нулевого Театра", а не циклу "великих спектаклей". Что интересно, в обоих случаях свидетельства актеров были реакцией на визуальные записи первой версии "Умершего класса"[732]. Оба высказывания - 2007 года. Оба представляются симптоматичным образом связанными с механизмом возвращения забытого опыта.
Разнообразные определения тревоги объединяет одно: неизвестен ее объект. Его вообще нет, как утверждает Фрейд. Он не подлежит символической репрезентации - корректирует Фрейда Лакан. Тревога никогда не обманывает, потому что указывает на реальное. Напоминает об отсутствии, о том, что оказалось зачеркнуто, о переживании потери, о ситуации полной беспомощности, в которой живое существо может оказаться в любой момент - так, как оказалось в ней сразу же после рождения. Тревога - это опыт, который изолирует, обрывает социальные связи, он переживается очень сильно, но не поддается четкой артикуляции. Тревога не связана ни с каким предметом, символом, она не принадлежит к цепи означающих - она всегда указывает на то, что неизвестно или кажется неизвестным, что ощущается как пустота, отсутствие, недостача. Способом ее проявления является повторение, которое не знает ни своего начала (не помнит своего "первого раза"), ни своего конца (полностью избавить от тревоги может только смерть). Поэтому идеальным антиобъектом тревоги в творчестве Кантора стала аннигилизационная машина, которая ничего не репрезентирует, но заглушает, разбивает поток речи, создает помехи и уничтожает. Парты "Умершего класса", с которых доносится только "ор", были созданы как раз по матрице аннигилизационной машины. Очень скоро, однако, они получили второе - символическое - бытие. Тем самым идея повторения приобрела восстановительную функцию: функцию символического восстановления потерь и значений.
Мы уже не в состоянии реконструировать социальное пространство восприятия, которое возникло вокруг "Умершего класса". О том, что оно было очень живым, плотным и разнообразным, есть много свидетельств. Одним из них - важным, может быть, также и для Кантора - является разговор Константия Пузыны, Тадеуша Ружевича и Анджея Вайды[733]. Учитывая авторитет собеседников, это уникальный документ. "Умерший класс" становится в их разговоре скорее объектом негоциаций, чем предметом анализа; каждый из собеседников занимает в этих негоциациях особое место. Ружевич доктринально отстаивает модернистскую позицию; для него сила спектакля Кантора основана исключительно на воздействии формы. Закрытой, безжалостной и безотказной: "помнишь эту форму... Существует только она, она тут - начало начал, собственно говоря, она превратилась в содержание"[734]. Он не хочет разговаривать о "содержании" "Умершего класса", он удивляется и протестует, когда Пузына пробует повернуть разговор на присутствующие в спектакле еврейские мотивы, когда вспоминает о хедере. Ружевич в своих аргументах близок недавней позиции Кантора-авангардиста, пользовавшегося привилегиями, которые давала ему коллективная амнезия. Пузына же больше всего взволнован сильными отблесками ушедшего мира, воспоминанием об истреблении евреев, столь болезненно-удавшимся проявлением чего-то вытесненного, стертого из памяти. Оказывается, достаточно "одного котелка, кашкета, особого гвалта, возни за партами"[735], чтобы вызвать из небытия этот погибший мир. Пузына становится в этом разговоре спикером работы памяти и переосмысления, перед чем, по его мнению, встало польское общество. Впрочем, он об этом впрямую написал и в своей рецензии. Вайда, в свою очередь, сосредоточивается на фигуре самого Кантора - его сильном, отцовском присутствии: это "какая-то большая индивидуальность, которой я хотел бы подчиниться"[736]. Он замечает, что "Умерший класс" - это спектакль, который значительно расширил аудиторию театра Кантора. Вайда мыслит прежде всего в категориях человеческой общности, он усматривает в "Умершем классе" потенциал высвобождения, катарсиса: "Так трудно дышать, нечем дышать. Вдруг вхожу в подвал, в "Кшиштофоры", и тут чувствую себя свободным, тут все возможно. Как всегда при встрече с большим произведением искусства, мир вдруг возвращается к норме. Я вбираю его с удивлением, принимаю и понимаю"[737]. Поэтому в своей кинозаписи "Умершего класса" Вайда склонил Кантора к тому, чтобы заснять некоторые сцены спектакля на улице, вне "Кшиштофор": в еврейском квартале Казимеж или же на кургане Кракуса. Тем самым он навязал новую идиому позиционирования искусства Кантора в пространстве польской истории и культуры. Как утверждает Малгожата Дзевульская, Вайда подсказал Кантору воспользоваться его собственной стратегией "символического действия в пленэре"[738]. И хотя, как представляется, Кантор с течением времени становился все более критичен по отношению к фильму Вайды, несомненно эту его подсказку он хорошо обдумал и по-своему использовал - тем более что во второй половине 1970‐х в Польше поднималась большая волна национальной памяти и демонстративного возвращения к христианской религиозной символике.
Процесс метаморфозы, который происходил в театре Кантора, был сильно с этой волной связан. Кантор, совершая сдвиг в собственных позициях, изменяя правила художественного языка, решил сыграть показательную партию с польским сентиментализмом: художественно реабилитировать его благодаря перемещению на обожаемую им территорию нищеты. Там он поместил национальные песни, колядки, религиозные символы. Лишенные националистической помпы, теперь, после их длительного отсутствования в публичной жизни общества они предлагали новые возможности расчувствоваться. Скорей всего благодаря опыту с "Амбалажем Прусской дани", который возник в том же самом году, что и "Умерший класс", Кантор открыл, что авангардистские стратегии его искусства хорошо подготовлены к такого рода конфронтации с национальной традицией[739]. Из следов памяти Кантор начинает создавать элементы своего символического языка. Мы все помним сцену из "Велёполе, Велёполе...", в которой Равинек с Ксендзем уходят, держась за руки. За этим скромным образом Кантор скрыл навсегда утраченную романтическую мечту об отчизне двух народов. Как видно, он воспользовался подсказкой Вайды и взялся за скорбное упорядочивание польского символического пространства.
Премьера "Велёполе, Велёполе..." произошла в десакрализованном пространстве Санта Мария ди Фиренце, но первой попыткой конфронтации спектакля Кантора с сакральным пространством был показ "Умершего класса" в готическом интерьере вроцлавского костела бернардинцев в 1977 году. Константий Пузына запомнил этот спектакль как исключительно трогательный. За плечами зрителей находился высокий пустой неф храма: "Эта пустота ощущалась не только плечами; по ней также кружил вальс "Франсуа", то нарастая, то затихая, то приближаясь, то удаляясь. Прекрасная акустика костела позволила Кантору при помощи музыки выстроить огромное и пульсирующее пространство, в котором развалины, где прячутся герои "Умершего класса", становились еще более жалкими, одинокими, обреченными"[740].
В орбите "Умершего класса" в последующие годы создавались объекты-скульптуры, представляющие мальчика за партой. Объекты эти со временем подверглись знаменательной метаморфозе. Первые из них - созданные в 1978 году - представляют мальчика в черной форме, в "похоронных" лакировках, одиноко сидящего за школьной партой. Два года спустя, в год премьеры "Велёполе, Велёполе..." создается совершенно новая версия. На мальчике - светлая льняная одежда, ноги у него босы, как у пастушка, а рядом с ним за партой - простой, деревянный, деревенский крест[741]. Беспокойство и необычность, связанные с более ранней версией этого объекта, расплываются в меланхолическом сентименте, какой сопровождает обретение и узнавание вещей близких и свойских...
Эффект китча
Под выражением эффект китча я понимаю потерю способности к критическому мышлению и в то же самое время - то, что эмоционально подводит черту под восприятием театрального спектакля, замыкает его. Генерированный спектаклем радикальный избыток аффекта (что порой называется потрясением) позволяет дополнить - уже со стороны зрительного зала - сценическую действительность, насытить ее липкостью[742] высвобождаемых здесь и сейчас эмоций. Склеить останки картин, обрывки мифов, противоречивые ощущения, спаять сцену со зрительным залом. Можно также назвать эффект китча формой поспешной или же несвоевременной проработки. Китч обманывает людей относительно их реальной ситуации, предлагает утешение, позволяет плохо помнить и даже забывать. Поэтому прав Герман Брох, когда называет китч невротическим симптомом[743], приводящим в действие защитные механизмы, но в то же самое время обеспечивающим действие принципа удовольствия и тщательно маскирующим факты вытеснения: благодаря чему мы получаем наслаждение, не рискуя вступить в конфликт с действительностью или в конфронтацию с самими собой. Брох суггестивно определяет китч как способ установить фальшивый союз между землей и небом; он представляет его как этически опасную попытку любой ценой придать общечеловеческое значение индивидуальным переживаниям. Благодаря действию китча - заключает писатель довольно безжалостно - любая копуляция может предстать как платоновская идея любви, а любое произведение, которое выразит стремление к религиозному смыслу, может на таковой и претендовать.
Момент утраты критического инструментария я понимаю радикально и драматично: как кульминацию тех перемен, через которые прошел польский театр после 1945 года, как то, что увенчало коллективную работу по фальсификации образа общности или же, скорее, по созданию такого переживания общности, которое оказывается доведено до крайности мазохистского аффекта. Следует, конечно, задать вопрос, можно ли было избежать такого рода фальсификации в сложной действительности послевоенной Польши, подвергаемой сильному историческому и идеологическому прессингу. Говоря о фальсификации, я не предполагаю, что, в свою очередь, существовали некие нефальсифицированные формы; речь для меня идет о том, чтобы исследовать неповторимую формацию культуры или же - как этого хочет Брох - симптом. С точки зрения столь интенсивно и мазохистски переживаемой общности становится видна - часто понимаемая как раз в контексте китча - потребность получить мгновенное отпущение грехов. Потрясение, переживаемое в театре, может быть причислено к таким заменителям отпущения грехов. Впрочем, Адорно предупреждал, когда писал о результатах действия китча, что избыток надежды заставляет переводить стрелки часов назад[744].
Момент потери критического инструментария в польском театре связан, как я убежден, с влиянием творчества Ежи Гротовского и Конрада Свинарского, особенно их "поздних" спектаклей, которые почти сразу же стали мифами культуры. Я имею в виду "Стойкого принца" (1965) и Apocalypsis cum figuris (1969) Гротовского, а также "Дзяды" (1973) и "Освобождение" (1974) в постановке Свинарского. Премьеры этих спектаклей укладываются в рамки одного десятилетия с 1965 по 1975 год: в это время внезапно вырываются на поверхность те модели общности, которые, оказывается, где-то глубоко продолжали свою жизнь. Получает голос как стихия традиционной религиозности (хотя бы в связи с празднованием тысячелетия крещения Польши и путешествием образа Богоматери Ясногурской по Польше), так и националистические ресентименты, которые были использованы некоторыми группировками в правящей партии. Ведь за позор событий 1968 года ответственны и тогдашние власти, и значительная часть польского общества, проявившая антисемитские склонности. Бунт гданьских рабочих заканчивается кровопролитием и очень быстро становится уделом вынужденного общественного молчания. Все эти события, хотя и столь важные для самосознания, нельзя было в то время заключить ни в каком явном, пусть всего лишь приближающемся к правде, публичном дискурсе (по-другому дела обстояли, например, в 1956 году).
Эффект китча, о котором я хотел бы говорить, не относится к эпигонским явлениям, не является следствием неправильной интерпретации выдающихся спектаклей или же отсутствия таланта тех, кто закладывает эстетический капитал, и тех, кто его наследует, но проявляется в перспективе действия аффективных стратегий, в области высвобождения эмоциональных реакций зрительного зала. Речь идет об эффекте китча, а не о китче как таковом. Рискну сформулировать следующий тезис: сила воздействия таких спектаклей, как "Дзяды" и "Освобождение", а также "Стойкий принц" и Apocalypsis cum figuris, парализовала польский театр, одурманила его. Создала поле экзальтаций, связанных с переживанием мифической тотальности, слияния в одно целое исторических картин и религиозных представлений. Добавим, что речь тут идет об исторических картинах, насыщенных опытом зла и насилия (все еще черпающих из аккумулированной во время войны травмы), а также о религиозных представлениях, заряженных силой сексуальной энергии. Побочным продуктом столь сильного энергетического напряжения стал как раз эффект китча, создающий иллюзию избавления от плохо зарекомендовавшей себя истории.
Если даже в "Стойком принце" Гротовского и "Дзядах" Свинарского происходил акт защиты индивида от тотальности мифов, созданных неким сообществом, единственным путем самореализации все же становилась голгофа. Сценарий освобождения от мифа предполагал - как необходимое условие - мифическое самоуничтожение, а значит, в конце концов, - освободительное деяние в рамках сообщества. Я подозреваю тут следующий трюк: критический жест, выражающий несогласие участвовать в общем одурманивании или общей амнезии, перехватывается религиозными представлениями о жертвенности, в которые он, собственно, и метил. То есть он внезапно оказывается разряжен как повторение мифического образца, мазохистски подчиняется силе того мифа, который он атаковал.
Спустя долгие послевоенные годы, отмеченные тенденцией к пересмотру и к критически-аналитическому взгляду, а также издевательскими провокациями, мифы о поляках как об определенном сообществе и религиозные мифы вернулись в поздних спектаклях Гротовского и Свинарского уже не только в ауре своей трагической непреодолимости, более того - театр послужил медиумом для их воплощения, актуализации и ритуализации, а тем самым открыл перспективу новых начал, то есть перспективу благой вести. По отношению к социальному пространству, в котором прошлое оставалось сгустком непроработанных страданий, ресентиментов и обид, открытие такого рода избавительной перспективы можно прочитать как попытку терапевтически укрепить национальный нарциссизм и поддержать, при помощи театра, процессы забвения, отпущения грехов. Мачей Шибист написал после премьеры "Освобождения": "я смотрел и чувствовал, что это помогает жить и мне и, может, и другим людям в Польше [...] что это такая интимная помощь, как у психиатра или исповедника"[745].
Поднимая тему китча, Герман Брох ссылается на понятие "толпы" - массы пассивных и испуганных людей, которые, по мнению, Ханны Арендт, и были решающим фактором, благодаря которому тоталитарный яд ХХ века распространился в столь поразительных масштабах[746]. Толпа - это не классовая категория, она пронизывает общество вне классовых разграничений. Трудно ее также вписать в оппозицию: преследователь - жертва. Поступая, как преследователь, толпа всегда представляет себя в положении жертвы. Толпа требует мифа, который возвысит ее или очистит, требует избавительных идей, фантазии об избавителе. Искусство, которое ответит на это ожидание, становится китчем. Но Брох также доказывает, что акт сурового осуждения толпы, безжалостного бичевания ее - такого, какое предпринял, например, Ницше, - ведет к преступным мифам святой резни. Даже в рейнхардтовских реализациях мистерий Гофманнсталя он усматривает на сцене вместо собрания верующих - почти кощунственно выставленную на обозрение толпу[747]. По отношению к толпе, пишет Брох, какой-либо проект этического искусства обречен на провал. Современная толпа, совсем не так, как это было в Средневековье, - глуха к религиозному смыслу милосердия, однако легко поддается сводящим с ума мифам. Это одна из апорий, на которые натыкается Брох в своих размышлениях о китче. Он желает сохранить идею великого искусства и любой ценой отделить его от китча (для Броха, так же как и для Адорно[748], Вагнер - это завораживающий пограничный случай). Кого же на самом деле искусство может спасти, если толпа, более всего нуждающаяся в избавлении, глуха к языку милосердия?
Самый радикальный образ толпы Гротовский создал в "Этюде о Гамлете" (1964), а Свинарский в "Проклятии" (1968). Оба произведения позиционировали своих создателей на границе открытого и небезопасного в своих политических последствиях конфликта с коллективными мифами - за идеологическое господство над ними уже тогда шла открытая борьба между государственной властью и церковью. Это также означает, что мифы управляли коллективным бессознательным вне существующих в обществе политических разграничений. Представление актуальных и недавних общественных переживаний сквозь призму толпы было с политической точки зрения неприемлемо как для церкви, так и для партии. И что самое важное - для публики. Даже Константий Пузына имел претензии к Свинарскому за то, что тот в "Проклятии" пошел на поводу пиротехнического идиотизма Выспянского, а значит опосредованно - и Бога[749]. Не говоря уже о реакции Збигнева Рашевского на "Этюд о Гамлете" и предпринятой им попытке навязать Гротовскому его собственное ви́дение новейшей польской истории, в которой не было места для слишком болезненных противоречий[750]. Эти два спектакля - апогей критических установок послевоенного польского театра, но дальнейшая разработка этой темы могла означать художественное и политическое самоубийство. И действительно: обоим художникам в постулированном им процессе поиска диалектической полноты бытия суждено было вскоре совершить акт коварного регресса, основанного на том, чтобы привести в движение огромный либидинальный потенциал, заключенный в этой картине: индивидуум, в приступе мазохизма, льнет к накаченному мифологией сообществу.
То, как польский театр утратил критический инструментарий, - тема, конечно, богатая разнообразными контекстами, проблемами, нюансами. Я хотел бы, однако, сосредоточиться на двух, дополняющих друг друга вопросах: тактике скрытого монтажа и риторической фигуре полноты жизни. Во время работы над "Стойким принцем" Гротовский открыл эмоционально обезоруживающий эффект замаскированного монтажа[751]: приемы монтажа, сознательно производимые режиссером, должны остаться для зрителя незаметными. Рассмотрим в качестве примера знаменитую фигуру "Пьеты" из этого спектакля. Ее место - не только в регистре религиозной иконографии, богато присутствующей во всем спектакле, но также и в череде столь же экспансивных сексуальных образов, - что позволяет, таким образом, ассоциировать ее со сценой орального сексуального акта между преследователем и его жертвой. Вряд ли я должен объяснять, какое из этих прочтений экспонировалось, а какое было подвергнуто полному вытеснению. Сила аффекта, высвобожденного игрой противоречий, поддерживала послания, наделенные мощной символикой; подсознательный, вытесненный смысл образа придавал торжествующей религиозной символике эффект органичности, натурализовал ее, вписывал в извечный язык тела. Противостоящие друг другу реальности (любви и страдания, жизни и смерти, наслаждения и горечи, унижения и возвышения, истории и мифа) дополняли друг друга и взаимопроникали в подсознание зрителей, взрываясь в сфере их эмоций, высвобождая тем самым и фиксируя переживание беззащитности. Беззащитность же становилась условием шока, потрясения, которое зрители должны были принять как дар жизни, открытие пути к ее полноте.
Свинарский начиная с момента работы над "Дзядами" беспрестанно подчеркивал, как его завораживает многообразие феноменов действительности, взаимопроникновение контрастных явлений в каждом жизненном событии[752]. Почти привычно он подчеркивал, что ему важно мотивировать зрителя мыслить самостоятельно, но на практике речь шла уже о чем-то другом: о том, чтобы разбередить экзальтацию, связанную с возможностью погрузиться в то, что выходит за пределы индивидуального переживания. Свинарский, правда, все время говорил о конфликтах, которые раздирают общество, но сам работал над эффектом иного рода: поглощения социальной действительности мифом. Фигура множественности приводила к тому, что между историей и жизнью можно было поставить знак равенства: полного их взаимопроникновения в потоке открытой процессуальности. Однако условием достижения такого эффекта было подавление языка ресентимента, который Свинарский не только прекрасно понимал, но также умел им пользоваться. Еще в записях репетиций "Гамлета" этот язык звучит в полную силу[753]. Свинарский уже не хотел, однако, пробуждать критическую позицию, он мечтал об эффекте избавления; в одном из интервью он так представил свое отношение к зрителям в "Дзядах": "моя задача - так их обмануть, чтобы они проглотили все, от начала до конца. Третьего не дано. Или все отвергается, или все принимается. Потому что как раз из‐за того, что спектакль столь двойственен, не может быть двойственной интерпретации"[754]. Напомню еще о беспокойстве Марты Фик, которая в заключение обширной рецензии "Дзядов" писала: "А ведь где-то же должна скрываться слабость этой постановки, которая, хоть сама и целит в конформизм, нравится всем"[755]. Можно копать дальше: кто эти "все", о которых пишет Марта Фик? Чем является то "все", о котором говорит Свинарский? В каких исторических условиях можно пользоваться такими категориями, не испытывая необходимости дать им определение? Не является ли тут необходимым условием спонтанное принятие и наделение аффективной силой понятия "общности"?
В центре интересов Гротовского и Свинарского оказалось переживание процессуальности и органичности как способ уловить целое. Это отнюдь не нейтральные понятия, поскольку они не могут обойтись без идеи мифа и природы. Когда ты вступаешь в альянс с силами, определяющими жизнь, посредством искусства, невозможно полностью освободиться от идеологических зависимостей. Особенно если пытаться навязать зрителям спонтанный акт самопознания, границы которого обозначаются как религиозное святотатство[756]. По отношению же к имевшим место в истории актам деструкции трудно не заметить, что такое переживание носит характер восстановления нарушенного порядка, т. е. - характер терапевтический. А следовательно, нет ничего удивительного в том, что определенные черты критического языка должны были в театре Гротовского и Свинарского оставаться сокрытыми для того, чтобы их работа на некритический эффект - эффект органичности и целостности - возымела действие. Если бы Гротовский не изучил принципы монтажа в самых радикальных формах искусства ХХ века, "Стойкий принц" не имел бы такой убийственной силы воздействия. Если бы Свинарский не познакомился у Брехта с политическим эффектом диалектики, он не мог бы достичь таких аффектов в "Дзядах". Юзеф Келера очень удачно прочитал в спектакле Свинарского романтический императив поиска наощупь фундаментальных "человеческих" ценностей. "Увиденные с этой точки зрения, "Дзяды" [...] ведут Свинарского к тому, что этот процесс - в конце концов, процесс кристаллизации и сублимации Человечности - демонстрируется, созидается тем самым, что гости, свидетели проходят (вместе с актерами. - Примеч. пер.) через некую общую дорогу, ход событий (processus), через последование как раз ради этого и задуманного духовного причастия с теми, кто является гостями, свидетелями, по замыслу - участниками свершаемого в краковском Старом театре "обряда""[757]. Юзеф Келера, пожалуй, более метко, чем кто бы то ни было, уловил тот эффект китча, который я имел в виду, берясь за эту тему.
Ролан Барт писал в 1956 году в предисловии к "Мифологиям", что, имея дело с действительностью, мы обречены впадать в ту или иную крайность: мы можем или идеологизировать, или поэтизировать[758]. Как следствие, это должно привести к глубоким расколам в социуме и в его образах. Перед нами, таким образом, две возможности. Мы можем стать знатоками языка мифов, то есть занять позицию критичного интерпретатора совершаемого мифами насилия. До определенной степени это и является позицией, рекомендуемой Бартом: ведь задачей мифов является поддержание состояния замутненности в сфере общественной коммуникации, обмена знаков, и мы всегда должны выстраивать защиту по отношению к этому состоянию замутненности. Работа мифолога, однако, - предупреждает Барт, - обрекает нас на метаязык и на то, чтобы исключить себя из действительности - эту форму исключения он называет идеологизированием.
Чтобы защитить себя от такого исключения из действительности, мы можем попробовать стать поэтами, ищущими язык вещей, открывающими идентичность речи и предмета. Это вторая возможность отреагировать на факт расколов в социуме. Однако попытка уберечь вещь за счет того, что мы улавливаем в языке ее весомость, становится, в конце концов, мистификацией, которая приводит к некоему изъяну в сознании, к невозможности заметить механизмы отчуждения, в которые погружена наша социальная повседневность. И хотя Барт радикально противопоставляет понятия мифа и поэзии, нетрудно заметить, что поэзия - которую он определяет как систему сущностного - становится, в принципе, просто другой ипостасью мифа. Благодатной почвой для его реинкарнации, черным ходом, через который он может возвратиться.
Барт описывал приведенную выше оппозицию двух разных "крайностей" - идеологической и поэтической - как историческую ситуацию, сформированную в поле конкретного политического опыта послевоенных лет. Неслучайно за исходный пункт своего анализа языка мифа он взял фотографию чернокожего солдата французской армии, отдающего честь перед национальным флагом. Барта привлекали стратегии символического насилия, создающего эффект сообщества, он видел в них опасность невидимого гнета и поэтому искал критический инструментарий для их интерпретации и - тем самым - разоблачения.
В том же 1956 году, когда Ролан Барт писал предисловие к "Мифологиям", Ежи Гротовский и Конрад Свинарский начинали создавать свои театры, определяли свои изначальные позиции. Можно сказать, что они действовали в поле все того же раскола в социальной действительности. Оба, как мы знаем, скоро стали выдающимися мифологами, критическими знатоками коллективных мифов. Однако кульминационным пунктом их театрального творчества стала попытка диалектического преодоления оппозиции идеологизирования и поэтизирования, проблема же возвращения мифа, особенно мифа общности, вдруг оказалась в центре их интересов. В условиях послевоенной польской культуры "невидимое порабощение", о котором писал Барт, имело еще больше уровней, манило наличием некой скрытой жизни сообщества, которое сумело противостоять - в хорошем и плохом - идеологическому насилию государства. Его, таким образом, следовало скорее окружить мрачным, не лишенным амбивалентности культом, нежели подвергнуть критической вивисекции.
Случаи Гротовского и Свинарского специфичны тем, что эти режиссеры стали использовать умения, приобретенные благодаря критической позиции, в целях, далеких от критицизма: стараясь заново воссоздать субстанциальный и психологический (в значении психологии коллективного бессознательного) подход к мифу, с которым с такой страстью и столь последовательно боролся Ролан Барт, когда писал, что, пускай мифы бывают очень древними, но ни один из них не вечен. Важную роль в обезоруживании критических сил театра сыграла инспирация мыслью Карла Густава Юнга, вытесняющая все то, что критические направления польской культуры в период между двумя мировыми войнами черпали из фрейдовского психоанализа и что еще было живо в начале 1960‐х годов (в том числе и для Гротовского и Свинарского).
Оба художника в кульминационном моменте своего театрального творчества решили преодолеть насмешничающее и критически настроенное течение польской культуры, в котором они сами участвовали вполне исключительным образом. Результату предпринятой ими попытки преодолеть противоречие между идеологической и поэтической позицией предстояло на долгие годы определять весь польский театр. Именно они подталкивали к тому, чтобы отказать в эффективности критическому инструментарию театра Брехта, как слишком идеологизированному. Долгосрочность эффекта натурализации театра в сфере мифов общности была достигнута благодаря работе скорби, поскольку момент диалектической полноты означал в то же время и конец этой формации. Ежи Гротовский, после того как поставил два шедевра - "Стойкого принца" и Apocalypsis cum figuris, - оставил театр. Его радикальный жест разрыва позднее пытались подкорректировать многие из его близких соратников, возвращаясь в театр. Трагическая смерть Конрада Свинарского прервала - уже на очень продвинутом этапе - работу над "Гамлетом" в Старом театре, а скорбь по этому спектаклю (которая трактовалась как обязанность направлять свои театральные поиски на достижение "полноты" в театре) охватила по крайней мере два десятилетия.
Свинарский, проводя в 1970‐х годах критику позиции Брехта, констатировал: "То, что он написал, было просто связано с определенным этапом истории Германии"[759]. То же самое можно было бы сказать о Гротовском и Свинарском: их попытка отказаться от критической позиции была просто связана с определенным периодом истории Польши. Назовем эту попытку формой активирования политического бессилия. Как пример такого воздействия можно рассматривать финал "Освобождения" в режиссуре Конрада Свинарского. Хватающий за горло образ ослепленного Конрада, рассекающего саблей воздух, терялся в темноте. После того как зажигался свет, в зрительном зале раздавалась музыка: мотив полонеза, позволяющий перенести патетический эффект беспомощности на окружающую действительность. "Прекрасно звучащее произведение постепенно видоизменяется в такой полонез, какой можно услышать на рассвете в кабаке. И этот полонез звучит дольше, чем аплодисменты публики"[760].
Какова взаимозависимость между мифом, о котором пишет Барт, и эффектом китча? Барт, даже если не пользуется этим понятием, определенно имеет его в виду. Например, тогда, когда пишет о характерном для мифа смешивании эмоции и предмета: мы не видим букет роз в качестве символа страстных чувств, мы видим розы, "насыщенные чувством". Конкретная действительность страны под названием Китай во вторичной мифической семиотической системе преобразуется в "китайскость", то есть в "специфическую мешанину из бумажных фонариков, рикш и опиумных курилен"[761]. Вместо того чтобы говорить о нации и религии, мы начинаем говорить о скрепах и религиозности. Даже если определенные действия, предпринятые Гротовским и Свинарским, могли казаться еретической провокацией конфликта, по прошествии времени представляется, что они скорее стремились к осмосу как с польскими национальными мифами, так и с польским католицизмом и даже к обновлению их имиджа, благодаря столь витальному открытию дремлющего в них мифического - закладывающего основы - акта насилия.
В 1945 году Герман Брох пишет эссе "Мифическое наследие поэзии". Для Броха, в отличие от Барта, миф не является формальной идеологической конструкцией, которую можно подвергнуть критической интерпретации. Миф для него - все еще что-то субстанциональное, связанное с категорией сущности. То есть он полностью размещается на той территории, которую Барт назвал поэзией. Брох пишет: "В мифическом элементе обнажается стержень человеческой души, а обнажается он перед ней, когда душа в событиях мира сего познает его заново и преображает в действие [...]"[762]. Брох, похоже, верит, что миф позволяет как обрести контроль над опытом истории, так и открыть глубины опыта человеческого. Барт же, в свою очередь, считал миф зашифрованной идеологией. Миф, по его мнению, всегда фальсифицирует опыт истории, совершает семантическое опустошение ее образов, крадет их и возвращает в мистифицированной форме. Миф - это игра в прятки, в которой никогда никого не удается отыскать там, где он спрятался. Миф не несет никакой правды об истории, однако же всегда старается предоставить ей алиби.
Брох же преобразует историю в метафизический миф. Отсюда - его культ шедевров, охватывающих всю полноту человеческого опыта, все его измерения и противоречия. Ханна Арендт написала о "Смерти Вергилия", что это была попытка спасти действительность при помощи поэзии. Сам автор честно открыл все то, что мотивировало его к написанию этого романа, и то, в какой ситуации он писался: "для нас, живущих в каком-то смысле на обочине концентрационного лагеря, смерть стала вдруг столь осязаемо близка, что задачу вступить с ней в метафизический поединок оказалось уже невозможно отложить. И так, в 1937 году, чуть ли не против собственной воли, можно было бы сказать - по приватным причинам, души своей ради, я начал писать более чем эзотерическую книгу, "Вергилия""[763]. Уже самое это признание писателя обращает вспять направление его размышлений по поводу мифа: человеческая душа не столько претворяет миф в события мира сего, сколько сама прячется от них в мифе. Миф призван не столько вобрать в себя переживание избытка смерти и страдания, сколько их исключить.
Тут как раз и появляется призрак китча, который в те годы столь преследовал Броха. Китч в эссе Броха всегда фигурирует как двойник большого искусства, почти неотличимый от него брат-близнец и в то же время - его преследователь. Истоки китча Брох видит в романтизме: в стремлении любой индивидуальный опыт в ту же минуту преобразовать в событие общечеловеческого масштаба. Романтик, однако, раз за разом вынужден с нуля выстраивать системы ценностей, самим собой ручаться за их существование и значение для жизни индивида и жизни общества. Происходит так потому, что искусство, по мнению Броха, уже не имеет общего с социумом фундамента ценностей. В романтике, таким образом, пробуждается желание спрятать эту нулевую точку собственного самосознания. Брох пишет о том, что составляет для романтика особенное искушение - о поиске прибежища в общине католической церкви: "Романтический художник, стигматизированный этой своей неуверенностью в последних вопросах, прячется в типичной для него тоске и прежде всего - в тоске по религиозной целостности минувших времен. Желая прийти к абсолютному разрешению своих проблем и понимая, что протестантизм в значительной мере отвечает за его бедственное положение, романтик ищет пути, который привел бы его обратно в католицизм, под защиту Церкви"[764].
За той потерей критического инструментария, которая была поддержана авторитетом художественных достижений Гротовского и Свинарского, стояла попытка общества заново обрести ощущение спаянности как инструмент будущих политических действий (события конца 1970‐х - 1980‐х годов подтвердили правильность такого диагноза). Стратегия, направленная на то, чтобы нивелировать те расхождения, которые раздирали мифы общности, требовала, однако, "метафизических" гарантий. Поэтому эффект китча, о котором я говорю, оставил такой глубокий след в польском театре. К неписанным правилам с той поры относилась трактовка "органичности" и "полноты" как самых высоко ценимых эстетическо-мировоззренческих ценностей. Можно было бы, например, довольно точно проследить на примере рецепции творчества Гротовского и Свинарского процедуру синонимического смешивания слова "противоречие" со словом "полифония". В то время как первое предвещает кризис, второе его уже поспешно разрешает.
Можно поставить такой вопрос: какого рода исключений требовал дискурс "большого искусства", какой исторический опыт был призван пасть его жертвой и какие проявления критической позиции не могли в его рамках найти себе выражение? Например, не требовало ли вознесение произведения на вершины "большого искусства" заключения своеобразного "пакта о забвении"? Потеря памяти всегда ведь увеличивает силу аффективных реакций; в ней можно увидеть своеобразную проработку. Анахронизмом был хотя бы финал "Дзядов" Свинарского с его отсылкой к Жеромскому (крестьяне сдирают с Конрада одежду), что в 1973 году являлось уже скорее игрой с эмоциями зрителей, чем существенным политическим диагнозом[765]. В 1974 году Свинарский, правда, все еще говорил о Марксе и Фрейде как о патронах своего критического мышления[766], но тогда, пожалуй, уже никто не принимал такие заявления всерьез - это не были авторы, которых читали повсеместно или хотя бы просто из интереса.
То, что приходилось исключить в связи с укреплением дискурса "большого искусства", а также в связи со стабилизацией политической оппозиции в ПНР, приобрело еще более конкретный облик. Попытка обнаружить механизмы идеологического гнета, если речь шла не о политически скомпрометированном тоталитаризме, а, например, о мифах общности, грозила обвинением в "подпевании пропаганде", в сознательной или неосознанной поддержке идеологии режима. Поэтому, например, единственной формой выражения конфликта с польским католицизмом на долгие годы стали кощунство или ересь, которые, если даже и не заключали в себе потенциал возвращения в лоно церкви, то по крайней мере парадоксальным образом декларировали причастность к этому сообществу.
Архив недостающей картины
Когда в октябре 1977 года Анджей Вайда приступал к репетициям "Разговоров с палачом" Казимежа Мочарского в варшавском театре "Повшехны", он был одновременно занят двумя другими проектами. Готовился к новому фильму о современной Польше ("Без наркоза"), планировал в Старом Театре масштабный, рассчитанный на три вечера или на одну ночь театральный проект о мещанском и артистическом Кракове рубежа XIX-XX веков ("С ходом лет, с ходом дней..."), думал о съемках уже ставшего легендарным спектакля Ежи Гротовского Apocalypsis cum figuris и о документальном фильме, посвященном коллекции наивного искусства Людвика Цимерера ("Приглашение в интерьер"), хотел вернуться к "Лётной" и теме сентября 1939 года, готовился заново поставить "Дело Дантона" Станиславы Пшибышевской; кроме того, уже был готов сценарий фильма о второкурсниках силезской духовной семинарии, принуждаемых к работе в шахте ("Призвание"). Во время репетиций "Разговоров с палачом" в Варшаве создавалась (на пленэре и в исторических зданиях) телеверсия "Ноябрьской ночи" Станислава Выспянского. В записках Вайды того времени мы найдем еще больше набросков, проектов, эфемерных идей[767]. Все это происходило уже после премьеры "Человека из мрамора", фильма о Польше времен сталинизма, который, пожалуй, наиболее осязаемого для самого Вайды показал политическое значение его искусства, вызвал огромный эмоциональный отклик публики, установил новые границы свободы художественного высказывания в культуре ПНР и, как политически рискованный, быстро исчез из репертуара польских кинотеатров, несмотря на гигантские очереди в билетные кассы.
Как назвать этот вихрь тем, как уловить этот лихорадочный ритм работы? По сути необычайный и беспрецедентный проект изучения социального пространства путем искусства. Лучше всего получилось бы описать его через метафору сети (в двойном смысле: вылавливания и плетения). Вайда ощущал самого себя голосом сообщества, участником большого эмоционального пробуждения общественных эмоций и исторической памяти, его отношение к обществу изменялось, исчезал элемент провокации, росла потребность усиления общественных связей, всегда присутствовавшая в его творчестве. Вайда уже не атаковал так яростно коллективные мифы (как в 1960‐е годы), а искал взаимопонимания со зрителем через обнаружение того опыта сообщества, который в культуре и пропаганде ПНР или был под запретом, или цензурировался (как, например, сталинизм). Он подчеркивал тему борьбы за национальную независимость, стойкость, мотивы непрерывности памяти. Реализовывал собственные художественные проекты, но также хотел документировать произведения других художников - особенно те, которые воспринимались публикой в категориях сильного потрясения, катарсиса. Так, как это происходило в случае "Умершего класса" Тадеуша Кантора и Apocalypsis cum figuris Ежи Гротовского. Если я правильно реконструирую увлечение Вайды этими спектаклями, оно было связано с глубиной пережитого аффекта как события на пограничье социального и индивидуального опыта, как тектонического потрясения, раскрывающего слои новейшей и архаической истории общества. При этом я бы выделил самые свежие слои: Вайда сильно чувствовал историчность произведений Гротовского и Кантора, их мощный либидинальный импульс, связанный с ви́дением общества в состоянии радикального кризиса и с упорством пробивающиеся через обманчивость послевоенной стабилизации. Таким либидинальным ударом были также спектакли самого Вайды первой половины 1970‐х годов: "Бесы" Достоевского и "Ноябрьская ночь" Выспянского.
Книга Казимежа Мочарского, представляющая собой запись разговоров автора с Юргеном Штропом в камере мокотовской тюрьмы, также стала огромным событием, вызвала сильный отклик в обществе, ее овевала слава произведения, публикация которого была под угрозой по политическим причинам. Уже одним этим она могла заинтересовать Вайду. Збигнев Кубиковский, который в качестве главного редактора журнала "Одра" опубликовал в 1972-1974 годах почти все "Разговоры с палачом", а также интервью с автором, сделанное Мечиславом Орским, заплатил за это впоследствии своей должностью[768]. Книга вышла в свет летом 1977 года, а уже ранней осенью начались репетиции. Зигмунт Гюбнер - директор театра "Повшехны", которому и принадлежала идея поставить "Разговоры с палачом", автор сценической адаптации и будущий исполнитель роли Мочарского в спектакле Вайды - отреагировал быстро. А Вайда, хоть и был занят многими проектами в кино и театре, сразу же согласился на постановку.
Вайда отдавал себе отчет, что у спектакля могут быть проблемы с цензурой. Поэтому он решил до последнего момента не подписывать договора с театром, чтобы не связывать себе руки. В любой момент он мог пойти на попятную - и если бы он не был доволен результатом своей работы, и если бы политическое давление и цензура вынуждали его пойти на слишком большие уступки. Он обеспечивал себе условия полной художественной свободы - о чем стоит в этом случае помнить. Ведь если мы обнаружим следы идеологических компромиссов, нам не удастся списать их на действие государственной цензуры, а придется искать другой их источник. Вайда записывает 4 октября 1977 года: "Начал репетиции. Вырисовывается направление театральной адаптации. То, что сейчас есть, не имеет никакой формы. Заказал Аллана Старского на сценографию, разговаривал с ним. Но подписывать договор не буду и не беру на себя никаких обязательств, чтобы иметь развязанные руки, если обнаружатся трудности с цензурой или целое окажется недостаточно хорошо"[769]. Вайда действовал спонтанно, но продуманно. Он довольно быстро определился, какого эстетического качества сценический образ ему понадобится, и четко это знал, приглашая к сотрудничеству Аллана Старского - художника кино, с которым он снимал "Человека из мрамора". Больше сомнений вызывала, как можно судить из этой краткой записи, адаптация текста и направления в интерпретации всего произведения. Сразу же после публикации стало ясно, что "книгу Мочарского можно читать очень по-разному"[770]. Критики ставили вопрос, чему, собственно, посвящены "Разговоры с палачом": являются ли они документом деятельности Юргена Штропа, руководившего в 1943 года акцией ликвидации варшавского гетто, или же это очередной "жестокий роман об эпохе печей", под стать прозе Боровского и Войдовского, или наконец - исследование "социопсихики военного преступника"? А может, рассказ о Польше эпохи сталинизма, где предводителей Армии Крайовой приравняли к гитлеровским преступникам? Что, таким образом, означает загадочная фраза в записках Вайды: "То, что сейчас есть, не имеет никакой формы"? Относится ли она к книге Мочарского, адаптации Гюбнера, или начальных, еще туманных идей самого режиссера?
Из записей Вайды можно сделать вывод, что поначалу он решил сосредоточиться на рассказе о восстании в варшавском гетто и о его жестоком подавлении, на грандиозной акции ликвидации гетто, закончившейся демонстративным взрывом синагоги на Тломацкой площади. Тем более что это темы, которых Вайда уже касался в фильмах: в дебютантском "Поколении" 1955 года по роману Чешко, а также в "Самсоне" 1961 года на основе прозы Казимежа Брандыса. В "Поколении" кинокамера не пересекала стены гетто, последовательно соблюдала "польскую" перспективу наблюдателей Катастрофы (несмотря на то что в романе появляется фрагментарная, обрывочная сюжетная линия, события которой происходят в гетто). В "Самсоне" все события - жизни как в гетто, так и на "арийской" стороне - мы видим глазами Якуба Гольда, польского еврея, жертвы гитлеровской политики уничтожения и польского антисемитизма. Теперь же, благодаря книгам Мочарского, Вайда имел возможность представить те же события с перспективы экзекутора - человека, который вошел в историю как "палач варшавского гетто". Таким образом, в творчестве Вайды замыкался предложенный Хильбергом треугольник участников Катастрофы[771]. Уже на этом примере видно, что Вайда не создает замкнутых произведений, "шедевров", зато он был мастером создания связей, тех продолжений, которые всегда "следуют", отсылок, пересмотров, дополнений. Поэтому каждый проект Вайды рождается как элемент целой сети проектов. Внутри столь же густой сети создавался и спектакль "Разговоры с палачом". Вайда - художник, который исследует общественную коммуникацию в ее либидинальном измерении: потока энергии, аффектов, эмоций. Умеет идентифицировать собственные неудачи, хотя в то же время слишком доверяет зрительному залу - собственные "успехи" измеряет только шкалой эмоционального резонанса. Именно поэтому, вопреки самооценке Вайды, я поместил бы, например, "Самсона" среди самых выдающихся его произведений, а негативное восприятие фильма (особенно ожесточенные нападки Анджея Киёвского[772]) - на территории общественных симптомов, которые художник не сумел правильно интерпретировать. К этому мотиву мы еще вернемся.
У Вайды было полное право в 1977 году предполагать, что спектакль о восстании в варшавском гетто могут ждать проблемы с цензурой. Десятью годами ранее, в 1967 году, он приступил к первым переговорам на тему экранизации "Страстной недели" Ежи Анджеевского. Подготовительные работы начались быстро, но сценарий, писавшийся самим автором, подвергался в результате политических событий (шестидневная война, осуждение политики Израиля Советским Союзом, антисемитские нападки в Польше, вынужденная эмиграция граждан еврейского происхождения) все более глубоким переработкам, и в конце концов разрешение на съемки фильма было отозвано[773]. В 1977 году тема восстания в гетто возвращалась в общественное сознание благодаря двум нашумевшим книгам: "Разговорам с палачом" Мочарского и "Опередить Господа Бога" Ханны Кралль. Перед Вайдой открывалась возможность вернуться к теме, которая всегда была для него важной и оставалась незакрытой. Однако в театре он приступал к ней впервые. После 1968 года любая еврейская тема могла возбуждать общественные эмоции, как из‐за спущенного сверху замалчивания, так и из‐за того, что совесть польского общества была нечиста - не только по причине вымарывания памяти о Катастрофе, но также по причине антисемитской кампании. Как раз в этом контексте не стоит забывать, что Вайда после 1968 года особенно заботился о том, чтобы еврейские мотивы и персонажи не пропадали в его фильмах из поля зрения - при этом его не раз упрекали в том, что он отдает дань антисемитским стереотипам. Фигуры евреев, как мы помним, появляются в "Пейзаже после битвы", "Березняке", "Земле обетованной". Вайда всегда старался уловить специфику еврейских костюмов, поведения, речи, опыта (политическое, фантазматическое и аффективное значение в построении образа у Вайды в перспективе культурологии остается недостаточно проанализированным). На Западе это воспринималось как дань антисемитским стереотипам[774], но в польской перспективе носило иной характер: Вайда раздражал коллективную память образом общества, которое не является монолитным этнически, культурно, религиозно. Это было протестом против лжи, генерированной в Польше той или иной идеологией. Как писал Роман Зиманд, "архипольской" и "по-настоящему католической" мечте "выпало реализовать себя"[775] в коммунистической Польше. Антисемитская кампания 1967-1968 годов, а также последняя послевоенная волна эмиграции польских евреев имели зловещие последствия для исторического образования молодых поколений. "Национальная и патриотическая фразеология была расширена в новой программе обучения, подготовленной к середине 1970‐х годов для планировавшейся тогда десятилетней средней школы. В ней значительно развили тему Варшавского восстания, ни словом не упомянув об истреблении евреев. В число понятий, которые ученики должны были знать, вошли, правда, такие термины, как гетто, массовое уничтожение, преступления против человечности, но не ясно, в какой степени они должны были относиться к судьбам еврейского населения"[776].
В процессе репетиций Вайда, однако, убедился, что в этом сценическом рассказе о конце варшавского гетто что-то не работает. Шестого ноября 1977 года он записывает: "При чтении "Разговоров с палачом" целиком невозможно отчетливо прочувствовать драматичность рассказа о Гетто. Слишком много вставок на другие темы [...] - не ждешь, что будет дальше по этому вопросу"[777]. Поэтому он размышляет о полной переделке всей инсценировки, чтобы рассказ о гетто охватил весь спектакль, чтобы лишить замкнутой, "слишком завершенной формы" те несколько историй Штропа, что оказались вплетены в нарратив спектакля. Другие мотивы предполагалось редуцировать, "покромсать", ввести в большой рассказ о гетто на правах отступлений. Но усилия Вайды закончились неудачей. Переработка инсценировки не пошла так далеко. В окончательном варианте первый рассказ о гетто появлялся в конце первой части спектакля (хотя уже и ранее вводились еврейские мотивы в сценах, показывающих антисемитизм Штропа). Три оставшиеся рассказа организовывали драматургию второй части. Самое важное, однако, - то, что в рецензиях спектакля тема гетто существует на втором плане, на обочине, в номинальных - полных уважения - фразах, которые хорошо передают степень "замороженности" еврейской темы даже в среде, отличающейся большой, для того времени, степенью политической независимости. Поэтому очень часто появляются - тревожащие также и самих авторов этих слов - констатации равнодушия, которое сопровождает просмотр и прослушивание спектакля. На всякий случай, однако, предмет и причины этого равнодушия сформулированы на языке сильных обобщений. Объяснение такого рода положения вещей дает опять же Роман Зиманд: "Думаю, у нас нет языка, на котором мы могли бы нормально говорить о еврейско-польских отношениях"[778].
Вот так писала Марта Фик о спектакле Вайды, противопоставляя ожидания реализации: "А ведь должно было что-то сильно подвести, коль скоро не у всех зрителей удалось сломить определенную дистанцированность или даже равнодушие, хотя как раз дистанцированность и равнодушие представляются - по чисто человеческим причинам - наименее уместными по отношению как к теме, так и к ситуациям, переданным в "Разговорах""[779]. Более осторожно и несколько энигматично формулировал Ян Клоссович: "Сила и выразительность слова, обращенного напрямую к зрителям, играет решающую роль в том, какое значение будут иметь и насколько привлекательны станут зрелища, опирающиеся не на драматические тексты, а на документы, письма или же аутентичные воспоминания. Книга Мочарского - это тоже документ: признание человека, который в течение несколько месяцев убил несколько десятков тысяч людей, о том, как, почему и зачем он это сделал. Но на сцене страшен не этот человек, а только то, что он говорит. В этом таится вся опасность и вся трудность театральной передачи стенограммы разговоров с палачом. [...] Конкретный анализ преступления и преступника, который составляет такую силу книги Мочарского на сцене, при отсутствии драматического действия, ведет дальше к определенной монотонности. Хотя по отношению к вещам, о которых тут говорится, это звучит более чем парадоксально"[780]. Ни Фик, ни Клоссович не формулируют, однако, отчетливо, что, по их мнению, является темой спектакля и книги Мочарского, чего конкретно касаются "вещи, о которых тут говорится". Они также не пишут о собственных ожиданиях, прячутся за необсуждаемой ценностью самого документа. Клоссович даже предостерегает от искушения критицизма: "Представляю себе, как, возможно, уже сейчас или впоследствии найдутся мудрые критики, которые во всеоружии целого научного аппарата сделают вывод, что Мочарский написал свою книгу ex post, что она - результат его творчества, а не документ и так далее. Бог с ними"[781]. Марта Фик на полях своих размышлений о спектакле признала, однако, что книга Мочарского не открывает "каких-то неизвестных до сих пор истин", она действует скорее благодаря особенностям нарратива, презентации главного героя и компоновки фактов "часто по видимости неважных, однако складывающихся в поразительное целое"[782]. Таким образом, она все же делала акцент на эффекте "творчества", а не на сыром языке документа.
Следовало бы, однако, сохранять еще осторожность по отношению к столь категорическим суждениям по поводу аффективной неудачи спектакля и предполагаемого равнодушия зрителей. Роман Шидловский формулировал свои сомнения иначе: "Не знаю, как примут этот рассказ о временах, достойных презрения, молодые, которые знают их только из книг, фильмов и телесериалов, порой - из рассказов своих родителей и близких людей. Для меня и для людей, которые пережили годы войны и оккупации на родине, это чтение означало глубокое переживание. Я был в Варшаве на ту Пасху, когда пылало гетто"[783]. Шидловский, однако, не пишет о своем еврейском происхождении, не дает имени своим эмоциям, не рисует никаких картин и не обозначает, с какой перспективы он видел пылающее гетто, не касается и того, какой образ войны создавали упоминаемые им телесериалы. Шидловский был не единственным зрителем спектакля Вайды, "на ту Пасху" находившимся в Варшаве. Свидетельство своей реакции на театральную постановку "Разговоров с палачом", одно из ценнейших, оставил также Ежи Анджеевский в своем дневнике, который регулярно публиковался на страницах еженедельника "Литература".
"Многих режиссеров часто упрекают, что они слишком бесцеремонно подчиняют авторские тексты своим постановочным концепциям. Мне кажется, что в этом случае большой художник, каким является Вайда, авторскому тексту слишком доверился. Я не ставлю под вопрос аутентичность рассказа Мочарского [...] Я не сомневаюсь, что фигура Штропа передана правдиво и что этот ликвидатор варшавского гетто действительно таков и был - существовал в одном-единственном измерении. Однако передача фактов, уже исторических - это еще не произведение искусства. А театральный спектакль - уже должен быть произведением искусства. Театр, благодаря публичному характеру слова в нем, максимально внезапно - в отличие от книги - атакует зрителя. Я слушал весь спектакль с огромным вниманием, однако у меня не возникло впечатления, что слова обладают той силой, которая способна вознести сценических персонажей в сферы более высоких измерений, нежели прозаичная передача фактов"[784]. Таким образом, у нас есть еще одно свидетельство недостаточной силы слов, слишком слабой зрительской реакции на рассказ о столь важных для новейшей польской истории событиях.
Быть может, это как раз Анджеевский, автор одной из первых литературных реакций на восстание в гетто (рассказ "Страстная неделя"), сформулировал самые важные вопросы в отношении спектакля Вайды. Прежде всего - отделился от того идолопоклоннического культа документалистики, которыми были окружены "Разговоры с палачом" с момента их публикации. Он поднял голос в защиту логики искусства и его аффективной силы. Но в конце признал, что спектакль Вайды нужно защищать: "И все-таки, и однако - это огромное моральное и общественное достижение всех: Мочарского, Анджея Вайды и трех актеров. Вот, под конец 1977 года польская сцена воскрешает Страстную неделю 1943-го, трагедию наших соотечественников еврейского происхождения, а также героическую борьбу повстанцев, входящих в Еврейскую боевую организацию [...]. Свидетелям тех времен - напоминание, более молодым поколениям - достойный и склоняющий к размышлениям завет"[785]. Анджеевский, как видно, не сомневался, что именно составляет тему спектакля Вайды.
Анджеевский защищает спектакль Вайды скорее потому, что за спектаклем признаются существенные коммеморативные и образовательные функции (а не художественные и эмоциональные). А его общественный вес определялся прежде всего контекстом общественного беспамятства. Нелишне будет узнать, что дневник Анджеевского подвергался цензуре. Как раз во фрагментах, удаленных цензурой, можно найти объяснение причин, по которым писатель признал спектакль Вайды, несмотря на выраженное им разочарование "огромным моральным и общественным достижением". Анджеевский послал Вайде экземпляр еженедельника "Литература" вместе с вычеркнутыми цензурой фрагментами своего дневника, а также собственноручной подписью под виньеткой газеты: "Дорогой Анджей, высылаю тебе свидетельства деятельности нашей (?) цензуры. Тошно. Не в первый раз. Впрочем, тебе это известно. "Польские дороги", как видишь, охраняются. Обнимаю тебя. Ежи"[786]. Самый большой из вычеркнутых цензурой фрагментов дневника отсылал к чрезвычайно популярному в то время телесериалу "Польские дороги", который должен был представить панораму польских судеб во время Второй мировой войны - одному из тех сериалов, о которых вспоминал в своей рецензии Шидловский. Анджеевский признал его произведением лживым и вредным для общества. "Удачный художественный облик сериала заслонил его ошибки. Ведь все актеры, как в главных ролях, так и в эпизодах, играли как ангелы. Однако чуткое ухо не могло не уловить, что за этим ангельским хором визжит грех, по суровым законам искусства - грех смертельный, здесь отсутствовала конрадовская справедливость, отдаваемая "видимому миру""[787]. Анджеевский обвинил автора сценария, Ежи Яницкого, в том, что он создал усредненный, стирающий различия позиций и опыта образ войны. "Я не сомневаюсь, что создатели фильма, сценаристы и режиссер, ознакомились с обширной документацией, касающейся тяжелых, трудных и неоднозначных лет - 1939-1945 годов. И все-таки на всякий случай я обращаю внимание, что в Большой всеобщей энциклопедии имеются такие статьи: Армия Крайова, Гвардия Людова, Крестьянские батальоны, Операция в Замостье, Восстание в Варшавском Гетто"[788]. В отличие от телесериала спектакль Вайды в историческом повествовании сохранил имена собственные исторических событий, отсутствие которых в популярной культуре ПНР было, как видно, желанным идеологическим результатом.
Вайда, берясь за режиссуру "Разговоров с палачом", ожидал сильного эмоционального воздействия, которого, однако, тема восстания в гетто по какой-то причине не была в состоянии вызвать в достаточной степени. Это не значит, что спектакль не пробуждал никаких эмоций - но они были связаны с другим кругом исторического опыта. Вернемся еще раз к мнению Анджеевского, исключительному хотя бы потому, что причины неудачи спектакля он видит уже в самой книге Мочарского. "При всем уважении к биографии умершего несколько лет назад автора, его отчет о тюремных разговорах с генералом эсэс Юргеном Штропом, командовавшим немецкими силами в борьбе с повстанцами варшавского гетто, не произвела на меня большого впечатления, не сообщила мне ничего, чего бы я еще не знал о механизмах, играющих решающую роль в деятельности, а также образе мыслей гитлеровских преступников"[789]. Анджеевский пишет, что единственной сценой, которая потрясает, является пролог, где на просцениуме появляется Зигмунт Гюбнер - Мочарский; сцена представляет авторский вечер, на котором герой, с букетом бело-красных гвоздик, отвечает на вопросы, касающиеся обстоятельств создания "Разговоров с палачом". Цензура, однако, вычеркнула следующие строки, объясняющие силу воздействия этой сцены: "Факт, что со Штропом, ожидающим уже второго смертного приговора, разговаривает выдающийся деятель подпольной Армии Крайовой, также приговоренный к смертной казни, не был в книге достаточно сильно экспонирован. Это, однако, сделал Вайда в своей театральной постановке"[790]. Здесь мнение Анджеевского совпадает с другими высказываниями о спектакле. О прологе писали почти все. Так писал, например, Клоссович: "Самая драматическая ситуация, какую можно себе представить, возникает уже в прологе, где Гюбнер играет Мочарского, говорящего о себе самом. И - так же в начальном моменте действия, разыгрывающегося в камере, когда Мочарский понимает, с кем ему пришлось делить судьбу узника. [...] А ведь мы тут имеем дело с театральным событием - пусть оно содержит лишь одну эту драматическую ситуацию - событием значительным и провоцирующим на размышления"[791]. Спустя годы Вайда утверждал, что добавление пролога должно было служить прежде всего тому, чтобы сообщить об обстоятельствах, в каких возникали "Разговоры с палачом", познакомить зрителей с элементами биографии автора. По сути, однако, пролог полностью изменил драматургию спектакля, перенес внимание на фигуру Мочарского и открыл поле живых реакций публики. Писали о том, что публика была глубоко тронута, что в зрительном зале устанавливалась необыкновенная тишина, писали о проникновенности актера, воплощающего недавно умершего писателя, о том, как дрожали его руки в этой сцене. Вайда вспоминал, что Гюбнер "уходил под аплодисменты"[792]. Марта Фик, не склонная к эмоциональным заявлениям, написала: "трагедия Мочарского продолжает поражать"[793]. "Главным героем "Разговоров с палачом" является Штроп, но трагический герой - это Мочарский"[794]. Марта Фик очень точно зарегистрировала сдвиг аффекта, который произошел в спектакле Вайды: не трагедия гетто, а трагедия Мочарского, офицера высокого ранга Армии Крайовой, которого посадили в одну камеру с гитлеровским преступником, по-настоящему тронула зрительный зал.
Полтора года спустя после премьеры "Разговоров с палачом" в режиссуре Анджея Вайды, в "Дневнике, написанном ночью", который публиковался в (эмиграционном. - Примеч. пер.) парижском журнале "Культура", Густав Герлинг-Грудзинский писал: "Кто не знает (а это касается многих читателей книги, в чем я имел случай убедиться), что во время девятимесячного пребывания в одной камере Мокотовской тюрьмы с генералом эсэс Мочарского зверски пытали палачи из Управления безопасности по его собственному "делу", кто во время чтения видит одного лишь Штропа и только маленькую частичку Мочарского, кто не слышал о его деятельности в Армии Крайовой во время оккупации и об истории его "дела" от ареста в 1945 году до реабилитационного решения в 1956‐м, тот не поймет значения "Разговоров с палачом""[795]. Слышал ли Герлинг-Грудзинский о спектакле Вайды? Во всяком случае Вайда "опередил" Герлинга-Грудзинского в таком прочтении "Разговоров с палачом": он не только взял на себя по отношению к своей публике функцию учителя истории, но прежде всего обнаружил эмоциональное наполнение такого взгляда на книгу Мочарского.
Поначалу ситуацию в камере Вайда пытался сконструировать наподобие канторовской машины памяти, которая в то время так захватила его в "Умершем классе". "Не стоит выискивать слишком многих действий в камере. Множить их. Как раз наоборот. Пусть это будут, как повторяющийся кинодубль, те же самые вещи, те же самые действия, тот же самый автоматизм, только сопровождает его другой диалог, другой рассказ. [...] все сопровождают одни и те же индифферентные действия"[796]. В конце концов, однако, именно образ камеры подчинил весь спектакль, стал его главой "темой". Вайда, приглашая к сотрудничеству Аллана Старского, рассчитывал на киношный, гиперреалистический эффект сценического образа, неожиданный для театра избыток реализма. Репортерским взглядом уловил этот эффект Кшиштоф Конколевский: "Камера подвешена над сценой, изъята стена из огромного здания, где над участниками драмы, под ними, сбоку, со всех сторон находятся другие узники. Трое ходят одновременно, делая резкие шаги, чтобы разойтись в абсурдно маленьком пространстве. Каждый идет как бы в свою сторону. Сквозь окно льет сезанновский свет, о котором писал Мочарский, - свет изменяющийся, обозначающий время дня и времена года, свет, который вызывает столько воспоминаний у Штропа и который Штроп использует, вставая на фоне окна, чтобы быть почти невидимым, а самому хорошо видеть - когда входит Мочарский"[797]. Следовало бы еще помнить о звуковых эффектах, опущенных в этом описании: "Их трое - и вездесущие отголоски тюремного коридора, звучащие в записи. Скрип дверей, бряцанье ключей, глухое эхо голосов и шагов"[798]. А также об особенном, "призрачном" характере визуального образа: "Камеру отделяет от зрительного зала черная сетка. Траурное покрывало. Благодаря этой сетке был достигнут еще один эффект. У зрителей создается впечатление, будто они смотрят на зернистую, увеличенную старую фотографию, актеры утрачивают свои черты лица. Зигмунт Гюбнер становится похож, даже физически, на Казимежа Мочарского. Станислав Зачик меняется до неузнаваемости, все более и более идентифицируясь со Штропом"[799]. С точки зрения эмоций зрительного зала сценические образы выстраивались по модели "Дзядов": вызывание духов, камера, сценический репортаж о недавней польской истории.
Вайда, таким образом, в процессе работы над спектаклем постепенно открывал, какова будет его подлинная тема. При этом слово "тема" надо понимать как "аффект" - то, что действует на зрительный зал, трогает его, поражает, опережает рефлексию и смыслообразование. И, как всегда, он безошибочно облекал аффект в визуальный образ. Все, кто писал о спектакле Вайды, так или иначе употребляли слова "потрясение" и "потрясающий" - используя их или для описания переживаемых во время просмотра спектакля реальных эмоций или, от противного, как неоправдавшееся ожидание, отсутствие "потрясения", на которое можно было рассчитывать. Под "потрясением" при этом понималось скорее видимое, чем слушаемое. По поводу прошлого, таким образом, ожидали эмоций, а не знания о нем; катарсиса, а не урока истории. "Есть определенное дело, горькое и жестокое. Есть книга, в которой это дело оказалось запечатлено: пронзительный документ, чья публикация прозвучала не только как обвинение, но и как катарсис. Ибо обнаружение правды о человеке и истории всегда несет очищение: если существует в истории справедливость, то она может быть только такая: ничего в ней невозможно скрыть на веки вечные. Коль скоро же само дело было столь важным, чтобы книгу сделать событием, то давайте попытаемся поднять его, это дело, второй раз - через театр. Не окажется ли оно переживанием еще более очищающим, когда будет преображено в зрелище, показано живым людям без посредничества одинокого чтения?"[800] Малгожата Шпаковская лучше всего описала этот механизм ожидания катарсиса, который Вайда разделял со своими зрителями и рецензентами. Комментируя представленный ею механизм, я бы только перенес акцент с самого "дела" на предпринятый режиссером эксперимент с круговоротом эмоций. Это не "дело" обусловливает катарсис, а наоборот: "катарсическое значение" уже определяет само "дело". По крайней мере этому учит судьба спектакля Вайды. Эта история, однако, имеет и свой более широкий контекст: самая важная модель польской театральной культуры 1970‐х годов трактовала как раз об отсутствующей истории и ее аффективном воздействии. Эмоции, вызываемые театром, должны были свидетельствовать о витальности тайной жизни сообщества. Это была прежде всего модель "Умершего класса", ее очень точно проанализировал Кшиштоф Плеснярович. После 1968 года наиболее "отсутствующей" в Польше была история польских евреев. Гораздо более отсутствующей, чем тема Варшавского восстания и Армии Крайовой. Плеснярович раскрывал драматургический принцип произведения Кантора: "Череда актов агрессии или, по определению самого Кантора, убийств - это одна из опосредованных форм присутствия мотива умершей расы, мотива Холокоста. Ритм одновременного обнаруживания и утаивания Истории находит свою кульминацию в еврейском мотиве"[801]. Вайда, который снимал "Умерший класс", нарушил этот ритм в пользу обнаружения: перенес некоторые сцены на краковский Казимеж[802], обнаружил еврейскую тему спектакля Кантора. Он, таким образом, мог ожидать, что и в "Разговорах с палачом" еврейская тема "заработает". Принципом спектакля Кантора были, однако, вытеснение и отсутствие - именно благодаря им вызывалось коллективное потрясение. "Удивителен этот всеобщий энтузиазм, с которым мы приняли - и продолжаем принимать "Умерший класс". Мы, столь конфликтующие между собой во взглядах, неприятиях, подавленном ресентименте, художественных вкусах, понимании театра, его ориентации, его задач - по отношению к этому спектаклю вдруг оказываемся единодушны"[803].
Вайду во время репетиций все больше интересовала ситуация одновременного пребывания в камере Мочарского и Штропа, и все меньше - "делá", о которых заходила речь в рассказах Штропа. Он шел по следу того мотива книги Мочарского, который больше всего волновал общество: "Наконец, обнаружилась настоящая тема "Разговоров с палачом", а именно: Мочарский приглядывался к Штропу и слушал его с целью понять ментальность и образ мысли своих собственных палачей: Фейгина, Ружанского и других. Поскольку он попал в тюрьму сразу же после освобождении[804], то не знал таких людей и не мог их понять"[805]. Запись со всех точек зрения рискованная: она ставит в один ряд гитлеровского преступника и высоких чиновников безопасности, чье еврейское происхождение было повсеместно известно польскому обществу благодаря антисемитской кампании 1968 года. Вайда прекрасно чувствовал подземные течения коллективных эмоций, но как раз эту тему тогда нельзя было поднимать. Поэтому первая реакция цензуры вызвала, характерным образом, такого рода тревогу с его стороны: "Сегодня на репетиции был варшавский цензор по театру. Принял все без каких бы то ни было поправок и изменений, пожав мне руку - что это значит? Не знаю"[806]. Отсутствие реакции цензуры могло означать, что сами создатели спектакля плохо понимают, что несут "Разговоры с палачом" с эмоциональной и политической точек зрения. Несколько дней спустя Вайда, наконец, подписывает договор с театром. Цензоры, однако, стали более активны перед самой премьерой. Их сомнения пробудили бело-красные гвоздики, тряпка на лице Мочарского после допроса и то, что его грубо заталкивают в камеру в первой тюремной сцене. Над спектаклем сгущаются тучи: "рождается идея запрета"[807]. Дело, однако, доходит все же до премьеры, но спустя несколько недель цензура заново начинает требовать изменений, особенно того, чтобы Мочарского не бросали столь грубо в камеру. Гюбнер борется, чтобы оставить спектакль в его изначальном виде. Двадцать четвертого января Вайда записывает: "Уже ничто не угрожает "Разговорам с палачом", но ситуация была ужасающая"[808]. Приведенный выше рассказ доказывает, что цензура была не только враждебным искусству институтом, но становилась также важным участником в либидинальном процессе проверки и конструирования художественного месседжа, различения витальных для общества тем, - участником, позволяющим уловить, какие визуальные образы, события, эмоции, тексты несут в себе аффективный потенциал.
Отнюдь не тема восстания в гетто возбудила бдительность цензуры. Не о "том" в конце концов был и спектакль. Как раз равнодушие (публики, рецензентов и цензуры) по поводу той темы спектакля Вайды, которая драматургически была наиболее экспонирована, а также неудача рассказа о гетто по сравнению с силой и значением сценического образа требуют объяснения. Недавно Бартломей Крупа поставил вопрос, как случилось, что "Разговоры с палачом" - книга столь знаменитая, уже столько лет находящаяся в читательском каноне, - исключена из идущей уже много лет интенсивной дискуссии об образах Катастрофы в польской литературе.
"Как случилось, что книгу, в которой столько места посвящено Катастрофе, никогда не интерпретировали именно с этой точки зрения?"[809] Спектакль Вайды "у самых истоков" раскрывает либидинальные механизмы, которые сыграли тут решающую роль. Поначалу ведь это должен был быть спектакль о восстании в варшавском гетто - в конце концов, однако, это стало спектаклем о "чем-то другом".
Прежде всего стоит поставить вопрос о "театре факта": спектакль Вайды был признан выдающейся реализацией этой формы театра. Похвалы удостаивались постановочная сдержанность, сосредоточенность на тексте, доверие создателей спектаклей к тому, что факты смогут говорить сами для себя. Хотя, как помним, сам текст оказался в театре недостаточно весом. Эльжбета Моравец сформулировала положение дел так: "Анджей Вайда, в других случаях вовсе не склонный к аскезе, определяет для себя в этом спектакле функцию скромного документалиста того, что происходит с реальными людьми"[810]. Подобные утверждения звучали во многих рецензиях. Никто не хотел заметить, каким образом Вайда устанавливал рамки аффективного восприятия, каким образом направлял эмоции зрителей. Театр существует в этих рецензиях всегда только в отношениях с неким внешним - по отношению к нему, театру - источником исторической правды, то есть ставит самого себя в подчиненную функцию. Только Анджеевский, как мы помним, имел смелость напомнить об уважении скорее к законам искусства, чем к "голосу фактов". Во всех рецензиях Казимеж Мочарский выступает как заслуживающий абсолютного доверия свидетель и участник исторических событий: тот, кто всегда говорит правду и кого не способно обмануть вранье других. Более того: он страж правды, обладающий несомненным общественным авторитетом. Вайда, добавляя пролог, существенным образом повлиял на создание этого эффекта. Более того, можно выдвинуть рискованное предположение, что как Гюбнеру, так и Вайде вряд ли удавалось сопротивляться искушению идентификации с такого рода культурно мощной фигурой. Произведение Мочарского в театральных рецензиях оказалось почти полностью исключено из модальности критического прочтения. Похожим образом, впрочем, выглядела и рецепция самой книги - принимаемой без всякого критицизма, ставящейся в один ряд с творчеством Тадеуша Боровского или даже признаваемой Густавом Герлингом-Грудзинским произведением более значительным, чем "Эйхман в Иерусалиме" Ханны Арендт. Не удивительно, что театральные рецензенты, пишущие о спектакле Вайды, чувствовали себя связанными по рукам и ногам. Им оставалось только следить за парадоксами собственного восприятия (то, что "потрясает" при чтении, уже не производит такого впечатления в театре; чем театр старается быть более "реалистическим", тем более становится он "искусственным"), высказывать соображения о специфике театра (который в центр всегда ставит личностный опыт, поскольку "страдание миллионов" на сцене выразить трудно), соединять разочарование со словами признания (хоть спектакль Вайды не "потрясает" так, как книга Мочарского, но он является важным "моральным и общественным" событием).
"Так, как если бы то, что привносит с собой реальность, неупорядоченная и неприглаженная, оказалось в каком-то коварном противоречии с тем, что определяет сущность театра или, наоборот, как если бы то, что несет с собой театр, никогда невозможно было бы заключить в формулу аутентичного документа"[811]. Стоит внимательнее прислушаться к этому мнению Марты Фик, высказанному в первом абзаце рецензии "Разговоров с палачом". Во-первых: литературу тут путают с действительностью, опосредованность литературного текста не подвергается никакой рефлексии, эта опосредованность предстает как нечто прозрачное, невидимое. В театре же, в свою очередь, видится медиум слабый, но зато обладающий хорошей видимостью, всегда обнаруживающий свою чуждость и подчиненность по отношению к реальности "неупорядоченной и неприглаженной". Из этих размышлений изъяты любые идеологические вопросы, которые повлияли на облик как книги Мочарского, так и спектакля Вайды. Поскольку слово "идеология" в то время зарезервировано исключительно для описания действий тогдашней власти.
Джеймс Янг, анализируя другой пример документального театра, а именно - "Дознание" Петера Вайса, поднял вопрос о том, каким образом действует "риторика фактов"[812]. Хотя исторический факт по самому определению является определенной нормативной, идеологической конструкцией, он всегда старается замаскировать принципы, по которым сконструирован. Янг показывает, каким образом Вайс, упорно обнаруживая собственную идеологию, отнюдь ее не скрывая, прибегает к "риторике фактов", чтобы собственную, очень одностороннюю интерпретацию Холокоста навязать зрителям как исторический факт и самого себя в конце концов тоже обмануть: поверить в безошибочность собственной интерпретации, то есть признать ее фактом, натурализовать под видом факта. Янг обнаруживает, каким образом Вайс в собственном произведении противоречит выработанным им самим принципам. В своем определении документального театра автор "Дознания" постулирует три критических принципа: критику того, что было скрыто (кто получает выгоду от этого замалчивания?), критику деформаций (чья позиция оказывается усилена в результате вытеснения или деформации определенных исторических фактов?), критику лжи (как выглядит действительность, построенная на лжи, и как предупредить конструирование такой действительности?). Описывая, однако, собственные творческие процедуры при создании "Дознания", Вайс все время подчеркивает, что его пьеса полностью основана на фактах, на свидетельствах свидетелей и подсудимых франкфуртского процесса. И хотя он был вынужден "конденсировать" аутентичные высказывания, он настаивает, что это не принесло никакого вреда правдивости их передачи. Янг же доказывает нечто противоположное: что принятая автором перспектива, в которой он интерпретирует факты, определяет и принципы, по которым они конденсируются и отбираются. Он также обращает внимание, что материалом, который обильно использовал Вайс, были репортажи журналистов, которые, в силу ангажированности в "буржуазную медиаиндустрию", не могли ведь - в свете манифеста самого Вайса - быть достоверным источником исторической правды. Чтобы скрыть авторские процедуры конструирования, подчеркивает Янг, требуется, однако, создать авторитет и навязать его читателям, чтобы удержать их от ненужных автору изысканий.
Аушвиц в драме Вайса интерпретируется в перспективе марксистской критики как крайний пример капиталистической наживы, поэтому слово "еврей" не появляется в тексте ни разу, хотя другие жертвы Аушвица идентифицированы с точки зрения государственной или национальной принадлежности. Янг приводит эссе Вайса о его экскурсии в Аушвиц (как в место, ему "предназначенное", которого, однако, ему удалось "избежать"), чтобы поставить вопрос, чувствовал ли себя Вайс потенциальной жертвой Аушвица как еврей или как социалист. Этот вопрос в драме загадочно повисает в воздухе также по отношению к некоторым сценическим персонажам, он указывает на личную позицию автора, которая продолжает присутствовать в этом по видимости столь объективизированном тексте, обнаруживает, быть может, действующие тут процессы вытеснения, касающегося еврейского происхождения Вайса. Таким образом окончательно распадается вера в факты, которой драматург придавал столь большое значение. Драма по видимости столь "объективная", "конкретная", "держащаяся фактов" оказывается сложной идеологической конструкцией, зависимой от биографии писателя, его личного опыта и политического выбора. Попробуем применить предложенный Янгом метод критического чтения драмы Вайса по отношению к "Разговорам с палачом" и их сценической версии в театре "Повшехны".
Вопрос об авторитете, который Янг ставит на полях своего анализа, играет ключевое значение в случае инсценировки "Разговоров с палачом". За достоверностью представленных в ней фактов встал авторитет Мочарского, Вайды и Гюбнера. Однако решающее значение имели не они, а то, что было - в аффективном измерении - предметом рассказа и обстоятельствами, в которых этот рассказ разворачивался. Вайс представлял западным немцам версию событий прошлого, которая причиняла им в тот момент дискомфорт (нарушала повсеместное убеждение, что участие в послевоенной капиталистической и демократической системе освободит немецкое общество от кошмара нацистского прошлого). Спектакль Вайды, в свою очередь, говорил о том, что публика как раз хотела услышать (часто вопреки намерениям самого Вайды). Когда Жан-Франсуа Лиотар писал об истоках традиции и авторитета в племени кашинахуа, он отмечал: "Считается, что фраза полномочна лишь в случае, если ее отправитель "авторитетен", т. е. располагает полномочием. Но что если полномочие отправителя вытекает из смысла фразы?"[813] Принять вторую опцию значило бы согласиться на культурный регресс: встать на сторону реакционного архаического сообщества, а не участвовать в эмансипационных движения всеобщей истории, требующих по-настоящему проработать прошлое и отринуть коллективное самолюбование.
"Странная и опасная это игра - театр факта, думалось мне, когда я смотрел на Гюбнера - даже в случае воображаемых героев, если читатель уже смог их себе представить достаточно детально, трудно играть таких героев, как Володыёвский, Кмициц, Заглоба[814]. А как играть человека, которого знало столько людей? Чьи личные черты - безумная смелость, упорство, идеализм, вроде бы бессмысленная надежда обусловливали не только язык диалогов, стиль книги, но и то, как эта книга вообще возникала. Ее рождение ведь само по себе - драма"[815], - писал после премьеры "Разговоров с палачом" Кшиштоф Конколевский, друг Мочарского, журналист, автор репортажей о гитлеровских преступлениях. Конколевский отсылает нас к процессу создания этого произведения. Он ищет тему спектакля не в том, о чем говорится в книге Мочарского, а в сложных обстоятельствах ее возникновения. Некоторые из театральных критиков тоже считали, что самой важной темой спектакля Вайды являются обстоятельства написания "Разговоров с палачом". Их анализ принимал, однако, во внимание только наиболее очевидные элементы (совместное пребывание в камере Мочарского и Штропа, запись по памяти после выхода из тюрьмы разговоров, которые были там проведены, проблемы с публикацией книги). Более сложные идеологические вопросы, которые вынуждали трактовать Мочарского как достоверного и наделенного наивысшим авторитетом свидетеля истории, не подвергались анализу. Так же как и не возбуждали сомнений литературные процедуры, благодаря которым на страницах "Разговоров с палачом" возникает фигура Штропа - прежде всего та прерогатива достоверного свидетеля истории, которой Мочарский наделяет гитлеровского преступника. Мочарский лишь в некоторых местах описывает свои бурные реакции на ложь Штропа, тем самым мы можем предполагать, что там, где он молчит, мы имеем дело с заслуживающей доверия передачей информации об историческом прошлом. Штроп говорит, а Мочарский выступает как молчаливый контролер смысла и гарант правды. Конколевский в рецензии на спектакль Вайды записывает знаменательную фразу о Мочарском: "Он считал - и справедливо - Штропа своим пленником, своей собственностью"[816]. Рецензии подтверждали это впечатление. "Цинично искренний преступник не солгал ни в одном месте своего рассказа, длившегося несколько месяцев"[817]. "А Штроп токует. В камере, около параши - распускает перья, вспоминает. Аморальный, глупый, с ограниченным интеллектом, трусливый и послушный по отношению к любой власти. Не понимает ничего, все еще не понимает, хотя тут - в этой камере - он искренен"[818]. "Он даже по-своему справедлив в оценке позиции тех, кого он убивал: о евреях из восставшего гетто и о помогавших им поляках он будет говорить, признавая их решимость, самоотдачу в борьбе. О поляках вообще он знает вот что: они кавалеристы и хорошо сражаются"[819]. В каждом из этих фрагментов слышится власть повествователя над персонажем, Мочарского - над Штропом. Никто, однако, не хотел проанализировать этот акт нарративного насилия. Одномерность фигуры Штропа связывали, скорее, с плохо понимаемой "банальностью зла".
Вайда, чуткий - как всегда - к фантазматичности и "подсознательности" образа, обнаружил в спектакле этот принцип конструкции "Разговоров с палачом". Факт властвования Мочарского над Штропом тут полностью находился в зоне видимости (пролог, конструкция сценического образа, принцип инсценировки). По политическим и историческим мотивам (а также наверняка по причине личных, все более тесных связей со средой тогдашней политической оппозиции) Вайда, однако, не подверг этот факт открытой критике. В условиях ПНР такая критика (т. е. признание рассказа Мочарского идеологическим конструктом, а образа Штропа - данью национальному нарциссизму) могла означать только одно: поддержку власти. Для внимательных зрителей, однако, все же было очевидно, что спектакль скорее обнаруживает ситуацию паралича в раскрытии исторической правды, нежели взывает к катарсической силе такого обнаружения. "А значит, роли распределены и до самого конца всем известны еще до того, как спектакль успел по-настоящему начаться"[820]. Было ясно, что Штроп - заложник Мочарского, что он говорит не столько собственным голосом, сколько голосом, контролируемым Мочарским, а также другими историческими источниками и ожиданиями зрителей. Наиболее отчетливо писала об этом Малгожата Шпаковская, указывая на отсутствие драматизма в самом литературном материале, использование готовых и уже принятых обществом истин о войне и сталинизме. "Ибо спектакль в театре "Повшехны" - это спектакль прежде всего о Мочарском, а не о Штропе. Или же иначе: это рассказ об обстоятельствах, в которых была создана книга Мочарского, но не ее инсценировка"[821]. Речь тут идет не только о скандальной и политически для властей невыгодной истории сталинских процессов и том факте, что офицер Армии Крайовой и высокопоставленный нацистский чиновник оказались заключены в одной камере, а о гораздо более фантазматическом образе: чтобы преподать польским зрителям урок истории, на сцену был вызван призрак гитлеровского преступника; речь идет о применяемой этим призраком стратегии лести по отношению к этой истории и соучастии в сокрытии неудобного опыта, даже в конце концов и самого факта его вытеснения. Заглавное "хорошее самочувствие Юргена Штропа" в рецензии Шпаковской было, к сожалению, также хорошим самочувствием польской публики. Штроп не только "чувствовал себя обязанным играть себя самого таким, каким он должен быть по мысли (нацистской. - Г. Н.) доктрины"[822], но также и такого самого себя, каковым его хотело видеть польское общество. Анализировавшееся как в книге Мочарского, так и на сцене театра "Повшехны" явление антисемитизма принадлежало исключительно к безумным идеям нацистской идеологии. Если обратиться еще раз к предложенной Хильбергом концепции треугольника участников Катастрофы, в книге Мочарского позиции жертвы и наблюдателя почти сливались, в то время как между позицией наблюдателей и экзекуторов не было ни одной точки соприкосновения.
Вайда же, со своими еще не угасшими навыками провоцирования польской публики, экспонировал уже в первой сцене в тюрьме (для меня не важно, сделал ли он это сознательно или бессознательно) некий способный удивить и скандализировать альянс: когда Штроп решает отдать единственную в камере кровать Мочарскому - представителю нации победителей. Он подлизывается к нему и предлагает правила игры в правду. Дальше Штроп и Мочарский обмениваются фразами, содержание которых способно вызвать недоумение, но, о диво, никто из рецензентов ими не занялся. В книге этот разговор появляется отнюдь не в начале и может пройти мимо внимания читателя как один из эпизодов. В драматургии спектакля он составляет нечто вроде предложенного самими его создателями ключа. Тут, пожалуй, действует принцип "украденного письма", которое в рассказе По никто не может найти, поскольку оно все время лежит на самом верху. Подобным же образом бессознательное скрывает определенные вещи благодаря тому, что держит их в поле зрения, усыпляя тем самым чуткость цензуры сознания. То, что рецензенты просмотрели реплики, которые я привожу ниже, могло быть обосновано, по-моему, именно этим.
Самый поразительный фрагмент "Разговоров с палачом", касающийся необходимости постоянных негоциаций вокруг правды о польско-еврейских отношениях во время Катастрофы, оказался открыто экспонирован Гюбнером и Вайдой, остро прочувствовавшими, насколько он важен. Можно начать с вопроса: действительно ли приведенный выше разговор между Штропом и Мочарским имел место или же он представляет одну из неизбежных - коль скоро он был записан лишь спустя годы - фикций в книге Мочарского, ловкую стратегию автора, служащую тому, чтобы придать достоверности рассказу Штропа, навязчиво наполненному словами восхищения по поводу боевого духа и благородства поляков? Что интересно, Мочарский, которого Штроп тут помещает в ряд судей, прокуроров и адвокатов, никоим образом этому не сопротивляется. Как если бы существовал высший смысл, который позволяет узнику сталинской системы правосудия в данном конкретном случае идентифицироваться с приговорами этой системы. Не сопротивлялись также ни зрители, ни критики. Хотя все охотно расписывали цинизм Штропа, никто, как видно, не собирался ставить под сомнение его ви́дение восстания в гетто, столь лестное для поляков. Хотя легко догадаться, что именно Мочарский в данном случае признает правдой, а что ложью, в процитированном фрагменте вопрос словно повисает в воздухе, а право ответить на него предоставляется зрителям, их историческому знанию в этом деле и их убеждениям. Мог бы Вайда, как автор "Самсона" и нескольких других фильмов, касающихся уничтожения евреев, действительно признать ложью утверждение, что "поляки смотрели равнодушно и даже одобрительно на ликвидацию евреев"? Мог бы авторитет Мочарского ослеплять до такой степени, чтобы чистосердечно обеспечить польское общество такого рода уроком истории в исполнении Штропа? И позволяло ли терапевтическое поддержание духа общности, столь характерное для польского искусства 1970‐х годов, легко принимать вранье Штропа по поводу позиции поляков относительно восстания в гетто?
Уже первая сцена спектакля, посвященная гетто, изобилует словами восхищения по поводу боевого духа и ума поляков, повсеместной включенности всего общества в конспиративную деятельность и утверждений о великом братстве между поляками и евреями, тесном сотрудничестве польских и еврейских боевых организаций, о фиаско немецкой пропаганды, которая хотела посеять рознь между евреями и поляками. Зато в роли "националистов и антисемитов", "не лучших солдат", "необразованных", с "культурой дикарей" выступают "латыши, литовцы, белорусы и украинцы"[824]. Первая вооруженная акция в гетто представлена как совместное выступление евреев и поляков. И только определение "польские бандиты" вызывает реакцию Мочарского ("Я запрещаю вам так говорить!"), из чего можно сделать вывод, что все, что мы услышали ранее, было принято им как историческая правда, в любом случае - не пробудило у него никаких серьезных сомнений. Мочарский даже сам подводит Штропа к мотиву участия "арийцев" в восстании в гетто, чтобы услышать от него приятные слова о значительном вкладе польских солдат в ход боев и о символической акции вывешивания двух флагов - бело-красного и бело-голубого: "Вопрос флагов имел для нас тогда первостепенную важность, огромное политическое и моральное значение. Он напоминал сотням тысяч людей о польском вопросе, мотивировал их и воодушевлял. Интегрировал население генерал-губернаторства, а особенно евреев и поляков". Чей голос тут на самом деле раздается: Штропа, повествователя, послевоенной пропаганды, политической оппозиции 1970‐х годов, коллективного либидо? В другой сцене, посвященной событиям в гетто, Штроп описывает реакции обыкновенных прохожих в арийской части города: "Поляки, понятное дело, не проявляли к нам сердечности, но то, что я почувствовал, приглядываясь к лицам прохожих - особенно женщин - поразило меня. Может, я находился под воздействием коньяка, но я видел эти многочисленные взгляды, направленные на небо над гетто. Глаза поляков были полны грусти". После чего следует замечание, насколько опасны для врага и коварны могут быть поляки. В третьем эпизоде идет речь о тесном сотрудничестве Еврейской боевой организации с начальством Армии Крайовой и Гвардией Людовой. Мочарскому представляется случай поправить Штропа, что нельзя называть штаб Еврейской боевой организации "партийным бункером": "Ведь тем самым вы фальсифицируете историю". Мочарский столь же знаменательным образом завершает высказывание Штропа о польской поддержке восстания в гетто: "Его активно поддерживали все организации польского подполья за исключением крайне националистических групп. А пассивно - все население генерал-губернаторства". Эта фраза звучит, коль скоро фигура Мочарского в спектакле позиционирована как безоговорочный авторитет, как окончательная истина в вопросе польско-еврейских отношений во время Катастрофы. Верил ли в нее Вайда? Штроп в этой сцене также произносит хвалебную речь о генерале Гроте-Ровецком: "Гражданский, но сразу видно, что офицер высшего класса. [...] Пан Мочарский, может, мне не стоит вам это говорить, но от генерала "Грота", который был тогда у нас в плену, исходило что-то возвышенное". В последней сцене, посвященной восстанию в гетто и озаглавленной "Расплата кровью - Брат", Мочарский напоминает Штропу о том, что на территории гетто были казнены узники тюрьмы "Павяк": "Это вы, герр Штроп, не знали, что трупы евреев в гетто в последние дни Grossaktion оказались перемешаны с трупами поляков - узников "Павяка"".
В этом контексте стоит вспомнить судьбу сценария "Страстной недели", который Ежи Анджеевский и Анджей Жулавский писали десятилетием ранее для Анджея Вайды. Премьеру фильма предполагалось приурочить к двадцать пятой годовщине восстания в гетто, отмечать которую должны были в 1968 году. Писавшийся под прессингом пропаганды государственных институтов сценарий полностью изменил первоначальный посыл рассказа Анджеевского: "Бессмысленно в нем искать все то, что составляло главную тему рассказа - неоднозначность позиции поляков по отношению к Холокосту и портрет католической интеллигенции, чья вера оказалась в конфронтации с жестокой действительностью. [...] Изменению подвергся также образ польско-еврейских отношений. Анджеевский создал в своем рассказе напряженную атмосферу, он подчеркивал ужас, охвативший Ирену, ее потерю веры в человеческую порядочность и солидарность - в результате страшного опыта, через который она прошла. Тем временем в сценарии люди, стоящие под стеной гетто, не произносят ни одного жестокого или неумного слова. Пораженные, потрясенные, они в молчании смотрят на пламя"[825]. Также значительно были расширены мотивы польской помощи, оказываемой как скрывающимся на арийской стороне евреям, так и повстанцам в гетто.
Что же такого произошло в течение десятилетия 1967-1977, что Вайда, Гюбнер, Старский, актеры, рецензенты готовы были безропотно принять урок истории, преподаваемый Штропом в книге Мочарского? Ведь это был урок лживый, служащий исключительно тому, чтобы улучшить общественное самочувствие поляков. К тому же столь похожий - в своих общих чертах - на пропагандистское вранье, генерированное под конец 1960‐х годов под натиском тогдашней антисемитской кампании в Польше. Абсурдом было бы, конечно, ассоциировать имена Мочарского, Вайды, Гюбнера с позорными событиями того времени. Их творчество, биографии, личные позиции говорят о чем-то как раз противоположном: возмущении, гневе, сопротивлении, о политических и профессиональных последствиях. Мы скорее имеем дело с запутанными идеологическими негоциациями, в которых стремление к исторической правде, попытки расшевелить коллективную энергию действия в новой политической ситуации второй половины 1970‐х годов, желание отрезать себя от прошлого ПНР, поиск новых истоков политической субъектности и авторитета, защита национальной традиции от послевоенных идеологических манипуляций и пересмотров создавали столь парадоксальные и даже абсурдные ситуации. Негоциации эти касались источника авторитета, а не правды исторического образа. Во-вторых, польско-еврейская тематика в польской культуре 1970‐х годов подверглась под влиянием событий 1967-1968 годов глубокой заморозке. Ее разморозка должна была быть, по определению, основана на далеко идущем сведении счетов с польским антисемитизмом. Но в этом тогда никто не был заинтересован: ни власть, ни церковь, ни политическая оппозиция. Наконец, в-третьих, оппозиционные и независимые круги старались защитить польское общество от обвинений в значительном соучастии в событиях того времени. Побуждать польское общество к политическому сопротивлению значило замалчивать определенные вопросы недавнего прошлого.
Образ восстания в гетто, заключенный в "Разговорах с палачом" Мочарского, поставил под сомнение только Михал Борвич в рецензии, опубликованной на страницах издававшегося в Париже журнала "Зешиты историчне", уже после премьеры спектакля Вайды. Борвич, который после войны инициировал в Польше широкомасштабный сбор и публикацию документов Катастрофы и эмигрировал в Париж в 1947 году, обнаружил не только фальшь в картине событий в гетто ("расхождения между всеми документами: свидетельствами отдельных людей, польских подпольных организаций и... самого Штропа - и соответствующими страницами книги Мочарского фундаментальны"[826]), но также и литературный, носящий характер художественного вымысла, характер книги Мочарского, доказывая, например, что Штроп говорит тут языком Боя-Желенского и Веха. Запоздалый ответ на упреки Борвича представил много лет спустя Адам Михник. Прежде всего, он напомнил, что Мочарский закончил писать свою книгу в 1968 году (ее фрагменты публиковала тогда "Политика"). Он не прибег, однако, к аргументу, что Мочарский подгонял образ польско-еврейских отношений во время восстания в гетто к тогдашним требованиям цензуры (точно так же принужденными к тому чувствовали себя Анджеевский и Жулавский, работая над сценарием "Страстной недели"), а постарался приписать решению Мочарского более благородные намерения по отношению к польскому обществу. "В тот момент в подсознании любого польского демократа было два намерения: выразить протест против антисемитских стереотипов среди поляков, заново привитых коммунистическим режимом, и выказать сопротивление стереотипу поляка-антисемита за границей. Оба эти протеста - сокрытые в нарративе - я нашел в книге Мочарского. Наконец - человек часто запоминает именно то, что ему нравится помнить, то, что поднимает его дух. Поэтому в "Разговорах с палачом" Мочарский очерчивает иной, благородный образ евреев и иной, благородный образ поляков. Из новейших исторических исследований мы знаем, что оба эти образа сильно идеализированы"[827].
Михник не поднимает, однако, несколько неудобных вопросов. Во-первых, "протест против антисемитских стереотипов" выражается, таким образом, у Мочарского через такое ви́дение польской истории, которое как раз и выросло на этих стереотипах. Во-вторых, политические цели, связанные с политической ситуацией 1968 года, Можайский достигает с помощью явного анахронизма и жестов фикционализации, манипулируя фигурой Штропа образца 1949 года - времени совместного пребывания с ним в камере. Он использует фигуру Штропа, чтобы преподать польским читателям приятный им, но полный фальсификаций урок истории. Наконец, в-третьих, оказывается, что зловещие последствия 1968 года простирались еще дальше и охватывали значительно более широкие общественные сферы (заставляя, например, людей, принадлежащих к оппозиционным и независимым кругам, подчиняться защитным механизмам, описанным Михником, в той же степени фальсифицируя прошлое, как это происходило в результате идеологических усилий государства). Ведь как бы то ни было, защита польского общества от приписываемого ему на Западе антисемитизма была одной из основных идеологических догм кампании 1968 года.
Политика, проводимая оппозицией 1970‐х годов, в большой степени была обусловлена последствиями событий 1967-1968 годов. Прежде всего осмысления требовало расхождение между тогдашними общественными настроениями и мнениями активной политической оппозиции. Речь тут, однако, не идет только о равнодушии по отношению к интеллигентским баталиям за свободу слова и искусства, а о намного более опасном явлении: значительная часть общества оказалась втянута в антисемитскую кампанию; речь, таким образом, шла о рьяном участии в политических собраниях, повседневной практике стигматизации людей еврейского происхождения и других примерах постыдного поведения. А также о политической эффективности национальной фразеологии, которой, надо понимать, так недоставало польскому обществу в его публичной жизни. "Заслугой" идеологов кампании 1968 года было то, что они вернули этот язык в пользование. "Традиции, которые подвергались со стороны власти - но также и со стороны интеллектуалов - оскорблениям и ставились под вопрос, вернулись в публичную жизнь во всем великолепии своего дифференцированного инвентаря"[828]. Перед оппозицией, таким образом, стояла задача заполучить этот язык для своих собственных целей и скомпрометировать то, как его использует власть. Уговор, который Штроп предлагает Мочарскому во время их первой беседы в камере в спектакле Вайды, был, в сущности, уговором, который оппозиция предлагала всему обществу. Спектакль Вайды больше говорил о польском обществе после 1968 года, нежели о восстании в гетто и о временах сталинизма. Вайда на удивление открыто обнаруживал условия общественного договора относительно прошлого, которые привели к августу 1980 года. Читая рецензии Марты Фик, Яна Клоссовича, Малгожаты Шпаковской, можно подумать, что их авторы отдавали себе отчет в том, что это за условия, что в спектакле Вайды договор не остался для них незамеченным и что они готовы были его поддерживать. Тут следовало бы вернуться к категории "факта" и пересмотреть ее в контексте либидинальной политики. Спектакль Вайды был событием, которое создало целую сеть общественных эмоций, заставив одни из них циркулировать, в то время как другие оказались заморожены; все это было очень интересно организовано. Событием со своими историческими детерминантами и либидинальной актуальностью.
Вайда в 1977 году был уже великим повествователем польской истории, наделенным после "Человека из мрамора" колоссальным кредитом общественного авторитета. В 1975 году Стефан Моравский опубликовал на страницах журнала "Диалог" эссе, озаглавленное "Главный топос Анджея Вайды". Он представил там гипотезу, что ви́дение истории в произведениях Вайды - это всегда производная двух сил, двух векторов, двух образов: истории "плохой" и истории "хорошей", истории "реальной" и истории "возможной", истории триумфа власти и истории жертв. "Поскольку Вайда раз за разом подчеркивает победу, которую одерживают деяния первого типа, можно было бы подумать, что он проницательный и бесстрастный художник-наблюдатель, показывающий историю так, как она того заслужила. Перед нами довольно унылая история, люди с клеймом каина, беспомощные порывы донкихотов, глумливый смех тех, кто держит скипетр, набитый кошелек или палку"[829]. И все же в этих картинах истории Моравский всегда находит проблеск утопии, братства, гармонии, прощения - следы другого порядка истории, нежели голое насилие. Но в 1977 году Вайда - уже не только художник, но и политик, который начинает верить, что ви́дение общества, которому он служит, имеет шансы победить. Отношения между "плохой" историей и "хорошей" историей начинают складываться в другие узоры. "Ви́дение истории, впутанной в противоречия между ее реальным процессом и процессом возможным"[830] обретает новый смысл. Ставя "Разговоры с палачом", Вайда ведь должен был согласиться на не соответствующий истине триумф истории "хорошей", признать ее общественную пользу, ее моральное, "бодрящее" значение в качестве инструмента, при помощи которого определяются источники общественного авторитета.
"Разговоры с палачом" представляются принадлежащими безоговорочно - как литературный факт - порядку "хорошей" истории, даже если рассказывают об истории "плохой". Так, как роман Богдана Чешко "Поколение", чья киноэкранизация была дебютом Вайды, по всей видимости столь же безусловно участвует в создании "плохой" истории. Так, в любом случае, оценил дело Адам Михник, когда писал о первом фильме Вайды: "Начинал он настолько же типично, насколько и отвратно. "Поколение", фильм по роману Богдана Чешко, ничем не отличается от остальной художественной продукции соцреализма: историческое вранье и большевицкое морализаторство, сентиментальность и художественная халтура. Фильм представляет просто исключительно изолганный образ оккупации и антигитлеровского движения сопротивления"[831]. Далее, однако, Михник пишет, как о факте, заслуживающем уважения, что Вайда не отрекся от соцреалистического эпизода в своей карьере, что он рассчитался с ним, ставя "Человека из мрамора". Это интересный след, в том числе в контексте "Разговоров с палачом". Вайде был важен, как мы помним, "киношный" эффект этого спектакля, он пригласил к сотрудничеству сценографа кино, позаботился о предельном реализме сценической картины, все происходило за тюлевым экраном, картинка загоралась над уровнем сцены, так, как это происходит в кинотеатре. Выглядит это так, как если бы Вайда хотел произвести анахронический жест и вписать спектакль в собственную кинобиографию, в ее начала, в которых доминировала военная тематика[832], и тем самым компенсировать тогдашнюю ложь или полуправду, на каковые он был обречен, поднимая в своих фильмах сюжеты, связанные с Армией Крайовой - хотел напомнить, что те, кто в ней сражался, после войны подвергались преследованиям. Михник писал: "В "Поколении" Вайда произвел насилие над собственной памятью и собственным разумом. Быть может, он пошел на конъектурную игру с властью. А, может, и на самом деле "Поколение" - результат работы, чужой и собственной, по порабощению разума талантливого художника. Ведь гитлеровская оккупация и польское движение сопротивления - явления диаметрально противоположные. И Вайда прекрасно должен был об этом знать"[833]. Вопросы и сомнения Михника можно было бы - соответствующим образом их переформулировав - отнести и к вайдовской постановке "Разговоров с палачом". Ведь и об отношении польского общества к восстанию в гетто, о всей сложности этой проблемы Вайда тоже должен был знать прекрасно. Неужели и на этот раз ему пришлось произвести "насилие над собственной памятью и разумом"?
Несмотря на радикальное мнение Михника, я считаю "Поколение" Вайды захватывающим произведением. Оно скрывает в себе важный для польской культуры, почти полностью забытый мотив бескомпромиссной борьбы за определенный образ из недавнего прошлого. Образ, связанный с мифом Горгоны, который для Зигфрида Кракауэра составлял фундамент искусства кино после Катастрофы. Таким образом, мы находимся на территории битвы за полную видимость ужаса мира и право создавать образы истории, лишенной какого бы то ни было высшего смысла и управляемой материальностью и случаем[834]. В рамки тогдашней "хорошей" истории (победы "прогрессивных" сил) Вайда жаждет поместить образ истории "плохой", для которой нет избавления. Его упорство в этом деле, несомненно, принадлежит истории "хорошей". В свою очередь ответ на вопрос, принадлежит ли ей также укрепление коллективного "хорошего самочувствия" в "Разговорах с палачом", с неизбежностью запутается в диалектике резонов, которая, наверняка, достойна рассмотрения, но которой всегда останется присущ этический релятивизм.
Вернемся к первым послевоенным годам формирования парадигмы свидетельствования о чужом страдании на территории польской культуры. Рассматривая ситуацию в отдельных искусствах, стоит оставить мысль об аналогиях. Одно дело литература (запечатленное тут свидетельство - больше всего хватает за душу, возмущает, его трудно принять, оно вызывает самое большое сопротивление, сильнее всего повышает восприимчивость к факту исторического катаклизма), а другое, к примеру, - кино (тут с самого начала исправно действуют механизмы идеологического контроля, которые не позволяют допустить на экран слишком ужасающие картины минувшего прошлого). О литературных произведениях отчаянно дискутировали в прессе, публично. Самые интересные дискуссии о фильмах шли скрыто, во время закрытых заседаний комиссий по приему фильмов, перед допуском их в прокат. Можно поставить вопрос, насколько различие в правилах политического контроля определялось самой природой художественных медий (литературы - как связанной со словом, кино - как связанного с визуальным образом) и широтой общественного воздействия (кинопублика была более многочисленной, чем круг читателей современной литературы).
Проблему эту можно уловить, обращаясь к перипетиям, связанным как раз с экранизацией "Поколения", которую Вайда реализовал в 1954 году (премьера - в январе 1955 года). В процессе идеологического приспособления уже готового фильма к допуску в прокат была убрана сцена, в которой один из героев, Костек, выносит с еврейского кладбища во время восстания в гетто мешок, полный отрезанных заступом человеческих голов, чтобы позже вырвать из них золотые зубы. Сцена эта присутствует в романе Чешко в не менее жесткой версии, и все же она была пропущена цензурой - напомним, что "Поколение" было опубликовано в 1951 году, в период наивысшего идеологического догматизма, и получило единодушное признание критики. В киноадаптации эта сцена обеспокоила, однако, комиссию по приемке, что в конце концов привело к решению ее исключить. Легко можно себе представить, какое впечатление мог вызвать в киноверсии столь безжалостный образ. В романе сцена с мешком еврейских голов была вписана в густую сеть идеологического дидактизма, направленного на читателя, - в этом смысле она, возможно, не была для власти столь политически вредной, не слишком возбуждала память свидетелей Катастрофы, каковыми почти без исключения являлись реципиенты искусства в тогдашней Польше. В случае фильма возникло опасение, что визуальный образ может выломиться из идеологических рамок, получить автономию и неконтролируемым образом возбудить память о прошлом.
Сохранившаяся документация, свидетельствующая о том, как создавался фильм Вайды, представляет нам исключительно ценную возможность вглядеться в процесс идеологических негоциаций, каковыми была охвачена тема Катастрофы в послевоенной Польше. Хотя она не касается непосредственно театра, она проливает свет на связанные с ним проблемы. В большой мере это дискуссия о драматургии, о принципах конструирования зрелища и его аффективных последствий, к тому же в этой дискуссии больше использовался язык театра, чем кино.
Богдан Чешко решил в киносценарии убрать тот сюжет романа, который разыгрывался в варшавском гетто, он обосновывал это необходимостью создать связную кинофабулу, а еврейский мотив развивался в его романе на полях главных сюжетов и знаменательным образом обрывался вместе с депортацией Давида в Аушвиц. Обособленность этого рассказа, тот факт, что он разворачивался на втором плане и был слабо связан с другими сюжетными линиями "Поколения", однако, несет в себе не только историческую правду о том, что польские и еврейские судьбы были во время войны разделены (в двух изолированных друг от друга городах в границах одной и той же Варшавы), но также указывает на симптоматическое затруднение в конструировании связной фабулы, которая соединила бы польский и еврейский опыт. Дискуссия о драматургии фильма беспрерывно возвращалась к этому разлому, к этой невозможности вести общий нарратив, который заключил бы в себя и польскую, и еврейскую историю. В первой версии сценария появляются лишь разрозненные отсылки к восстанию в гетто, однако они не создают никакой связной сюжетной линии. Тут, однако, находится беспощадная сцена с Костеком, несущим мешок с отрезанными головами евреев. Более того, она возвращается во всех версиях режиссерского сценария, несмотря на критику, которую вызвала у его оппонентов.
Во внутренней рецензии сказано, что эта сцена не обоснована, что она свидетельствует о слабости драматургической конструкции, о том, что сценарий драматургически не спаян, так что в конце концов эту сцену над признать "дешевой" и "халтурной"[835]. Критика безжалостна и однозначна. В очередных версиях режиссерского сценария еврейский мотив развит и заново обработан - он становится ключевым для понимания мотиваций в поведении многих героев и затрагивает кульминационные сцены планирующегося фильма. Как после премьеры фильма писала Регина Дрейер, "заново введенный в фильм, полный драматической силы и правды эпизод с евреем"[836] (Дрейер был известен сценарий в его первоначальной версии, опубликованной на страницах журнала "Квартальник Фильмовы"[837]) стал "искрой, которая привела к окончательному решению Яся" (Яся Кроне, одного из главных героев фильма).
Это очень знаменательно: сюжетная линия, связанная с Катастрофой, или нарушала драматургическую целостность фильма, представлялась совершенно излишней, производила впечатление "халтуры", или как раз наоборот - только ее развитие позволяло понять мотивировку, движущую героями, упорядочивало события и их исторический смысл, придавало им вожделенную драматичность. Как видно, в рамках драматических правил тут разворачивается неразрешимая игра между обрывом нарратива и приданием ему целостности, между риторикой беспамятства и памяти, между нонсенсом и смыслом.
Весть о том, что в гетто разразилось восстание, запускает в режиссерском сценарии фильма ряд событий, которые приводят к сюжетной и эмоциональной кульминации. Мы видим сначала сцену в мастерской, когда один из работников, Зярно, позволяет себе антисемитские шутки по поводу сражающихся евреев, что вызывает гневную реакцию остальных работников - сцена заканчивается поклоном одного из них в сторону пылающего гетто. Самая важная сюжетная линия касается, однако, Яся Кроне, который отказывает в помощи своему другу Абраму, убежавшему из гетто. Это как раз тот "эпизод с евреем", о котором писала Регина Дрейер. В режиссерском сценарии это событие оказывается представлено очень детально: проходящего через двор дома Абрама сопровождают настороженные взгляды женщин, которые читают литанию Пресвятой Деве Марии под скульптурным изображением Богоматери. Взгляд одной из них потом перехватывает Ясь во время разговора с Абрамом. Несомненно, что в этой молящейся группе он видит потенциальную угрозу, и идущий оттуда настороженный взгляд имеет влияние на его решение отослать Абрама. В фильме, однако, это выглядит иначе: страх Яся не спровоцирован чьим-то взглядом, а вся сцена приобретает "смысл откровения".
Стоит привести красноречивое описание этой сцены авторства Брониславы Столярской, чтобы отдать себе отчет, сколь тонко Вайда вводит сцену отказа в помощи Абраму в самый эпицентр эмоционально, символически и религиозно сгущенного ощущения сообщества: "Постановочная точность парадоксальным образом служит тут тому, чтобы затемнить повествование. Музыкальная вставка в начале сцены вводит момент беспокойства, дезориентации относительно места действия. Затем - темнота, крадущаяся фигура, лицо парня за решеткой ворот, свечки, горящие в глубине двора перед сакральной скульптурой, пение женщин и слова "Агнец Божий, берущий на Себя грехи мира, помилуй нас". Те же самые слова мы прочитываем по губам Яся, стоящего в открытых дверях своей квартиры, откуда он вышел на стук. Пространство, над которым простирается ночная темнота и молитва, - не предательское. И все же, когда Ясь видит Абрама, вернувшегося, по его собственным словам, "в наш дом, к тебе", слова песни замирают на устах. Его первый рефлекс - закрыть дверь; затем он стыдливо говорит: "Что я могу? Что я могу. С твоим лицом..." В это время - буквально на один удар сердца - в рамках одного и того же кадра мы видим лица Яся и Абрама, отмеченные братским сходством. Потом опять - по отдельности камера крупным планом показывает одно лицо, затем, в контраст ему - другое. Незаметно Абрам уходит. Ясь выбегает за ним. Зовет его. Задерживается у ворот, смотрит вглубь темной улицы, как если бы среди ее страшных отголосков хотел бы распознать те, которые принадлежат смерти"[838].
В следующем кадре - в сцене, разыгрывающейся уже на другой день (ее в фильме нет), Ясь находит на улице труп с лицом, закрытым газетой, и с листочком на груди: "21 час - Jude". Ясь поднимает газету и вглядывается в лицо мертвого Абрама. Ранее, в квартире, он разговаривал с ним, повернувшись спиной, смотря в окно, избегая его взгляда. В режиссерском сценарии Вайды обращает внимание старательная режиссура драматургии взглядов, выстраивание сети невысказанных взаимозависимостей. Факт отказа в помощи окажется в дальнейшем решающим в поведении Яся и приведет его в группу Стаха, которая берет на себя задачу укрыть на арийской стороне несколько убежавших из гетто повстанцев.
Немаловажное значение имеет обстановка, в которой Ясь принимает решение присоединиться к планирующейся акции: у стены гетто, на фоне крутящейся карусели. Картина, конечно, знакомая нам по стихотворению Милоша. Вайда производит тут знаменательное вмешательство в символическое пространство. Площадь с вертящейся каруселью перестает быть исключительно символом польского равнодушия, а становится также местом морального преображения. Участие Яся в акции помощи повстанцам гетто, а позднее и его смерть, несут в себе, таким образом, черты искупительной жертвы за отказ в помощи Абраму, за проявленную тогда трусость. Побег Яся от немецкого патруля вниз по лестничной клетке сопровождает звук захлопывающихся рядом дверей, подобно тому как уходу Абрама аккомпанировал скрип задвигающегося засова на воротах - Яся встречает, таким образом, такой же отказ в помощи. Именно тогда Ясь, как мы читаем в режиссерском сценарии, "понял, что он теперь за пределами жизни"[839]. Его бег наверх, а затем самоубийственное падение несут в себе элементы религиозной символики, и поэтому тема искупительной жертвы звучит тут с такой силой.
Как раз после этой сцены следовала встреча Стаха с Костеком, пробирающимся с еврейского кладбища с мешком человеческих голов. В окончательной версии сценария, таким образом, эта сцена замыкала еврейский сюжет. Стыковка между картиной смерти Яся, пытающегося искупить грех равнодушия, и сценой постыдного поведения Костека создавала резкий контраст и, таким образом, неизбежно должна была бы вызвать шок у зрителей, поставить под вопрос "позитивный" месседж остальных сцен: сделанные Вайдой "утешительные" идеологические и символические вставки. Наверняка по этой причине эпизод был вырезан из готового фильма, несмотря на то что выдержал все идеологические поправки во время работы над сценарием.
Причины решения об изъятии этой сцены могли быть, однако, и другие. Скорее аффективные, чем идеологические или художественные, хотя отношения между аффектом и идеологией следует признать, как показывает Джудит Батлер, диалектически сопряженными[840]. Аффект может разбивать идеологические рамки, в которых мы существуем, но чаще всего это как раз идеологические рамки определяют, какие аффекты оказываются допущены в общественную жизнь. Вайда подчеркивает непристойность всего события. Костек пьян, возбужден, его вульгарное поведение полно сексуальных коннотаций. Мешок покрыт влажными пятнами. Мы не видим его содержимого, мы видим только реакцию Стаха, которому его приятель подсунул под нос открытый мешок. Во время всей сцены камера постепенно приближается, действуя со все большей эмоциональной силой. Реакция Стаха, когда он видит головы, - это полный паралич: "Он застыл, как деревянная фигура". Он не в состоянии ничего ни сказать, ни сделать. А Костек закидывает мешок за спину и со смехом уходит. Шок и равнодушие тут соседствуют. Стах только спустя какое-то время пробуждается от одеревенения, вынимает оружие и, размахивая им, тщетно пытается догнать Костека.
Непосредственное сопоставление искупительной смерти Яся и непристойной сцены у кладбищенской стены не столько, однако, указывает на возможность оперировать принципом контрапункта, позволяющую уловить как можно более полный образ того, какую позицию могли занимать поляки по отношению к уничтожению евреев, сколько выявляет две разнящиеся, непримиримые стратегии: попытку включить то, что происходило, в символический универсум польской культуры и распад этой культуры под воздействием образов слишком шокирующих, которые в символическом пространстве невозможно ассимилировать.
Искупительная смерть Яся - это не столько стечение реальных событий, сколько символическое, произведенное Вайдой, сведение счетов с совестью по поводу вины, которая ощущается как коллективная вина поляков. Поэтому сцена с Абрамом начинается с картины молящейся во дворе группы (что могло нести с собой образ враждебности и равнодушия, а в окончательной версии фильма превращаться в фигуру, олицетворяющую связь внутри сообщества), а заканчивается падением Яся (обозначающим искупительную жертву, принесенную трагически поздно). Избегание взгляда Абрама оказывается уравновешено всматриванием в его мертвое лицо. Отказ ему в помощи находит симметрическое отражение в образе дверей, закрывающихся перед бегущим по лестнице Ясем. Вайда любой ценой старается сплести судьбу польскую и судьбу еврейскую, открыть перспективу справедливого воздаяния и поле аффективных идентификаций. Одновременно он регистрирует основные модели либидинальных желаний, связанных с польским опытом свидетельствования Катастрофы. На идентичных моделях будет спустя десятилетие работать Ежи Гротовский в театре. Сцена с мешком еврейских голов парализует весь этот поток образов и аффектов.
Рецензируя первую версию сценария (озаглавленного "Кандидатская стажировка"), Адам Важик уже в первом предложении выражает убеждение, что это исключительный материал для фильма. Однако он опасается пессимистических сцен и ситуаций, которые могли бы в зрительном зале пробудить моральное беспокойство. Он также предлагает ослабить впечатление, что герои без устали смотрят в глаза смерти. Два эпизода он рекомендует переработать, а один полностью исключить - речь идет именно о встрече Стаха с Костеком под стеной еврейского кладбища: "Я сомневаюсь, что сегодня можно было бы сохранить сцену с "головами""[841]. Именно так звучит эта фраза в рецензии Важика - пожалуй, это единственное слово в его тексте, которое выделяется своей непристойностью. Все другие предложения Важик детально обосновывал. Можно догадываться, что в тогдашней политической ситуации все равно не удалось бы эту сцену защитить. Любая аргументация, таким образом, тут излишня, поскольку и так все знают, о чем речь. Видно, что в "еврейских вопросах" можно договариваться недомолвками. Встреча Стаха с Костеком начиная с этого момента будет функционировать в дискуссиях о сценарии "Поколения" как "сцена с головами". Это определение, взятое из романа Чешко[842], не только позволяет зашифровать событие (не прибегая к идеологически неудобным уже тогда словам "еврей", "еврейский"), но также помогает от него дистанцироваться. Оно компрометирует практики репрезентации, которые настаивают на том, чтобы определенные исторические события оказались в поле зрения: еврейские головы фигурируют как "товар", то есть как суррогат, неумело имитирующий реальность. Вместо предполагаемого ужаса - невольный комизм. Как видно, в этой одной короткой фразе Важика защитные механизмы работают на полную мощь. До такой степени, что Важик в конце концов попадает в западню, используя язык гитлеровской пропаганды, который исключал евреев из числа людей, сводил их к животным и обосновывал ощущение отвращения по отношению к ним. А их смерть делал столь же само по себе разумеющейся, вынесенной за пределы поля зрения и не вызывающей ничего, кроме равнодушия, как смерть животных, предназначенных на убой. Может быть, такого рода язык был тогда в Польше чем-то вроде проявления циничного дистанцирования по отношению к фактам коллективного морального упадка, к которому явно отсылала сцена с "головами как товаром". Что интересно, все участники дискуссии переняли язык Важика, признали его определение удобным для использования и идеологически безопасным.
Сопротивление против этой сцены выражалось, однако, скорее языком аффектов, чем идеологии. Это позволяло обойти стороной очень неудобные в то время политические вопросы, связанные с польско-еврейскими отношениями. Идеология, впрочем, способствовала тому, чтобы они были помещены в сфере абъекта, непристойности, эстетической неуместности. Никто во время двух дискуссий над литературным, а затем и режиссерским сценариями фильма не ставил под вопрос историческую достоверность этой сцены. Речь шла не о правде, а об эмоциях. Спорящие прибегали к аффективным аргументам. "Показать Костека с головами - это превысить возможности зрителя. Можно об этом говорить и читать, но, пожалуй, нельзя такую сцену показывать на экране", - писал в своей рецензии Ежи Теплиц[843]. "Если речь идет о головах, то я придерживаюсь мнения, что читаешь это с потрясением, и вообще это нельзя показать в фильме", - поддерживал его мнение Людвик Старский[844]. Чешко был готов убрать сцену из сценария взамен на то, чтобы осталась - также критикуемая комиссией - жестокая сцена убийства ножом гитлеровского провокатора: "Если Вы мне простите нож, то я вам прощу головы"[845]. Вот так выглядели переговоры по поводу того, насколько в поле зрения могут оказаться важнейшие исторические и моральные события, какие наложили печать на польское общество - клеймо равнодушных свидетелей или деморализованных войной убийц. Вопреки предложению Важика, из режиссерского сценария, однако, была убрана сцена с ножом, а "сцена с головами" осталась. Кто был заинтересован в сцене с Костеком, несущим в мешке отрезанные еврейские головы, настолько, чтобы поставить под вопрос однозначные рекомендации ее убрать? Может, Вайда? Можно ли было пойти на риск такого поступка без поддержки со стороны Александра Форда, который покровительствовал всему этому начинанию? Ведь дискуссия над сценарием закончилась однозначной рекомендацией убрать сцену - такая рекомендация была сформулирована председателем Станиславом Альбрехтом: "Как мне кажется, в принципиальных вопросах мы пришли к согласию, то есть в вопросах голов, статистов, силуэта мальчика, провокатора, морального облика определенных поступков, углубления идеологического сценария, а также перспектив"[846]. В дискуссии о режиссерском сценарии вопрос, однако, вернулся: "Определенные вещи, которые представляют собой всего лишь обрывки, если речь идет о гетто, они скорее уводят зрителя от действия, чем служат его развитию, скорее уводят зрителя от того, что происходит в мыслях и сердцах наших героев"[847]. Несколько зашифрованное высказывание Карповского носит отчетливо националистический подтекст: "Если мы хотим лучше и полнее понять то, что происходит с нашими героями, нам следует лучше показать борьбу угнетенного народа"[848]. Тема "борьбы угнетенного народа" и тема гетто, по его мнению, плохо соотносятся друг с другом. Старский, в свою очередь, повторил свои аргументы с предыдущей встречи: "Что касается вопроса голов, я не хочу сейчас спорить с Чешко, но могу побиться об заклад, что вы сами не выдержите, как это будет выглядеть в фильме. Такое зрелище настолько далеко от повседневной жизни, что вы сами захотите эту сцену вырезать"[849].
Снова разгорелся спор на тему драматургии фильма. Критиковали излишнюю фрагментарность, отсутствие сюжетных связей между событиями, слишком свободную и открытую конструкцию. Только Тадеуш Конвицкий выступил с однозначной, страстной защитой режиссерского сценария. То, что другие критиковали, он признавал наивысшей ценностью. Недостаток причинно-следственных связей между событиями позволял реализовывать "эмоциональную фабулу". Военное прошлое благодаря этому раскрывалось как поле по-прежнему живых аффектов и, хотя Конвицкий уже не мог это добавить, по крайней мере частично высвобождалось из-под идеологического контроля. "Я частично нигилист и презираю литературные законы. Я считаю, что никто не знает, как там обстоит дело с этой драматургией"[850]. Конвицкий сослался на авторитет Чехова: "В пьесах Чехова на сцене сидят несколько человек, о чем-то болтают, веет ветер, бьют колокола - вот вам и вся пьеса. Я не могу сказать, что драматургия - это только динамика ситуаций. Драматургия - это нарастание эмоционального напряжения"[851]. Поэтому сцену встречи Стаха с Костеком он признал одним из самых важных событий в "эмоциональной фабуле" фильма. Благодаря этой сцене "Стах пошел далеко вперед", так что излишним, как убеждал Конвицкий, было бы выстраивать его фигуру средствами классической психологии с использованием драматургии ряда мелких поворотных пунктов и постепенного развития самосознания героя - что постулировало большинство участников дискуссии. Очевидным образом они оставались под воздействием традиционных представлений о хорошо сделанной пьесе, Конвицкий же выступал как спикер современной драматургии шока. Он знал, на чем основывалась жестокость военного опыта, и был глубоко убежден, что Вайда и Чешко уловили его, этого опыта, природу. Также и сюжетную линию Яся Кроне он признал исключительным достижением авторов сценария. Для других участников собрания смерть Яся была случайной, необоснованной и абсолютно негероической. Тонкую эмоциональную драматургию, ведущую Яся к смерти как к искупительной жертве за отказ в помощи другу-еврею, один из участников этого разговора подытоживал следующим образом: "Ясь представляется мне парнем, который не в состоянии совладать со своими нервами"[852]. Для Конвицкого же смерть Яся имела глубокий моральный смысл, следовала из всего стечения обстоятельств и эмоций. "Режиссерский сценарий сделан с заботой с точки зрения эмоций, чувств, с точки зрения насыщенности жизненным реализмом, показа человека в свете гуманизма"[853].
Сцена встречи Стаха и Костека в конце концов была снята. Видно, что для Вайды она имела огромное значение. По воспоминанию Казимежа Куца, тогдашнего ассистента Вайды, сцена производила потрясающее впечатление. В большей степени она была результатом импровизаций на съемочной площадке. Збигнев Цыбульский, игравший Костека, боялся конфронтации с более опытным Тадеушем Ломницким в роли Стаха. Сцену нужно было снять одним дублем, камера не меняла своего положения: "Все должно было проистекать из игры актеров"[854]. Цыбульский, как говорят, сыграл так, что Ломницкий был потрясен: "И когда, наконец, остановили камеру, Тадеуш расплакался как ребенок. Он плакал оттого, что чувствовал себя беспомощным, бессильным и был в ярости на Цыбульского"[855]. Сцены не оказалось, однако, в окончательной версии фильма, которую выпустили на экраны, но нужно признать, что уже довести ее до фазы реализации было невиданным достижением, если принять во внимание столь усиленную критику в фазе работы над литературным и режиссерским сценариями. Чье бы упорство за этим ни стояло, речь шла о том, чтобы сохранить как можно более полную видимость событий прошлого. А также о верности самим фактам: о том, что они находились в поле зрения и что их видели, что они принадлежали к опыту общества. Изъятие этой сцены из готового фильма - это событие, которое имеет огромные последствия для польской культуры. Оно означало необходимость существования в поле истории отсутствующей, компенсации невидимости - усилением аффекта.
Судьба анализируемой тут сцены свидетельствует, что в рамках польской послевоенной культуры создавался архив исключенных картин. Стоит, однако, помнить, что эти картины оказались записаны, зарегистрированы, сыграны, показаны. Кто-то был их читателем, зрителем, свидетелем. И кто-то также принимал решения об их изъятии из поля зрения и из обращения в обществе. Существование такого архива - небезразлично для судеб культуры, особенно если учесть, что вытеснению подвергались не только картины, но также сам факт, что они были увидены.
Речь всегда шла об одной картине - указывающей на соучастие и моральное безразличие польских свидетелей Катастрофы. Даже если театр не мог вернуть зримость этим событиями (хотя и в этом плане у него бывали неожиданные достижения), он был в состоянии обнаружить саму ситуацию вытеснения. Вайда, ставя два десятилетия спустя "Разговоры с палачом", прекрасно знал, какие образы были исключены из нарратива Мочарского - ведь он сам боролся за их присутствие в фильме "Поколение". Более того, он отчетливо обнаруживал либидинальные принципы этого контракта - хотя на этот раз был готов придать им достоверность через свой авторитет. Несмотря на то что это был контракт, заключенный на совершенно новых условиях, он поддерживал, однако, схожий принцип невидимости - на пересечении "хорошей" и "плохой" истории.
Точка, лишенная продолжения
При каких условиях от прошлого остается след - след, по которому стало невозможно идти, поскольку он уже ни на что не указывает или указывает слишком слабо, а происхождение его неизвестно? При каких условиях прошлое перестает быть историей (historical past), а становится только прошлым, преследующим как призрак (haunting past)? Крис Лоренц утверждает, что это происходит, когда ритуал погребения мертвых отсутствовал или был прерван[856].
"Спектакль Театра "Студио" - это не натуралистическое предсказание холокоста. Он несет в себе знаки угрозы, которая может ворваться в самый, казалось бы, упорядоченный мир. Единственная конкретная отсылка к истреблению евреев - в сцене у парикмахера. Сцена эта у Гжегожевского с самого начала и смешит, и ужасает. Парикмахер - сумасшедший, но страх вызывает равнодушное молчание, неподвижный профиль Франца. В глубине разыгрывается драматическая сцена между Переростком и Советником, сцена из гораздо более поздних времен, где-то лет двадцать, то есть из времени Кристалнахт Гитлера. На спине Советника, которого перед этим лишили его заслуг перед Германией, лишили его достоинства и его одежды, Переросток рисует звезду Давида. Вот и все. Перед этим (а в историческом времени еще десять лет спустя) два Экзекутора выталкивают со сцены всю семью Франца. Сгрудившиеся в узкой рамке ширмы, родители и сестры постепенно исчезают из нашего поля зрения. Никакого насилия - только пассивная неизбежность"[857].
"Дело происходит у Парикмахера. Помощник парикмахера - Переросток грубо издевается над клиентом. Заставляет его раздеться, а потом рисует на его голой спине углем звезду. Мягкий желтый свет подчеркивает беззащитность и уязвимость тела. Две плоскости вырезают по обе стороны от клиента (Господина - его играет Антоний Пшоняк) туннель, темную тропинку, дорогу погибели. Поднимая руки вверх, окруженный пространством, из которого нет выхода, Господин постепенно исчезает в туннеле. Еще лишь мгновение горит звезда, нарисованная на спине. Туннель, втягивающий в себя клиента парикмахерской, перенесен из другого времени, ведь тут же рядом, на другом кресле сидит Франц Кафка и удостаивается чести быть бритым опереточно-гротескным Парикмахером. Парикмахер (его виртуозно играет Яцек Ярош) заливает потоком хаотичной болтовни Франца, как раз тогда, когда Господин исчезает в туннеле"[858].
В обеих процитированных рецензиях сцена у парикмахера была наиболее подробно описанным сценическим образом "Западни" в режиссуре Ежи Гжегожевского. И, таким образом, скорей всего - самым запомнившимся. В меланхолическом, приближающемся к абстракции сценическом пейзаже этот образ удивлял своей исторической конкретикой. Гжегожевский, словно монтажными ножницами, перекроил запроектированную Тадеушем Ружевичем сцену: дело происходит в двух временных и в двух онтологических планах. Тут сталкивается "настоящее" плана "реального" (Франц у парикмахера) и "будущее" плана "воображения" (стигматизация нагого мужчины звездой Давида). Ружевич создал в драме абсолютно реалистическую ситуацию, в которой Франц в день, когда разразилась Первая мировая война, становится свидетелем жестокого события в парикмахерской. Гжегожевский преобразил ее в утонченную аллегорию, нарушая временну́ю структуру этой сцены. Взаимоотношения между этими двумя планами, однако, не поддаются однозначной расшифровке, хотя стоит согласиться с интерпретацией этой сцены Малгожатой Сугерой: "У Гжегожевского буквальность поведения переростка преобразуется в символический жест руки, рисующей на спине обнаженного клиента звезду Давида. Франц же является не столько свидетелем того, что происходит в парикмахерской, сколько автором этой сцены и главным субъектом происходящего"[859]. Оба плана оказываются сплетены в изощренное целое: "Парикмахер, несмотря на свой реалистический костюм и грим, ведет себя как герой кошмарного сна. Сначала он подходит к Францу, стелет на стол белую скатерть, а ее концы завязывает у него под подбородком. Потом ложится на столе на живот. Подносит бритву, которую держит в руке, к лицу Кафки. Запрыгивает ему на колени. В определенный момент в каком-то неестественном изгибе тела, с бритвой, поднятой высоко вверх, он отходит назад и почти исчезает за кулисами. Как раз в этот момент в глубине сцены переросток рисует на спине клиента звезду Давида. Парикмахер возвращается и, услышав новость о том, что разразилась война, нехотя режет Кафку бритвой. Тем самым он повторяет действие переростка. Это ритуальный жест, символическое предназначение в жертву"[860].
Все это выглядит таким образом лишь изнутри картины (такова, действительно, логика ее композиции), но с перспективы зрителей более осязаемой степенью "реальности" выделялась сцена унижения неизвестного мужчины, нежели символический, подводящий итог всему происшествию жест нанесения раны Францу неосторожным парикмахером. В процитированных вначале фрагментах рецензий никто даже не вспоминает о нанесении раны Францу. Мастерски сконструированная аллегория рассыпалась под силой действия одного из ее элементов, хоть, может, также и составляла условие того сильного впечатления, которое производил образ, представляющий раздевающегося до нага пожилого мужчины и начертание на его спине звезды Давида. Это субъект памяти (сценический Франц Кафка) является тут фикцией, а не его "фантазия". А то, что является ви́дением "будущего" внутри сценического образа, составляет для реального зрительного зала прошлое - хотя, скорее, в значении haunting past, свободно вращающегося клише прошлого, не принадлежащего никакому связному историческому нарративу. С величайшей точностью сконструированная метафора становится в зрительском восприятии метонимией, то есть еще раз: сценой появления еврея. Трещина между структурной логикой образа и аффективной реальностью его воздействия ведет нас к секрету неуловимого паралича коллективной памяти, к какому-то временнóму и эмоциональному разрыву между сегодняшним днем и Катастрофой.
"Западня" Тадеуша Ружевича, поставленная Ежи Гжегожевским в варшавском театре "Студио" в 1984 году, является, пожалуй, первым спектаклем в послевоенной истории польского театра, который, поднимая тематику Катастрофы, столь отчетливо и преднамеренно теряет связь с непосредственными следами травматического прошлого, разыгрывает его исключительно как театрализованный эффект запоздалого повторения. Механизм опоздания следовало бы в этом случае интерпретировать как нечто, что приводится в движение за пределами живой памяти зрителей, поскольку и память располагается тут на территории смерти. Образ опустевшего зрительного зала всегда преследовал Гжегожевского. Остается только механизм запоздалого повторения, поскольку у нас нет доступа к первичной сцене, ее шокирующей конкретике и историчности - даже если у нас остается смутное чувство ее реальности. Исчерпанность резервуаров памяти Гжегожевский преждевременно диагностирует в ауре трагизма и меланхолии, чтобы все могло выглядеть запоздалым. Анахронизм, таким образом, становится провокационным, эксцентрическим жестом художника, который разыгрывает плохо позиционированный и, может, даже излишний конфликт с обществом, с коллективом, по модели модернистской драмы с художником в главной роли и мещанской семьей на втором плане. Анахронизм, однако, заключает в себе фигуру скорби, он опирается на нее - и как раз она представляется скрытой темой спектакля.
"Западня" в режиссуре Ежи Гжегожевского начиналась с воссоздания фигуры совсем молодого Франца. Запуганный Франц (в драме Тадеуша Ружевича и в спектакле Гжегожевского) в обличье разгневанного отца осмеливается, запинаясь, только на беспомощную, наполненную ощущением вины апострофу: "Отец, я..." и прячется под столом - что только в финале спектакля получит свое завершение в отцовской реплике: "Ты никогда не выдавишь из себя слова "мы"?"[861]
То есть этот спектакль разыгрывается на территории усиленного "я" и отвергнутого "мы". Конфликт расположен в семейной структуре, у истоков формирования личности. Страх, как объяснял Фрейд в своих поздних работах, - это реакция на травму: в нем проявляется психическая и биологическая беспомощность[862]. А значит, его можно искать там, где берет свое начало жизнь, - там, где факт беспомощности, как представляется, переживается особенно сильно и осязаемо. Страх - это ответ на чрезмерный наплыв возбудителей, контролировать которые оказывается невозможно и которые внезапно ломают барьеры безопасности, вторгаются на территорию неподготовленной к ним психики, обнаруживают ее уязвимость. Проанализированная в начале структурная композиция сцены у парикмахера и ее аффективная логика могли бы, таким образом, указывать не столько на ту непреодолимую дистанцию, которая в спектакле Гжегожевского была установлена между днем сегодняшним и Катастрофой (как утверждала часть рецензентов), сколько на наполненную страхом живучесть образа, исключенного из публичного оборота общественной памяти, напоминающего о вытесненном, забытом переживании факта присутствия при чужом страдании.
Катастрофа трактуется в спектакле Гжегожевского как интимное переживание, вписанное в семейную структуру. Уже сам факт именно такой постановки вопроса заключает в себе больше общественной реальности, чем можно было бы предполагать. Память о Катастрофе часто оставалась индивидуальной или семейной тайной, отрезанной от памяти коллективной, ее символов, кодов и ритуалов - она приобретала характер семейной неврастении, старательно скрываемой от внешнего мира. Как раз Гжегожевский открывает эту тему для театра, а продолжит ее спустя много лет Кшиштоф Варликовский в "Буре"[863]. В "Западне" Гжегожевского Катастрофа появляется в качестве чего-то, что парализует сценическую ситуацию. Она - скорее призрак, преследующий действительность, чем исторический факт. Жест, которым Катастрофа вписывается в регистр фантазии, заключен в спектакле в двойные рамки: во-первых - семейной ситуации; во-вторых - рассказа о художнике (Франце Кафке). Двойные рамки, однако, очерчивали одну и ту же территорию: рассказ о семье - это в то же время рассказ о художнике, поскольку в центре внимания находится сама возможность или невозможность вызвать к жизни символическую систему. Систему, которая помогла бы контролировать агрессию фантома воображения, преследующего героя. И в конце концов разрешить запечатленный в бесчисленных повторениях конфликт, который - попеременно - наращивается одними и теми же агрессивными и защитными механизмами.
Формирование способностей к символизации и процесс создания субъекта Мелани Кляйн связывала с самым ранним опытом скорби, вписанным в любую без исключения семейную структуру, в любое начало человеческой жизни и в любое произведение искусства. Ее замечательная работа под названием "Скорбь и ее связь с маниакально-депрессивными состояниями" была написана в 1940 году[864]. Согласно этой концепции, человеческий субъект создается работой скорби и всегда определяет себя именно по отношению к собственной способности скорбеть. Эту мысль недавно продолжила Джудит Батлер: "Понимание потенциала скорби предваряет и делает возможным понимание жизни в ее хрупкости. Возможность скорби предваряет и делает возможным понимание живого существа как живущего, как существа, которому с самого начала угрожает не-жизнь"[865]. Разве это не прекрасный ключ к приведенной в начале настоящих размышлений сцене у парикмахера в спектакле Гжегожевского? Кляйновская концепция скорби позволяет Батлер предпринять попытку запроектировать такое сообщество, которое не опирается на отказ переживания скорби по отношению к определенным группам людей (например, к евреям в нацистской Германии). Это, однако, не просто: наши аффективные реакции всегда вплетены в существующие ранее интерпретации коллективного опыта. Поэтому как раз аффективная чувствительность к хрупкости человеческой жизни не является универсальным правилом в общественной практике. Проблему составляет человеческая агрессивность: "Субъект утверждается в праведности своей деструктивности"[866]. Франц в спектакле Гжегожевского не столько совершает акты идентификации с людьми, обреченными на погибель, сколько культивирует по отношению к ним агрессивные рефлексы. Как раз в аффективном поле этой агрессии приводится в движение образ нагого мужчины со звездой Давида на спине; поэтому зрителям так трудно было его забыть.
Самым первоначальным психическим процессом, по мнению Кляйн, являются первые попытки изучить границу между детским "я" и внешним миром, репрезентированным сначала матерью, а затем обоими родителями. Этому служит среди прочего расщепление на объекты "хорошие" и "плохие", любимые и ненавидимые: "плохую" и "хорошую" мать, "плохого" и "хорошего" отца. Внутренние операции, которые ребенок производит с этими фигурами (признавая их частью самого себя или же враждебными, нападающими на него извне объектами), создают сложную динамическую структуру, опирающуюся прежде всего на беспрестанное перемещение объектов извне внутрь и наоборот (благодаря механизмам интроекции и проекции), на процессах расщепления их и соединения в целое заново, а также на актах идеализации, позволяющих защитить "хорошие" объекты от агрессивных губительных тенденций. Садистское стремление к уничтожению "плохих", ненавидимых родителей приводит к чувству вины по поводу утраты "хороших", любимых родителей (ребенок из‐за своих агрессивных тенденций может чувствовать, что это он виноват в таком положении вещей).
Таким образом, переживания ребенка вращаются между агрессией и страхом, проекцией и интроекцией, позицией депрессивной и позицией маниакальной. Тут лежит источник "всемогущих и внезапных фантазий", в которых можно заметить как уничтожение (защита от "плохих" объектов), так и репарацию (защита "хороших" объектов, а также их воспроизведение в фантазийно-символическом регистре). Эта берущая свое начало в раннем детстве скорбь по утрате родителей как "хороших" объектов формирует депрессивную позицию, благодаря которой ребенок открывает и конструирует символический мир: через язык, игры, рисунки начинает самостоятельно воспроизводить утраченную действительность. Здесь, по мнению Кляйн, находится источник любого художественного творчества.
В "Западне" объектом такого расщепления становится фигура Отца - наводящего ужас, преследующего и в то же самое время защищающего "хрупкую" жизнь. Отца, который в первых сценах появляется как ужасающий преследователь и Авраам, готовый принести в жертву своего Исаака, а в последней сцене становится старым евреем, пытающимся спасти свою семью от Катастрофы. Эта тема, однако, реализована в спектакле Гжегожевского не натуралистически, а благодаря метафоре: "эйфория перед лицом ужаса, заговаривание неизбежного, отсюда неизмеримо мощный эмоциональный эффект, удивительно произведенный Мареком Вальчевским, одержимым пророком тотальной смерти; он взмывает к небу, как черная птица"[867]. Только в финале Франц находит "хорошего" отца, идентифицируется с ним, хотя Гжегожевский и этот мотив проводит с лукавством и горечью. Так писала о Франце в финальной сцене Малгожата Дзедушицкая: "Слабость Отца поражает его, но также и приносит удовлетворение: деструктивная сила Франца победила противника. Он до самого конца не будет отдавать себе отчет, что разрушительная сила придет извне и заберет всех. Он загляделся внутрь самого себя, он нарцисс, он болен. В силуэте, в движениях - кажется, что по ходу пьесы он рассыпается"[868]. Амбивалентное переживание "хрупкости жизни", которому всегда угрожает отрицание, - переживание, помещенное в центр того опыта скорби, о котором пишет Джудит Батлер, - становится последним аккордом спектакля Гжегожевского.
Скорбь - это процесс изучения действительности и того, что оказалось в ней утрачено, - так, вслед за Фрейдом, определяет ее Мелани Кляйн. Ранняя скорбь устанавливает модели переживания любого - случающегося затем в жизни - ощущения жалости от утраты объекта любви. Утраченное будет восстанавливаться в символической системе - так же как это происходило в том первом, ставшем образцом, переживании. В каждом процессе скорби должны заново ожить, подчеркивает Кляйн, интериоризированные в детстве символические фигуры хороших родителей, поддерживающих нас в этом усилии как самое большое наше психическое приобретение - результат первой в нашей жизни скорби.
Весь этот процесс, однако, полон опасностей. Скорбь может приобретать патологические формы: высвобождать ненависть по отношению к утраченному объекту, чувство вины и крайние формы самообвинений, невозможность отделить реальные объекты от их интериоризированных двойников.
Только символическая система позволяет защитить себя от патологии скорби. Ведь символ появляется на месте объекта, регистрирует его утрату, примиряется с ней и в то же время ее компенсирует, открывая на территории языка, культуры и художественного творчества поле свободы, отождествляемой со способностью произведения символических операций, открывает путь к общественным отношениям. Без переживания скорби не было бы символического и общественного миров.
В то же самое время любой акт скорби в той или иной мере порой радикально их, эти миры, перестраивает. Тут Кляйн идет вслед за тем, что предложил Фрейд, а он утверждал, что любой заново запечатленный в бессознательном сильный след памяти перестраивает всю систему памяти, организует ее заново, а не просто вписывается как добавочный элемент в стабильную систему.
Мы вряд ли сильно рискуем, формулируя следующую гипотезу: Гжегожевский обнаруживает семейную структуру, в которой самый ранний процесс скорби не был закончен и оставил после себя ущербную символическую структуру. Поэтому герой этого спектакля продолжает находиться в присущей раннему детству фазе конфликта с расщепленными фигурами родителей - наводящими ужас и любящими, уничтожающими и оказывающими поддержку. Но в то же время - это семья во время Катастрофы, поэтому тема хрупкости жизни, деструкции, агрессивности, скорби оказывается тут настолько зримо обнаружена через то, как выстроено сценическое напряжение.
То, что тема Катастрофы вписана в структуру так понимаемых семейной драмы и драмы художника, представляется крайне неоднозначным жестом. Гжегожевский, таким образом, решился именно на тот шаг, от которого предостерегал Доминик ЛяКапра: структурный шок, который связан с процессами формирования человеческой личности, он связал с исторической травмой; позволил им проникать друг в друга.
Много сомнений по этому поводу высказал Стефан Тройгут, особенно по отношению к самой драме: "Может все-таки это не до конца честно, когда великого писателя определяют через его расовое и культурное происхождение, когда говорят, что Кафка был такой и сякой, поскольку он был евреем, или же, что он не заметил угрожающей евреям опасности, несмотря на то что был евреем"[869]. С одной стороны, мы можем, правда, признать, что семейная драма становится, благодаря этому, полем диагнозов, касающихся всего общества и дефектов его символического пространства. С другой же - память о Катастрофе оказывается, таким образом, клише, прочно утвердившимся в символическом пространстве, становится банальностью, - что стоит, однако, признать фактом крайне преждевременным, находящимся в шокирующем конфликте с общественной действительностью, состоянием коллективного самосознания и памяти. Вспомним хотя бы, что премьера "Западни" Гжегожевского произошла в 1984 году, за несколько лет до публикации статьи Яна Блонского в еженедельнике "Тыгодник Повшехны" и за год до того, как фильм "Шоа" Клода Ланцмана вызвал волну возмущения в польском обществе. Таким образом, возможно, вполне уместно задать вопрос о том, нельзя ли перебросить какой-нибудь, пусть даже самый хрупкий мостик между спектаклем Гжегожевского и произведением Ланцмана? И мог ли таким мостиком стать мотив поразительной тишины, меланхолического пейзажа, несоответствия мест - и памяти, то есть мотив невидимости Катастрофы, который много лет позднее так захватил Вильгельма Саснала, рисовавшего кадры из фильма Ланцмана? "На вдохновленной кадром из фильма "Шоа" картине Саснала "Лес" (2002) мы видим три маленькие фигуры на фоне зеленого пейзажа. Эти человечки - свидетель, переводчица и режиссер; где-то между ними разлит рассказ о Катастрофе. Но с картины звука голосов не доносится. Лес нарисован при помощи динамических, отчетливых движений кисти - такое впечатление, что каждый из них мог бы раздавить"[870]. Как в сомнениях Стефана Тройгута относительно драмы Ружевича, так и в спектакле Гжегожевского и картинах Саснала возвращается ключевая для польской послевоенной культуры тема невидимости Катастрофы: на этот раз, однако, невидимости, которая проистекает из моральной тактичности художественного жеста связи с забытым прошлым.
В меланхолическом варианте остается погружаться в воспоминание об утраченной символической системе, не подвергая острой критике его политическую, общественную и этическую дисфункцию. Опыт утраты, как бы по определению, поднимает ценность любой окаменелой системы, но, надо добавить, только в пространстве индивидуального переживания. Нарциссическое "я" художника открывает красоту, которая заключена во фрагментарности и неподвижности, озаряет собой мертвый пейзаж символических остатков, не вкладываясь, однако, в то, чтобы их оживить. То есть речь идет скорее о стратегии откровения, чем о стратегии морализаторства.
Надо добавить, что поврежденная структура скорби в спектаклях Гжегожевского предметом утраты признает как раз символическое пространство, которое оплакивается или же пародируется с комедиантским запалом. Скорбь в любом случае не касается самой Катастрофы и памяти о ней, а лишь почти исключительно ее последствий на территории символической системы. От исторического, травматического события остаются препарированные следы аффекта, умело вмонтированные в эмоциональные конфигурации семейной драмы. В спектакле Гжегожевского на это работал и неподвижный пейзаж мертвых вещей, фатальность массовой смерти. Отсюда невидимость Катастрофы, названной впрямую только в одной сцене - у парикмахера.
Можно еще добавить, что Гжегожевский вписал память о Катастрофе в такое место в структуре своего спектакля, в котором обычно проявляется опыт индивидуальной смерти. Интерпретировать этот факт можно двояко. Или же Катастрофа утратила силу "события преобразующего"[871], фундаментально перестраивающего общественное самосознание и символическую систему, и, таким образом, возвращается уже только как знак, который уже запечатлен в символическом пространстве и настолько четко в нем позиционирован, что можно исключить его подлинную историчность (наполненную фактами, которые сознание не способно себе присвоить). Или же признать, что та единственная форма, в которой проявляется травматическая историчность, несет следы повреждения символической системы; поскольку без этих нарушений и повреждений радикальное переосмысление темы смерти в театре Гжегожевского вообще не могло бы себя обнаружить. В его спектакле, так же как на картине Саснала, рассказ о Катастрофе остается неслышен.
Ясно одно: исторический образ не впустят в пространство искусства без довольно жестких переговоров, он находится на ослабленной позиции, но не может быть буквальным - и, может быть, вообще не должен себя обнаруживать. Характер этих переговоров и их мотивировка остаются для реципиентов незаметными. Можно ли это явление в случае Гжегожевского связывать с его биографически-поколенческой ситуацией? Гжегожевский родился в 1939 году. Война - это одновременно и его опыт и не его опыт. Он рос в уничтоженном и выстраиваемом заново мире. Он не был свидетелем уничтожения, был свидетелем того, как сокрушали руины и отстраивали заново. Мир после Катастрофы - это тот единственный мир, который он застал, и, может, поэтому он так неуловим. Возможно, поэтому Гжегожевский ведет столь неоднозначную игру с территорией погибели, приводит в движение сложные стратегии неполных и условных реконструкций. Началом жизни является для него нулевой год - год войны, Катастрофы, момент, в котором рушился любой порядок, когда задавались вопросы вроде тех, что ставил Примо Леви: "Человек ли это?" Гжегожевский часто прибегает к образам Катастрофы, но он остается недоволен, когда их слишком однозначно идентифицируют и прочитывают (как, например, душ в "Оперетке", поставленной по прошествии более чем десяти лет[872]).
Конфликт Франца с мещанскими идеалами его собственного мира, отца, семьи помещается Гжегожевским в пространство смерти. Он проявляет себя как нечто реконструируемое, проявляющееся в клише, в проблесках, в застывших картинах - а в то же время как нечто, что все еще можно заново уничтожить. Как раз перспектива уничтожения памяти, ассоциируемой с недолговечностью фотографических клише, как представляется, и лежит у основ этой сценической реальности. Эта перспектива двойной смерти - прошлой и будущей - лишает конфликт Франца с мещанским миром какой бы то ни было однозначности. Анахроничность этого конфликта уже с самого начала вписана в двойную меланхолическую перспективу.
"Преждевременность" и неадекватное позиционирование конфликта в спектакле Гжегожевского - самое интересное: они вызывают беспокойство, к чему-то ведут. И в то же время позволяют расположить историческое время полностью внутри театральной картины, заморозить его в поле сильных напряжений, выстраиваемых исключительно в пространстве сцены. Тут уже нет никакой внешней точки отсылок - если мы исключим аффективные аргументы. Более того - историческая Катастрофа, клише которой Гжегожевский пользуется, оказывается размещена в перспективе будущего как экран, пустая плоскость деструкции, черная стена, о которую в конце концов разобьет голову главный герой. Пространство массовой смерти, присвоенное актом воображения, становится сценой проектированной и инсценированной самодеструкции, но в то же самое время и "послеобразом"[873]. Именно это разглядела Эва Булхак в финальном образе "Отца и Франца, которые падают друг на друга, как будто один за другим их подкосил залп экзекуции"[874].
Прошлое приобретает форму страшного сна - к этой фигуре Гжегожевский прибегал уже неоднократно. Это очень интересный и парадоксальный механизм оперирования временем. В случае травматических переживаний страх никогда не опережает события, но приходит позднее, наверстывает через какое-то время ту работу, которую не выполнила в свое время психика. Как раз явление посттравматического страха позволяло Гжегожевскому размещать несчастья и катастрофы прошлого в перспективе ожидания чего-то грядущего.
В случае Гжегожевского можно говорить о травматической историчности как о чем-то сублимированном или же вытесненном, недостаточно присутствующем. Я бы выдвинул такой тезис: травматическая историчность обнаруживает себя прежде всего в специфически организованной структуре времени и размещении в ней картин смерти. Гжегожевский написал когда-то короткий текст о японском живописце, который сначала старательно наложил грунтовку на полотно, положил его на тротуар, а затем спрыгнул с крыши небоскреба - его разбитое тело и стало картиной. Интерпретировать описанное Гжегожевским событие можно по-разному. Вот одна из версий: картина возникает уже за пределами жизни, после того как граница жизни перейдена, но не оставляет после себя символического знака - только размозженное в результате падения тело. Художник лишает жизни как себя, так и символическую структуру создаваемого им произведения: в один и тот же момент происходит акт двойной смерти. Гибнет как биологическое существо, так и его символический образ.
В результате нет ни смерти, ни искусства. Нет, таким образом, и скорби, остается только повторение как реальная деструкция. Пример этот интересен тем, что Гжегожевский всегда избегал безжалостного обнаружения фактов страдания и смерти. Он открывал их скорее через формы отсутствия. Однако у самых основ его театра, на мой взгляд, мы найдем призрак массового уничтожения, которое разрушило символическую защиту, создаваемую культурой вокруг явления смерти.
Представленный Гжегожевским в рассказе о японском живописце акт уничтожения символического измерения искусства мы найдем в огромном количестве свидетельств о Катастрофе. Я приведу одно, которое, по-моему, сильно перекликается с театром Гжегожевского.
Жан Амери: "Помню, как однажды зимним вечером, когда после работы мы под угнетающие крики капо "Левой раз, два, три" нестройным шагом брели с фабрики "ИГ Фарбен" назад в лагерь, мне попался на глаза флаг, бог весть почему развевавшийся на недостроенном здании. "Стены стоят / Хладны и немы. / Стонет ветер, / И дребезжат флюгера", - по ассоциации механически пробормотал я себе под нос. Потом повторил эту строфу громче, прислушался к звучанию слов, попробовал отдаться их ритму, ожидая, что во мне возникнет связанное с этим стихотворением Гёльдерлина эмоциональное и духовное переживание. Но ничего не произошло. Стихотворение утратило трансцендентность, не выходило за пределы действительности. Имело лишь сугубо буквальный смысл: так и так, капо орет "Левой!", а суп был жидкий, а ветер полощет флаги"[875].
Гжегожевский во многих своих спектаклях прибегал к стратегии мертвой цитаты, вырванной из ее символического контекста, обрывку убитой поэзии, лишенной как функции "придавать действительности трансцендентность", так и функции установления связей - и между сценическими фигурами, и между сценой и зрительным залом.
Как же тогда разыграть ситуацию радикальным образом отринутых связей, инсценировать ситуацию отсутствия коммуникации? На самые радикальные спектакли Ежи Гжегожевского я предложил бы посмотреть в рамках концепции шибболета, о которой писал Жак Деррида в связи с поэзией Пауля Целана. Шибболет - это слово, которое действует своим звучанием, а не значением, его правильное произношение открывает ситуацию перехода, неправильное - навлекает смерть. Шибболет, отождествляемый со стихом, не гарантирует прозрачности значений, тайна не может быть прочитана, самое большее - может быть подтверждено ее существование. Нет никакого непоэтического значения, которое предшествовало бы стиху (тайна крипты), а затем было бы преобразовано переложением на поэтический распев. Дата оказывается зашифрована (cryptée - то есть по-своему предана смерти, замкнута в крипте, утрачена) в самом стихе и не предоставляет, таким образом, доступа к самому событию. К тому же предназначением даты является то, что однажды она перестает нести значение, или, скорее, как это прекрасно определяет Деррида, ее предназначение - "однажды ничего уже более не означать для выживших"[876]. Дата, в конце концов становится "ничейной датой", "ничейным днем". Остается уже только траур по чтению (переживание Амери в связи со стихотворением Гёльдерлина в Аушвице, как представляется, полагает начало такого рода траурному чтению). "Содержащееся в дате криптическое, датированное стирается, дата метит себя, от себя отмежевываясь, а все утраты, все оплакиваемые нами в этом трауре существа, все скорби собираются в стихотворении под той датой, чье стирание не дожидается стирания"[877].
Анализируемая Деррида ситуация "отсутствия у даты значения" (но не в обычном смысле отсутствия или несущественности, но как раз в смысле зашифрованности, криптографии), представляется мне важной в контексте некоторых спектаклей Гжегожевского. Например, как раз "Западни". Вот фрагмент рецензии Стефана Тройгута: "рядом со смертью малой, частной, личной, - прожорливый ужас великого уничтожения. [...] Одно и другое соседствуют, как черные фигуры сына, отца, палачей, как движущееся черное крыло какого-то поверженного идола, как хаотическое множество мелких и больших вещей. Хаос, обрывки событий, фрагменты сцен, абсолютная произвольность того, что происходит и как происходит, но не совсем произвольная произвольность, поскольку все тут настроено на двойное ви́дение, на контраст обычного с демоническим, понятного с иррациональным, ибо целое представляет нечто, что еще несет остатки смысла, целеполагания, но в любой момент готово рассыпаться"[878].
Немало сцен в "Западне" Гжегожевский формирует на манер фотографий, помещая некоторые из них за полупрозрачными экранами, ассоциирующимися с рамками снимков. Это создает впечатление пропасти, которая отделяет сценическую действительность от действительности зрителей, - этой пропастью является, конечно, смерть. Собственно, каждая ситуация несет в себе этот "фотографический" потенциал. Я не спешил бы, однако, с выводами: Гжегожевский не конструирует ритуал памяти по образцу "Умершего класса" Тадеуша Кантора. Он, скорее, создает пространство, разрушенное невротическим страхом, который призывает себе на помощь инстинкт смерти, чтобы заранее парализовать любую коммуникацию между людьми, переместить ее на территорию мгновенной смерти и вызвать боль в результате утраты ее значения. Также и тут историческое событие Катастрофы не выходит за пределы внутреннего механизма спектакля. Оно остается зашифрованным, то есть преданным смерти (cryptée), как в поэзии Пауля Целана.
"Старина Де Куинси; стук в дверь в "Макбете". Тук, тук. Тук: кто там? Кот. Какой кот? Котострофа. Котострофизия. А, это ты, мой котик, мой Попокатяпетль? Не подождешь ли немножко, всего одну вечность, а мы с Жаком пока досмотрим кошмарный сон? Котловина - кот и лавина"[879].
Это фрагмент одного из бредовых видений Консула в романе Малькольма Лаури "У подножия вулкана". Мгновение сумасбродства, потери связи с внешней действительностью и в то же время абсурдная реминисценция из шекспировского "Макбета", момент стука в двери замка после того, как там совершилось убийство - в эту минуту мир превращается в ад. История превращается в ад. В спектакле Гжегожевского Марек Вальчевский создает на основе этого изолированного фрагмента текста одно из своих виртуозных клоунских lazzi. Текст оказывается немного иначе ритмизирован, сокращен, лишен шекспировских аллюзий - хотя мотив превращения истории в ад остается скрытым законом всего спектакля.
В "Медленном потемнении живописных изображений", спектакле, поставленном Ежи Гжегожевским по мотивам романа Лаури в варшавском театре "Студио" в 1985 году, язык существует в состоянии создающегося на наших глазах безумия: старательно выбраны фрагменты текста, которые звучат особенно абсурдно, неуклюже и музыкально. Они производят впечатление вырванных из контекста, выбранных из‐за отсутствия в них смысла. Однако они не выглядят случайными, они сложены в странную шараду и старательно вмонтированы в сценическую картину. Они соучаствуют в музыкальной партитуре спектакля. Это слова деформированные, передразнивающие свои прежние значения, соотносящиеся с ними замысловатым образом. В голову скорее приходит техника ребуса нежели поэтического произведения, поскольку потеря смысла в этом случае является чем-то беспрестанно раздражающим сознание зрителя; она несет с собой что-то клоунское (передразнивание "первоначального" значения) и деструктивное (память о катастрофе предыдущего контекста). Это ребус без разгадки. Хотя, как мы знаем, Гжегожевский предпочитал говорить об этом спектакле как о стихотворении. И хотел, чтобы о нем писали стихотворения вместо рецензий. Идея поэтического произведения позволяла бы сгладить обнаруженные выше стихии негативности, акцентировать позитивные аспекты ритма, музыкальности и скрытой символичности. Остановимся, однако, на ребусе.
Достаточно заменить одну букву, чтобы слово "катастрофа" превратилось в пародию самого себя. "Кот-астрофа" - это "кота катастрофа". С одной стороны, идею катастрофы тут отрицают, осмеивают, умаляют. С другой - мы прочитываем в этой игре со словом также жест крайнего самоуничижения (герой не чувствует себя достойным "настоящей" катастрофы), а в дальнейшей перспективе мы видим в нем проекцию судьбы Консула, его бессмысленной смерти, смерти загнанного, замученного зверька, смерти кота или собаки. "Кто-то швырнул ему вслед в ущелье дохлого пса"[880], - читаем мы в финале романа. В ходе спектакля это предложение зачитывает по книге Збигнев Замаховский, но не в момент смерти Консула; гораздо ранее. В форме прошедшего времени приводится событие, которое только должно произойти. К этой парадоксальной структуре времени нам еще придется вернуться.
Кот-а-строфа, таким образом, - это катастрофа катастрофы, катастрофа в квадрате. Или же иначе: язык, дающий имя катастрофе, становится катастрофой языка. Что в дальнейшей перспективе означает невозможность отделить символическое от исторического, поскольку тут действует все тот же процесс деструкции, если в "символическом" поместить язык, а в "историческом" - катастрофу. В театре Гжегожевского нет другого языка, кроме языка уничтоженного, языка после катастрофы, языка, который сам по себе является катастрофой, языком-катастрофой. То есть сам язык свидетельствует о катастрофе, ему не надо о ней говорить. Катастрофа опережает событие, ее всполох предшествует событию. Она уже присутствует в языке, прежде чем кто бы то ни было начнет говорить. В не реализованной Гжегожевским версии "Идиота" Достоевского разбитие вазы в салоне Епанчиных должно было разыграться за несколько секунд до самого события в голове Мышкина, опередить действительность[881]. С одной стороны, катастрофа - это навязчиво указываемая точка отсылок. С другой - не существует ничего за ее пределами, так что не существует места, с которого можно было бы к ней отослать.
В случае "Медленного потемнения живописных изображений" мотив так понимаемой Катастрофы должна была увенчать декларация художника, объявляющего о том, что определенная линия его творчества оказалась упразднена, угасла. Этот спектакль, по мысли Гжегожевского, должен был замыкать цикл спектаклей о смерти, уничтожении, закатных явлениях, которые подпадали бы как раз под это общее название[882]. Гжегожевский складывает (выдумывает) постфактум некий цикл, который теперь должен быть раз и навсегда замкнут: тем самым в последний спектакль цикла оказывается вписана также смерть театра, определенной его формы. Последний спектакль, если я хорошо понимаю замысел Гжегожевского, должен был быть последней зарницей - особенно прекрасной, особенно проникновенной и особенно непонятной, даже герметической.
А в то же самое время жест разрыва с собственным театром был в определенном смысле жестом пустым, сознательно пустым, вторичным, мелодраматическим, оперным. Он не налагал никаких ограничений, никого ни к чему не обязывал - ни публику, ни актеров, ни Гжегожевского. В счет шли его красота, драматичность, тактичный намек на радикализм собственной позиции. Не было даже ясно, какие из сделанных до той поры спектаклей должны были этот цикл составить. Гжегожевский в разговоре со Збигневом Тараненко объяснял, что он делал "также и другие, выходящие за рамки этого ряда, спектакли"[883]. Обещанный жест прощания с театром "медленного потемнения живописных изображений" был, на мой взгляд, скорее частью иронической мечты художника относительно самого себя - мечты о модернистском художнике, готовом оборвать все контакты с искусством и обществом. В этом смысле Гжегожевский всегда делал "последний спектакль", он охотно открывал перед собой такую возможность, поддразнивал ожидания и тревоги - собственные, актеров, публики. Он беспрестанно примеривался к - чуждому ему по определению - жесту возвышенности. Он прекрасно, впрочем, чувствовал, что этот жест уже анахроничен, вторичен, и благодаря этому смешон в самих своих основах, что только придавало его облику кроткий оттенок мученичества, с каковым неразрывно должна ассоциироваться судьба авангардного, модернистского художника.
Что не означает, однако, что этот "оперный", вторичный жест Гжегожевского был лишен радикальности. Как раз наоборот. Гжегожевскому удавалось создавать ситуации аутентичного фиаско восприятия, реальной катастрофы в плане налаживания понимания со зрительным залом. И что важно, он не снабжал эти катастрофы авангардными манифестами постфактум. Недоумение, в котором он оставлял зрителей своих спектаклей, он никогда не использовал идеологически. Тишина оставалась тут тишиной, а пустота - пустотой. На этом основываются преимущества анахроничного жеста - никто уже не требует объяснений. Я хотел бы верить, что Гжегожевский не ожидал сентиментальных и эмпатических рефлексов со стороны зрителей. Если ему их очень хотелось, он ведь всегда мог взять их в кавычки опереточных форм.
Вопрос, который больше всего не дает мне покоя в связи с "Медленным потемнением живописных изображений", касается присутствия в этом спектакле деформированных, исчезающих, но все еще заметных следов исторической катастрофы. Действие романа Лаури происходит в Мексике в конце 1930‐х годов. Главный герой - в прошлом британский дипломат, теперь алкоголик. Его смерть приобретает черты жестокой, фашистской казни. На страницах романа Лаури мы прослеживаем катастрофу разума, распад сознания главного героя, но его смерть принадлежит также и регистру иной катастрофы - всеобщей и исторической. Жестокая сцена допросов, пыток и смерти Консула заключает в себе аллегорический образ смерти миллионов людей в те времена. Лаури опубликовал "Под вулканом" в 1947 году. Нотабене, фрагмент, описывающий момент смерти Консула, как некий оммаж и в то же время литературная загадка, был опубликован в номере журнала "Рес Публика Нова", посвященном истории и памяти[884].
Было ли для Гжегожевского важно аллегорическое измерение романа Лаури? Анализ восприятия спектакля мог бы свидетельствовать, скорее, о том, что "Медленное потемнение живописных изображений" прочитывалось как эгоцентрическая, экзистенциалистская поэма о самоуничтожении, трактат о человеческой судьбе. Гжегожевский сохранил, однако, на мой взгляд, аллегорическое и историческое измерение того, через что прошел Консул из романа "Под вулканом". И даже больше: эстетика аллегории представляется ключевой для прочтения не только этого спектакля, но, быть, может, и в целом театра Гжегожевского.
Аллегория не обладает полнотой символа, она принадлежит регистру культуры и истории, а не природы и метафизики. Она всегда свидетельствует о разрушении, которое несет с собой человеческая история. Ей чужды категории целостности, полноты, естественности. Аллегория пользуется сложной риторикой времени, она уничтожает обыденное переживание времени как continuum, разбивает также все кругообразные фигуры времени, связанные с мифом и идеей вечного возвращения. Она сохраняет миф исключительно во фрагментах, осколках. Прошлое в аллегории - это след, проблеск, который нарушает и разбивает полноту и самодостаточность "сегодняшнего дня". По мнению Вальтера Беньямина, концепция аллегории в драме Нового Времени рождается там, где в ответ на исторический опыт появляется образ измученного человеческого тела[885], образ мученика, но также и фигура марионетки (может ли мертвое тело оказаться в центре какой-либо клоунады?). В счет идет страдание героя, а не его действия, поскольку история оставляет после себя исключительно следы разрушения. Аллегория всегда исторична, ей не известны универсальные истины, она ставит под вопрос абсолютную истинность мифа. Но кроме того она также является критическим инструментом, пробуждающим сознание, провоцирующим, чтобы погруженное в мифический сон сообщество проснулось как коллектив - аллегория ведь позволяет, подчеркивает Беньямин, представить сегодняшние памятники как руины будущего, а в сохранившихся руинах разглядеть нереализованные варианты прошлого. Аллегория обрывает молчание смерти, устанавливающей отсутствие соответствия между словом и вещью. Аллегория не только не позволяет подпитываться ви́дением "вечной жизни", но также позиционирует любой смысл как эффект работы скорби, а угасание смысла связывает, в свою очередь, с переживанием меланхолии. Скорбь порождает язык, меланхолия - театр и молчание.
Гжегожевский мог бы подписаться под мотто Беньямина: "Ни одно стихотворение не предназначено читателю, ни одна картина - зрителю, ни одна симфония - слушателю"[886]. Его спектакли из цикла медленного потемнения живописных изображений были обречены на смерть значения и понимания, а также на то, чтобы в них также возникал момент сопротивления перед окончательным разрушением.
На такой аллегорической и меланхолической структуре было построено "Медленное потемнение живописных изображений". Если смысл этой аллегории становится для зрителя не столько неуловим (что составляет природу символа), сколько вообще недоступен, это происходит по двум причинам. Во-первых, процесс скорби, который мог бы привести к тому, что боль утраты оказалась бы артикулирована, пребывает тут в состоянии угасания, торжествует же меланхолия с ее радикальной неуверенностью относительно предмета утраты. Во-вторых, речь оказывается подчинена стихиям иронической цитаты, которая отдаляет слова от источника (катастрофы?) значений. Значило бы это, что мученичество Консула-комедианта в "Медленном потемнении живописных изображений" связано с темой невозможной скорби?
Об отсутствии скорби Гжегожевский образно написал в программке к спектаклю:
Этот старательно стилизованный фрагмент текста является частью художественный игры Ежи Гжегожевского, а может быть, даже и ее центром. Мы ничего не знаем о том, в каком виде Гжегожевский представлял себе эту ненаписанную драму, а также никогда не узнаем причин, по которым он не сумел написать эту воображаемую пьесу. Старательно были вымараны любые даты (кроме общего упоминания о войне, которая представляется располагающейся на отдаленном, темнеющем горизонте времени). Даже то, что речь идет о еврейском квартале, мы должны предположить сами. Единственное резкое слово "крематории", стратегически отодвинутое на самый конец, сильно бьет своей буквальностью - и неуместностью - в меланхолическом пространстве опустелых улиц и домов. Оно обладает двойной жестокостью: несет в себе шокирующий образ массового уничтожения (однако, визуализирует ли он хоть что-нибудь на самом деле?), а также поражает излишней "историчностью" в этом поэтическом тексте, взывающем к чувству странной, дистанцированной и замирающей ностальгии. Именно эффект риторической неуместности, как представляется, доминирует над потенциальным шоком от того, что массовая смерть оказывается вдруг в поле зрения. Напряжение возникает тут между красивым и меланхолическим пейзажем пустого города и приговоренным к невидимости и забвению образом людей, задыхающихся в газовых камерах. Быть может, как раз на территории этой риторической неуместности локализованы фиаско ненаписанной драмы, угасание скорби и триумф меланхолии. Желанное фиаско. Поскольку оно позволяет сберечь красоту образа катастрофы. В деле сохранения красоты Гжегожевский действительно считался мастером. Вопрос только, подходит ли сюда слово "сохранение". Заслуживает ли красота, которая выжила, чтобы ее называли именно так? Как представляется, у самого Гжегожевского здесь совесть не была полностью чиста, он достаточно ясно осознавал, что речь идет о жесте оперной симуляции.
Опустевший еврейский квартал Амстердама уже был использован как место действия в романе Альбера Камю "Падение". Гжегожевский, перечисляя в программке многочисленные произведения, которыми он вдохновлялся, об этом, однако, умолчал. Темперамент Камю-морализатора был ему, наверняка, совершенно чужд (однако могло ли это стать причиной, чтобы это название исключить?), но меланхолическая и аллегорическая структура "Падения" могла произвести на него впечатление. Геометрия улиц и каналов Амстердама ассоциируется у героя и повествователя "Падения" с адом Данте, а у читателя - благодаря использованной тут игре слов ("Вы заметили, что концентрические каналы Амстердама походят на круги ада?"[888]) - также с концентрационным лагерем (такого рода "звуковая" аллюзия не чужда стратегиям театра Гжегожевского). Герой романа Камю живет в последнем кругу ада, в его немом центре, то есть в опустелом еврейском квартале. Тут он отбывает свое бесконечное наказание за равнодушие по отношению к тому событию, свидетелем которого он когда-то стал: к самоубийственному прыжку молодой женщины с моста в реку. В начале 1990‐х годов роман Камю был прочитан Шошанной Фелман[889] как аллегория утраченной встречи с Реальным, незамеченной встречи с катастрофой. Отказ от конфронтации с катастрофой также несет в себе катастрофу. Заглавное падение относится ведь как к женщине-самоубийце, так и к повествователю-свидетелю, а, как следствие, - также к распаду нарратива. Фелман в своем замечательном эссе напоминает, что Сартр, прочитав "Падение", поучал Камю, что не следует смотреть на историю с точки зрения ада. Сартр боялся меланхолии Камю, работу скорби он признал уже свершившейся.
В созданной Камю аллегорической структуре опустелый еврейский квартал является территорией пустоты, молчания, распада смысла. Чем-то, что жители Амстердама обходят стороной, избегают: "[...] оттуда, обогнув еврейский квартал, вы без труда попадете на прекрасные проспекты, по которым бегут сейчас вагоны трамваев, нагруженные цветами и громыхающими оркестрами"[890]. Создается парадоксальная структура: центр обходят, он погружается в забвение. Фелман объясняет, что в романе Камю есть две тишины: тишина еврейского квартала и тишина, которая наступает после самоубийственного прыжка женщины. "Какова связь между этими двумя сферами тишины?" - спрашивает Фелман.
Отсылал ли каким бы то ни было образом к созданной Камю аллегории Гжегожевский, когда представлял себе пьесу об опустелом квартале Амстердама, по которому кружил бы Консул? В "Падении" ад, историческая катастрофа и город сообща создают некую геометрию, в рамках которой происходит движение одинокой человеческой фигуры, кого-то, кто тут переживает свою вторую жизнь, "после катастрофы". Однако историческая катастрофа заключена в скобки, насчет нее существует лишь подсказка посредством аллюзии, посредством образа пустоты. Гжегожевский был очень чувствителен к такого рода формальному напряжению между пространством и персонажем, столь характерному для аллегорических конструкций. Так же как был чувствителен и к эффекту двойного ("до" и "после"), разбитого на кусочки и обращенного вспять времени.
Мы можем догадываться и даже быть вполне уверенными, что тот факт, что Гжегожевский не написал пьесу о еврейском квартале Амстердама, тесно связан с созданием спектакля "Медленное потемнение живописных изображений". А если так, то это значит, что в фундаменте спектакля находится некоего рода пустота, отсутствие, что-то нереализованное, брошенное, повисшее в воздухе. Можно, таким образом, задать вопрос, существует ли связь между исторической катастрофой, которая уничтожила жителей еврейского квартала Амстердама, и художнической катастрофой, в результате которой эта пьеса не была написана. А тогда мы оказались бы в поле стратегий возвышенного, где связь между идеей и образом разрывается, где отказывает способность понимания, где мы вынуждены молчать. Катастрофа художественного проекта безмолвно указывает тогда на другую катастрофу - не стремится ее представить, а разыгрывает ее как поражение самого искусства.
Однако действительно ли это случай Гжегожевского? Вопрос о возвышенном фальшив хотя бы потому, что Гжегожевский, скорее всего, никогда не думал всерьез о том, чтобы написать пьесу о еврейском квартале Амстердама. Меланхолический факт "ненаписанности", как представляется, в этом случае в принципе никто и не пытается преодолеть, а возвышенное ведь заключает в себе сильный компонент боли, связанный с ситуацией разрыва, утраты; поэтому может восприниматься как радикальный призыв к скорби. В крайних случаях оно может даже заменить скорбь, предложить некое преждевременное забвение или же внезапно возрожденную jouissance[891]. Возвышенному известен смысл, но возвышенное не находит визуального образа. Таким образом, это отнюдь не случай Гжегожевского, который честно признается, что драму он себе только "воображает", отдаваясь красоте образов и невозможности заключить их хоть в какую-то стабильную литературную форму. Рассказ о ненаписанной пьесе - это, таким образом, очередной эфемерный жест (так же как анонсирование разрыва с театром медленно темнеющих живописных изображений). Поэтому текст Гжегожевского в программке к "Медленному потемнению живописных изображений" - это скорее аллегорический шифр меланхолика, чем признание художника, обреченного на жест возвышенности. Даже создается впечатление, возможно, несправедливое, что Гжегожевский ищет эффектные декорации для экзистенциальной катастрофы Консула, героя "У подножия вулкана" Малькольма Лаури. Не кроется ли тут неуместность, связанная с замыслом "оперного" использования декорации опустошенного города, жители которого погибли в газовых камерах гитлеровских лагерей смерти? Не будем, однако, забывать, что аллегория не боится меланхолической зрелищности; без нее она и не существует. А любая неуместность на территории травматического паралича всегда растет в цене.
Амстердам и Венеция, любимые "театральные" города Гжегожевского, возможно, являются аллегорическими транспозициями других городов: Лодзи, Варшавы, Вроцлава. Что означало бы, что театр Гжегожевского по-настоящему вырастает из скорби реально известных ему городов - каждый из них несет ведь в себе память опустелых кварталов и куда-то вывезенных их жителей. Внезапная катастрофа, которая во время войны стала уделом Варшавы, переписана - теперь это поэтическая и "вечная" угроза, в тени которой живет Венеция. Мы снова, таким образом, можем заметить жест подмены, столь характерный для художественного чутья Гжегожевского; фальшь оперы, требующей красивых декораций. Гжегожевский отдавал себе отчет, что его увлечение Венецией несет в себе что-то вторичное, театральное, несет элемент повторения. Только Малгожата Дзевульская попробовала в разговоре с Гжегожевским докопаться до этих вытесненных за пределы языка искусства территорий реальности, спрашивая, например, о Лодзи - его родном городе[892]. Остается только задать вопрос: относилась ли фигура опустелого квартала Амстердама в "Медленном потемнении живописных изображений" к каким бы то ни было формам беспамятства, связанным с Варшавой середины 1980‐х годов (именно тогда имела место премьера спектакля)? Располагаем ли мы языком, чтобы описать взаимозависимости такого рода?
Быть может, мои размышления двигаются в ложном направлении, расходятся с намерениями Гжегожевского и смыслом его творчества. Я предпочитаю, однако, ошибиться, нежели преждевременно принять правила искусства, признающего "замалчивание" своим наивысшим и самым универсальным достижением. Гжегожевский, говоря о собственном театре, акцентировал формальную интуитивно осуществляемую систему, подчиняющуюся законам ритма и недомолвок. Поэтому мне и хотелось бы столь сильно обрисовать исторические контуры жеста замалчивания в его театре, уловить материальную реальность того, что оказалось незамеченным: задуматься над значением истории, переживаемой в точке беспамятства, в ситуации оборванных - или же находящихся под угрозой быть оборванными - связей со зрительным залом. Имеет ли 1985 год в истории нашего беспамятства какое-то особое значение? Налаживал ли спектакль Гжегожевского некую молчаливую связь с определенными формами общественной амнезии того времени? В рецензиях "Медленного потемнения живописных изображений" выделяли, скорее, как я уже упоминал, экзистенциальный мотив; исторические послеобразы не становились предметом анализа и размышлений, самое большое - на полях отмечался факт их присутствия. Означает ли это, что они были признаны хорошо усвоенным и тем самым - ставшим универсальным кодом современного искусства? Должны ли они были работать скрыто, создавая ауру катастрофы, впечатление чего-то экстремального и неизбежного?
Гжегожевский, будучи художником, в то же время играл "художника", который не принадлежит своей эпохе, что позволяло ему убегать в разнообразные мистификации. "Ненаписанные пьесы" составляли их часть. Гжегожевский не был ни Барнетом Ньюманом, ни Владиславом Стшеминским, ни Тадеушем Кантором. Артикуляции паралича воображения у него более слабые, ретирующиеся, лишенные функции радикального свидетельства по отношению к конкретной исторической катастрофе. Гжегожевский ведь не занимался искусством возвышенного, он занимался искусством аллегории. Как заметила Анна Цейдлер-Янишевская, это особые модели проработки в искусстве ХХ века потери метафизической почвы. Искусство, возникающее в рамках эстетики возвышенного, "может воплощать угрозу пустоты (того, что ничего не произойдет) и одновременно эту угрозу предотвращать". Что означает, что "возвышенное искусство побуждает к движению между жизнью и смертью", а это побуждение является "его здоровьем и его жизнью"[893]. В свою очередь художник, занимающийся аллегорией, как объясняет Цейдлер-Янишевская, "извлекает из целого фрагменты; лишая их того значения, которое они до этого имели, как бы предает их смерти"[894]. Движение "оживления" в рамках эстетики аллегории - это действие, производимое как акт воли, зачастую мучительно-трудное, находящееся под угрозой потери коммуникации с реципиентом. В рамках эстетики аллегории любая "историчность" подвергается сложной и многозначной обработке, оказывается вовлечена в отслеживание и заметание следов, становится похожа на сон, на дислоцированное бытие. Хотя полностью не пропадает. Тем не менее ей угрожает определенная "оперность" и даже "опереточность".
"Катастрофа кота", шокирующая биологичность смерти не может находиться в поле зрения - разве что в форме шифра, ребуса. Использованный "как в опере" жест возвышенности позволяет привести в движение защитные механизмы. Вместо того чтобы высвободить шок от невозможности репрезентации, он способствует исчезновению образов, "постепенному затемнению живописных изображений"; то, что остается - это аллегорические послеобразы. Мы имеем дело с меланхолическим моментом сомнения над тем, как придать значение уцелевшим объектам, пребывающим теперь в изоляции, а не с характерным для эффекта возвышенного обрывом смысла. Катастрофа красива, и она уже произошла. Она красива, потому что произошла и возвращается как предчувствие, а не как воспоминание. Гжегожевский ведь хотел, чтобы мы переживали ее как "выражение страха перед грядущим неизвестным"[895] - как если бы катастрофа только сейчас ждала нас в засаде, сгущалась вокруг нас. Однако действительно ли благодаря такому временнóму сдвигу "понимание и переживание истории возвращается к единичному человеку"[896]? Не следует ли сказать, что многократные проекции одного и того же клише должны привести к исчезновению образа и сублимации страха?
Может быть, если бы удалось отследить этот момент симуляции, фальши, оперности и извлечь его из творчества Гжегожевского, мы бы ближе подошли к тому, что в этом театре более всего неповторимо, неожиданно и по-настоящему провокационно. Мелкая уловка сознания, вспышка мистифицированной ситуации позирования для снимка, доля секунды, которая позволяет подставить красоту на место реальности, приоткрывают аллегорическую природу театра Гжегожевского. Именно из таких моментов было соткано "Медленное потемнение живописных изображений".
Рассказ о темнеющих живописных изображениях в романе Лаури касается фресок Диего Риверы, и хотя имя мексиканского художника в спектакле не произносится, о политической и исторической теме этих фресок вспоминают на сцене. Смысл, который можно из них извлечь, зависит от расстояния, с которого смотрит на них зритель. Так же в спектакле Гжегожевского: расстояние играет решающую роль. Или же все кажется принадлежащим регистру истории и ее катастроф, или же историчность образа полностью пропадает.
Момент исчезновения исторической памяти о чудовищных формах человеческой смерти - это тот смысл спектакля Гжегожевского, который труднее всего уловить и труднее всего понять. Возможность скорби исчезает еще до того, как она появилась (ведь катастрофе еще только суждено произойти, ее префигурацией и в то же время исчезающим следом является страх). Вместо скорби тут торжественно переживают меланхолическое предчувствие катастрофы, которая уже произошла. Единственный, кто точно описал эту временну́ю риторику в спектакле Гжегожевского, - Стефан Тройгут: ""Медленное потемнение живописных изображений", совсем как темпоральное переживание экзистенции, оперирует временем как регулирующей категорией, моделирующей и деструктивной. Время жизни - это время с вписанной в него катастрофой, это время "к катастрофе". [...] смерть говорит тут жестами и словами живых, она - не то, что случится когда-нибудь. Она - сейчас и всегда, жизнь - это время к умиранию, это смысл, который объединяет все действия в течение часа у Гжегожевского, это та отсутствующая линия "фабулы", и даже если бы не было смерти Консула и выстрелов, если бы фашисты не "распотрошили его от колен до самого верха", все равно замедленное течение времени этого зрелища несет в себе деструкцию, набухает ритмом разложения, сгущается, сокращается до точки без продолжения, до угасания и темноты"[897]. Деструктивная природа времени, о которой пишет Тройгут, принадлежит языку аллегории; так же как эстетический принцип сценического "пейзажа", в котором человек, "живущий к смерти", оказывается "в осаде предметов". Аллегория ведь исторична, она - шифр, и поэтому на ее горизонте появляется возможность потери смысла как окончательная реализация ключевого для нее мотива смерти. Значение символа же вечно и всегда живительно.
Гжегожевский не может освободить образ катастрофы от исторических коннотаций, но позволяет им обнаружить себя на самом краю поля зрения. Благодаря этому он может получить нечто вроде доверительного и, что важно, молчаливого понимания относительно тотальности погибели, с которой ведет игру его театр. Самым сильным искушением Гжегожевского было ведь открыть театр пространству смерти, в которой замирает возможность коммуникации, происходит радикальный обрыв контакта со зрителями. Неудачными, таким образом, представляются попытки интерпретации театра Гжегожевского как игры с памятью зрителей, как места активации коллективной и индивидуальной памяти. Тройгут сформулировал этот момент в фаталистическом условном наклонении: "даже если бы не было смерти Консула и выстрелов..."; что можно было бы переложить в такой формуле: "даже если бы мы забыли об исторических формах катастрофы...". Поэтому я хотел бы взвесить, какова вероятность того, что этот паралич памяти был вызван преднамеренно. Быть может, Гжегожевский хотел замуровать зрителей в крипте беспамятства (в двойном значении cryptée Деррида: в значении запертости в крипте и зашифрованности[898]), принудить их к молчанию. Хотел не столько активизировать, сколько привести к угасанию способность к ассоциации, исчерпать резервуары памяти, открыть их пустоте. Быть может, наша память должна была стать абсолютно пассивной, служить только запечатлению тщательно прорисованных образов и интонаций: записыванию на восковой табличке образов-иероглифов, чья историчность уже оказалась забыта. "Это угроза абсолютной крипты: невозврат, нечитаемость, амнезия без остатка [...]"[899].
Консула в романе Лаури допрашивают, унижают и убивают как еврея мексиканские фашисты. Гжегожевский сохраняет этот след ("Ты - Jude"), усиливает его визуальным образом. Однако это образ, который защищается от того, чтобы быть названным по имени. Могут ли, например, три деревянные платформы, которые въезжают в финале спектакля на сцену и между которыми прохаживается вооруженный стражник, ассоциироваться с вагонами для скота, в которых везли евреев в лагеря смерти? И если такая ассоциация появится, должна ли она быть названа, или же следует о ней умолчать? И должен ли зритель отдавать себе отчет, к чему относится его молчание? Подобным образом мы можем спросить, кто из зрителей поймет, что песнь, которую в финале поет Збигнев Замаховский, - это седьмой псалом Давида ("Господи, Боже мой! На Тебя уповаю; спаси меня от всех гонящих меня и избавь меня"); ведь у нас даже нет уверенности, все ли зрители заметят, что песнь звучит на иврите. За этими вопросами кроются другие: существует ли в театре Гжегожевского возможность перейти от меланхолии к скорби? Или же это должна быть, как сформулировал Стефан Тройгут, "точка без продолжения"?
Антигона
Вначале я хотел бы привести короткий обмен репликами между Кшиштофом Варликовским и Агнешкой Холланд по поводу связи искусства с прошлым - этот разговор был организован фондом Батория в 2008 году.
Кшиштоф Варликовский пытается обозначить некую нулевую точку для польской дискуссии о Катастрофе: момент перехода от беспамятства к памяти, от неосознанного к осознанному - и тем самым придать собственной артистической деятельности импульс возвращения вытесненного, поскольку он и свой театр хотел бы поместить в этой мифической нулевой точке. Слово "мифическая" не представляется мне тут преувеличением, поскольку относится - и в этом случае тоже - к установлению нового порядка. Обычно этим поворотным моментом в высказываниях Варликовского становились дебаты вокруг событий в Едвабне и книги Яна Томаша Гросса "Соседи" - что, впрочем, вовсе не удивительно. Например, по случаю премьеры "Дибука" он говорил: "Едвабне безжалостно столкнуло поляков лицом к лицу с историей, которая с самой войны где-то в нас сидела, замалчивалась"[901]. Такой же смысл можно вычитать и из некоторых интервью, которые режиссер дал после премьеры "Бури": "Работая над "Бурей", я держал в памяти Едвабне и прошедшие год назад памятные мероприятия. Те, кто был близко к этим событиям: свидетели, прокуроры, историки, - уже высказались; одни встали в позу, другие преклонили колена. Теперь речь идет о нас, что мы с этим всем сделаем. Будем ли вести себя иначе, чем наши отцы и деды?"[902] По случаю премьеры "(А)поллонии" он, в свою очередь, констатировал, что это спектакль, который должен был возникнуть в Польше сразу после войны, в 1945 году.
Трудно не почувствовать в высказываниях Варликовского элемент этической миссии, склонность радикализовывать значения собственных артистических жестов и столь же радикальную тенденцию к упорядочиванию пространства общественной памяти. Между 1945 и 2001 годами в его ви́дении простирается огромная и монолитная территория беспамятства и пренебрежения ритуалами скорби.
Публичная дискуссия о Катастрофе, польской памяти и нашей нечистой совести вписывается, таким образом, по мнению Варликовского, в рамки рассказа о поколении, которое должно было все начать с самого начала, прервать молчание, отринуть ложь и полуправду, решиться на этический нонконформизм и выступать с требованием памяти в явном и открытом пространстве полиса (а не в подвалах и ризницах). Речь идет о "пространстве явленности", о котором Ханна Арендт пишет: "Человечески и политически говоря, действительность и явленность лица одно и то же, и жизни, тянущейся вне пространства, где она только и может выйти к явленности, не хватает не чувства жизни, а чутья к действительности [...]"[903]. В подобном духе была прочитана Варликовским шекспировская "Буря". На острове Просперо в первый раз говорится о вещах, о которых молчали долгие годы. Именно поэтому я считаю, что Варликовский конструирует вокруг памяти о Катастрофе миф, вокруг которого он хотел бы перестроить наш коллективный опыт.
По какой-то причине он последовательно старается упростить картину, убрать с горизонта общественного сознания тот разнонаправленный и многоуровневый процесс, который уже со времени войны шел на территории польской коллективной памяти и польской культуры в связи с опытом Катастрофы - и в результате: не помнить, что и его собственный театр до определенной степени также проистекает из этого процесса. А тем самым он жаждет заострить и сделать отчетливо видимыми - на безупречно пустом горизонте коллективного беспамятства - собственные жесты. Я не подозреваю его, однако, ни в лукавстве, ни в конъюнктуре - скорее, вижу в его публичных высказываниях агрессивную театрализацию, желание оказаться среди протагонистов общественной драмы, а также искреннее убеждение, что социальное пространство, к которому театр тоже должен принадлежать, требует эффективных перформативных стратегий.
И даже более - я прочитываю в его действиях более или менее осознанную идентификацию с немаловажной мифической фигурой и ее радикальной позицией на территории политических и этических дискурсов. Идентификацию с ее стремлением "самопроявления" в пространстве полиса. А именно, по моему убеждению, Варликовский, говоря о Катастрофе, пребывает в рамках мифа об Антигоне, использует его элементы. И приводит его в движение, что интересно, не только как одну из сценических фигур в своих спектаклях, а, прежде всего, позиционируя спектакль в социальном пространстве.
Напомним же всем известный исходный пункт драмы Софокла. Погибают два брата Антигоны: Этеокл и Полиник. Первый из них должен быть захоронен торжественно, с соблюдением всех ритуалов и должен быть почитаем как герой. Тело второго должно остаться не погребено, брошено птицам и собакам, исключено из символических обрядов, какие должны причитаться человеку после смерти, и в конце концов - предано стихиям природы: процессам разложения и поглощения другими живыми созданиями.
Антигона, как известно, оплакивает только одного брата, из‐за него вступает в конфликт с законом, дважды повторяя символический жест посыпания землей его останков.
В процитированном выше интервью Петру Грущинскому, данном перед премьерой "Дибука" на фестивале в Авиньоне, Варликовский так определил свое отношение к двум варшавским восстаниями во время Второй мировой войны: "Во Франции варшавское восстание - это другое восстание, чем в Польше. Тут все имеют в виду восстание в гетто, в котором участвовали также поляки. Проявляется трагическая дихотомия нашего сознания. Повстанческая Варшава с Бачинским все больше загнивает; восстание горстки приговоренных к погибели сейчас мне ближе. [...] В восстании в гетто речь шла о том, чтобы вообще быть, а варшавское было для того, чтобы мы могли быть такими, как прежде. Важно, впрочем, не то, чем были объективно, а то, чем они являются в моем сознании сегодня"[904]. Интервью было опубликовано в еженедельнике "Тыгодник Повшехны", и процитированный фрагмент не остался без откликов.
Тем, что, как представляется, настолько приводит в действие сознание и воображение Варликовского, является дефицит или кризис символического пространства. Именно тут рождается его театр. С кризисом символического измерения связан спазм инстинкта жизни в ситуации смертельной угрозы, яркое сопоставление ситуации унижения и несгибаемой витальности, а также дефицит ритуальных форм поведения, сведенных к самым фундаментальным жестам. Таким образом, символичность становится чем-то отчаянно желанным, предметом неудовлетворенности, чем-то близким к физиологии - чем-то почти таким, как голод или сексуальное желание. Чем-то заново открываемым, с нулевой позиции, с позиции утраты прав на символическую систему.
По другую сторону, в свою очередь, располагается символическая система, которая консервирует модели общественного поведения, придает мессианский смысл пограничным ситуациям и скрывает их лиминальность под слоем традиционных обрядовых форм - все это вызывает у Варликовского дистанцированность или даже рефлекторную неприязнь. Неприязнь, возможно, не слишком искусно мотивированную в его рассказе о двух варшавских восстаниях, но нужно помнить, что политическая искусность не входит в число добродетелей Антигоны. Тем самым происшествия прошлого, великие исторические события оказываются включены в эмоциональное пространство, абсолютно субъективное и личное. Они им даже присваиваются и поглощаются.
Напомним, как выглядело погребение Полиника. Так в переводе: "Ну вот, скажу: похоронен тот труп. / Печальник скрылся. Слой песку сухого / На мертвеце и возлияний след"[905]. А так в парафразе Хельмута Кайзара: "Недавно / украдкой кто-то / тот труп похоронил. / Посыпал тело / сухим песком. / Он труп тот освятил / и / скрылся"[906]. Мы знаем также, как выглядел акт аннулирования символического жеста Антигоны - об этом говорит Страж. Перевод: "Смели мы пыль, что покрывала труп, / И обнажили преющее тело. / Затем расселись на хребте бугра, / Где ветер был покрепче - от жары ведь / Тлетворный запах издавал мертвец"[907]. Кайзар: "Сметя песок с уж тронутого тела, / нагим оставили его на солнце мы. / На расстояньи мы затем расположились, / куда тлетворный дух до нас не доносился"[908]. Что интересно, старомодный перевод не далеко отходит в этих фрагментах от современной парафразы Кайзара: оба передают подробности с безжалостной конкретностью.
Убогий символический жест Антигоны не в состоянии скрыть ужас Реального: разложения тела, смрада, безжалостного овеществления останков. Зигмунд Фрейд считал, что самым важным общественным и психологическим опытом, вынесенным из Первой мировой войны, была конфронтация столь большого количества людей со смертью, лишенной ее символических форм[909]. В связи с этим он предвидел появление на территории культуры форм регрессивных, означающих отказ от слишком высоких ступеней развития символических, религиозных и ритуальных систем человечества: как если бы оно сбрасывало с себя столь долго и с таким трудом ткавшиеся одежды. Фрейд сравнивал эту ситуацию с погружением в сон, который снимает с нас оковы культуры и обращается к нам через свою покалеченную символичность.
После Второй мировой войны к размышлениям Фрейда вернулся Антоний Кемпинский - краковский психиатр и исследователь лагерной травмы, который обратил внимание, что человек не хочет видеть свою жизнь в строго биологических рамках рождения и смерти, что он ищет формы, чтобы - через культуру - преодолеть эти границы и в то же время - замаскировать их телесную материальную реальность. Формы "бессмертия в культуре", по мнению Кемпинского, распадались в реалиях лагерной жизни и в конфронтации с массовой смертью: "Адаптация к жизни в концентрационном лагере требовала, кроме всего прочего, привыкания к зрелищу ужаса смерти, то есть преодоления естественного рефлекса отвращения, и одновременно - требовала забыть о всех ритуалах, связанных со смертью и считающихся законом в мире культуры"[910]. Кемпинский эту разновидность смерти противопоставлял запечатленным также в польской культуре мифам воинской смерти на поле боя - достойной и рыцарской.
Жест Антигоны представляется со всех точек зрения парадигматическим для регрессивных формаций культуры, которая любые проявления символичности еще раз проверяет у самых истоков, обнаруживает их шокирующий генезис и должна, в лучшем случае, удовлетвориться самыми простыми - и даже остаточными - формами. Стоит вспомнить, что как Кшиштоф Варликовский, так и Малгожата Щесняк многократно говорили о дефиците символичности как о важной для них эстетической модели. Поэтому нужно задуматься над тем напряжением, которое возникает внутри конструируемого ими сценического пространства: местами реальности являются тут вырванные из повседневного контекста предметы и человеческие тела, чья форма выражает страдание и желание, а все остальное - это призрак, создаваемый из света, геометрически сомкнутых рамок картины, пустых мест и кинопроекций.
Эмоциональная и провокационно беспрекословная реакция Варликовского по поводу двух варшавских восстаний времен войны представляется одной из многих попыток развязать фантазматический конфликт двух смертей (ради упрощения назовем их "польской" и "еврейской", смертью Этеокла и смертью Полиника) - столь характерный для всей послевоенной польской культуры, может быть, даже составляющей ее эпицентр. После 1989 года несколько своих текстов ему посвятила Мария Янион[911]. То, однако, что отличает жест Варликовского, - это как раз (по сути, ценная) инфантильность, сознательное принятие регрессивной позиции. Этот регрессивный сдвиг тут неизмеримо много значит (не забудем о диагнозах Фрейда и Кемпинского) и хорошо свидетельствует о смелости и художественном инстинкте режиссера, который таким образом делает непроработанное прошлое личным делом. Ангажированность Варликовского столь страстна и безоговорочна, что в конце концов в одном из интервью встает вопрос, не еврей ли он сам.
Можно еще добавить, что регрессивный сдвиг в театре Варликовского настолько силен, что любая устоявшаяся и повсеместно принимаемая этическая система должна тут развалиться, обнаружить свою точку опоры в беспокойном мазохистском фантазме. На первый план здесь выходит опыт двойного унижения: телесной муки и лишения прав на символическую идентичность в человеческом сообществе.
Теперь попробуем радикально сменить перспективу. Поставить вопрос: не является ли расшатывание идентичности, достигнутое путем фантазматической идентификации с травматическим прошлым, чем-то вроде психического трофея, тем моментом облегчения, который Фрейд представлял как сбрасывание с себя столь долго тканых одежд, исходным пунктом для конструирования новых форм духовности, благодаря которым будет экспонироваться прежде всего травматическое - то, что взрывает все слишком продвинутые и структурированные культурные системы. Должна ли, таким образом, травма (которая в этом случае была перенесена через механизмы постпамяти - или же, скорее, приобретена в процессе исторического образования) стать противоядием от лицемерия культуры? А память о Катастрофе - причиной (или, скорее, способом?) перестройки идентичности?
Тот факт, что Варликовский поднимает тему Катастрофы, невозможно, на мой взгляд, разместить исключительно в рамках рефлексии об этическом долге, императива правдолюбия и возвращения памяти - как хотели бы это видеть многие из комментаторов его творчества. Могло бы, таким образом, показаться, что предлагаемая тут отсылка к мифу Антигоны перестает действовать, поскольку этот миф повсеместно отождествляется с морально справедливым императивом памяти. Я укажу тут на несколько моментов, которые ставят под сомнение эту чисто этическую перспективу.
Первый из них связан с дискуссией об этических границах репрезентации Катастрофы в искусстве, с признанием свидетельства фундаментальной и парадигматической формой передачи знания о прошлом. Отсюда столь характерная потребность сертификата свидетеля, то есть кого-то, кто пережил Катастрофу и обладает непосредственным опытом. (Стоит отметить на полях, что Варликовский позаботился о мощном патронате Ханны Кралль. Не забудем также о сотрудничестве Гротовского с Юзефом Шайной на "Акрополе" или Мунка с Зофией Посмыш на "Пассажирке".) Ведь любые формы одалживания образов Катастрофы до самого последнего времени вызывали вопрос о политических или же прежде всего психологических мотивациях такого рода жестов. Примо Леви, переживший Катастрофу, назвал фильм Лилианы Кавани "Ночной портье" "прекрасным, но ошибочным"; он поставил под вопрос фразу, произнесенную режиссером по этому поводу: "Все мы жертвы или палачи и выбираем эти роли по собственному желанию. Только маркиз де Сад и Достоевский хорошо это поняли"[912]. Как утверждает Тони Джадт, Леви отреагировал с яростью на эту попытку вписать лагерный опыт в порнографические фантазмы. По схожей причине Элвин Розенфелд атаковал роман Уильяма Стайрона "Выбор Софи": "[...] Софи представляет собой новый и по-особому извращенный тип объекта сексуального желания, который стал появляться в творчестве некоторых авторов, привлекаемых самой непотребной стороной Холокоста. Софи, ее оскорбленное, израненное тело, воплощает Покалеченную Женщину как предмет вожделения"[913]. Джордж Стейнер, в свою очередь, так высказался - что, может быть, в контексте творчества Варликовского самое интересное, - о поэзии Сильвии Плат, представляющей образы самоуничтожения и губительных любовных отношений через отсылки к уничтожению евреев: "Что это значит, когда кто-то, лично не вовлеченный, много лет после самого события, совершает эдакое присвоение, когда вызывает эхо и тень Аушвица и приспособляет громаду уже готовых эмоций к своей собственной структуре?"[914] Стоит вспомнить, что на подобных ассоциациях играл и Варликовский, ставя "Очищенных" Сары Кейн (а еще раньше - многократно играла и сама Кейн). Так же и о нем можно было бы, таким образом, сказать то, что Стейнер сказал о Плат: что он "приспособляет громаду уже готовых эмоций к своей собственной структуре".
В связи с творчеством таких писателей, как Джон Берримен и Сильвия Плат, Джеймс Э. Янг конструирует понятие Holocaust Jew - фигуру мощных культурных и экзистенциальных идентификаций, нарушающих границу между еврейским и нееврейским опытом[915]. Янг не столь ортодоксален в моральной оценке такого рода артистических жестов: он видит в них не только аморальное, "метафорическое" присвоение чужого опыта, но также этически оправданную, "метонимическую" связь с действительностью Катастрофы, которая своим аффективным воздействием охватила не только евреев, хотя бы благодаря влиянию таких медиальных событий, как процесс Эйхмана. Завершая свои размышления, он, однако, высказывает убеждение, что присутствующие в творчестве Плат отсылки к Холокосту выражают только личное страдание, в то время как в творчестве еврейских писателей индивидуальное страдание невозможно отделить от коллективного. В театре Варликовского, однако, все выглядит иначе: "еврей Холокоста" в конфронтации с тем сообществом bystanders, каким стал польский социум, всегда воспринимает собственное страдание как угрозу, что действующие внутри сообщества связи выведут его из поля зрения, - и в этом смысле этот опыт становится коллективным.
Второй круг сомнений связан с попытками возвести постмодернистскую этику на фундаментах меланхолии как опыт невосполнимой утраты, который неумолимо должен сопровождать каждого в действительности "после Холокоста". Любой правильно проведенный процесс скорби оказался бы предательством по отношению к утраченному объекту, формой примирения с беспамятством и признанием факта, что в рамках нашей культуры все еще существуют эффективные ритуалы.
Славой Жижек даже обвиняет этику меланхолии в цинизме и двойной игре: поскольку, с одной стороны, мы декларируем привязанность к утраченному объекту, с другой же - получаем выгоду из факта его утраты. Происходит это потому, что смешиваются друг с другом переживание отсутствия и переживание утраты - что-то, что вписано в саму человеческую природу, и что-то, что имеет характер исторического события. Примером ему служат современные "постколониальные исследования": "Меланхолическая связь с утраченным этническим Объектом позволяет нам заявлять, что мы остаемся верны своим этническим корням, и в то же время - позволяет нам принимать участие в глобальной капиталистической игре"[916]. Травма становится психически выгодной, становится способом пребывать всегда на "правильной" стороне в конфликтах общественной драмы. Как едко сформулировал Жижек, собственные действия и мнения надо всегда размещать на стороне трансгрессии, тогда даже самое конформистское мнение большинства может быть представлено как мнение страдающего и преследуемого меньшинства.
Можно также эту психическую выгоду локализовать исключительно на территории внутренних переживаний - как разновидность эмоциональной разрядки, как материал для конструирования личного фантазма или как оправдание собственных требований по отношению к социальной сфере и ее нормам.
Никто, однако, не осмелился эту - связанную с этикой меланхолии - двузначность заметить в "Дибуке" - особенно в связи с присутствующей в нем темой Катастрофы. Варликовский не прибегает в этом спектакле к образам Катастрофы непосредственно - он размещает их в пространстве между: в пустых местах, в переходах между сценами, между реальностями и временами, в акустических и визуальных аллюзиях. Можно сказать, что режиссер повторяет жест Даниэля Либескинда - автора проекта Еврейского музея в Берлине. В обоих случаях эстетика меланхолии лишает возможности называния, перемещает переживание зрителей в сферу чистого и сильного аффекта, фундаментом которого является безутешное переживание утраты. "Эстетика сублимирует геноцид"[917].
Рискнем, однако, попробовать артикулировать, что за механизм тут приводится в действие. В "Дибуке" Варликовского единственным "добром" является след пережитого радикального зла, потому что только он толкает людей к эксперименту с идентичностью, не позволяет удовлетвориться существующими формами общественной жизни. Такого рода эксперимент с идентичностью проводит, например, Самуэль Кернер - один из героев рассказа Ханны Кралль, еврей, который, чтобы реализовать свою мечту о революции и освободиться от унаследованной после Холокоста травмы, становится буддистским монахом. Не забудем, что именно он занимает в другой части спектакля Варликовского место раввина из драмы Ан-ского: это он позволяет дибуку заговорить.
Его история почти полностью приведена в спектакле; это история поразительного пути приобретения харизмы в обществе, в которую вплетены события Катастрофы, коммунизма, войны во Вьетнаме, американской контркультуры, а также ЛСД, разговоры о Треблинке, веганская диета, отказ от изучения Кабалы, календарь с еврейскими праздниками и ханукальный подсвечник. Будучи так духовно обустроенным, Самуэль Кернер освобождает, как пишет Кралль, страдающих неврастенией американцев от кошмаров детства.
Настороженный и даже несколько холодный прием этого спектакля в Польше Иоанна Токарская-Бакир была готова приписать извечному вытеснению темы Катастрофы в польской культуре: "Если судить по тону рецензий и колких комментариев в кулуарах, спектакль вызывает очень разные реакции - от восхищения до раздражения. Чаще - раздражение. Чему тут удивляться: ведь это "опять о евреях". Того, кто в Польше говорит "опять о евреях", обычно упрекают в конъюнктуре"[918]. Она, однако, не принимала во внимание, что для большой части публики, которую привлекали Варликовский и театр ТР-Варшава, "Дибук" как жест памяти имел слишком очевидный или даже несколько пустой посыл - поскольку его субверсивность, на мой взгляд, состояла совсем в ином.
Токарская-Бакир встала на защиту последней части спектакля (к которой рецензенты отнеслись особенно сурово) - основанной собственно на рассказе Ханны Кралль об Адаме С., носящем в себе дибука своего умершего в варшавском гетто брата. Она удачно идентифицировала режиссерское намерение оперировать "нетеатральными" действиями, уловила стратегию редуцирования сценических средств и драматургических конфликтов - прочитывая полученный художественный эффект в перспективе эстетики меланхолии, использующей лакуны как инструмент для того, чтобы вызвать моральное беспокойство. Опять, таким образом, можно вспомнить о Даниэле Либескинде и запроектированном им Еврейском музее в Берлине, но также и об аргументах противников его концепции, упрекающих его в эстетизации травмы и экстремальных форм негативного опыта, стремлении придать возвышенность опыту, который должен оставаться в поле критического мышления.
На мой взгляд, однако, самой тревожащей темой "Дибука" в режиссуре Варликовского является признание этики меланхолии единственной этической моделью - которая, если упрощать, требует, чтобы травма не переставала присутствовать, то есть заставляет постоянно проверять на прочность, ставить под сомнение символическое пространство. И чтобы расставить все точки над i: Катастрофа становится здесь мифом, положенным в основу желанного, вновь и вновь проектированного кризиса идентичности, распада традиционных символических структур, утверждения новых источников харизмы в обществе. Субверсивный посыл спектакля, однако, подавляется эстетикой меланхолии, позволяющей упразднить любое критическое размышление по этическим вопросам.
Варликовский, без сомнения, отдает себе отчет в той двойной игре, какую предполагает этика меланхолии, хоть и не называет ее, в отличие от Жижека, цинизмом. Однако нет сомнений, что только жертва травматического переживания может стать героем его театра. Вспомним шекспировского Гамлета, Электру из трагедии Софокла, Грейс из "Очищенных" Сары Кейн. Лею из "Дибука" Шимона Ан-ского или, наконец, Бланш из "Трамвая" на основе драмы Теннесси Уильямса: все они предпринимают определенный - обреченный на крах - акт скорби, поскольку выходят на сцену с опытом травматической потери. Их акт скорби всегда далек от ортодоксии, в нем присутствует бунт или даже преступление. Пережитая ими травма одновременно является для них способом возвыситься над повседневным порядком вещей, дает им привилегию радикального суждения. Снабжает их этической силой и одновременно освобождает от нормативных моральных обязанностей, дает разрешение на безудержное зло - поскольку ценой, какую здесь платят, является безжалостное и жестокое саморазрушение.
И даже больше: травма ведет к самообожествлению и, в конце концов, всегда оправдывает причиняемое ею зло - она функционирует, как Дионис в "Вакханках".
Кризис, потеря и обретение заново мифа Антигоны является, может быть, одним из самых интересных переживаний культуры ХХ века, пожалуй, не только польской.
Я напомню, прежде всего, знаменитый фрагмент из "Освобождения" Выспянского - слова Конрада из его разговора с Маской 18 во втором акте:
Эти слова могут звучать как в контексте драмы, так и в контексте польской истории политического порабощения как довольно очевидный призыв, и, однако, оказалось, что исторический опыт ХХ века поставил эту фигуру и ее желание в очень трудную и неоднозначную ситуацию.
Прежде всего, стоит поднять вопрос, насколько Выспянский задумывался над тем фактом, что Антигона требует захоронения для кого-то, кто оказался признан врагом полиса, врагом национального сообщества. Тем самым Антигона не могла бы репрезентировать тут коллектив в его самых морально-правильных действиях. Не забудем, что возможность предательства национальных интересов Выспянский как раз и допускал в случае своего Гамлета. Он ткал дивную фантазию о Гамлете, который собирает на Вавеле врагов и тем самым порочит и разрушает место, объятое национальным культом. Если предположить, что устами Конрада Выспянский требовал право на скорбь не только во имя национального сообщества - а также против него или независимо от него! - следовало бы признать его призыв одной из самых важных вещей, какие были высказаны в литературе в начале прошлого века.
Многое указывает на то, что таким по сути и был замысел Выспянского. Нужно внимательно прочитать всю сцену, из которой взята приведенная выше цитата. Разговор Конрада с Маской 18 начинается с различения двух рабств: рабства нации и рабства национальной идеи. Маска ощущает себя репрезентантом порабощенной нации, ее чувств, мыслей, воли, в то время как Конрад готов открыто выступить против рабства национальной идеи, не хочет стать рабом патриотизма: поэтому собственную свободу он выстраивает на логике художественного творчества, радикальной красоты, перед которой "ничто не устоит"[920]. Так понимаемое художественное творчество отождествляется с действием трагедии, далеким от любого социального дидактизма, с уроком гражданской морали. Именно поэтому Конрад приводит фигуру Антигоны. В контексте так сконструированной сцены с Маской 18 Антигона не может трактоваться как символ порабощения нации. Как раз наоборот, Конрад прибегает к этому образу, поскольку Антигона наделена силой для борьбы с "рабством национальной идеи".
По многим причинам, однако, Антигона не могла в ХХ веке заговорить в полный голос. Милан Кундера вспоминал переработку трагедии Софокла, которую видел в Праге сразу же после войны: Креонт стал в ней "жалким фашистом", а Антигона - "молодой героиней борьбы за свободу". Как он справедливо заметил, такой подход к драме стал модным после Второй мировой войны. Отсюда вывод Кундеры, что "Гитлер не только принес Европе невообразимые ужасы, но также лишил ее присущего ей чувства трагизма. Вся современная политическая история с тех пор видится и переживается по образцу борьбы с нацизмом, как борьба добра со злом. Войны, гражданские войны, революции, контрреволюции, национальная борьба, бунты и их подавление оказались вытеснены с территории трагизма, отданы на суд судей, скорых на расправу. Является ли это регрессом? Шаг назад в дотрагическую стадию развития человечества? Но кто в таком случае ему поддался? История, которой завладели криминальные преступники? А, может, наш способ понимания Истории? Часто я думаю, что нас оставил трагизм, что эта потеря и является как раз настоящим наказанием"[921].
Опыт польского театра подтверждает наблюдения и выводы Кундера. Существовало два варианта на выбор. В первом Антигона фигурировала на морально и политически несомненных позициях, как, например, в спектакле Анджея Вайды в Старом театре (1984), в котором пьеса была перенесена в реалии "польского августа" и военного положения. О фигуре Антигоны в этом спектакле Тадеуш Нычек написал: "скрещение Эмилии Платер с Анной Валентинович дает эффект, который способен повалить наземь галопирующего носорога"[922]. Во втором варианте, дабы сохранить "трагический конфликт", старались подтянуть, придать дополнительную моральную ценность доводам Креонта - что в свою очередь в условиях реального социализма можно было признать проявлением политического конформизма. Такие сомнения пробуждал прежде всего спектакль Адама Ханушкевича в Национальном театре (1973), в котором играли молодые, по-современному одетые актеры (студенты четвертого курса варшавской театральной школы), а в роли Креонта выступил сам режиссер - будучи значительно их старше, а как актер значительно более умелым, что рефлекторно пробуждало большее доверие зрительного зала. "Антигону" Ханушкевича интерпретировали как произведение о бунте молодости, сталкивающейся с политическим рассудком зрелости, как спектакль о конфликте поколений. Молодые руководствовались эмоциями, Креонт же - разумом и политическими резонами. В случае обеих премьер много говорят даты. Первый из них был реакцией на 1981 год и военное положение, второй - на 1968 год и студенческие протесты того времени.
К такой интерпретации, укореняющей миф Антигоны в конкретных исторических реалиях, возвратился Анджей Вайда в фильме "Катынь": в сюжетной линии Агнешки, которая хочет после войны поставить своему убитому в Катыни брату табличку на кладбище вопреки противодействию политических обстоятельств, которые принуждают к молчанию, и вопреки предостережениям сестры. "Этот фильм - жест Антигоны", - впрямую констатировал Тадеуш Соболевский[923]. Жест Антигоны мог бы в этом случае означать просто жест памяти и прежде всего - запаздывающий на десятки лет жест включения преступлений в Катыни не столько даже в национальное сознание (ибо там они уже давно находились), сколько в национальное воображение. "Никто до сих пор этого не показал. Мы видим это в первый раз", - писал Соболевский о последних кадрах массового расстрела польских офицеров, добавляя: "Картина Катыни, созданная фильмом, войдет в коллективное воображение как образ польской невинной смерти"[924]. Агнешке из фильма Вайды не оставалось ничего иного, как до конца сыграть роль всеми брошенной, справедливой и напоминающей об истине Антигоны. Анджей Вайда этим фильмом завершил историю "польской Антигоны", хотя остается правомочным вопрос, точно ли о такой Антигоне думал Станислав Выспянский.
Вернемся еще раз к Милану Кундере, который обвинил историю (лично Гитлера) в том, что она лишила нас переживания трагизма. Ранее в своем эссе Кундера, размышляя о трагедии Софокла, ссылается на знаменитую интерпретацию Гегеля: ""Антигона" вдохновила Гегеля на его замечательное размышление о трагизме: два антагониста стоят друг против друга, каждый неразрывно связан с истиной, которая частична, относительна, но, если ее рассматривать саму по себе, полностью обоснована. Каждый готов отдать за свою истину жизнь, но никто из них не может добиться ее триумфа иначе, чем ценой полного поражения противника"[925].
Однако не интерпретация ли Гегеля, столь долго довлеющая над текстом Софокла, стала настоящей причиной кризиса этой фигуры в польском - и не только польском - театре после 1945 года? Возможно, Кундера должен в сценической неудаче Антигоны после 1945 года винить не Гитлера, а Гегеля и его ви́дение трагедии Софокла и истории человечества как истории столкновения частичных истин.
Может быть, однако, гегелевская интерпретация "Антигоны" была больше всего скомпрометирована в оккупированной Франции. В феврале 1944 года в Париже прошла премьера "Антигоны" Жана Ануя. Утвердилось убеждение, что Антигона репрезентировала тут французское Сопротивление, а Креонт - коллаборационистское правительство Виши. Тем самым следовало признать постановку драмы об Антигоне в оккупированной Франции чем-то вроде политической контрабанды.
Все факты и обстоятельства, однако, как представляется, указывают на то, что пьеса Ануя была вплетена в фашистскую эстетику и выражала мечты крайне правых сил Франции о воскрешении греческой трагедии как формы, репрезентирующей здоровую и сильную культуру, глубоко укорененную в мифе, объединяющем национальное сообщество[926]. Тоска по трагическому театру и катарсису была частью идеологии фашизма. Трагедия Софокла и ее разнообразные переработки многократно появлялись в начале 1940‐х годов в оккупированной Франции, не встречая никаких препятствий со стороны немецкой цензуры или же чиновников Виши. Как раз наоборот, "Антигона" считалась пьесой, хорошо отражающей дух новых времен и передающей правильный месседж публике. Поклонниками мифа Антигоны, ассоциируемой с традицией Жанны д'Арк, были как Шарль Моррас, так и Робер Бразийак, который перевел пьесу Софокла, а ее героине посвятил поэму. За Антигоной стояли сильные, неуничтожимые, вечные права, чистота и безоговорочная готовность к самопожертвованию, а также красота. Потрясенный тем, что после освобождения Франции Бразийака судили за активное сотрудничество с нацистами (по приговору он был казнен), Жан Ануй отождествил его с Антигоной, столь же явно экспонируя трансгендерный мотив: Антигона, сопряженная с фигурой Бразийака, становилась невинным мальчиком, твердо смотрящим в лицо смерти.
О "фашистской Антигоне" Ануя вспоминает Жак Лакан в седьмом семинаре, озаглавленном "Этика психоанализа" (1959-1960), решительно разбираясь с самыми важными принципами гегелевской интерпретации трагедии Софокла[927]. Именно во время этого семинара Лакан наносит смертельный удар интерпретации Гегеля, открывает новые перспективы прочтения фигуры Антигоны и ее мифа. Одним из источников произведенного им пересмотра является поразительная красота этой фигуры, которую Лакан остро чувствует, - красота, локализованная ближе ко злу, чем к добру. Трагедия Софокла не является для него ни "уроком морали", ни "конфликтом дискурсов", поскольку Лакан прежде всего ставит вопрос, в чем состоит объект желания Антигоны, который ведет ее к смерти - к двойной смерти.
Пожалуй, никто еще пока не поставил этот вопрос столь явно. Ища не него ответ, Лакан обращает внимание на фрагмент текста, который уже ранее смог вызвать удивление Гете. Добавим тут существенный факт в контексте польской рецепции "Антигоны": несколько этих строчек текста были изъяты из самого канонического перевода - авторства Казимежа Моравского - поскольку переводчик признал их более поздней вставкой. В издании "Национальной библиотеки" изъятые строчки можно найти только в примечании, со знаменательным комментарием Стефана Сребрного, который поставил под сомнение убеждение переводчика, что эти стихи не могли выйти из-под пера Софокла: "Насколько трудно их признать неаутентичными, настолько же, впрочем, бесспорно то, что, убирая их вслед за Моравским, мы, скорее, оказываем поэту любезность"[928].
Это фрагмент плача Антигоны, которая по приказу Креона должна быть заживо замурована в склепе. Антигона говорит тут, что она не предприняла бы таких же действий ради мужа или детей, поскольку их утрата всегда может быть возмещена: после смерти мужа она могла бы выйти за другого, после смерти ребенка - родить следующего. На тот же самый фрагмент, вслед за Лаканом, указывает Джудит Батлер, делая в результате кровосмесительное желание Антигоны центром всей пьесы, местом кризиса семейных структур и отношений, а тем самым - также и ритуалов скорби. "По Лакану, Антигона идет вслед за желанием, которое может привести ее только к смерти, поскольку стремится противопоставить себя символическим нормам"[929]. Антигона включает проблему семейных отношений, родственных связей и прежде всего собственного желания в сферу политики (Батлер при случае упрекает Гегеля, что он старался мотив желания Антигоны исключить из сферы драматических мотиваций и даже обусловить моральную правоту Антигоны потерей права на желание). Антигона не является ни женой, ни матерью, не участвует в процессе возрождения жизни, в цепи рождения и смерти, а ее связь с братом исключает ее из символической системы - и тем самым обрекает на двойную смерть. Батлер отмечает, что Антигона из‐за своих запутанных отношений родства с отцом и братьями, а также из‐за своей гендерной амбивалентности занимает все позиции в структуре семьи, кроме одной - позиции матери.
Батлер во многих местах пересказывает Лакана, подхватывает поднятые им вопросы, чтобы в конце концов придать его интерпретации новое, более политическое направление, связанное с событиями и атмосферой 1980-1990‐х годов (тех самых, которые столь сильно повлияли на обе части "Ангелов в Америке" Тони Кушнера). Она часто отсылает к политическим и правовым вопросам, которые вызвала эпидемия СПИДа; ставит вопрос о возможности легализации права на захоронение в гомосексуальных партнерских союзах, обращает внимание на ситуацию, в которой законодательство не позволяет участвовать в процессе траура, делает невозможным оплакивание утраты. То, что Лакан называет символическим регистром и локализует в поле языка, Батлер напрямую переносит в сферу общественных и юридических норм - проверяя возможность их преобразования под напором желания Антигоны. Как Гегеля, так и Лакана она обвиняет в исключении проблематики родства из сферы общественной практики, перемещении ее в сферу или природы, или абстрактной символической матрицы. Одним из важнейших пунктов ее пересмотра является убеждение, что Антигона использует язык, выработанный на почве закона и общественного блага, чтобы выступить в защиту права на желание, объектом которого является конкретный, отдельно взятый человек. Желания, которое ломает отцовский запрет.
Риторической броней Антигоны становится, по мнению Батлер, катахреза: фигура злоупотребления и деформации смысла использованных слов, фигура женского насилия в отцовской домене языка и восполнения отсутствующих звеньев в цепи означающих. Задача Антигоны - это, таким образом, называние чего-то, что до сих пор не было названо в публичном пространстве. Еще можно добавить, что катахреза - это риторическая фигура с плохой репутацией, поскольку она означает "использование не по назначению" или "злоупотребление". И что может быть в этом контексте также интересно, полем насилия над смыслом становятся в катахрезе чаще всего названия частей человеческого тела. Как объясняет Батлер, "отсутствие институциональной санкции толкает язык к постоянной катахрезе"[930]. А тем самым - добавим - делает чрезмерно видимым тело, подвергнутое насилию. Стоило бы, может, таким образом, интерпретировать театр Варликовского и те стратегии, при помощи которых он атакует социальное пространство, в перспективе катахрезы. Например, "Очищенные" в его постановке были попыткой катахретического заполнения лакун общественного дискурса, называния вещей, которые до того времени не имели своего имени. К тому же конструированный тут сценический язык опирался на образы расчлененного человеческого тела.
Батлер, заново формулируя в современной действительности желание Антигоны, желала бы, однако, избежать сентиментального отношения к политическим интересам; она не хотела бы, чтобы их эффективность основывалась на сочувствии и призывам к эмпатическим рефлексам общества. Антигона в ее понимании доводит свой статус исключенной до отталкивающего, "нечеловеческого" образа. Она требует не столько включения своего желания в то, что считается человеческим, сколько переосмысления вопроса: что вообще является "человеческим"? Не следует, однако, забывать, что образом "нечеловеческой" Антигоны Батлер обязана Лакану - тут ее долг по отношению к нему, вероятно, самый значительный. В свою очередь наибольшее сопротивление у нее вызывает "неотвратимость" судьбы Антигоны, а следовательно - и идея трагедии. Варликовский, как представляется, находится между этими двумя полюсами: его, правда, привлекает радикальный политический жест придания историчности любым общественным нормам, но он не способен полностью освободить его от чар трагедии, располагающейся за непреодолимой границей "общественного" и "исторического".
Антигона уже мертва и желает смерти - Лакан подчеркивает это многократно, именно в этом он видит источник ослепляющей красоты этой фигуры. Антигона мертва еще до смерти - этот мотив звучит в самом ее имени. Ведь его можно интерпретировать именно так: противящаяся всему тому, что служит передаче жизни, что связано с семенем, лоном, чередой поколений.
Границей опыта становится в лакановском прочтении трагедии Софокла "вторая смерть", иначе говоря - способность подвергать своего неуничтожимого двойника бесконечным пыткам. Лакан называет это состояние садистским фантазмом. Непреходящая мука (к этому образу Лакан возвращается многократно) не ведет к жертве, которая привнесла бы смысл и порядок в реальность страдания и позволила бы положить ему конец. Рождается только красота, которая, подобно садистскому фантазму, делает объект желания неуничтожимым и недоступным, освобождает природу от ее законов цикличности жизни. Образом второй смерти является живая Антигона, похороненная в могиле. Форма безустанного страдания и факт существования неуничтожимого объекта, как ее основание, являются, согласно Лакану, "означающими границы", то есть место, где природа утрачивает власть над законами жизни, а мы сами становимся способны увидеть себя исключенными из цепи означающих, полностью устраненными из символической системы.
Следует еще раз вернуться к "Очищенным", к ведущейся здесь игре между бесконечной мукой тел и труднопереносимой красотой (может, именно так надо было бы прочесть призыв к искусству, перед которым "ничто не устоит", который мы помним из "Освобождения" Выспянского). А в контексте Антигоны - интерпретировать фигуру Грейс, которая не смиряется со смертью брата, готова в полный голос высказать свое желание и пережить на собственном теле его трансгрессивную силу. Грейс реализует самый радикальный из всех возможных процессов скорби: уничтожает саму себя, чтобы заново обрести утраченный объект желания. Прибавим, что в спектакле Варликовского Грейс появляется в сценическом пространстве, которое оперирует отчетливой аллюзией на газовые камеры.
Попробуем также с этой перспективы интерпретировать фигуру Леи в "Дибуке" (в первоначальном замысле режиссера ее должна была играть Малгожата Хаевская-Кшиштофик - создательница роли Грейс в "Очищенных"; в результате ее сыграла Магдалена Челецкая). Мы видим Антигону накануне свадьбы с Гемоном: она, однако, соединяется с умершим братом, а не с мужчиной, с которым была обручена. Когда ее ведут к склепу, где она должна быть замурована, она оплакивает своих неродившихся детей. Этот мотив нерожденных детей вводит также и Лея. Она тоже решает обручиться с умершим и также, как и Антигона и Грейс, становится мужчиной, отождествляясь с объектом своей потери. Батлер особенно подчеркивает, что Антигона не только добивается права похоронить брата, но прежде всего повторяет его бунт против власти Креонта, как бы становясь своим собственным братом.
Мотив семейных отношений, в которых цикл рождения и смерти оказывается парализован, развивает вторая часть спектакля, основанная на рассказе Ханны Кралль. Адам С. и его жена заботятся на самом деле о дибуке - ребенке, который уже давным-давно мертв. В свою очередь рождение их собственного ребенка иллюстрируется кинопроекцией, представляющей роды со всей их физиологической конкретикой. Варликовский, хотя и говорит о Катастрофе, избегает безжалостно-конкретных картин смерти. На их место он как бы подставляет травматическую картину рождения человека, лишая ее утверждающего посыла, который говорил бы о непрекращающемся цикле рождения и смерти. Стоит внимательно приглядеться к игре, какую Варликовский ведет с символическими образами этого цикла. Например, сцена предсвадебных приготовлений заключается у него в картине нескольких женщин, размещенных на сцене от самой молодой до самой пожилой: то, как они освещены (каждая из них замкнута в геометрическом кадре), заставляет, однако, думать скорее о смерти, нежели о продолжении жизни.
Подобно Антигоне, Лея тоже высказывает "потребность поиска новых путей". Силу ей придает верность желанию, отвергаемому обществом. Лея так же, как Антигона и Грейс, находится в позиции "второй смерти": она уже мертва и желает смерти - в доказательство я приведу хотя бы ту картину, в которой Лея находится за прозрачным экраном, а ее лицо оказывается деформировано, как в стадии разложения после смерти. Лея не только уничтожает символическое пространство сообщества, но также призывает к его перестройке, расширению, открытию. Это не противоречит концепции Лакана, который идею "второй смерти" ассоциировал с образом нулевой точки, местом, где стираются существовавшие до сих пор значения. Но следующий шаг - то есть представление об обществе, которому удается деформировать универсальные законы, проходит уже под патронатом Батлер.
Два образа в трагедии Софокла особенно завораживают Лакана. Первый из них - это незахороненные останки Полиника - смердящие, разлагающиеся на солнце, растасканные собаками. Второй - Антигона, заживо замурованная в могильном склепе. В обоих случаях мы имеем дело с насилием над символикой смерти. К останкам Полиника относятся как к телу животного - и отнюдь не жертвенного. Его смерть должна быть лишена какого бы то ни было значения, перенесена на территорию голой и безжалостной природы. Антигона, захороненная заживо, лишает нас перспективы рождения новой жизни. Антигона оказывается на границе или же, скорее, становится границей символической системы. Наказ безоговорочной приверженности травме делает из нее самой ужасающий травматический объект ("живого трупа"). И таким образом, как добавляет Джудит Батлер, театр в этом смысле - место, в котором мы видим захороненных заживо; в котором с нескрываемой завороженностью мы приглядываемся к тому, как неживое оживает. "В театре мы видим тех, кто захоронен заживо в могиле, мы видим, как мертвые двигаются, мы видим, как неодушевленное одушевляется"[931].
Позволю себе сделать отчетливый вывод: Кшиштоф Варликовский произвел наиболее радикальный пересмотр мифа Антигоны в польской культуре - пересмотр, несомненно, кощунственный по отношению к каноническим и патриотическим версиям этого мифа. Он вызывает дух Антигоны, которая стремится к самодеструкции и смерти, чтобы столкнуть нас с памятью о Катастрофе. Тем самым он выводит нас с территории вымученных жестов, сентиментальных рефлексов, моральных деклараций. Он открывает ту точку, в которой опыт Катастрофы и сегодня ставит под вопрос существующую систему моральных правил - однако, по-другому, чем это было в поколении жертв, палачей и свидетелей. Память о Катастрофе, хотим мы этого или нет, вторглась на территорию коллективных и индивидуальных фантазмов (свидетельствуют об этом хотя бы упомянутые выше произведения Лилианы Кавани, Уильяма Стайрона, Сильвии Плат). А в театре Варликовского она, конечно, высвобождает перверсийный потенциал человеческого воображения и взывает к таким формам скорби, о которых мы еще не имеем понятия.
Но граница, отделяющая "человеческое" от "нечеловеческого", - та граница, что соответствует позиции Антигоны в трагедии Софокла, является не только радикально дислоцированным местом памяти. Она становится так же нулевой точкой, где желание Антигоны позволяет говорить о вещах, о которых до той поры не говорилось.
Гамлет-психоз
После премьеры "Вымарывания" в театре "Драматычны" в Варшаве Петр Грущинский спрашивал Кристиана Люпу: "Ты делал свой спектакль в то самое время, когда в Польше шла дискуссия по поводу вины за события в Едвабне. Насколько существенно было для твоей работы то, что наконец началась эта открытая дискуссия о польской вине?"[932] Ответ Люпы ставил под вопрос столь прямую зависимость и даже указывал на полный разрыв между территорией, на которой происходит углубленная театральная работа, и сферой публичных дискурсов: "По правде сказать, о Едвабне мы стали говорить, только когда спектакль уже был готов. И только тогда до нас в полной мере дошло, до какой степени "Вымарывание" актуально в Польше"[933]. Грущинский в рецензии на "Вымарывание" (написанной еще до интервью) подчеркивал эту неочевидную, но очень глубокую связь театра Люпы с жизнью социума: "Не нужно, однако, думать, что в новом спектакле Кристиана Люпы верх взяла стихия публицистики, какое-то поверхностное желание свести счеты, хотя, конечно, невозможно избежать первой назойливой ассоциации, которую навязывает всеобщая (наконец-то!) дискуссия о Едвабне. Поляки пытаются разобраться со "скелетом в шкафу" на почве публицистики и полемик. Кристиан Люпа, всегда чуткий к пульсу времени и лишь по глупости подозреваемый в эскапизме, никогда не интересовался тем, что на поверхности - поверхности событий и экзистенции. Его интересуют не события, а непрекращающиеся процессы в глубинах и безднах человеческой психики"[934].
Грущинский, когда пишет о "Вымарывании", отсылает к модели театра, которую польская культура вырабатывала в 1945-1989 годах. Из-за цензурных ограничений, непубличного характера политической жизни, отсутствия открытых дискуссий, польский театр не только и не столько конструировал эзопов язык для диалога с публикой (что сегодня ошибочно абсолютизируется в качестве основной парадигмы того времени), сколько открывался стихии повторения, либидинальных сдвигов на территории коллективной жизни. Во всяком случае так происходило с такими художниками, как Кантор, Гротовский, Свинарский, Шайна, Яроцкий, Вайда, Гжегожевский. Театр Люпы, без сомнения, вырастал из такой модели действия на территории искусства. Что, однако, означало продолжать пользоваться подобной стратегией в ситуации, когда в публичном пространстве происходили горячие дебаты, раскрывающие все новые и новые подземные слои жизни социума, исторической памяти, действия защитных механизмов? Дискуссия вокруг произошедшего в Едвабне отнюдь не была "поверхностным сведением счетов". По-моему, не было причины противопоставлять ей "глубины и бездны", открываемые Люпой. Максимум можно было говорить о том, что театр оказался не способен отреагировать на такую разновидность интенсивного дискурса или же о том, что он им совсем не заинтересовался. Модель театральности, на которую ссылался Грущинский, принадлежала к тому моменту уже истории, и новые обстоятельства коллективной жизни, текущей под неустанным прессингом медиа, ее уже никак не обусловливали. Люпа имел право не интересоваться дискуссией по поводу Едвабне, но на самом деле - существовала ли абсолютная необходимость непосредственно связывать с ней его спектакль? Попробуем же эту связь между "Вымарыванием" Люпы и медиальными событиями вокруг Едвабне - связь, казалось бы, уже навсегда вписанную в историю новейшего польского театра, - рассмотреть как случай фальшивой ассоциации, имеющей исключительно либидинальную и защитную обусловленность.
Спустя годы Малгожата Дзевульская попыталась более точно определить, на каком уровне спектакль Люпы смыкался с тогдашней коллективной жизнью, особенно - с происходящим вокруг событий в Едвабне. По ее мнению, суть скрывалась в том, как трактовался "семейный миф": "В интерпретации Люпы важным оказался распад семейной жизни, как Франц раз за разом пытается из нее вырваться. В результате в подсознании зрителя то, что стало кошмарным наваждением для обитателей Вольфсегга, отсылало к ситуации у нас"[935]. Далее Дзевульская рассуждает столь же осторожно: "Внутри же пульсировала некая тоска по мифу, который мы потеряли, растратили, растоптали"[936]. Характер этого мифа впрямую не артикулирован, так что, как я понимаю, ключевым тут является само ощущение его утраты. Роман Бернхарда, однако, не отсылает нас ни к каким утраченным мифам, действительность у него профанирована у самых своих основ, у фундамента, она не открывается никакой "утрате" - все это, таким образом, означает, что Люпа должен был бы глубоко перестроить его структуру и культурный горизонт. Был бы утраченный миф, о котором пишет Дзевульская, в силе противостоять акциям безжалостного разоблачения, которые устраивает Франц-Иосиф, главный герой романа и спектакля? Предусматривал ли Люпа для зрителей позицию полной беззащитности как для сообщества, уже лишенного того спасительного мифа? Или же диагностированная Дзевульской "тоска по мифу" создавала все-таки защитную броню против ненависти Франца-Иосифа? Или, может, спикером этого утраченного мифа виделся как раз главный герой?
Дзевульская эту линию своих рассуждений завершает следующим выводом: "Поэтому речь не шла о том, чтобы непосредственно прокомментировать дискуссию о событиях в Едвабне, речь шла о том, чтобы - при помощи этой дискуссии - созвать живых и мертвых для того, чтобы рассмотреть, кто виноват, чтобы проверить, работает ли миф"[937]. Я согласен, что ключевым вопросом в этом спектакле был семейный миф, но не могу, однако, принять представленный выше вывод. Дзевульская формулирует его в связи с финалом, наверняка находясь под впечатлением пафоса, которого от Люпы никто бы не ожидал. Решение о том, чтобы передать Вольфсегг еврейской общине Вены, принимает герой, с которым в спектакле, собственно говоря, у нас нет шансов познакомиться. В романе нас не так уж удивляет этот факт расплаты за грехи, но Люпа ограничивает до минимума все, что касается исторических обстоятельств поступка Франца-Иосифа. Как представляется, прежде всего ему важен эффект непредсказуемости человеческих поступков, как основной принцип той антропологии, которую он реализует при помощи театра; ему важно, чтобы зрителя удивило патетическое восклицание в финале героя, до этого паясничающего. Как раз принимая во внимание характер семейного мифа, созданного Люпой в "Вымарывании", какая бы то ни было работа оплакивания не была в рамках этого спектакля возможна. В любом случае не было возможно оплакивание, связанное с жертвами нацизма (если обратиться к реалиям романа Бернхарда), или же с жертвами преступления в Едвабне (если обратиться к горизонту тогдашних переживаний польского зрителя). Можно подумать, что, когда она писала о Люпе, Дзевульская имела в виду Конрада Свинарского, разглядев в "Вымарывании" определенное, впрочем, вполне обоснованное, сходство между Люпой и режиссером, который когда-то был его учителем. К этому мотиву я еще вернусь.
Историческое событие, имеющее отношение к совершенному в семье в годы войны преступлению, в спектакле Люпы служит лишь тому, чтобы накручивать Франца в его разоблачительных атаках - оно скорее элемент его психоза, чем действительности. Поврежденная семейная структура вбирает в себя любую историчность, использует ее как экспроприированный образ, дает возможность герою и дальше пребывать в своих психотических иллюзиях. Единственное реальное оплакивание касается в этом спектакле образа Матери. Зло, совершенное в истории, является исключительно частью зла, связанного с ее фантазматической фигурой. Трудно отделаться от мысли, что мы находимся в пространстве регресса, инфантильного сведения счетов с враждебным миром - зло локализируется исключительно на территории семейных отношений, приобретая образ "плохого" объекта, иначе говоря, в этом случае - Матери. Франц-Иосиф ищет, скорее, внутренние дороги, ведущие к прощению матери, чем принимает ответственность за то зло из прошлого, которое не им было учинено. Зло, совершенное в истории, ведет Франца-Иосифа ко злу, совершенному Матерью, поскольку следующий ее путем, он получает возможность хоть что-нибудь уловить из действительности. Другая разновидность зла - та, что берет начало за пределами семейной формации, в спектакле Люпы едва ли больше, чем хорошо продуманный сценический эффект, часть психотической иллюзии (как появление нацистских офицеров в финале первой части спектакля во время венчания сестры Франца - за секунду до того, как сценическая картина полностью погрузится в темноту).
Вхождение в Киндервиллу, символ семейного позора и преступного прошлого (тут родители Франца укрывали после войны нацистских преступников), поставлено как драматургическая кульминация с использованием световых и акустических эффектов. Эту сцену Роман Павловский провозгласил на страницах "Газеты Выборчей" великим символом того вызова, который поляки бросают демонам прошлого, выпуская их из темных закоулков коллективного подсознания[938]. Он не вспомнил тут о Едвабне, хотя прекрасно знал, что именно этот контекст, как единственно возможный, придет в голову читателям его рецензии. Хотелось бы, однако, ответить, что травма не инсценирует столь точно свои запоздалые репрезентации, а также, что в спектакле Люпы она носит прежде всего характер заимствования, цитаты, служащих аргументом против мещанства. Стоит сравнить, каким образом Бернхард представил сцену открывания окон в Киндервилле, и как ее поставил Люпа. "В любом случае здесь нужно проветрить, сказал я сестрам, я имел в виду, чтобы они вместе со мной открыли все окна виллы детства, в вилле детства ужасная духота [...]"[939]. У Бернхарда все это исполняется методически, в тишине и покое - стоит теплый, прекрасный день. Попытка обрести связь с жизнью сохраняет определенную прозаичность. То, что он передает Вольфсегг еврейской общине, является частью тех практических действий и расчетов главного героя, которые беспрерывно сопровождают его полные ненависти монологи против семьи и родины. У Люпы же в этом месте производится истерический, театрализованный жест - снабженный режиссерским восклицательным знаком. Происходит так потому, что историческое событие в его спектакле - это, по сути, абстракция, а его травматичность остается инсценированной мнимостью.
Отрицаемая историчность у Люпы находит символическое выражение в фигуре мертвых родителей - все "Вымарывание" построено вокруг нее. Образ королевской пары родителей, нагих и мертвых, появлялся во многих спектаклях Люпы, чаще всего интерпретируемый как алхимический символ преображения, предвещающий возрождение, расширение сознания за счет неосознанного. Можно, однако, поместить этот образ также в поле симптомов психотической структуры: как образ смерти, находящейся у самого начала, смерти, отрицающей какую бы то ни было упорядоченную символическую систему. По отношению к образу мертвых и плохих родителей и не было никого, кто мог бы такую упорядоченность создать. Каждый символ, таким образом, является исключительной собственностью "я", он не служит для установления социальных связей, поскольку те представляют собой территорию мнимостей и фальшивых ценностей. В психотическом переживании не существует никакой потери, так как любую существующую символическую систему можно возродить, спародировать или профанировать в системе воображения - в зависимости от потребности психотического, мстительного, зловредного субъекта, который, однако, всегда рассматривает себя самого в качестве жертвы, преследуемой враждебной действительностью.
Символическая фигура мертвых родителей могла бы быть следом, оставшимся после садистского нападения на "плохие" объекты, закреплением психотической позиции, которой не знакома обида по поводу утраты "хороших" объектов, и в связи с этим не знакома так же целительная сила символов[940] - ей знакомо только садистское удовольствие от процесса распознания одной-единственной субстанции зла, которая соединяет психотипа со всем остальным миром. Результатом этого садистского удовольствия является как раз умертвление символичности, и даже самой скорби, которая отбрасывается без какой бы то ни было щепетильности. Вся вторая часть спектакля - это едкая пародия на ритуалы скорби, в самом романе еще более ядовитая благодаря тому, что на воображаемом втором плане постоянно маячит картина массовой смерти, полностью этих ритуалов лишенной (немецкое название романа Бернхарда - Auslöschung - прочитывается как неслучайным образом перекликающееся со словом Аушвиц[941]). В спектакле этот горизонт приоткрывается скорее неохотно.
И все же Люпе удалось вписать свой спектакль в круг живых в то время общественных эмоций. В чем же следует искать источник его аффективной результативности? Споры о событиях в Едвабне безжалостно обнажали множество механизмов коллективного вытеснения, ставили под вопрос многие мифы, не позволяли безоговорочно идентифицироваться с позицией жертвы. Спектакль Люпы, однако, не мог тут ничего ни прибавить, ни убавить. А тогда встает вопрос, не поддерживал ли он скрытым образом какие-то коллективные защитные механизмы, не входил ли в секретные альянсы с либидинальными процессами коллективного нарциссизма? И не на том ли была основана его аффективная сила (а не на волне обвинений в сокрытии давних преступлений)? Не в этой ли сфере пульсировал "скрытый миф"?
Чтобы пойти этим следом, следует сначала выявить мотивы и структуры из "Гамлета", которые Люпа вписал в роман Бернхарда. Его стратегию инсценировщика можно было бы описать при помощи двух основополагающих детерминант, какие Фрэнсис Фергуссон предлагает применить при чтении драмы как "аналогии действия". Во-первых: "Главное действие Гамлета можно определить как попытку обнаружить и устранить скрытый "нарыв", который отравляет жизнь Дании"[942]. Во-вторых, конструкция драмы основана на определенном ритме: "ритуал" сменяет "импровизация". К ритуалам относятся всевозможные государственные, военные и религиозные торжества, которые дают возможность понять, какие "традиционные общественные ценности составляют общий фон этой пьесы"[943]. К импровизациям относятся сцены, в которых Гамлет появляется один или же с несколькими собеседниками - в этих сценах "традиционные общественные ценности" подвергаются критическому и экзистенциальному пересмотру. Именно так происходит и в спектакле Люпы: сцены семейных встреч, трактуемые как общественные ритуалы (совместные обеды, свадьба, похороны), перемежаются с едкостями главного героя, которым без сомнения движет желание найти "скрытый нарыв".
Но в этом "Гамлете" мы возвращаемся к прошлому не через фигуру отца, который формулирует определенный наказ (обнаружения преступления и мести), а через фигуру матери. Именно поэтому стоит вернуться к Свинарскому и его незаконченному "Гамлету" - постановке, на которой Люпа работал в качестве ассистента режиссера. Для Свинарского фигура Гертруды имела ключевое значение в том, как Гамлет сводил счеты с действительностью, которую воспринимал как изолганную, коррумпированную и скрывающую преступления прошлого. Позор матери, к которой Гамлет испытывал большую любовь (не лишенную эдипова комплекса), ее оскверненная прелюбодейством душа, ее тело, вызывающее подозрения в избытке наслаждения, переживаемого с убийцей отца - составляли предельную эпифанию этой дурной действительности. Гамлет Свинарского с предельной убежденностью боролся за мать, за то, чтобы вызвать в ней чувство вины, чтобы она порвала все связи с преступлениями прошлого. Анна Полёны, которая должна была играть Гертруду в этом спектакле, приоткрыла - охраняя при этом приватность режиссера - личную и автобиографическую связь этого мотива с военным детством Свинарского[944]. С точки зрения Ежи Радзивиловича, который должен был играть в этом спектакле Гамлета, сцена разговора с матерью выглядела немного иначе: именно Гамлет должен был мобилизовать в себе все зло, чтобы атаковать мать, ослабить ее, подчинить собственной воле, а также собственным желаниям[945].
Люпа, извлекая в "Вымарывании" аналогию с "Гамлетом", также идет вслед за мотивом матери, как бы все еще помня ту давнюю интерпретацию Свинарского. В конце концов, однако, он перевертывает все те смыслы, которые вычитывал в "Гамлете" Свинарский. Франц-Иосиф прежде всего желает убедиться, что плохая мать его любила. Историческое зло, в которое она была впутана (так же как и Гертруда у Свинарского), только повышает ценность единения между сыном и матерью. Прощение не означает этического сведения счетов со злом, а скорее означает, что оно оказывается включено в фундаментальный принцип человеческого существования. Именно в фигуре матери находится пункт, где Люпа и Свинарский больше всего сходятся и больше всего разнятся. Несомненно, близка была Люпе тема "краха определенных догматов, существующих в человеке": "Свинарский бесконечно обращал внимание на тот факт, что Гамлет так далеко зашел в своем сомнении и отрицании всего того, что прежде представало как реальное, что в конце концов впал в определенного рода неврастению сомнения"[946]. Очень Люпе нравилась также идея поставить под вопрос авторитет Духа, авторитет отца. Как раз в таком подходе Люпа справедливо видит причину "недоверия [Гамлета] к доступной на данный момент действительности"[947]. Так понимаемый, Гамлет находится на грани психотической эпифании, позволяющей увидеть мир как "паясничество", поставить действительность под вопрос и даже произвести ее подмену. Гамлет Свинарского не перестает быть невротиком; в действительности держит его чувство вины. Люпу раздражали некоторые навязчивые мысли Свинарского, одна из них была связана как раз с чрезмерным акцентированием переживания вины. Люпа обращал внимание прежде всего на религиозные традиции, которые, по его мнению, слишком довлели над тем, как в театре Свинарского понимался человек. Однако он полностью опускал исторический мотив и мотив моральной ответственности за историю, что для самого Свинарского было крайне важно.
Интерпретируя различие между Люпой и Свинарским как различие между психозом и неврозом я, разумеется, прибегаю к этим категориям не в диагностических целях. Вслед за Фрейдом, я отношусь к ним как к двум модальностям, в которых может создаваться репрезентация[948]. Как в искусстве, так и в театре. Невроз прибегает к вытеснению, старается убрать из поля зрения те фрагменты действительности, которые стали причиной внутреннего конфликта. Он, однако, ищет образы, которые могли бы заменить то, что оказалось вытеснено: высвобожденный аффект, чтобы проявить себя, прибегает именно к ним. Невроз стремится взять под контроль желания либидо, скрывая перед ним определенные фрагменты действительности. Психоз же не ограничивает либидо, он просто производит подмену действительности. Защитные механизмы не ограничивают, как в случае невроза, желаний либидо, а как раз наоборот - полностью ему подчиняются.
Лиотар в анализе "Гамлета" также опирается на идею "аналогии действия", но интерпретирует ее гораздо радикальнее[949]. Он представляет шекспировского героя на двух сценах: репрезентации и повторения. Там, где Гамлет понимает свои намерения, там он не может довести дело до конца и тем самым механизм репрезентации "зависает". Гамлет не в состоянии свершить дело мести - не может убить Клавдия, поскольку тот за него реализовал эдиповский сценарий: убил его отца и женился на матери. Сценарий желания не может быть ни исполнен, ни обнаружен в акте непосредственной репрезентации (как это происходит в "Царе Эдипе" Софокла). Гамлет реализует сценарий желания на иной сцене - как повторение, как действие, поддержанное механизмом вытеснения, разыгрывающееся абсолютно вне его сознания: убивая Полония и позволяя себе насилие на сексуальной почве по отношению к Офелии. На сцене Лаэрта он совершает те преступления, которые Клавдий совершил на его сцене. Лиотар обращает внимание, что Гамлет замечает свое сходство с Лаэртом, но не ощущает никакой аффективной идентификации с ним. Аффект пребывает и работает на той сцене, на которой не может свершиться акт репрезентации. В свою очередь там, куда аффекту нет доступа, репрезентация осуществляется как акт повторения, неподдающийся распознаванию. Только мы, зрители, можем увидеть то, чего не видит Гамлет, и диагностировать невроз в актах неудавшейся репрезентации, а также в актах ее реализации на сцене повторения.
"Вымарывание" интерпретировалось Люпой именно в русле диагностирования невроза и поэтому считалось, что герой спектакля помогает нам обнаружить то, что нами самими было вытеснено, - и тем самым борьба, которую Франц-Иосиф ведет со своей семьей, ассоциировалась с тем, что можно было тогда наблюдать в публичном пространстве - с теми попытками сломать коллективные защитные механизмы, которые проявились в реакциях на обнаружение преступлений в Едвабне. На мой взгляд, однако, тут действовал совершенно другой механизм, основанный на психотическом отсутствии права отца и отсутствии связанного с ним символического порядка. Действовало тут не вытеснение, характерное для невроза, а исключение, принадлежащее феномену психоза, который открывает перед защитными механизмами все бесстыдство действия. Тем самым Люпа размонтировал обе сцены Гамлета, проанализированные Лиотаром. Можно, однако, вслед за Лиотаром, задать вопрос, есть ли что-то, чего Франц-Иосиф не улавливает, и какое повторное действие в связи с этим он совершает. То, чего он не замечает в своих действиях, наверняка не связано с традиционным эдиповским сценарием. Здесь не рассматривается проблема запрета или ответственности и чувства вины.
Яростные атаки Франца-Иосифа на зло, которое затаилось в его семье, прокладывают ему дорогу к самой сильной фигуре, чье воображение это зло порождает, то есть к Матери. Ее роман с кардиналом Спадолини (отражение отношений Гертруды и Клавдия) становится для него доказательством, что обсценное зло присутствует во всех общественных институтах. Но в то же время - примиряет его с этим злом, осваивает его, вовлекает все в ту же драму семейного самообмана. Знаменательно, что Люпа вычеркивает самые острые монологи героя, обращенные против католической церкви. Франц-Иосиф идет следом Матери не в силу эдипова желания ею обладать, а в силу желания выйти из-под власти отцовских законов. В этом смысле Мать, компрометируя кардинала Спадолини, одну из отцовских фигур, и авторитет общественного института, который за ним стоит, становится для Франца-Иосифа союзником. Ее "грех" вызывает в герое не страдание, а некое тихое удовлетворение. Соучастие во зле, увиденное в такой перспективе, в конце концов, всегда принадлежит к регистру "натуры", и зло, относящееся к регистру истории, не составляет тут исключения. Если в спектакле Люпы и существует сцена повторения, иначе говоря, неосознанного действия, то мне именно так видится та драма, которая на ней разыгрывается. Защитный механизм не становится препятствием для обнаружения правды, как раз наоборот - он является непристойным секретом этого спектакля. Может, это как раз та "бездна" спектакля Люпы, о которой писал Грущинский?
Никто до сих пор так, как это сделал Люпа в "Вымарывании", не раскрыл, как действует во время создания культурных репрезентаций либидинальная машинерия защитного механизма. Она функционировала в его спектакле настолько эффективно, что никто ее не увидел (не хотел увидеть?). В этом смысле недоразумение, которое связало "Вымарывание" с дискуссиями о событиях в Едвабне, стоит признать одним из самых важных событий в истории послевоенного театра. Эта связь, конечно, существовала, но не как магическая, темная, неосознанная связь между искусством и действительностью, а как ситуация взаимного исключения. Едвабне - и как историческое событие, и как криптоним ведущейся тогда дискуссии - находится как раз на той территории, которую театр Люпы абсолютно исключает. Я пишу это без иронии, восхищаясь художником, который полностью предоставил самого себя опыту пассивности в сфере либидинальных перемещений и бескомпромиссно обнаружил, как никто иной до него, то место, находясь в котором нельзя стать свидетелем Катастрофы[950].
Зритель лукавит, зритель беспомощен
Теодор Адорно, когда писал о проблемах, связанных с проработкой нацистского прошлого Германии, дважды сослался на театр, т. е. на конкретные спектакли, чьи названия были указаны: "Мертвые без погребения" Сартра[951] и "Дневник Анны Франк"[952]. Интересуют его не сами спектакли, а реакции зрителей - диаметрально противоположные в их аффективном выражении, но схожие в качестве симптомов психической защиты от прошлого. В обоих случаях ему было важно обнаружить защитные механизмы, которые может привести в действие то или иное общество, чтобы избежать конфронтации со слишком страшной историей. Адорно вспоминает о впечатлении, какое произвела на него рецензия пьесы Сартра, прочитанная в одной из местных немецких газет во время рейса по Бодензее. Очевидно, показанные в спектакле ужасы стали причиной плохого самочувствия рецензента. Изрекая много возвышенных сентенций, вставая на защиту "высших ценностей", критик никак не собирался вникать в то зло, которое было представлено Сартром. Так что вину он возложил на автора, а не на тех, кто действовал в реальности, в истории. Путая действительность с ее репрезентацией, скорее всего, он считал, что обязанностью театра является защита зрителей от картин их недавнего прошлого. Но он не мог открыто сформулировать свое кредо, поскольку тогда защитный механизм не был бы эффективен - он должен был, таким образом, сослаться на всеобщие интересы культуры, которые театр столь рьяно и столь самозванно любит представлять. Адорно прибег к этому театральному примеру в том числе и для того, чтобы доказать, что идеи "культуры" не следует инстинктивно противопоставлять явлениям "варварства", а как раз наоборот: следует выискивать, в чем состоял ее - значительный - вклад как в сам факт содеянного в массовом масштабе зла, так и потом в попытки его замаскировать.
Другой театральный пример, к которому прибег Адорно, касается бродвейской версии "Дневника Анны Франк", которую в середине 1950‐х годов играли почти во всех больших городах Западной Германии. Адорно приводит пересказанную ему кем-то реакцию одной женщины, которая, растроганная спектаклем, сказала нечто такое: "По крайней мере этой одной девушке надо было позволить жить". В этом высказывании пусть по-настоящему растроганного зрителя Адорно услышал демонов недавнего прошлого. Выработанный на почве американской популярной культуры принцип, что любое массовое зло следует представлять при помощи "индивидуальных случаев", как выяснилось, вступил в эффективное взаимодействие с защитными механизмами немецкого общества. Правило, которое предписывало представлять "индивидуальные случаи", стало, таким образом, способом забыть о "целом", а языковой автоматизм, который завладел сильными эмоциями зрителя, все еще легитимизировал право немцев, которое они сами себе когда-то предоставили, - решать, кто заслуживает жизни, а кто нет. Языковое клише, таким образом, не только обнаруживало то, что осталось не проработанным, но также обретало алиби в механизмах популярной культуры. "Новый" - поскольку, по всей видимости, переживаемый в первый раз - аутентичный аффект сочувствия по отношению к еврейской семье, пробужденный театральным зрелищем, увяз в "старых" идеологических рамках. Дотошность, с которой Адорно привык проникать вглубь эпизодов повседневности, выявляет эмоциональную моральную чудовищность этого инцидента. Театр как раз становится местом таких, говоря словами Адорно, "шокирующих переживаний", чья суть заключается в неадекватности аффекта и языка, аффекта и его предмета, практики эстетических переживаний и практики переживаний социальных.
Примеры, взятые из театра, позволяют отчетливо проиллюстрировать вновь и вновь задаваемый Адорно вопрос о возможности проработки прошлого, которую нельзя отождествлять с попытками быстро его вычеркнуть. Представляется, что театр - это как раз такая институция, которая постоянно путает вытеснение с проработкой, поскольку слишком уж охотно - можно сказать, "по определению" - объявляет триумф культуры над варварством и инстинктивно становится поборником скрепления сообщества. Адорно же невероятно критически относится к расцветшему после войны идеологическому фетишизму по отношению к "общественным скрепам", в которых виделось тогда лекарство от "патологии" фашизма. Риторика "общественных скреп" становится ширмой, за которой получают заботливый уход уже известные из прошлого коллективные идеологии и совсем свежие ресентименты. Образ подвергаемого мукам человека, по мнению Адорно, заключает в себе последнюю правду о характере "общественных скреп" в современном обществе: демаскирует насилие, на котором они основаны, и в то же время явственным образом инсценирует опыт вытесняемого прошлого.
Театр чаще всего является местом, где показываются истории "уже рассказанные", так что он ставит зрителя в ситуацию превосходства (в ситуацию кого-то, кто знает, о чем тут говорится) и тем самым делает его собственником или же хранителем культурных благ. Поэтому категория общечеловеческих ценностей, которой в театральном жаргоне злоупотребляют как ни в каком другом (такого нет ни по отношению к кино, ни к литературе, ни к музыке), позволяет любой современный исторический опыт, включенный в одну из мифических фабул (будь то "Антигона", "Гамлет", "Дзяды"), считать ассимилированным (пусть и диалектически) в символической системе данной культуры. Позволяет, таким образом, создавать иллюзию "общественных скреп" под видом все еще актуальных или же заново тестируемых символических кодов, присущих данному сообществу. В свою очередь, выводы Адорно по поводу возможности проработки истории скорее пессимистичны (хоть, по-своему, героически пессимистичны). Защитные механизмы так глубоко укоренены в жизни человеческого коллектива, а социальная действительность так нерушима в самих своих основах (несмотря на то что Германия войну проиграла), что любые доступные инструменты педагогического убеждения стоит признать априори недостаточными. Кроме того, процесс проработки должен - по своей природе - происходить в психологической сфере, а не в политической и социальной. Субъективный эффект проработки может не иметь, таким образом, никакого реального воздействия на объективную социальную действительность. "Субъективное просвещение" - даже то, что будет предпринято с усиленной энергией и новым психоаналитическим подходом, - может оказаться беспомощным по отношению к объективной силе, которая поддерживает доминирующие общественные установки, например антисемитизм. Особенно учитывая, что существует явление "необщественного мнения"[953] (non-public opinion), позволяющее "просвещенному" обществу практиковать под маской публично распространяемых убеждений старые привычки и предрассудки. Это не значит, что надо прекратить прилагать усилия, направленные на общественное образование, но также и не значит, что следует питать иллюзии в этом вопросе. Перемещение общественных вопросов в сферу психологии часто приводит, например, к тому, что вина воспринимается как явление, требующее терапии, - то есть нечто, считающееся балластом, от которого можно и нужно освободиться. Адорно видит в риторике вины нечто вроде общественной игры с использованием жетонов, не имеющих ценности. Ведь она касается людей, которые потеряли возможность собираться и передавать свой опыт ("вина" становится для них исключительно идеологическим - отпускающим им грехи - конструктом). Поэтому единственный опыт, на который они могут на самом деле сослаться, - это насилие, приходящее извне. В этом смысле пессимизм Адорно по поводу того, какие шансы имеет проработка прошлого, близок сомнениям Фрейда, касающимся возможности вылечить психотиков, у которых повреждения личностных структур носят хронический характер. По этой причине после войны разыгралась столь яростная (психологически объяснимая, но политически абсурдная и с моральной точки зрения - возмутительная) борьба за позицию жертвы, в которую вступили и те, кто совершал преступления, и те, кто был их пассивным наблюдателем. Все они чувствовали себя в сети пришедшего извне гнета, все чувствовали себя детерминированными обстоятельствами, на которые не имели влияния. С другой, однако же, стороны, попытку сослаться на конкретные исторические факты, т. е. диаметрально противоположную попытку радикальной объективизации опыта прошлого Адорно рассматривает как совершенно неэффективную: ведь любой факт может быть интерпретирован и проанализирован как "исключение". Приведенный Адорно пример женщины, оплакивающей в театре судьбу Анны Франк, прекрасным образом иллюстрирует этот механизм.
Адорно формулирует вопрос, который и самого его ставит в неловкую ситуацию: как далеко можно зайти, открывая, с целью просвещения общества, грехи прошлого - так, чтобы одновременно не вызвать сопротивления, которое принесет результаты, противоположные намерениям: "[...] сознательное никогда не может приносить столько зла, сколько несет бессознательное, полусознательное и досознательное"[954]. А ведь негоциации по поводу образа прошлого, постановку его в зависимость от политической злобы дня Адорно отвергает уже во вступлении своих размышлений на тему процесса проработки. Поэтому он вводит дифференциацию между позицией "осуждения прошлого" и готовностью понять то, что, как кажется, понять невозможно. Как раз театр со свойственной ему способностью вызвать к жизни социальные действительности временного, эфемерного характера и создавать кратковременные системы кругообращения социальной энергии и аффектов, мог бы сослужить хорошую службу этой "готовности понять", вновь и вновь пускаемой в ход - может ущербной, но неутомимой и гарантированной на институциональном уровне (ведь основой театра является как раз повторение). О такой эфемерности пишет Фрейд, имея в виду сцену переноса, на которой пациент бессознательно разыгрывает с участием терапевта ситуации из прошлого и переживания, в доступе к которым сознание и память ему отказывают[955], например свои взаимоотношения с родителями. Именно перенос позволяет углубиться в источник такого сопротивления. И хотя мы знаем, что Адорно с подозрением относился к фрейдовской концепции переноса, однако он все же прибег к ней, анализируя два приведенных им театральных примера. Хотя кажется, что институция театра всегда поддерживает защитные механизмы сообщества, однако, как правило, она отказывается служить механизмом однозначного "осуждения", поскольку плохо переносит слишком дидактический дискурс, всегда исподтишка реализует неконтролируемый аффективный потенциал, дает почву для "неправильных" прочтений. И так открывает задние двери тем переживаниям, перед которыми с треском захлопнули главный вход. Театр, таким образом, по сути является моделью процесса проработки: ведь он перемещает социальную энергию в психологическую сферу. Этот факт, однако, еще не ставит театр в привилегированное положение, как раз наоборот: именно "театральность" процесса проработки является для Адорно источником его скептицизма по отношению к тому, насколько он, театр, может быть по-настоящему социально эффективен. Рассказ о женщине, которая столь запоздало "сжалилась" над Анной Франк и пожелала даровать ей жизнь, Адорно завершает горьким и малоприятным выводом: не стоит отвергать такие театральные спектакли, как этот, посвященный Анне Франк; в них может быть польза для общества, даже если сами по себе они предстают отвратительными и оскорбительными для памяти о погибших. Трудно представить себе более унизительный контракт между театром и общественной жизнью.
Хотя термин "проработки" чаще всего используется в позитивном контексте, в свете замечаний Адорно он проявляет свою амбивалентность, а также - что самое важное - вписанный в него наказ примирения с процессами, которые трудно было бы принять с этической или эстетической точки зрения. Особенно если учесть, что проработка - это термин, который пользуется преувеличенной популярностью, если принять во внимание общее отсутствие знания, что он на самом деле означает. Проработка связана прежде всего с преодолением сопротивления пациента по отношению к интерпретации прошлого, какая ведется в процессе психоаналитической терапии. Конструирование соответствующей интерпретации событий прошлого и переживаний, а также принятие ее пациентом должно привести к исчезновению симптомов, к освобождению от прошлого, возвращающегося в форме повторения, к ассимиляции ее субъектом в виде нарратива-воспоминания. Проработка, таким образом, имеет целью переход от "театрального" компульсивного повторения прошлого в качестве ситуаций, существующих в сегодняшнем дне, к "нарративному" воспоминанию, устанавливающему соответствующую дистанцию между настоящим и прошлым. Сутью проработки, следовательно, является сокрытие аспекта насилия, с ним связанного (т. е. сокрытие парадокса навязанной "добровольности"), или же приведение аргументов, которые позволяют это насилие принять как необходимый элемент терапии. Подобным образом Адорно интерпретировал отношение общества Западной Германии к навязанной ему после войны демократии: сопровождающая эти процессы общественная пассивность должна была подвергнуться идеологической маскировке. Этот аспект насилия можно отнести также и к театру, отмечая, однако, разницу между невидимым насилием принимаемых обществом культурных образцов (например, традиционных театральных фабул и общественных моделей скорби) и насилием историй, которые "в первый раз" оказываются услышаны и увидены в публичном пространстве театра. Любой такой "первый раз" является источником шока. Рецензент баденской газеты, который писал о "Мертвых без погребения" Сартра, почувствовал представленный в этой драме взгляд на недавнее прошлое как насилие и правильно диагностировал его источник в авторе пьесы, хотя и не захотел уже искать в столь недавнем историческом опыте, свидетелем которого он сам являлся, причин своего сопротивления предложенному ему взгляду. Женщина, которую тронул спектакль об Анне Франк, все еще чувствовала власть над объектом своей жалости; она готова была принять новый для себя опыт эмпатии, но только при условии сохранения иллюзии, что ее собственная субъектная позиция по-прежнему заключается в ощутимой власти над чужой жизнью. В этом смысле коллективный плач, который раздался в послевоенные годы в немецких театрах на спектаклях об Анне Франк, следует трактовать как явление по сути своей довольно непристойное. Адорно, как мы помним, вспоминал в этом контексте об ощущении отвращения.
Описанные Адорно "театральные" случаи указывают на раздвоенный и драматизированный аспект любого процесса вытеснения: судьбы воображения и судьбы аффекта на сцене сознания расходятся, их взаимоотношения исчезают из поля зрения субъекта, они разыгрывают свою драму вне сцены. Что не значит, что они полностью невидимы: достаточно направить прожектор в зрительный зал, за кулисы или в околотеатральное пространство. Только тогда можно понять, что они оказались перемещены. Агрессия критика по отношению к представленной в драме Сартра действительности является этически справедливой, но мотивирована она совсем не тем, чем должна быть мотивирована. В свою очередь сентиментальный аффект, вызванный сценической версией дневников Анны Франк, сам по себе не имеющей такой уж ценности, позволяет с успехом добраться до образов, которые все еще сопротивляются проработке. В понимании Адорно проработка предстает скорее как еще одно повторение, чем как нарративное упорядочивание прошлого, она в большей мере является поражением, чем победой, проектом, а не реализацией. Тем самым театр как психологический эквивалент общественных процессов - как пространство перемещенных и перемещаемых переживаний - никогда не достигает ни полноты катарсиса, ни полноты анагноризиса. К тому же оба эти переживания (очищения и узнавания) оказываются взаимоисключающими. Правильное узнавание исторических референций сценического образа, произведи его зритель, сделает невозможным катарсис, условия же катарсиса - это отсутствие осознания и триумф общественного вытеснения. Театр, который занимается прошлым Катастрофы, должен, таким образом, расстаться со своим идеальным трагическим образцом, смириться со своей общественной неэффективностью, принять унизительный контракт. И обычно он оказывается в абсолютном противоречии с той моделью проработки, на сторону которой в конце концов становится Адорно: автономии индивидуума и полного самосознания. Театр же позволяет оставаться в сети "общественных скреп" и акты самосознания обменивать на "переживания".
Проработка, если отождествлять ее с "театром", предстает перед нами скорее как незавершенный процесс диагностирования защитных механизмов и сопротивления по отношению к определенным образам и нарративам, чем как успешный переход от повторения к воспоминанию, от симптома к символу; скорее как паралич, чем как разрядка аффекта и освобождение от него. Проработка, таким образом, не является идеальной моделью поведения и комплектом процедур, которые способны были бы подправить наш опыт и обеспечить нам тем самым освобождение от груза прошлого, а является событием, в котором заключено поражение; попыткой; зрелищем, которому грозит риск неправильного понимания (так, как это имело место в приведенных и анализируемых Адорно примерах воздействия театральных спектаклей).
Как утверждает Яско Хорсман[956], проработка - это повторение, которое терапевт, а затем пациент интерпретировали как спектакль - то есть повторение, уже осознанное. Это, однако, не означает, что осознаны оказываются все механизмы, управляющие повторением. Обращает внимание осторожность в определении "позитивного" аспекта проработки - ему далеко до какой бы то ни было нарративной полноты. Акцент тут делается скорее на попытке, чем на ее эффекте, на усилии, чем на результате. Хорсман использует концепции проработки Фрейда и Адорно, чтобы в их свете интерпретировать такие явления, как процессы военных преступников, литературные и драматические тексты, занимающиеся травматическим прошлым Европы ХХ века. Проработка - это спектакль, который ставит себе одновременно три цели: воспитательную, юридическую и терапевтическую; но на самом деле достигает только одну - обнаруживает беспомощность зрителя по отношению к содержанию, которое он не в состоянии себе присвоить, овладеть им, включить в известный себе язык и систему символической коммуникации внутри социума.
Примером такого рода проработки, который больше всего, пожалуй, способен подействовать на воображение, является "смех Ханны Арендт" - столь хорошо различимый, по мнению Хорсмана, в ее донесениях с иерусалимского процесса Эйхмана. Речь, однако, не идет о смехе, который сделал бы возможным дистанцию и полное понимание явления, которое было причиной этого смеха. Как раз наоборот, это смех неконтролируемый, внезапный, непонятный, непроизвольный, однако являющийся источником скрытого удовольствия, которое мы испытываем перед лицом чего-то такого, что мы никоим образом не можем понять. Это, таким образом, аффект, а не результат некоего интеллектуального процесса, в данном случае - также смех, который метил в идеологические цели процесса Эйхмана, как их формулировал тогдашний премьер Израиля Бен-Гурион. Как раз с аффективным смехом - смехом неудержимым - связывает Хорсман столь известную и для многих столь уязвимую с моральной точки зрения категорию "банальности зла", которую ввела Арендт. Банальность зла оказывается тут интерпретирована как сценический эффект, перед которым автор "Эйхмана в Иерусалиме" оказывается беспомощна, но который не хочет - как это делают другие - игнорировать. Как раз наоборот: желает его проявить, сделать различимым. Это эффект, коротко говоря, связанный с несоответствием комической фигуры Эйхмана, бессильного клоуна, заключенного в стеклянной, пуленепробиваемой клетке на сцене иерусалимского суда, тому масштабу преступлений, которые он совершил. Банальность зла не является, таким образом, интеллектуальной (философской, политической, юридической) концепцией, теорией, объясняющей властные механизмы, приведшие к уничтожению европейских евреев, а попыткой обнаружить те аффекты, которые больше всего цензурировала послевоенная культура: неуместные, ставящие под вопрос традиционные формы политического морализаторства. Хорсман подталкивает к мысли, что Арендт интерпретировала процесс Эйхмана в жанровых категориях комедии, а не - как большинство наблюдателей - трагедии. Даже Сьюзен Сонтаг, столь склонная к интеллектуальным провокациям, сравнивала в то время процесс Эйхмана с великим трагическим зрелищем, которое сталкивает зрительный зал всего мира с превосходящим воображение злом и страданием и тем самым открывает перспективу катарсиса[957]. Узнавание было, таким образом, превращено в условие и в то же время - в гарантию катарсиса, что является скорее свидетельством того, насколько трудно искоренить привычку прибегать к "утешительным" и "избавительным" моделям культуры, позволяющим вобрать новый исторический опыт под видом универсальных истин, чем открытие процесса проработки в понимании Фрейда или Адорно.
Хорсман ссылается также на эссе Арендт о "Наместнике" Ральфа Хоххута[958]. Политический скандал, вызванный этой пьесой в начале 1960‐х годов, не имел прецедента в истории европейского театра. Масштаб политического влияния спектакля автор эссе связывала с фактом признания публикой права судить о прошлом. Тем самым Арендт, которая недоверчиво присматривалась к театральности процесса Эйхмана (по ее мнению, для организаторов процесса в той же степени, что и воздаяние справедливости, было важно показать пропагандистское зрелище), увидела возможность практиковать в театре такую политику ответственности за прошлое, которая не является попыткой навязать публике коллективное чувство вины. Более того, основой собственной концепции морального суждения она сделала кантовские размышления по поводу эстетических оценок, которые не опираются на применение общих принципов к конкретным ситуациям, а всегда связаны с индивидуальным риском суждения, лишенного гарантии быть универсальной истиной[959]. По ее мнению, споры вокруг "Наместника" были вызваны не представленными на сцене событиями, а прежде всего самим фактом наделения зрительного зала привилегией самостоятельного суждения о такой фигуре, как Пий XII. Споры, таким образом, касались не исторического прошлого, а того, каким образом организовано пространство публичных дебатов по его поводу. Это другой полюс по отношению к той - по сути ущербной - театральности процессов проработки, на которую указывал Адорно. Суждение театрального зрителя не является, правда, для Арендт суждением в полной мере когнитивным, но обладает коммуникативностью: общность, таким образом, отнюдь не представляет собой мифический фундамент театра, она создается как раз в результате множественности суждений и их коммуникативности, которая происходит "в обход разумения"[960].
"Наш класс" Тадеуша Слободзянека в Театре на Воле начинается мизансценой - цитатой из "Умершего класса". Премьера спектакля Тадеуша Кантора имела место в 1975 году, премьера пьесы Слободзянека - тридцать пять лет спустя. Спектакль Кантора был повсеместно интерпретирован как сеанс общественной амнезии: "[...] в "Умершем классе" все, что находится на сцене, что мы видим и слышим, менее важно, чем то, чего на ней нет"[961]. Драму Слободзянека следовало бы, в свою очередь, интерпретировать как свидетельство вновь обретенной памяти. Скорей всего, Слободзянек не столько желал вступить в соревнование с произведением Кантора, сколько с помощью отчетливой аллюзии сделать из "Нашего класса" фигуру проработанных исторических травм польского общества. Ничего удивительного, таким образом, что темой своей пьесы он сделал самое эмблематическое переживание и событие: убийство в городке Едвабне и публичные дебаты на эту тему.
Пять школьных парт занимают актеры. Высоко поднимают руки, чтобы отвечать. Не так боязливо, как у Кантора, а решительно и охотно. В отличие от персонажей "Умершего класса" - они хорошо знают, что им надо рассказать. Для начала они представляются, а затем рьяно участвуют в спектакле. Переставляют лавки, читают стишки, танцуют, поют, составляют все новые и новые сценические картины, но прежде всего говорят: без запинки, без сомнения, без остановки. Они все отличники. Прекрасно знают свою историю и историю своего класса. Рассказывают ее с перспективы конца. Во-первых - конца собственной жизни; ведь они одеты в костюмы взрослых людей - того времени, когда им выпало умереть. Поэтому Хенек с самого начала фигурирует в сутане, Дора в платье 1940‐х годов, а Менахем в комбинезоне израильского солдата. Во-вторых - они рассказывают свою жизнь с перспективы конца истории, процессов, уже окончательно завершенных, таких как нацизм или коммунизм. Или скорее - как следовало бы сказать вслед за Яном Ассманом - с перспективы рубежа коммуникативной памяти, то есть конца истории, живущей в воспоминаниях непосредственных участников событий. Никого из свидетелей представленной тут истории уже нет в живых. Их рассказ, таким образом, свободен от присущей живым лжи, он звучит уверенно, решительно, сильно - складывается в упорядоченную фигуру коллективной памяти, фигуру культурной памяти. Все их грехи, вина, подлости оказываются на сцене представлены и рассказаны в русле провозглашаемой в драме Слободзянека максимы: "Правду нельзя закопать"[962]. Жест демонстрирования "правды" - это, собственно, единственное оправдание всей драмы и каждого персонажа в отдельности, даже если речь идет о сознательном или невольном саморазоблачении. Историю можно рассказать, если мы перестанем лгать - таким убеждением пронизан "Наш класс". Пьеса Слободзянека не столько провоцирует общественное усилие проработать неудобное прошлое, сколько предстает как выражение общественного удовлетворения от того, что все уже произошло.
Это первая характерная черта драмы Слободзянека: все, что плохо, преступно и до сих пор утаивалось, становится видимым и называемым. Более того - зло сценично, оно дает хороший материал для драмы - так утверждает автор. На этом как раз основана используемая автором в этой драме риторика "откопанной правды". Критерием авторской бескомпромиссности и способом ее узаконивания становится искренность героев по поводу их сексуальных переживаний. Когда Дору изнасилуют ее бывшие одноклассники, она признается зрителям в тайном ощущении сексуального наслаждения, которое она тогда испытывала. Мы, однако, не почувствуем себя удивленными или шокированными ее признанием, поскольку к тому времени уже овладеем правилом: драма тяготеет к телесности скорее рассказываемой, нежели переживаемой. А Хенек, держащий в это время Дору за ноги, уже одет в сутану, что заранее бросает тень наших подозрений на его будущее священническое призвание. Он не присоединяется к изнасилованию, а под конец драмы мы узнаем, что существовало подозрение, будто в поздние годы он тяготел к "румяным мальчикам-алтарникам". То есть он был не способен к изнасилованию совсем по другим причинам, чем нам поначалу казалось. В лоб, без обиняков представлены зрителям также и обстоятельства убийства Якуба Каца, приговоренного за предполагаемое сотрудничество с советскими оккупантами, а также детали первой брачной ночи Рахельки и Владека. Любую жестокость можно рассказать - кажется, утверждает Слободзянек. Насилие, которое присутствует в этих рассказах, ничем не отличается (может, только степенью эскалации, но точно не "субстанцией") от того, как описано насилие, совершенное 10 июля 1941 года, когда жители Едвабне убили своих еврейских соседей - тогда как раз погибла Дора и ее ребенок. Мы все время находимся в одном и том же пространстве обнаженных мотиваций человеческих действий. Нельзя сказать, что мы слушаем эти рассказы совсем бесстрастно, но все время ощущаем отчетливую модель, в которую они складываются - а это стабилизирует эмоции зрителей, укрепляет их убеждение, что существуют универсальные законы человеческого поведения. Кто-то ведет нас сильной рукой, умело составляет рассказы. Ничто тут не рассказывается просто так, ничто не будет отдано на волю нашего собственного суждения, ничто не спровоцирует сомнений и вопросов. Ничто не способно пошатнуть мировоззрение автора, который заявляет тут претензии на то, чтобы быть спикером коллективной памяти.
Существует, однако, противоречие между навязанным зрителю впечатлением, что перед ним "откапывается" малоприятная правда о польской истории, и стремлением драматурга представить эту "правду" умело и ловко. Отвечая на вопрос Анны Биконт, какого из персонажей "Нашего класса" он дольше всего корректировал, Слободзянек говорит: "Зигмунта. Я не хотел, чтобы он был воплощением зла. Эту роль первоначально должен был играть Роберт Венцкевич, и он все время жаловался, что нет мотивировок, что фигура плоская, что он все время играет такие мрачные личности, а у него внутри - бархатная шкатулочка, и он хотел бы ее показать. Когда я в конце концов понял, что он имеет в виду, говоря об этой бархатной шкатулочке, и сконструировал роль Зигмунта так, чтобы эта шкатулочка в ней была, оказалось, что у Венцкевича нет времени эту роль сыграть, потому что он снимается в каком-то фильме, в котором, надеюсь, ему, наконец, удастся найти бархатную шкатулочку". Против такой постановки вопроса возражает Биконт: "Мне было трудно читать о Зигмунте - образцовом отце семейства, к тому же способном на какую-то рефлексию. "Просрали мы нашу жизнь, Хенек, где был Бог?" - спрашивает он одноклассника, который стал ксендзом. Я разговаривала с прототипом - Зигмунтом Лауданским, который со своим братом Ежи выделялся даже среди самых активных участников убийств в Едвабне, произошедших 10 июля 1941 года. И хотя столько лет прошло со дня преступления, эта встреча меня потрясла". Биконт, судя по всему, была бы готова согласиться с концепцией "воплощенного зла" по отношению к Зигмунту - или, скорее, его прототипу. У Слободзянека на это готов ответ: "Но "Наш класс" - это не пьеса о братьях Лауданских"[963]. Биконт еще несколько раз спрашивает Слободзянека о различиях между той версией событий, которую она сама установила в своей книге "Мы из Едвабне", и их сценической переработкой в драме. Но ведь речь не идет о том, чтобы в очередной раз разрешить вопрос, какой регистр должен доминировать при написании такой пьесы, как "Наш класс", - регистр фактов или воображения, художественной правды или правды "нехудожественной"? Речь идет об "отпускающем грехи" и конформистском эффекте применяемой театром в этом конкретном случае стратегии многозначности. Так, например, прочитывает политичность пьесы Слободзянека Цезарий Михальский: "Вы получили политическую пьесу Слободзянека и получите мою политическую рецензию. Потому что текст Слободзянека политичен, а если сторонникам "политического поворота" он не понравился, то только потому, что Слободзянек занимает столь близкую мне позицию радикального центриста. А центр в современной Польше (по крайней мере, "интеллигентской" Польше, так или иначе сформированной публикациями Гросса и "Газеты Выборчей", потому что в "народной" Польше центр может выглядеть совершенно иначе) определяется как раз этими 60 на 40, т. е. в пользу Гросса, но все-таки с уважением по отношению к аргументам Стшембоша. То есть в пользу страдания евреев - ведь все-таки поляки их сожгли в сарае, а не наоборот - но, однако, с пониманием по отношению к страданиям поляков, даже тех из Едвабне"[964]. Михальский, таким образом, интерпретирует пьесу Слободзянека как подведение итогов шедших когда-то споров, финальное взвешивание аргументов, установление одной-единственной истины, которая могла бы примирить оппозиционные стороны.
Все тут тождественно самому себе и находится на своем месте. Любому следствию можно найти причину, любому страданию - двойника, а любое зло имеет свое отражение. После сцены зверского убийства Якуба Каца, совершенного его бывшими одноклассниками, будет прочитано письмо Абрама, в котором он описывает свое первое ритуальное убийство теленка после того, как окончил в Нью-Йорке ешиву. Добавим еще одну подробность: это письмо будет вытянуто из кармана мертвого Якуба Каца. Ритуальное действие сразу находит свою реальную, разоблачающую его подоплеку в человеческой природе. Этот мотив возвращается в кульминационном "Уроке IX", когда мы слушаем рассказ о мяснике Селяве, который с профессиональным умением убил местного раввина во время коллективного убийства евреев, совершаемого их польскими соседями: сначала оглушил топором, а потом перерезал горло одним движением ножа. "Пусть радуются, что мы их убиваем по-христиански, - сказал Селява, - а не так, как они режут скотинку"[965]. Так поставленный вопрос несет несколько смыслов: раскрывает примитивность убийц, проявляет антисемитские стереотипы, укорененные в поляках, создает образ истории как вереницы пыток и резни, а также наказывает с недоверием относиться к каким бы то ни было религиозным и культурным ритуалам. Единственная ритуальность, которая не будет разоблачена в драме Слободзянека, - это механизм хорошо сделанной пьесы, который никогда не подведет и который установит равновесие там, где ему больше всего грозило быть потерянным. "Моралите без морали" - Цезарий Михальский подсовывает ключ к прочтению "Нашего класса".
Семиотическая одержимость - другая черта "Нашего класса". Все тут является знаком, все означает, все сплетается со всем, соединяется, дополняет друг друга и является контрапунктом друг к другу. Например, еврейское "Мазаль тов" прозвучит в шутку в одной из первых сцен драмы, когда дети открывают чувства Рысека по отношению к Доре, чтобы вернуться как вульгарная насмешка тогда, когда уже взрослый Рысек Дору насилует. Много сцен идет симультанно: Зоха отдается Менахему как раз тогда, когда Рахелька и Владек переживают первую брачную ночь; Хенек умирает тогда же, когда и Владек. Долгое время во второй части спектакля мы параллельно следим за израильской судьбой Менахема и польской - Зигмунта. Менахем во время войны скрывался от своих одноклассников, в том числе от Зигмунта, в сарае у Зохи: ему грозила страшная смерть от их руки, подобная той, что настигла Якуба Каца. Но после войны именно он как чиновник госбезопасности мучил Зигмунта. Спустя годы оба в одно и то же время теряют сыновей. Впечатление сильное и однозначное: судьба сравняла их счета. Смерть сыновей является как расплата за совершенные преступления и одновременно сближает тех, кто был по отношению друг к другу палачом и жертвой, к тому же меняясь ролями, как если бы один был зеркальным отражением другого. Так как насчет отсутствия морали, о котором писал Михальский?
Иоанна Токарска-Бакир объясняет: "обе вещи одновременно - детерминизм на уровне судьбы и автоматическая речь на уровне языка, а также заглавная метафора "класса" - в пьесе Слободзянека делают возможным доступ к тому, что в театре наименее доступно: к коллективным категориям, которые лукавого зрителя или читателя опутывают сетью столь плотной, что в конце концов он начинает задыхаться от этой своей свободы и, лишенный выбора, начинает в конце концов думать"[966]. Пьеса Слободзянека, таким образом, видится как "мышеловка", она не оставляет зрителю выбора, делает его узником в мире беспрекословной истины (как совершенное преступление делает своим узником Клавдия в "Гамлете"). То есть нельзя убежать не только от прошлого, не убежать и от самого акта рассказывания "правды" о нем. В зрительном же зале вместо реальных зрителей усажена фигура "лукавого зрителя", который, схваченный за горло, "начинает в конце концов думать", что в этом случае может означать только принудительную необходимость принять отрицаемую до сих пор или вытесняемую правду. Свобода "лукавого зрителя" может быть, таким образом, исключительно свободой его лжи и самообмана, поэтому следует его этой свободы лишить и внедрить однозначную "правду" о прошлом. Метафора "класса" и "уроков", на какие поделил свою пьесу Слободзянек, раскрывает стоящее за ней насилие. Насилие преподанного урока (история жестока; польско-еврейские отношения всегда были сложными; поляки были и до сих пор являются антисемитами, но это еще не повод, чтобы идеализировать евреев; у всех, кто живет в реальном мире, помыслы не чисты) будет, однако, зрителям компенсировано, преподнесено в форме, которую они будут готовы добровольно принять и с которой смогут примириться. Здесь действует китч якобы-многозначности, которая всегда находит утешение в трезвых и здравомыслящих констатациях: "так уж оно бывает", "таков уж ход истории", "нет людей абсолютно плохих и абсолютно хороших", "у каждой палки два конца". Насилие театра, таким образом, оказывается приятным, а "лукавый зритель" пользуется всеми благами общественного процесса проработки: ведь он уже знает "правду" еще до того, как пришел в театр. Празднуя успех проработки в коллективном масштабе, он может в то же самое время предаваться культивированию своих собственных "необщественных мнений", которые по какой-то причине Слободзянек как раз очень защищает.
Урок, получаемый зрителем в сцене, представляющей симультанные истории Менахема и Зигмунта, которым в одной и той же мере пришлось пройти через смерть своих сыновей, несет в себе крайний конформизм, позволяет верить, что жизнь сама сравняет счета. Не хочу сказать, что это философия таблоидов, но это уж точно мировоззрение такого общества, которое не диагностировало те ресентименты, на которых покоится его ощущение "спаянности". Уважение к этим ресентиментам становится фундаментом скрытых негоциаций со зрителем, условием того, чтобы тронуть зрителей тем, что скрывается за словом "наше", объединяя "польское" и "еврейское". Слободзянек, непрямой дорогой и наверняка бессознательно, возвращается к принципу, от которого когда-то предостерегал Ян Блонский: уравновешивания претензий между поляками и евреями. Рецензент немецкой газеты выразил это прямо: "Убийство евреев в пьесе довольно однозначно мотивируется тем, что те сотрудничали с (оккупировавшими эту территорию в 1939 году. - Примеч. пер.) советскими властями и выдавали поляков. "Плохим" является не только антисемит Зигмунт, но и еврей Менахем (которого спасла влюбленная в него полька Зоха), который после окончания войны вербуется в Управление безопасности, чтобы отомстить полякам, участвовавшим в убийствах июля 1941 года. В этом смысле он соответствует шаблонному образу садистского "жидо-большевика""[967]. Принцип уравновешивания претензий позволяет автору "Нашего класса" защищать идею общей истории и - благодаря демонстрации собственной объективности - добиться доверия публики. Осуждаемый Блонским принцип "уравновешивания" внедряется исподтишка (т. е. он не используется открыто или каким-либо провокационным способом) благодаря примененным Слободзянеком правилам хорошо написанной пьесы: фигурам многозначности, методе контрапункта и нахождения "бархатных шкатулочек" в фигурах преступников. Все это обнажила Анна Биконт в приведенном выше интервью, путем конфронтации персонажей драмы с их реальными прототипами. Сначала - спрашивая о фигуре Зохи: "Зоха спасает Менахема, но отказывается подать воды Доре, его жене, которая в тот знойный день, когда совершались убийства, умирала от жажды на площади с младенцем на руках. С Выжиковской было как раз наоборот. Она ездила в гетто, контрабандой провозя продукты питания". Потом - доходя и до фигуры Менахема: "Ты создал такого Менахема, который весь словно соткан из антисемитских стереотипов: еврей, который мстит полякам, расправляясь с польскими патриотами в казематах УБ. Менахем, также как Шмуль Васерштайн, выжил в войне, прячась у польской крестьянки. Даже такой неплохой историк, как Томаш Стшембош, ничего не проверяя, сразу же поверил, что Васерштайн работал в УБ, и долго был не в состоянии расстаться с этой, столь привлекательной, версией. В то время как Васерштайн благодаря своей предприимчивости стал в Коста-Рике магнатом в сфере обувного бизнеса, а с УБ никогда не имел ничего общего"[968]. Оба приведенных Анной Биконт примера указывают на характерную для Слободзянека склонность к сбалансированию "хороших" и "плохих" поступков героев. Трудно отделаться от впечатления, что в этом случае конфликт между художественной правдой и "нехудожественной правдой", о которой когда-то писал Хенрик Гринберг, работает на статус-кво и защитные механизмы. Когда Иоанна Деркачев спросила Тадеуша Слободзянека о работе скорби в "Нашем классе", он ответил: "Может, это прозвучит претенциозно, но мне тут было важно попытаться дойти до катарсиса. Ведь об этом идет речь в театре: сделать так, чтобы люди могли что-то пережить. Войти в столь интенсивный контакт с внутренней грязью, высвободить в себе место для чего-то иного. Режиссер Павел Водзинский считает, что катарсис - это нечто почти физиологическое: внезапно из организма убираются все наслоения, генерируется свободное духовное пространство. Эта интерпретация близка мне и как директору Лаборатории Драмы, и как писателю. Я пытаюсь обращаться к тому, что несет самый большой эмоциональный заряд и силу воздействия на зрителя"[969]. Об эмоциях зрительного зала могут свидетельствовать регулярно повторяющиеся после спектаклей "Нашего класса" овации стоя. О катарсисе писали также многие рецензенты. Хотя катарсис всегда приветствуется, в данном случае он представляется прежде всего формой выражения облегчения, что процесс проработки прошлого мы уже оставили позади.
Предложим в конце этих размышлений гипотезу: риторика катарсиса и проработки, которой столь злоупотребляли по отношению к "Нашему классу" как сам автор, так и критики, представляется отражением той риторики, которая была использована за десять лет до этого в спорах по поводу преступлений в Едвабне. В медиальном обороте существовал, таким образом, готовый язык, который заново оказался приведен в действие в связи с театральным событием, каким стал "Наш класс". Повторение гарантировало отсутствие риска, устанавливало мощный фундамент истин, уже давно "откопанных". Так что смех, который раздавался в зрительном зале, точно не был смехом Ханны Арендт, не был смехом "не к месту", был смехом полностью заслуженным и находящим себе подобающее место в финале драмы: "В конце Абрам Пекаж, который в 1938 году выехал в Америку учиться, рассказывает, какой большой стала его семья. Перечисляет при этом имена своих сыновей и дочерей, внуков и правнуков. Их столько, что публика в определенный момент начинает смеяться. Знак ли это, что еврейский народ, который погиб в Польше, таким образом возродился?"[970]
Риторика "проработки" в польских спорах по поводу преступлений в Едвабне доминировала. Конечно, только у тех, кто не отрицал, что они были совершены поляками. Не столько сами исторические события были тут в центре внимания, сколько моральные и общественные последствия принятия "правды" о прошлом и взятия ответственности за нее. Предполагалось, что пользоваться благами "проработки" будут те, кто не отринул правды о прошлом.
Решающее значение в определении характера этих дебатов имело обещание коллективного катарсиса - его эффективность ставилась в зависимость от выражения согласия общества на то, чтобы включить в рамки польской культуры и польской истории образ поляков, зверски убивающих своих соседей-евреев. Не все, правда, были в одинаковой мере настроены оптимистично в отношении избавительной силы признания правды. Охлаждал такого рода ожидания, например, Марчин Круль, как бы памятуя о высказанных когда-то Адорно сомнениях: "Надо делать ставку на долгие годы образовательной работы, а не только связывать все надежды с избавительной, катарсической силой правды"[971]. Если даже кто-то выражал скептицизм, катарсическая модель оставалась моделью позитивной, только не столь легкодоступной и действующей со значительным опозданием.
В этом смысле "дело Едвабне" могло казаться событием политически более чем желанным, поскольку оно ускоряло процессы трансформации польского общества, "модернизацию ментальности"[972] на пороге вступления в Евросоюз: ревизии мифов его культуры и одностороннего образа прошлого. Марчин Круль, хотя и выражал скептицизм по поводу возможности внезапного катарсиса, указывал также на то, что определенные идеи об общности - такие, как "польскость" и "родина" - неизбежно находятся на своем излете, или что по крайней мере их необходимо заново выстраивать с нуля, на руинах - но уже без задействования романтических мифов и идей. Некую разновидность молниеносного социального эффекта, таким образом, и он был готов приписать публичным дебатам о преступлениях в Едвабне. Он повторял высказанные в 1945 году Чеславом Милошем аргументы, которые оказались тогда столь по-ницшеански "несвоевременными": общество, жаждущее романтического утешения, было неспособно их принять. Успех "Нашего класса" поставил под вопрос диагнозы и надежды Круля[973]: оказалось, что и после Едвабне унаследованные от романтизма "коды сообщества" работают на полную мощь.
Дебаты по поводу событий в Едвабне казались также удобным случаем, чтобы объявить открытую войну польскому антисемитизму, который после 1989 года в целом полуоткрыто (а порой и совсем открыто) подрывал политическую жизнь в Польше. С одной стороны, появилась, таким образом, надежда на фундаментальное переосмысление символических кодов польской культуры, с другой - шанс на хорошо мотивированное историческими открытиями всеобщее образование общества в вопросах, которые обычно вытеснялись и отрицались (т. е. как раз в таких, как антисемитизм). Оба аспекта ожидаемого процесса проработки были между собой тесно связаны, взаимно друг друга обусловливали.
Эффективность убеждения, перевоспитания и символического бунта связывалась с риторикой сценичности и стратегией зрелищности. Дебаты должны были, таким образом, неизбежно превратиться в "драму", а события прошлого в "спектакль". Конфликт сегодняшних политических интересов сопровождался беспрерывными попытками виртуальной инсценировки истории: определения, кто где находился в тот трагический день в Едвабне, в каком месте "сцены", в каком количестве, в чем состояла деятельность или же бездействие отдельных участников событий (поляков, евреев, немцев). Какие элементы картины имеют значение, а какие нет. Все позднейшие комментаторы этой дискуссии обращали также внимание на то, как быстро наступила в этих дебатах поляризация позиций. В первой версии поляки были самой активной стороной этого события: это по их инициативе и их руками были убиты евреи в Едвабне. Немцы на этой картине, собственно говоря, пропадают или же играют почти что эпизодические роли. Режиссура тут состоит в использовании резких приемов монтажа, служащих скорее разделению, чем соединению эпизодов: эффекту очуждения, а не когерентности. Ни предшествующие события (советская оккупация), ни более широкий фон самого этого события (немецкая оккупация) не играли тут большой роли, а, наоборот, служили неправильному, в этической перспективе, ви́дению, которое могло привести к релятивизму в отношении совершенного преступления. Доминировала стратегия изолирования одного, ужасающего, шокирующего образа, которому польское общество должно было посмотреть в глаза без возможности каких бы то ни было самооправданий. Единственно допустимый "больший" нарратив касался в этой версии польского антисемитизма, который принимал опасную форму еще до войны, в 1930‐х годах. Ведь именно так определялась цель разыгрывающейся тогда общественной драмы: борьба с польским антисемитизмом, признание его распространенным и постыдным явлением. В другой, оппозиционной версии поляки выступали либо в роли бессильных свидетелей убийства, совершаемого немцами, либо как исполнители чужой преступной воли. В этой версии проявлялась забота о принципе нарративной последовательности и подчеркивании фабулярных связей между событиями (поведение евреев во время советской оккупации влияло на отношение к ним поляков во время оккупации немецкой), а также максимально широком фоне немецких преступлений. На одной стороне, таким образом, боролись за признание польской "вины", на другой - за защиту польской "невинности"[974].
Контекст Катастрофы, в свою очередь, на самом деле был неудобен для обеих сторон этого спора. Для одних он мог способствовать релятивизму по отношению к преступлению поляков (а речь шла о его абсолютизации и об эффективном, этически оправданном насилии со стороны таким образом инсценированного зрелища), для других же этот контекст делал насущной очередную постановку вопросов о спектре позиций поляков по отношению к уничтожению евреев - вопросов, всегда столь неприятных для польских националистов.
Дебаты по поводу Едвабне идеально вписались в модель общественной драмы Виктора Тэрнера. Более того, представляется, что самим участникам этих дебатов (особенно тем, кто выступал на стороне Гросса и его книги) было крайне важно участвовать в такого рода драме, сыграть в ней самую активную и конструктивную роль с целью достижения реальных результатов (таких, как, например, переработка фундамента общества, изменение символических парадигм польской культуры, усиление аффективного отношения к прошлому, высвобождение эмпатии по отношению к чужому страданию). Так что дебаты эти не были лишены своеобразного метатеатрального сознания. Вспомним, что общественная драма в понимании Тэрнера обычно предполагала позитивное разрешение, должна была вести к преодолению кризиса. Указывает на это драматургия ее отдельных фаз, складывающихся в целостную цепочку общественных изменений. Первая фаза - это нарушение равновесия, расшатывание повсеместно принятой нормы, до той поры гарантирующей спаянность сообщества (в этом случае - мифа ее невиновности). Вторая фаза - это кризис, ведущий к поляризации позиций, в ходе которого "старые обиды оказываются реанимированы, раны - вновь открыты, воспоминания произошедших когда-то побед или поражений - эксгумированы"[975]. Суть третьей фазы - возвращение равновесия с помощью символических и ритуальных действий, хотя одновременно - это лиминальная фаза перехода, предполагающая временное упразднение действующих до тех пор норм, делающая возможными общественные эксперименты с идентичностью (в том числе в виде театральных зрелищ), приносящая с собой состояние усиленной рефлексии (в двойном значении: как отражения жизни общества в символических формах зрелища, так и размышления над ними). Четвертая фаза устанавливает новый порядок и новое общественное равновесие. В разнообразных предложениях о том, как структурировать дискуссии по поводу событий в Едвабне, совершенно отчетливо появляется тэрнеровская риторика общественной драмы: момент, начинающий дискуссию (публикация книги Гросса), интенсификация дискуссии (включение в нее очередных газет, очередных голосов), поляризация позиций (спор между Стшембошем и Гроссом), переход от дискуссии исторического характера к дискуссии по поводу общественных церемоний, связанных с тем, как должна быть запечатлена память о преступлениях в Едвабне и политической эффективности этих церемоний (месса в варшавском костеле Всех Святых, торжественная церемония в Едвабне с участием президента Александра Квасьневского, следствие Института национальной памяти и оглашение "приговора"). То, что дискуссия сама по себе затихла, могло, таким образом, обозначать, что общественная драма завершена, позволяло предположить, что социальный итог всей дискуссии был безусловно со знаком "плюс", создать иллюзию проработки. Так эта дискуссия и оказалась зарегистрирована в сознании общества: как дело, обладающее огромным, беспрецедентным общественным резонансом, но дело, уже окончательно закрытое в связи со справедливым осуждением прошлого (польская вина оказалась подтверждена). Опросы, которые проводились сразу же после завершения дискуссии, а также спустя много лет, велят, однако, быть более осторожными с подведением итогов. Стратегия шока натолкнулась, как представляется, на сильные защитные механизмы (о которых когда-то предостерегал Адорно в связи с историческим переучиванием немецкого общества после Второй мировой войны) или же, что еще хуже, на равнодушие общества. Даже факт "смирения" (как это было сформулировано в одном из комментариев прессы) поляков с правдой о Едвабне, на которое, вроде бы, указывают некоторые результаты позднейших опросов, необязательно должен интерпретироваться как столь уж конструктивное событие.
Модель общественной драмы, генерирующая динамику дискуссии о событиях в Едвабне, оказалась также ловушкой для тех, кто требовал справедливой и желанной "проработки" польского сознания, польской истории и культуры. Так же как ограниченными оказались использованные этой стороной принципы инсценировки прошлого. Уже сама риторика вины предполагала, что трагическая модель будет функционировать безоговорочно, с присущими ей категориями узнавания и очищения. Достаточно было бы проанализировать выдержанные в высоком стиле риторические фигуры признания вины и принятия ответственности за злодеяния прошлого. Никто не осмелился - как когда-то Ханна Арендт по отношению к процессу Эйхмана - применить по отношению к дискуссии вокруг событий в Едвабне комическую модель, которая предполагает пребывание в совершенно ином поле аффектов, обнаруживает кулисы театра, требует обнажения метатеатральных приемов, не сторонится непристойности и низкого стиля, не прельщает обещанием катарсиса. Комическая модель, однако, должна была бы полностью отказаться от риторики вины и вытеснения, травмы и возвышенности, а вместо этого принять во внимание категории равнодушия, глупости и непристойности - что было бы для польского общества гораздо более болезненно.
Сторона, которая в споре вокруг событий в Едвабне требовала, чтобы поляки приняли ответственность за совершенные там злодеяния, не обнаружила собственных защитных механизмов, не деконструировала собственную риторику, требовала, однако, почти единогласно зрелища болезненного, ужасающего, травматического и возвышенного, а значит, все еще использующего код польской романтической культуры, особенно ее мазохистского направления. Ведь это не правда, будто польской культуре известна только одна модель (коллективной невинности) и только один миф (Христа народов). А именно такое впечатление стремились создать ради усиления риторической убедительности. Следовало, может быть, направить удар не на столь очевидные цели, как польский мессианизм и польская невинность, а на сопровождающие их мазохистские стратегии польской культуры, позволяющие полякам, в сущности всегда "приятным" для них образом, сводить счеты с польскими "грехами". Иоанна Токарская-Бакир во время дискуссии о Едвабне высказалась против склонности поляков "исповедоваться в чужих грехах"[976], в то время как следовало бы столь же критически присмотреться к присущему полякам упоению грехами собственными, чего прекрасным примером является сцена со Станчиком в "Свадьбе" Выспянского, на которую Токарская-Бакир сослалась. Если общественная реакция на эту дискуссию, столь долго продолжающуюся и столь освещаемую в СМИ, разочаровывала, это может свидетельствовать как о силе общественного вытеснения, так и о неудачно выбранной стратегии, применении неадекватной модели театральности. "Наш класс" Тадеуша Слободзянека доказал уже абсолютно ясно, что правда о Едвабне, которая стала плодом негоциаций, произошедших в результате этой общественной драмы, прекрасно нашла себе место в традиционных рамках польского театра, прибегая к аллюзиям на Кантора и Выспянского и пользуясь романтическими топосами. Однако "Наш класс" - это уж точно не драма о Катастрофе.
Польский антисемитизм, несомненно, принадлежит к явлениям, которые в повседневной общественной практике оказываются вытесненными. Дискуссия о событиях в Едвабне проходила как раз в рамках этого нарратива и, таким образом, по полному праву могла отсылать к категории "вытеснения" и к надежде проработки, а может даже и катарсиса. Если бы, однако, поменять перспективу и поставить вопрос об участии поляков в Катастрофе, а не о польском антисемитизме, тогда и риторика вытеснения, и риторика проработки начнут хромать. Проблема ведь в том, что над польской памятью о Катастрофе довлеет скорее равнодушие и глупость (в кантовском понимании, а также в понимании, предложенном Арендт[977]), то есть нечто более обидное, чем вытеснение. Дискуссия о Едвабне не была, в сущности, дискуссией о Катастрофе, она была дискуссией о польском антисемитизме, которая укрепляла нарциссические и оборонительные позиции по обе стороны баррикад. Публикой того спора, который разыгрывался на страницах всех польских газет, было общество, которое не посмотрело в глаза правде о Катастрофе в перспективе более широкой, чем это предлагало сведение счетов с "собственными грехами", с 1945 года вновь и вновь возобновляемое (в этом как раз я нахожу источник нарциссизма со стороны тех, кто защищал книгу Гросса; эта дискуссия скорее имела слишком много прецедентов, чем была беспрецедентной). Страшна ведь не только "польская вина", но также ее "эпизодичность" и "излишнесть" в монструозном деле Катастрофы, а также мучительный факт столь узкого поля общественной эмпатии по отношению к страданиям, свидетелем которого стало польское общество. И если в 1940‐х годах нужно было принимать во внимание прежде всего равнодушие польского общества по отношению к свершившемуся массовому преступлению против евреев, то сегодня следует предполагать повсеместное невежество, отсутствие достаточных исторических знаний, прежде всего отсутствие знания, опирающегося на эмпатию, знания пережитого, аффективно присвоенного. По этой причине гипотеза о "вытеснении" является психоаналитически неэффективной, мертвой, справедливо воспринимающейся значительной частью общества как нечто ему навязанное, с чем трудно идентифицироваться. Не был достаточно отчетливо поставлен, на мой взгляд, вопрос: не предоставлял ли слишком одностороннего и слишком рационального разрешения проблемы польского соучастия в Катастрофе тот факт, что убийства в Едвабне были вписаны в историю польского семитизма? Преступления в Едвабне оказались сведены к еще одному погрому (а горизонт рассмотрения - в очередной раз сужен), ужас же этого погрома прекрасно исполнил функцию кульминации в конструированной драме о польском антисемитизме. Однако только гипотеза о глупости (а эту глупость польских свидетелей катастрофы так прекрасно уловил Ланцман в "Шоа"), а не вытеснения вины, представляет польское участие в Катастрофе в правильном свете. В этой перспективе ставить толпу из села Едвабне на сторону экзекуторов Катастрофы, несмотря на несомненность в этом случае, что все сведения о польском соучастии являются правдой, - это абсурд, служащий удовлетворению жажды польской вины.
Ханна Швида-Земба во время дискуссии о событиях в Едвабне подчеркивала, что поляки отказались от конфронтации с реальностью Катастрофы: "Катастрофа не изменила позиций многих (большинства?) поляков, не перевернула польское сознание. Типичные модели отношения к евреям сохранились в неизменном виде"[978]. Именно поэтому ведущаяся в контексте польского антисемитизма дискуссия о событиях в Едвабне представала, с одной стороны, столь обоснованной и нужной, а с другой - укрепляла статус-кво, не выходила за горизонт "польской вины", заключала события Катастрофы в рамки понятных польскому обществу нарративов, вписывала ее в рамки общественной драмы, ставкой в которой были актуальные политические цели, связанные с европейской интеграцией. В перспективе Катастрофы как события современной эпохи (в смысле, придаваемом этому понятию Зигмунтом Бауманом) "польская вина" не столько требовала бы узнавания и катарсиса в рамках трагического зрелища, сколько скорее "смеха Ханны Арендт" - узнавания комической ошибки одураченного пройдохи, которому совершение преступления приписывается справедливо и безоговорочно, но у которого это преступление столь же безоговорочно отбирают. Судьба евреев из Едвабне и так была предрешена - в рамках "современного" проекта Катастрофы, а вина пассивного свидетеля Катастрофы представляется вовсе не меньшей, чем вина "пользующегося оказией" палача, организующего анахроничное зрелище погрома, которое "палачи высшего ранга" регистрируют на кинокамеру, быть может, как материал для будущих исследований социальных антропологов. Иронию всего события уловила Швида-Земба: "Неважно, было ли немцев в Едвабне больше или меньше, сожгли ли в сарае 1632 человека или значительно меньше (предположим, например, 933), неважно, сколько поляков в этом участвовало; и, наконец, независимо от того, играли ли немцы роль наблюдателей, позволяющих свершиться преступлению, или же активных провокаторов, - как бы то ни было, ничто не в состоянии изменить сегодня эту простую и жестокую для нас правду: то, что в Едвабне хотели сжечь всех евреев - его жителей, а совершило преступление местное население"[979]. Жестокость заключается как раз в этом, комедийном по определению, "как бы то ни было", которое в контексте событий в Едвабне следовало бы применить, может быть, еще более радикальным образом.
Имре Кертес в эссе "Холокост как культура" предупреждает, что не следует путать Аушвиц с традиционным антисемитизмом: "Наша эпоха - не эпоха антисемитизма, но эпоха [Аушвица]. И антисемит нашей эпохи - не человек, который не любит евреев, а человек, который хочет [Аушвиц]. На процессе в Иерусалиме Эйхман признался, что никогда не был антисемитом, и хотя находившиеся в зале при этом разразились смехом, я вовсе не исключаю того, что он сказал правду. Для уничтожения миллионов евреев тоталитарное государство в конечном счете нуждается не столько в антисемитах, сколько в толковых организаторах"[980]. Преступление в Едвабне в перспективе Катастрофы было, таким образом, преступлением излишним, анахронично "театральным" по отношению к непристойной и тщательно скрываемой массовой смерти. Почему ни разу смех не раздался во время дискуссии о Едвабне? Почему ее не сопровождал показ фильма "Шоа" по телевидению в прайм-тайм? Благодаря этому дискуссия о событиях в Едвабне, хотя и была довольно значительной в контексте богатой традиции борьбы с польским антисемитизмом, стала провинциальной, не так уж сильно изменила то, как на Холокост смотрят в Польше, оказала умеренное влияние на перестройку польского сознания. Исчезла, например, из поля зрения ситуация bystanders, которая в дискуссии о Катастрофе как феномене современности становилась, начиная с 1990‐х годов, все более жгучим вопросом. Я не хочу преуменьшать локального значения споров вокруг событий в Едвабне, я лишь против чрезмерного раздувания их значения в перспективе польской памяти о Катастрофе. Концентрация на теме польского антисемитизма и редукция сцены событий к одному только Едвабне позволяла более трудные вопросы свести к более легким, неизвестное - к известному и сохранить состояние повсеместного общественного неведения о событиях Катастрофы, эпицентр которой размещался на польских землях. Вместо того чтобы интерпретировать события в Едвабне как анахроничный и излишний эпизод Катастрофы, из него сделали ключевое событие польской истории. Трагическое зрелище вины стало эстетическим фетишем этой дискуссии. Кертес считал, что лишь заставляя воображение работать эстетически, а не придерживаясь фактов и документов, можно будет проникнуть в действительность Катастрофы со всеми ее этическими последствиями. Эта работа, однако, должна быть сопряжена с риском (поскольку культура, какой она стала на сегодняшний день, - собственность врага): эта работа не позволяет забыть о неразрешимом противоречии между воображением и действительностью, бередит его. То, что произошло, с трудом можно себе вообразить, но "единственное представление о Холокосте мы можем получить только с помощью эстетической фантазии"[981].
Если фигуры проработки оказываются невозможны без модели театральности, а медиум театра действует на фундаменте сильных защитных механизмов, функционирующих в данном обществе, существует опасность, что процесс проработки станет, по сути, триумфом защитных сил: создаст, таким образом, собственные симулякры, лишенные реального социального воздействия. Это дурной сон Адорно и, в большой мере - случай польской дискуссии о событиях в Едвабне. А также "Нашего класса" Тадеуша Слободзянека.
В "(А)поллонии" Кшиштофа Варликовского во время сцены посмертного награждения Аполонии Махчинской медалью "Праведник народов мира" не раз раздается смех шута, Джокера. Играющий этого персонажа Анджей Хыра загримирован как Хит Леджер в фильме Кристофера Нолана "Темный рыцарь": кровавые, растянутые в улыбке губы кажутся раной на его лице. Леджер назвал Джокера "психопатом, серийным убийцей, шизофреническим клоуном, лишенным эмпатии", то есть явно признал его героем без "бархатной шкатулочки"[982]. Джокер в спектакле Варликовского выполняет функцию судьи израильского суда, присуждающего титул "Праведника..." Аполонии Махчинской. Он открывает эту сцену издевательским цитированием формулы из Талмуда: "Кто спасает одну жизнь, спасает весь мир". На заднем плане звучит цирковая музыка, как перед выходом канатоходца на натянутый высоко в воздухе канат. Амплитуда музыкальных мотивов, использованных в этой сцене Павлом Мыкетиным (цирковой туш, музыкальный мотив из вестерна Серджо Леоне, колыбельная Шопена), указывает, что нам предстоит иметь дело с тонами, которые нельзя будет свести в один лад. Хыра - Джокер разбивает ритуал, жрецом которого он является, насмехается над ним, ставит под вопрос его смысл. "Медаль мы присуждаем Аполонии Махчинской, которая спасла одну жизнь... И что, спасла весь мир? Можно ли еще спасти этот мир?"[983]
Почему судья израильского суда превратился в Джокера, "шизофренического клоуна, лишенного эмпатии"? Варликовский как будто прибегает к запрещенному приему: атакует символику чужой культуры, более того - насмехается над ней. Стоит оценить смелость этой пародии, потому что осмеянным предстает ритуал не "наш" и в то же время церемония, обладающая огромным политическим значением не только для государства Израиль. Ведь Варликовский в то же время атакует и сам институт "Праведников...", которым столь злоупотребляли и злоупотребляют в Польше, как во времена ПНР, так и после политических перемен 1989 года, - ведь институт "Праведников..." оправдывает компульсивное подчеркивание на каждом шагу заслуг поляков в деле спасения евреев. Дело усложнится еще больше, если мы отдадим себе отчет, что создатель "(А)поллонии" пусть и компрометирует сам ритуал, но не собирается компрометировать то событие, которое разыгрывается в его рамках. Но, возможно, Варликовский хотел не столько осмеять ритуал, сколько радикальным образом раскрыть его символическую неэффективность, слабость. Ведь этот неработающий ритуал обусловливает событие, обладающее огромной эмоциональной силой: нечто ускользает тут из-под контроля. Символическая "слабость" ритуала усиливает драматизм события: оно уже не находит подпорок ни в какой символической системе, которая стабилизировала бы его драматургию и придавала бы ему смысл. Джокер так анонсирует то, что будет здесь происходить: "А теперь, наконец, случится невозможное. Выходящее за границы воображения"[984].
Встречаются: сын Аполонии Славек, спасенная Аполонией Ривка, а также ее внук Хаим, который обратился к суду с ходатайством о присуждении Махчинской звания "Праведника...". События прошлого (спасение Ривки, смерть Аполонии) циркулируют между ними, для каждого из них означают что-то свое. Каждое слово в этом раскладе сценических персонажей грозит взрывом недоразумений, трогательное граничит с агрессивным, эмпатия с враждебностью или отчуждением. Внук не понимает, почему столь важным был факт пришивания мехового воротника к пальто Ривки, которая во время войны отправляется в путешествие в Варшаву. Он считает, что это несущественная для всей истории деталь, ненужное усложнение в рассказе о давным-давно произошедших события. Ривка же обижается, когда Славек называет скрывавшихся в их доме евреев "странными людьми", она чувствительна к тому, каким образом поляк говорит о евреях. Славек в свою очередь раздражается, что Ривка в своем рассказе подчеркивает близость между Аполонией и немецким офицером, боясь, что обнаружится столь болезненная для него правда. Ривка с иронией цитирует слова Аполонии о "хорошем виде"[985], который не должен "пропасть зазря", - как если бы хотела разоблачить недобрые намерения человека, которому обязана спасением. По мнению Ривки, ее внук Хаим ничего не понимает в прошлом, поскольку его шокирует и оскорбляет рассказ о том, как находившиеся в укрытии евреи вынуждены были удушить плачущего младенца. Сама она, в свою очередь, не хочет понять той боли, с какой Славек рассказывает о смерти своей матери, этот рассказ она интерпретирует как эмоциональный шантаж: "Я должна перед Вами извиниться? Раз я выжила?"[986] Сила воздействия, заложенная Варликовским, очень мощная: в этой сцене герои говорят тем языком, который оставила после себя Катастрофа.
В драме Слободзянека существование "нашего класса" является чем-то очевидным: общность польских и еврейских судеб гарантируется читабельными для публики культурными кодами. В финале спектакля весь класс еще раз встречается по "ту" сторону. В глубине, за открытыми дверями, встает реконструированная картина из начала спектакля: ученики за партами. Во время всего спектакля мертвые герои вновь и вновь возвращаются на сцену, приглядываются к происходящему, порой в нем участвуют. Сцена свадьбы Владека и Рахели сконструирована на манер "Свадьбы" Выспянского: с возвращающимися призраками еврейских жертв польских преступлений и с двумя чуждыми друг другу мирами, которые, однако, по-прежнему имеют общую историю. Утопия такого мышления не будет в спектакле обнаружена - несмотря на то что общая история поляков и евреев распалась окончательно и бесповоротно. В "(А)поллонии" уже сама встреча Славека и Ривки принадлежит "невообразимому". Та близость, которая на короткое время между ними возникает, для них самих является чем-то неожиданным, в любом случае - не является драматургической и мировоззренческой посылкой, которая предопределяла бы символический смысл этой сцены. Ривка тронута: "извините, я могу дотронуться до вашего лица? Какое счастье, что я дожила до того дня, когда могу вас поцеловать"[987]. Но во время всей встречи они не могут найти общего языка - их разделяют эмоции, слова, воспоминания, биографии. Единственное, что объединяет собравшихся на сцене персонажей, - это беспомощность по отношению к прошлому и беззащитность во взаимоотношениях. Сами герои удивляются тому событию, в котором участвуют. Славек рассказывает о своей боли по поводу утраты матери словами стихотворения, написанного еврейским композитором Анджеем (Андре) Чайковским, чья мать погибла в газовой камере Треблинки. Словами, которые не отсылают ни к какому из известных в обществе ритуалов скорби, он обнаруживает эмоции, для которых не предусмотрено никакой перспективы утешения. "Тоскую ль я по тебе? / Ты, глупая сентиментальная пизда. / Конечно, ты постаралась, чтобы эта свинья Альберт по тебе не тосковал. / Его пустили в Треблинку, меня же нет. / Удался ли вам там медовый месяц?"[988] Славек, как персонаж, перенимает тут страстную несправедливость Гамлета в его суждении о действительности. Об "угловатых фактах", которые невозможно "уместить в приемлемый смысл", в связи с "(А)поллонией" говорила Малгожата Дзевульская. Варликовский разлаживает механизмы общественной драмы, не позволяет ни себе, ни зрителям сделать оптимистические выводы: "Он глубоко проникает во взаимоотношения "зритель - актер", а через воздействие на впечатлительность зрителя достигает некоего состояния мучительного беспорядка на территории всего того, что делает возможными разнообразные коллективные и индивидуальные иллюзии - рационально ли это происходит или же чисто сентиментально"[989].
Сцена присуждения медали организована в спектакле по образцу по-бахтински понимаемого скандала - как событие, в котором оказываются перемешаны разные символические регистры и языки, ставящие друг друга под вопрос и грозящие катастрофой, ведь в рамках сцены действуют герои, готовые идти за иррациональным импульсом обнародования правды, им самим до конца еще неведомой. И если судебный ритуал можно признать попыткой рационального контроля над процессами проработки, то Варликовский ищет в нем скорее потенциал катастрофы, чем удачное разрешение кризиса. Он отслеживает "невыразимые аффекты"[990], которые обладают силой злоупотреблять языками и отвергать их. На больших экранах мы видим крупные планы протагонистов. Драматургию этой сцены составляют неконтролируемые течения и столкновения аффектов: образцы ее непредвиденности. На независимость аффективной и фабулярной драматургии обращал внимание Зигфрид Кракауэр: "Лицо на экране способно приковать наш интерес неповторимым выражением страха или радости независимо от событий, мотивирующих эти чувства"[991].
Преступление в драме Слободзянека - это не скандал[992], а разносторонне детерминированное (человеческой природой, ходом истории, понимаемой как цепь обид и реакций на них) событие. В свою очередь жертвование жизнью ради кого-то иного становится в спектакле Варликовского событием, которое невозможно освоить: ни в нарративном регистре, ни в эстетическом. Оно оставляет после себя беспорядок, с которым нельзя совладать с помощью доступных общественных ритуалов. Варликовский обнажает - наверняка невольно - фальшь дискурса "проработки" и "вины", которую привнесла в публичную сферу дискуссия вокруг событий в Едвабне. Ведь он отринул в "(А)поллонии" структуру общественной драмы. Его интересовала не столько прочность или трансформация символических систем при конфронтации с таким "кризисным" опытом, каким была Катастрофа, сколько отслеживание перемещающегося на территории разбитых структур символического аффекта, продолжающего присутствовать в актуальном опыте общества. Это движение аффекта соединяет фрагменты разных языков, монтирует их друг с другом в гетерогенное целое.
В своей концепции театра Жан-Франсуа Лиотар различает две его модели[993]. Одна основывается на принципах замещения (re-placement), а другая на принципе перемещения (dis-placement). Первая руководствуется стратегией репрезентации: мы показываем на сцене нечто, что произошло когда-то или находится где-то в другом месте. Между элементом А и элементом В устанавливается принцип подчинения, а что за этим следует - это подчинение регулируется властными отношениями, начинает подвергаться разнообразным формам идеологического контроля. Театр такого рода Лиотар определяет как религиозный и нигилистический, поскольку он опирается на переживание отсутствия (то, что находится на сцене, не является тем, что составляет предмет репрезентации). Отсутствие, подчиненное правилам репрезентации, служит, однако, определенным целям данного человеческого сообщества. Другой разновидностью театра управляет трансфер энергии, перемещающейся между образами, действиями, словами. Нужно, однако, сразу подчеркнуть, что слово dis-placement заключает в себе также элемент случайности, рассеянности, неожиданности и непредвиденности. Ведь энергия сама по себе не знает принципа целеполагания, она стремится только к самообнаружению. Чтобы проиллюстрировать различие между двумя моделями театра, Лиотар использует метафору больного зуба и стиснутой ладони. В театре первого типа стиснутая ладонь репрезентирует больной зуб, указывает на свою причину, которой на сцене нет, и тем самым устанавливает принципы зависимости, причинно-следственной связи, целеполагания. В театре второго типа самым важным событием является поток энергии между больным зубом и стиснутой ладонью - поток непредвидимый, но зато реальный. Этот поток энергии Лиотар назовет "невыразимым аффектом", событием, располагающимся вне регистра общественной коммуникации. Даже если мы можем отдать себе отчет о связи между источником боли и реакцией на нее, само переживание боли противится артикуляции такого рода, становится абсолютным здесь и сейчас, не отсылает ни к чему иному кроме себя самого. Аффект не является знаком чего-то отсутствующего: он сигнализирует как раз то, чем он является. Либидинальный театр Лиотара не может быть, таким образом, местом, где свершаются ритуалы оплакивания, поскольку он не может уловить переживание утраты. Но тем самым он защищает оплакивание от идеологического насилия. "Зуб и ладонь уже ничего не означают; они суть силы, интенсивности, они обнаруживают аффекты"[994]. Аффект указывает на боль, но не позволяет придать ей хоть какой-нибудь смысл. В "(А)поллонии" об аффективном хаосе событий заботится Джокер, он акцентирует те моменты, когда между героями возникают недоразумения, ситуации, в которых утрачивается смысл произносимых слов. Он следит за этой распрей, если понимать ее не в значении конфликта приводимых доводов, а в значении разрыва между доступными сторонам языками. Попытка принудить аффект к тому, чтобы он заговорил артикулированной речью, является для Лиотара чистой формой насилия. Аффект, однако, всегда противится этому насилию, в какой-то своей части он всегда остается невыразимым. Это свидетельствует не о защитных механизмах, блокирующих процесс проработки, а указывает на насилие, заключающееся в процедурах самой терапии и концепциях катарсиса, выработанных культурой. Сопротивление, которое аффект оказывает терапевтическому насилию, указывает на те места, где для Лиотара начинается искусство.
Тема прививки зрителю чувства вины проводится в спектакле Варликовского через фигуру Агамемнона, обращающегося к публике словами эсэсовца фон Ауэ - героя романа Литтеля "Благоволительницы": "Вы никогда не сможете сказать: я не убью; единственное, что вы можете сказать: надеюсь, я не буду убивать"[995]. Не тут, однако, скрывается самая большая провокация Варликовского. В спектакле Ауэ сам компрометирует демонизм, заложенный в этом герое. Какой толк нам воображать, что в соответствующих обстоятельствах мы могли бы стать преступниками, тогда как мы можем без труда представить себе, что могли бы стать пассивными свидетелями чужого страдания, могли бы отказать в помощи? Об этом когда-то писала Синтия Озик: идентификация с жертвами или экзекуторами требует усилия воображения и всегда остается своего рода бесплодной спекуляцией. Идентификация с позицией bystanders тревожит своей легкостью, поскольку мы этими посторонними наблюдателями, собственно говоря, все время и являемся, особенно в ситуации ежедневного контакта с медиальными сообщениями о совершаемом над другими людьми насилии. Варликовский отчетливо ставит зрителей именно в эту позицию: он и закрепляет ее (например, путем медиализации сценических действий, их проекции на большие экраны), и в то же самое время атакует (путем непосредственной вербальной атаки, раз за разом возобновляемой стратегии обвинений). Речь здесь идет не о лукавых зрителях, а о зрителях беспомощных, маскирующих собственную беспомощность беспрестанной процедурой осуждения всего вокруг. Поэтому не суд над преступником, а суд над Праведницей является самой большой провокацией Варликовского. Лучше всего уловила это Иоанна Токарская-Бакир: "Расхождение намерений и действий, то есть как раз то, о чем сокрушается не совсем плохой, выдуманный фон Ауэ, стало судьбой абсолютно доброй, невыдуманной Праведницы Аполонии Махчинской (о ее прототипе можно узнать в рассказе "Поля" Ханны Кралль в томе "Там уже нет никакой реки", изданном в Варшаве в 1998 году). Героиня, которая является и индивидуальным, и коллективным "метафизическим объектом" спектакля как в переносном, так и в буквальном смысле, хотела спасти 26 евреев, а спасла одну только Ривку. Хотела спасти весь мир, а погубила себя, своего нерожденного ребенка, другого же ребенка лишила матери, мужа - жены. Мы не были бы собой, если бы сегодня все это не зарегистрировали хладнокровно в рубрике: "виновна". Конкретно, именно так регистрирует все это "один из нас", сын Аполонии, получающий за нее медаль Праведников, который укоряет мать за свое одинокое детство и за то, что хоть "у нее были мы", предпочла она, однако, евреев. Совсем как многочисленные дети реальных Праведников, укоряющие родителей, что те оставили им в наследство только проблемы плюс раз в году посылку с апельсинами из Израиля"[996].
В то же время Токарская-Бакир в разборе "(А)поллонии" возвращается к риторике дискуссии вокруг событий в Едвабне, прочитывая спектакль Варликовского как горький комментарий по поводу утраченного шанса коллективного очищения: "Вы не хотели просить прощения за Едвабне? Ну что ж, теперь живите без прощения". Подведение баланса вин, которое производится в спектакле Варликовского, провокационно наглядно и не льстит никаким "непубличным мнениям" зрителей. Однако Варликовского заботит не подведение баланса вин, а обнаружение дисфункции в практике моральных суждений о прошлом. Состояние этического хаоса положено в основу эстетики спектакля: подвижности аффектов, переменчивости перспектив, гетерогенности текстов, гибридности театрального медиума. Поэтому права Ханна Кралль, утверждая, что "Катастрофа появилась у Варликовского вместе с жизнью. Чем дальше он уходил от вымысла, тем больше приближался к Катастрофе"[997]. Варликовский переиначил мысль Арендт, которая принцип эстетического суждения хотела перенести на суждения моральные. В то же время он остался верен ее принципиальному посылу: сделать театр тем местом, в котором мы берем на себя ответственность за события, от нас независящие. Он создал спектакль, который свои эстетические правила устанавливает на фундаменте практик морального суждения о действительности, которые трудно уловить, поскольку они опираются на "невыразимых аффектах".
Благодарности
Такая книга - чей спектр явлений, личностей, мест и, наконец, временнáя амплитуда столь обширны - никогда не создается в одиночестве. Она черпает из множества источников, подсказок, идет по следу, на который кто-то указал. Ты остаешься в неоплатном долгу. Сегодня я уже не в состоянии воспроизвести все те импульсы и все указания, которые получил от других людей
Прежде всего хочу поблагодарить Петра Грущинского и Кшиштофа Варликовского за приглашение прочитать цикл лекций о польском театре Катастрофы в "Новом прекрасном мире" в 2009-2010 годах; тогда стал вырисовываться первоначальный облик книги. Огромную поддержку оказала мне публика этих лекций: она верно следовала за мной, живо реагировала и была готова к диалогу. Ее реакция доказала мне, что стоит дальше работать над этой темой.
Беспрестанную дружескую поддержку я получал в процессе работы над книгой от Лешека Коланкевича, Йоанны Краковской и Петра Мицнера.
Я благодарю госпожу Марию Бардини, за то, что она согласилась предоставить мне семейный архив Александра Бардини, находящийся в депозите библиотеки Варшавского университета. Много ценных материалов, касающихся Тадеуша Кантора, предоставила покойная Анна Хальчак. Госпоже Марии Двораковской из библиотеки Театрального института, госпоже Малгожате Палух-Цибульской из архива "Крикотеки", а также господину Бруно Хояку из Института им. Ежи Гротовского я благодарен за доброжелательную помощь, которая никогда меня не подводила. Такую же благодарность я адресую госпоже Ядвиг Адамович из Театра "Вспулчесны" в Варшаве, госпоже Магдалене Ярач из архива театра "Драматычны" им. Густава Голоубка в Варшаве, госпоже Марии Глотцер из театра "Людовы" в Новой Хуте, господину Михалу Смолису из Национального театра, господину Адаму Выжинскому из Национальной Фильмотеки, господину Матеушу Журавскому из театра "Студио" в Варшаве. Особых слов благодарности заслуживает господин Ежи Карпинский из Театрального института, предоставивший мне киноматериалы о творчестве Ежи Гжегожевского и Юзефа Шайны, а также Павел Плоский, чьи указания оказались для меня столь плодотворны. Госпожа Данута Жмий-Зелинская не только предоставила мне для работы единственный экземпляр "Наместника" Рольфа Хоххута в ее переводе, но также поделилась со мной тем, что знала об обстоятельствах варшавской премьеры этой драмы.
Настоящей сокровищницей оказался Архив Анджея Вайды - я благодарен господину Анджею Вайде и госпоже Кристине Захватович за разрешение работать с этими материалами и госпоже Богдане Пилиховской за компетентное курирование моих поисков в этом месте.
Как автор, я имел счастье сотрудничать во время подготовки книги к печати с людьми, которые выказывали не только профессиональное тщание, но и личную вовлеченность. Я благодарю за внимательное чтение госпожу Дороту Бухвальд, госпожу Магдалену Янковскую и госпожу Монику Кравуль. За бесценную помощь при сборе иконографических материалов я благодарю Дороту Кубицу, а за консультации в этом вопросе - госпожу Ивону Куж из Института польской культуры Варшавского университета. Графическому решению, отвечающему теме, книга обязана Рафалу Бенедеку.
Все слова благодарности, однако, покажутся пустыми, если сопоставить их с тем неоплатным долгом, в котором я остаюсь перед Агатой Адамецкой-Ситек: она окружила мой проект заботой еще на самой ранней стадии его реализации. Она была первой - внимательной и критичной - читательницей книги. Это она подсказала ее окончательный облик - по содержанию и визуальному оформлению. Все, что было связано с публикацией, происходило благодаря ее энергии, последовательности и вере в смысл всего предприятия.
Переводчица благодарит венский Институт наук о человеке за предоставленную в сентябре-декабре 2016 года стипендию им. Пауля Целана.
Библиографическая справка
Некоторые фрагменты книги были опубликованы как отдельные статьи в журналах и сборниках; эти тексты вошли в книгу в исправленном и дополненном виде.
Wawel - Auschwitz - Akropolis. Niewczesny montaż. "Didaskalia". 2009. Nr 91.
Publiczność zgnieciona. Tadeusz Kantor i kres dramatu społecznego. "Dialog". 2009. Nr 4.
Zakaz. Fragment o Tadeuszu Kantorze // Antreprener. Księga ofiarowana profesorowi Janowi Michalikowi w 70. rocznicę urodzin. Red. Jacek Popiel. Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellońskiego. Kraków, 2009.
Scena pierwotna // Dialog. 2010. Nr 1.
Kantor i "żydzi" // Didaskalia. 2010. Nr 96.
Resentyment i charyzma: figura papieża w polskim teatrze lat pięćdziesiątych i sześćdziesiątych // Dialog. 2011. Nr 2.
Resentyment i charyzma: figura papieża w polskim teatrze lat pięćdziesiątych i sześćdziesiątych // Trans-Polonia / red. Agnieszka Osiwalska. Słowo/obraz terytoria. Gdańsk, 2011.
Kot-astrofa, czyli punkt bez dalszego ciągu // Didaskalia. 2011. Nr 102.
Efekt kiczu. Dziedzictwo Grotowskiego i Swinarskiego w polskim teatrze // Didaskalia. 2011. Nr 105; oraz w: Zła pamięć. Przeciw-historia w polskim teatrze i dramacie / Red. Monika Kwaśniewska, Grzegorz Niziołek. Instytut im. Jerzego Grotowskiego. Wrocław, 2012.
De-montaż widzenia // Performer. 2011. Nr 2.
Przedstawienie teatralne jako świadectwo. Polski teatr wobec Zagłady // Pamięć Shoah. Kulturowe reprezentacje i praktyki upamiętnienia / Red. nauk. Tomasz Majewski, Anna Zeidler-Janiszewska. Wyd. 2 zmienione i rozszerzone. Wydawnictwo Oficyna. Łódź, 2011.
"Hamlet" Grotowskiego, czyli co jest w Polsce nie do pomyślenia // Poetyka kulturowa polskiego Szekspira / Red. Agata Adamiecka-Sitek, Dorota Buchwald. Instytut Teatralny im. Zbigniewa Raszewskiego, Warszawa, 2011.
В основу книги положены доклады, прочитанные автором в цикле ""Новый Театр" в "дивном новом мире"". Цикл был организован варшавским "Новым Театром" в сезоне 2009/10.
Библиография
Агамбен Д. Профанации. М.: Гилея, 2014.
Агамбен Д. Homo sacer. Что остается после Освенцима: архив и свидетель. М.: Европа, 2012.
Адорно Т. Что значит проработка прошлого? // Неприкосновенный запас. 2005. No 2-3.
Адорно Т. В., Хоркхаймер М. Диалектика просвещения. Философские фрагменты. М.; СПб.: Медиум, Ювента, 1997.
Альтюссер Л. За Маркса. М.: Праксис, 2006.
Амери Ж. По ту сторону преступления и наказания. Попытки одоленного одолеть. М.: Новое издательство, 2015.
Арендт Х. Вальтер Беньямин 1892-1940 // Ханна Арендт. М.: Московская школа политических исследований, 2003. С. 175-237.
Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996.
Арендт Х. "Наместник": вина - в безмолвии? // Ханна Арендт. Ответственность и суждение. М.: Институт Гайдара, 2013. С. 282-295.
Арендт Х. Эйхман в Иерусалиме. Банальность зла. М.: Европа, 2008.
Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017.
Ассман Я. Культурная память. Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М.: Языки славянской культуры, 2004.
Бауман З. Актуальность Холокоста. М.: Европа, 2010.
Бодрийяр Ж. Прозрачность зла. М.: Добросвет, 2000.
Гросс Я. Т. Соседи. История уничтожения еврейского местечка. М.: Текст, журнал "Дружба народов", 2002.
Гротовский Е. От бедного театра к искусству-проводнику. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2003.
Делез Ж. Различие и повторение. СПб.: Петрополис, 1998.
Деррида Ж. Письмо и различие. СПб.: Академический проект, 2000.
Деррида Ж. Шибболет. СПб.: Машина, 2012.
Джеймисон Ф. Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма. М.: Издательство Института Гайдара, 2019.
Жижек С. Кукла и карлик. М.: Европа, 2009.
Жижек С. "Лагерная комедия" // Философско-литературный журнал "Логос". 2002 [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.ruthenia.ru/logos/kofr/2002/2002_08.htm (дата обращения 05.10.2020).
Жижек С. Чума фантазий. Харьков: Издательство Гуманитарный Центр, 2012.
Кляйн М. Скорбь и ее связь с маниакально-депрессивными состояниями // Мелани Кляйн. Психоаналитические труды: В 6 т. Ижевск: ERGO, 2007. Т. 2. С. 257-292.
Кертес И. Язык в изгнании. М.: Три квадрата, 2004.
Косинский Д. Польский театр. Истории. М.: НЛО, 2018.
Кракауэр З. Природа фильма. Реабилитация физической реальности. М.: Искусство, 1974.
Кристева Ю. Силы ужаса. Эссе об отвращении. СПб.: Алетейя, 2003.
Лакан Ж. Семинары. Книга 3. Психозы. М.: Гнозис, Логос, 2014.
Лакан Ж. Семинары. Книга 7. Этика психоанализа. М.: Гнозис, Логос, 2006.
Ланцман К. Шоа. М.: Новое издательство, 2016.
Леви П. Канувшие и спасенные. М.: Новое издательство, 2010.
Леви П. Человек ли это? М.: Текст, 2001.
Лем С. Библиотека XXI века. М.: АСТ, 2002.
Лиотар Ж.-Ф. Либидинальная экономика. М.; СПб.: Изд-во Института Гайдара; Факультет свободных искусств и наук СПбГУ, 2018.
Лиотар, Ж.-Ф. Постмодерн в изложении для детей: Письма: 1982-1985. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 2008.
Лиотар Ж.-Ф. Хайдеггер и "евреи". СПб.: Аксиома, 2001.
Рорти Р. Случайность, ирония и солидарность. М.: Русское феноменологическое общество, 1996.
Сартр Ж.-П. Портрет антисемита. СПб.: Азбука-классика, 2006.
Сонтаг С. О фотографии. М.: Ад Маргинем Пресс, 2013.
Сонтаг С. Смотрим на чужие страдания. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014.
Трахтенберг Д. Дьявол и евреи: средневековые представления о евреях и их связь с современным антисемитизмом. М.; Иерусалим: Гешарим, 1998.
Уайт Х. Фигуральный реализм в свидетельской литературе // Отечественные записки. 2006. No 2. С. 262-275.
Фрейд З. O fausse reconnaissance (déjà raconté) во время психоаналитической работы // Фрейд З. Собрание сочинений в 10 т. Дополнительный том. Сочинения по технике лечения. М.: Фирма СТД, 2007. С. 230-237.
Фрейд З. Анализ фобии одного пятилетнего мальчика // Фрейд Зигмунд. Собрание сочинений в 10 т. М.: Фирма СТД, 2007. Т. 8. С. 9-124.
Фрейд З. В духе времени о войне и смерти // Фрейд Зигмунд. Собрание сочинений в 10 т. М.: Фирма СТД, 2007. Т. 9. С. 33-60.
Фрейд З. Воспоминание Леонардо да Винчи о раннем детстве // Фрейд Зигмунд. Художник и фантазирование. М.: Республика, 1995. С. 176-211.
Фрейд З. Воспоминание, повторение и проработка. Дальнейшие советы по технике психоанализа II // Фрейд Зигмунд. Собрание сочинений в 10 т. Дополнительный том. Сочинения по технике лечения. М.: Фирма СТД, 2007. С. 205-215.
Фрейд З. Вытеснение // Фрейд Зигмунд. Собрание сочинений в 10 т. М.: Фирма СТД, 2006. Т. 3.
Фрейд З. Из истории одного инфантильного невроза // Фрейд Зигмунд. Собрание сочинений в 10 т. М.: Фирма СТД, 2007. Т. 8. С. 125-231.
Фрейд З. Набросок психологии. Ижевск: ERGO, 2015.
Фрейд З. Потеря реальности при неврозе и психозе (1924) // Фрейд Зигмунд. Собрание сочинений в 10 т. М.: Фирма СТД, 2006. Т. 3. С. 379-386.
Фрейд З. Психоаналитические заметки об одном автобиографически описанном случае паранойи // Фрейд Зигмунд. Собрание сочинений в 10 т. М.: Фирма СТД, 2006. Т. 7. С. 133-203.
Фрейд З. Толкование сновидений // Фрейд Зигмунд. Собрание сочинений в 10 т. М.: Фирма СТД, 2004. Т. 2.
Фрейд З. Торможение, симптом и тревога // Фрейд Зигмунд. Собрание сочинений в 10 т. М.: Фирма СТД, 2006. Т. 6. С. 227-308.
Acts of Memory. Cultural Recall in the Present. Eds Mieke Bal, Jonathan Crewe, Leo Spitzer. Dartmouth College, University Press of New England, Hanover; London, 1999.
Adamczyk-Garbowska Monika, Henryk Duda. Terminy Holokaust, Zagłada i Szoa oraz ich konotacje leksykalno-kulturowe w polszczyźnie potocznej i dyskursie naukowym // Żydzi i judaizm we współczesnych badaniach polskich. Red. Krzysztof Pilarczyk. Polska Akademia Umiejętności, Polskie Towarzystwo Studiów Żydowskich, Kraków, 2003. T. 3.
Adorno Theodor W. Can One Live after Auschwitz? Ed. Rolf Tiedemann. Stanford University Press, Stanford, CA, 2003.
Adorno Theodor W. In Search of Wagner. London; New York: Verso, 2005.
Adorno Theodor W. Minima moralia: Reflexionen aus dem beschädigten Leben. Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1951.
After Representation? The Holocaust, Literature, and Culture. Eds R. Clifon Spargo, Robert M. Ehrenreich. NJ; London: Rutgers University Press, New Brunswick, 2010.
Aleksiun Natalia. Dokąd dalej? Ruch syjonistyczny w Polsce (1944-1950). Warszawa: Wydawnictwo TRIO, 2002.
Alphen Ernst van. Affective Reading. Loss of Self in Djuna Barnes's "Nightwood" // The Practice of Cultural Analysis. Exposing Interdisciplinary Interpretation / Eds Mieke Bal. Stanford, CA: Stanford University Press, 1999.
Alphen Ernst van. Caught by History. Holocaust Effects in Contemporary Art, Literature, and Theory. Stanford, CA: Stanford University Press, 1997.
Frank Ankersmit. Remembering the Holocaust: Mourning and Melancholia // Reclaiming Memory: American Representations of the Holocaust / Eds Pirjo Ahokas, and Martine Chard-Hutchinson. Turku: University of Turku, School of Art Studies, 1997.
Arendt Hannah, W. H. Auden. Drut kolczasty, przeł. Piotr Nowak. Warszawa: Biblioteka kwartalnika "Kronos", 2011.
Arendt Hannah, Joachim Fest. Eichmann war von empörender Dummheit: Gespräche und Briefe. München: Piper, 2011.
Augé Marc. Formy zapomnienia. Kraków: Universitas, 2009.
Barba Eugenio. Ziemia popiołu i diamentów. Moje terminowanie w Polsce. Ośrodek Badań Twórczości Jerzego Grotowskiego i Poszukiwań Teatralno-Kulturowych, Wrocław, 2001.
Barnett Victoria J. Bystanders. Conscience and Complicity During the Holocaust. London: Greenwood Press, Westport, CT, 1999.
Bauman Zygmunt. Ciało i przemoc w obliczu ponowoczesności. Toruń: Wydawnictwo Uniwersytetu Mikołaja Kopernika, 1995.
Bennigton Geoffrey, Lyotard. Writing the Event. New York: Manchester University Press, Columbia University Press, 1988.
Bettelheim Bruno. Surviving and Other Essays. New York: Vintage Books, 1980.
Bigsby Christopher. Remembering and Imagining the Holocaust. The Chain of Memory. New York: Cambridge University Press, 2006.
Block Gay, Malka Drucker. Rescuers. Portraits of Moral Courage in the Holocaust. New York: TV Books, 1992.
Błoński Jan. Biedni Polacy patrzą na getto. Kraków: Wydawnictwo Literackie, 2008.
Borowski Wiesław. Tadeusz Kantor. Warszawa: Wydawnictwa Artystyczne i Filmowe, 1982.
Brook Peter. Teatr jest tylko formą. O Jerzym Grotowskim, wybór Georges Banu, Grzegorz Ziółkowski, oprac. Grzegorz Ziółkowski. Wrocław: Instytut im. Jerzego Grotowskiego, 2007.
Buryła Sławomir. Zagłada Żydów w prozie socrealistycznej // Midrasz. 2008. Nr 11.
Judith Butler. Frames of War: When Is Life Grievable? London: Verso, 2009.
Judith Butler. Antigone's Claim: Kinship between Life and Death. New York: Columbia University Press, 2000.
"Bystanders" to the Holocaust. A Re-valuation. Eds David Cesarani, Paul A. Levine, Frank Cass. London, 2002.
Cała Alina. Wizerunek Żyda w polskiej kulturze ludowej. Warszawa: Oficyna Naukowa, 2005.
Cała Alina. Żyd - wróg odwieczny? Antysemityzm w Polsce i jego źródła. Warszawa: Wydawnictwo Nisza, 2012.
Carlson Marvin. The Haunted Stage. The Theatre as Memory Machine. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 2001.
Caruth Cathy. Unclaimed Experience. Trauma, Narrative, and History. Baltimore; London: The Johns Hopkins University Press, 1966.
Claude Lanzmann's Shoah. Key Essays. Ed. Stuart Liebman. New York: Oxford University Press, 2007.
Jonathan Crary. Suspensions of Perception: Attention, Spectacle, and Modern Culture. Cambridge: MIT Press, 2001.
Czanerle Maria. Szajna. Gdańsk: Wydawnictwo Morskie, 1974.
Czerni Krystyna. Emballage "Hołdu Pruskiego" Tadeusza Kantora jako portret metaforyczny artysty // Sztuka polska po 1945 roku. Materiały Sesji Stowarzyszenia Historyków Sztuki, Warszawa, listopad 1984. Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe, 1987.
Dąbrowska Maria. Dzienniki powojenne 1945-1965. Warszawa: Czytelnik, 1997.
Dąbrowska Maria. Jerzy Stempowski, Listy. Instytut Dokumentacji i Studiów nad Literaturą Polską Oddział Muzeum Literatury im. Adama Mickiewicza. Warszawa: Biblioteka "Więzi", 2010.
Derrida's Legacies, eds. Simon Glendinning, Robert Eaglestone. London; New York: Routledge, 2008.
Didi-Huberman Georges. Dialektik des Monstrums: Aby Warburg and the Symptom Paradigm // Art History. Vol. 24. November, 2001. Nr 5.
Didi-Huberman Georges. Invention of Hysteria. Cambridge; London: MIT Press, 2003.
Didi-Huberman Georges. Obrazy mimo wszystko. Kraków: Universitas, 2008.
Didi-Huberman Georges. Uśmiech Gorgony // Dialog. 2010. Nr 1.
Domańska Ewa. Historie niekonwencjonalne. Refleksja o przeszłości w nowej humanistyce. Poznań: Wydawnictwo Poznańskie, 2006.
Duniec Krystyna, Joanna Krakowska. Nie opłakali ich // Didaskalia. 2011. Nr 105.
Dworakowska Maria. Aleksander Bardini. Kronika życia i działalności (1913-1995) // Pamiętnik Teatralny. 2010. Z. 3-4.
Dybel Paweł. Urwane ścieżki. Przybyszewski - Freud - Lacan. Kraków: Universitas, 2000.
Dzieci soboru zadają pytania, red. Zbigniew Nosowski. Warszawa: Biblioteka "Więzi", 1996. T. 89.
Dzieduszycka Małgorzata. Apocalypsis cum figuris. Opis spektaklu. Kraków: Wydawnictwo Literackie, 1974.
Eaglestone Robert. The Holocaust and the Postmodern. New York: Oxford University Press, 2004.
Engelking Barbara. Zagłada i pamięć. Doświadczenie Holocaustu i jego konsekwencje opisane na podstawie relacji autobiograficznych. Warszawa: IFiS PAN, 1994.
Engelking Barbara, Dariusz Libionka. Żydzi w powstańczej Warszawie. Warszawa: Stowarzyszenie Centrum Badań nad Zagładą Żydów, 2009.
Fazan Jarosław. Od metafory do urojenia. Próba patografii Tadeusza Peipera. Kraków: Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellońskiego, 2010.
Fazan Katarzyna. Projekty intymnego teatru śmierci. Wyspiański, Leśmian, Kantor. Kraków: Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellońskiego, 2009.
Felman Shoshana, Dori Laub. Testimony: Crises of Witnessing in Literature, Psychoanalysis, and History. New York; London: Routledge, 1992.
Figielski Łukasz, Bartosz Michalak. Prywatna historia kina polskiego. Gdańsk: słowo/obraz terytoria, 2005.
Fik Marta. Kultura polska po Jałcie. Kronika lat 1944-1981. Londyn: Polonia, 1989.
Filmowy świat Andrzeja Wajdy. Red. Ewelina Nurczyńska-Fidelska, Piotr Sitarski. Kraków: Universitas, 2003.
Flaszen Ludwik. Hamlet w laboratorium teatralnym // Notatnik Teatralny. 1992. Z. 4.
Flaszen Ludwik. Teatr skazany na magię. Kraków: Wydawnictwo Literackie, 1983.
Forecki Piotr. Od "Shoah" do "Strachu". Spory o polsko-żydowską przeszłość i pamięć w debatach publicznych. Poznań: Wydawnictwo Poznańskie, 2010.
Friedländer Saul. The Years of Extermination: 1939-1945. London: Weidenfeld & Nicolson, 2007.
Friedländer Saul. Reflets du Nazisme. Paris: Seuil, 1982.
Frisse Ulrich. The "Bystanders' Perspective". "The Toronto Daily Star" and Its Coverage of the Persecution of the Jews and the Holocaust in Canada, 1933-1945 // Yad Vashem Studies. Vol. 39. 2011. Nr 1.
Głowiński Michał. Kręgi obcości. Opowieść autobiograficzna. Kraków: Wydawnictwo Literackie, 2010.
Głowiński Michał. Magdalenka z razowego chleba. Kraków: Wydawnictwo Literackie, 2001.
Głowiński Michał. Realia, dyskursy, portrety. Studia i szkice. Kraków: Universitas, 2011.
Głowiński Michał. Wielkie zderzenie // Teksty Drugie. 2002. Nr 3.
Graver Lawrence. An Obsession with Anne Frank. Meyer Levin and the Diary. Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1995.
Stephen Greenblatt. Resonance and Wonder // Bulletin of the American Academy of Arts and Sciences. 1990. Vol. 43. Nr 4. P. 11-34.
Greenblatt Stephen. Shakespearean Negotiations: The Circulation of Social Energy in Renaissance England. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1988.
Gross Andrew S., Susanne Rohr. Comedy - Avant-garde - Scandal. Remembering the Holocaust after the End of History. Heidelberg: Universitätsverlag Winter, 2010.
Gross Jan Tomasz. Upiorna dekada. Eseje o stereotypach na temat Żydów, Polaków, Niemców, komunistów i kolaboracji 1939-1948. Kraków: Wydawnictwo Austeria, 2007.
Grotowski Jerzy. Ku teatrowi ubogiemu, oprac. Eugenio Barba, przeł. Grzegorz Ziółkowski, red. wyd. polskiego Leszek Kolankiewicz. Wrocław: Instytut im. Jerzego Grotowskiego, 2007.
Grynberg Henryk. Prawda nieartystyczna. Wołowiec: Wydawnictwo Czarne, 2002.
Grynberg Henryk. Życie osobiste. Warszawa: Oficyna Wydawnicza "Pokolenie", 1989.
Hartman Geoffrey H. The Longest Shadow. In the Aftermath of the Holocaust. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1996.
Heidelberger-Leonard Irene. Auschwitz als Pflichtfach für Schriftsteller // Antiautobiografie: Zu Thomas Bernhards Auslöschung. Eds Hans Höller, Irene Heidelberger-Leonard. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1995. S. 181-196.
Hilberg Raul. Perpetrators Victims Bystanders: The Jewish Catastrophe, 1933-1945. New York: Aaron Asher Books, 1992.
Hilberg Raul. Sprawcy. Ofary. Świadkowie. Zagłada Żydów 1933-1945, przeł. Jerzy Giebułtowski. Warszawa: Centrum Badań nad Zagładą Żydów, Wydawnictwo Cyklady, 2007.
Hirsch Marianne. Family Frames: Photography, Narrative, and Postmemory. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997.
Hirsch Marianne. The Generation of Postmemory // Poetics Today. 2008. Nr 29 (1). P. 103-128.
Horsman Yasco. Theaters of Justice. Judging, Staging and Working Through in Arendt, Brecht, and Delbo. Stanford, CA: Stanford University Press, 2011.
Huener Jonathan. Auschwitz, Poland, and the Politics of Commemoration, 1945-1979. Athens, OH: Ohio University Press, 2003.
Isser Edward R. Stages of Annihilation. Theatrical Representations of the Holocaust. Cranbury; London; Mississauga: Associated University Presses, 1997.
Iwanczewska Łucja. Bity na śmierć. Etyka niezłomności Grotowskiego i Lacana // Didaskalia. 2010. Nr 100.
Iwaszkiewicz Jarosław. Dzienniki 1956-1963. Warszawa: Czytelnik, 2010.
Janicki Jerzy. Aleksander Ford. Warszawa: Wydawnictwa Artystyczne i Filmowe, 1967.
Janion Maria. Bohater, spisek, śmierć. Wykłady żydowskie. Warszawa: Wydawnictwo W. A. B., 2009.
Jedlicki Jerzy. Dzieje doświadczone i dzieje zaświadczone // Dzieło literackie jako źródło historyczne / Red. Zofa Stefanowska, Janusz Sławiński. Warszawa: Czytelnik, 1978.
Judt Tony. From the House of the Dead. An Essay on Modern European Memory // Judt, Tony. Postwar: A History of Europe Since 1945. London: Pimlico, 2007.
Jung and the Shadow of Antisemtism. Collected Essays. Eds Aryeh Maidenbaum, Nicolas-Hayes. Berwick, ME; New York, 2003.
Kantor Tadeusz. Pisma. Red. Krzysztof Pleśniarowicz. Kraków; Wrocław: Ossolineum, Cricoteka, 2005. T. 1-3.
Kersten Krystyna. Polacy - Żydzi - Komunizm. Anatomia półprawd 1939-1968. Warszawa: Niezależna Oficyna Wydawnicza, 1992.
Kępiński Antoni. Refleksje oświęcimskie. Kraków: Wydawnictwo Literackie, 2005.
Korzeniewski Bohdan. O wolność dla pioruna... w teatrze. Warszawa: Państwowy Instytut Wydawniczy, 1973.
Kott Jan. Kamienny potok. Eseje. Londyn: Aneks, 1986.
Krasiński Edward. Z archiwum: Powrót Bardiniego // Dialog. 1988. Nr 5.
Krauss Rosalind E. The Optical Unconscious. Cambridge, MA; London: MIT Press, 1993.
Kristeva, Julia. Le genie feminin: la vie, la folie, les mots. 1. Hanna Arendt. Paris: Gallimard, 2003.
Krupa Bartłomiej. O nieobecności Zagłady, czyli czytanie "Rozmów z katem" Kazimierza Moczarskiego // Zagłada Żydów. 2011. Nr 7.
Kucia Marek. Auschwitz jako fakt społeczny. Historia, współczesność i świadomość społeczna KL Auschwitz w Polsce. Kraków: Universitas, 2005.
Kuligowska-Korzeniewska Anna. Między Zagładą a pogromem. "Wielkanoc" Stefana Otwinowskiego w reżyserii Leona Schillera // Kwartalnik Historii Żydów. 2005. Nr 1.
Kunstgewerbeschule 1939-1943 i Podziemny Teatr Niezależny Tadeusza Kantora w latach 1942-1944. Red. Józef Chrobak, Katarzyna Ramut, Tomasz Tomaszewski, Andrzej Wilk. Kraków: Muzeum Regionalne w Dębicy, 2007.
Kuraś Marzena. Zniewalanie teatru. Polityka teatralna 1944-49 // Pamiętnik Teatralny. 2008. Z. 3-4.
Kwiatkowska Paulina. Od słowa do obrazu, czyli o powstaniu filmu "Pasażerka" Andrzeja Munka // Muzykalia III. Materiały konferencyjne 3. Available at: www.demusica.pl.
Lacan Jacques. The Psychoses 1955-1956, ed. Jacques-Alain Miller. New York: W. W. Norton Company, 1993.
LaCapra Dominick. History in Transit: Experience, Identity, Critical Theory. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004.
LaCapra Dominick, Writing History, Writing Trauma. Baltimore; London: The Johns Hopkins University Press, 2001.
Laks Szymon, Gry oświęcimskie. Oświęcim: Państwowe Muzeum Oświęcim-Brzezinka, 1998.
Lang Berel, Holocaust Representation. Art within the Limits of History and Ethics. Baltimore; London: The Johns Hopkins University Press, 2000.
Lang Berel. The Representation of Evil: Ethical Content as Literary Form // Lang Berel. Act and Idea in the Nazi Genocide. Syracuse, NY: Syracuse University Press, 2003.
Langer Lawrence L. Admitting the Holocaust. New York: Oxford University Press, 1995.
Langer Lawrence L. Holocaust Testimonies: the Ruins of Memory. New Haven; London: Yale University Press, 1991.
Langer Lawrence L. The Holocaust and the Literary Imagination. New Haven; London: Yale University Press, 1975.
Langer Lawrence L. Versions of Survival. The Holocaust and the Human Spirit. Albany: State University of New York Press, 1982.
Lanzmann Claude. Le Lièvre de Patagonie. Paris: Gallimard, 2009.
Lejeune Philippe. How Anne Frank Rewrote the Diary of Anne Frank // Philippe Lejeune. On Diary. Honolulu: University of Hawai‘i Press, 2009.
Leociak Jacek. Tekst wobec Zagłady. (O relacjach z getta warszawskiego), Monografie FNP. Wrocław, 1997.
Leys Ruth. From Guilt to Shame. Auschwitz and After. Princeton; Oxford: Princeton University Press, 2007.
Literatura polska wobec Zagłady, red. Alina Brodzka, Dorota Krawczyńska, Jacek Leociak. Warszawa: Żydowski Instytut Historyczny, Instytut Naukowo-Badawczy, 2000.
Literature of the Holocaust. Ed. Harold Bloom. Philadelphia: Chelsea House Publishers, 2004.
Lyotard Jean-François. Jewish Oedipus // Genre. 1977. Vol. X. Nr 3.
Lyotard Jean-François. The Tooth, the Palm // SubStance. 1976. Vol. 5. Nr 15.
Łapiński Zdzisław. Jak współżyć z socrealizmem. Szkice nie na temat. Londyn: Polonia, 1988.
Łebkowska Anna. Empatia. O literackich narracjach przełomu XX i XXI wieku. Kraków: Universitas, 2008.
Madej Alina. Kino, władza, publiczność. Kinematografia polska w latach 1944-1949. Bielsko-Biała: Prasa Beskidzka, 2002.
Majchrowski Zbigniew. Cela Konrada. Powracając do Mickiewicza. Gdańsk: słowo/obraz terytoria, 1998.
Marrus Michael R. The Holocaust History. Hanover; London: University Press of New England, 1987.
Mazur Mariusz. O człowieku tendencyjnym... Obraz nowego człowieka w propagandzie komunistycznej w okresie Polski Ludowej i PRL 1944-1956. Lublin: Wydawnictwo Uniwersytetu Marii Curie-Skłodowskiej, 2009.
McBroom William H. Explaining the Holocaust. The Behavior of Perpetrators, Victims and Bystanders. Bethesda; Dublin; London: Academia Press, 2001.
Melchior Małgorzata. Zagłada a tożsamość. Polscy Żydzi ocaleni na "aryjskich" papierach. Warszawa: Wydawnictwo IFiS PAN, 2004.
Miklaszewski Krzysztof. Spotkania z Tadeuszem Kantorem. Kraków: Krajowa Agencja Wydawnicza, 1989.
Milchman Alan, Alan Rosenberg. Eksperymenty w myśleniu o Holocauście. Auschwitz, nowoczesność i filozofia. Warszawa: Wydawnictwo Naukowe Scholar, 2003.
Miłosz Czesław. Zaraz po wojnie. Korespondencja z pisarzami 1945-1950. Kraków: Wydawnictwo Znak, 1998.
Minima Memoria. In the Wake of Jean-François Lyotard. Eds Claire Nouvet, Zrinka Stahuljak, Kent Still. Stanford, CA: Stanford University Press, 2007.
Misterium zgrozy i urzeczenia. Przedstawienia Jerzego Grotowskiego i Teatru Laboratorium, red. Janusz Degler, Grzegorz Ziółkowski. Wrocław: Instytut im. Jerzego Grotowskiego, 2006.
Modernity, Culture and "the Jew". Eds Bryan Cheyette, Laura Marcus. Cambridge: Polity Press, 1998.
Morawiec Elżbieta, Jerzy Madeyski. Józef Szajna (plastyka, teatr). Kraków: Wydawnictwo Literackie, 1974.
Morawski Stefan. Główny topos Andrzeja Wajdy // Dialog. 1975. Nr 9.
Możejko Edward. Realizm socjalistyczny. Teoria. Rozwój. Upadek. Kraków: Universitas, 2001.
Mrozińska Stanisława. Trzy sezony teatralne Leona Schillera. Łódź 1946-1949. Wrocław: Ossolineum, 1971.
Następstwa Zagłady Żydów. Polska 1944-2010. Red. Feliks Tych, Monika Adamczyk-Garbowska. Lublin: Wydawnictwo Uniwersytetu Marii CurieSkłodowskiej, Żydowski Instytut Historyczny im. Emanuela Ringelbluma, 2011.
Oliner Samuel P., Pearl M. Oliner. Altruistic Personality. Rescuers of Jews in Nazi Europe. New York: The Free Press, 1988.
Opalski Józef. Rozmowy o Konradzie Swinarskim i "Hamlecie". Kraków: Wydawnictwo Literackie, 1988.
Osiński Zbigniew. Grotowski i jego Laboratorium. Warszawa: Państwowy Instytut Wydawniczy, 1980.
Osiński Zbigniew. Teatr Dionizosa. Romantyzm w polskim teatrze współczesnym. Kraków: Wydawnictwo Literackie, 1972.
Osiński Zbigniew. Zapiski ze spotkań 1962-1963 // Notatnik Teatralny. 2000. Nr 20-21.
Osterloff Barbara. Aleksander Bardini w teatrze dramatycznym. Sylwetka reżysera // Pamiętnik Teatralny. 2010. Z. 3-4.
Ozick Cynthia. Quarrel and Quandary. New York: Vintage International, 2000.
Palę Paryż i wyjeżdżam. Wywiady z Jerzym Grzegorzewskim, red., wstęp i oprac. Ewa Bułhak. Izabelin: Świat Literacki, 2005.
Pamięć, etyka i historia, red. Ewa Domańska. Poznań: Wydawnictwo Poznańskie, 2002.
Pamięć Shoah. Kulturowe reprezentacje i praktyki upamiętnienia. Red. Tomasz Majewski, Anna Zeidler-Janiszewska. Łódź: Oficyna, 2011.
Pamięć w filozofii XX wieku, red. Zofa Rosińska. Warszawa: Uniwersytet Warszawski, Wydział Filozofii i Socjologii, 2006.
Pamięć zbiorowa i kulturowa. Współczesna perspektywa niemiecka. Red. Magdalena Saryusz Wolska. Kraków: Universitas, 2009.
Panas Władysław. Pismo i rana. Szkice o problematyce żydowskiej w literaturze polskiej. Lublin: Wydawnictwo DABAR, 1996.
Patraka Vivian M. Spectacular Suffering. Theatre, Fascism, and the Holocaust. Bloomington: Indiana University Press, 1999.
Performing the Past. Memory, History, and Identity in Modern Europe. Eds Karin Tilmans, Frank van Vree, Jay Winter. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2010.
Phayer Michael. The Catholic Church and the Holocaust, 1930-1965. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2000.
Pietrzykowska Marta. Ciało pod powierzchnią i na powierzchni. O ukrywaniu się Żydów po aryjskiej stronie // Ucieleśnienia. Ciało w zwierciadle współczesnej humanistyki. Red. Anna Wieczorkiewicz, Joanna Bator. Warszawa: IFiS PAN, 2007.
Piotrowski Piotr. Sztuka według polityki. Od "Melancholii" do "Pasji". Kraków: Universitas, 2007.
Piotrowski Piotr. Znaczenia modernizmu. W stronę historii sztuki polskiej po 1945 roku. Poznań: Dom Wydawniczy Rebis, 2011.
Pleśniarowicz Krzysztof. Kantor. Wrocław: Wydawnictwo Dolnośląskie, 1997.
Pleśniarowicz Krzysztof. Teatr Śmierci Tadeusza Kantora. Chotomów: VERBA, 1990.
Plunka Gene A. Holocaust Drama. The Theater of Atrocity. New York: Cambridge University Press, 2009.
Polacy i Żydzi w upiornej dekadzie // Więź. 1999. Nr 7.
"Powrót Odysa" i Podziemny Teatr Niezależny Tadeusza Kantora w latach 1942-1944. Red. Józef Chrobak, Ewa Kulka, Tomasz Tomaszewski. Kraków: Ośrodek Dokumentacji Sztuki Tadeusza Kantora Cricoteka, 2004.
Preizner Joanna. Kamienie na macewie. Holokaust w polskim kinie. Kraków; Budapeszt: Wydawnictwo Austeria, 2012.
Probing the Limits of Representation. Nazism and the "Final Solution". Ed. Saul Friedländer. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992.
Przeciw antysemityzmowi 1936-2009, wybór, wstęp i oprac. Adam Michnik. Kraków: Universitas, 2010. T. 3.
Quignard Pascal. The Hatred of Music // Quignard Pascal, The Hatred of Music. New Haven: Yale University Press, 2016. P. 129-156.
Raszewski Zbigniew. Spacerek w labiryncie. Warszawa: Oficyna Wydawnicza Errata, 2007.
Rosenfeld Alvin. A Double Dying: Reflections on Holocaust Literature. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1980.
Rozmowy z Leonem Schillerem. Red. Jerzy Timoszewicz. Warszawa: Państwowy Instytut Wydawniczy, 1996.
Sandauer Artur. O sytuacji pisarza polskiego pochodzenia żydowskiego w XX wieku. Warszawa: Czytelnik, 1982.
Scarry Elaine. The Body in Pain. The Making and Unmaking of the World. New York; Oxford: Oxford University Press, 1985.
Schiller Leon. Teatr Ogromny. Warszawa: Czytelnik, 1961.
Segal Raz. Becoming Bystanders: CarpathoRuthenians, Jews, and the Politics of Narcissism In Subcarpathian Rus' // Holocaust Studies. Vol. 16. Summer/Autumn, 2010. Nr 1-2.
Shalcross Bożena. Rzecz i Zagłada, Kraków: Universitas, 2010.
Skloot Robert. The Darkness We Carry. The Drama of the Holocaust. London: The University of Wisconsin Press, 1988.
Socrealizm. Fabuły - komunikaty - ikony. Red. Krzysztof Stępnik, Magdalena Piechota. Lublin: Wydawnictwo Uniwersytetu Marii Curie-Skłodowskiej, 2006.
Staging the Holocaust. The Shoah in Drama and Performance. Ed. Claude Schumacher. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 1998.
Steele Michael R. Christianity, Tragedy, and Holocaust Literature. Westport, CT; London: Greenwood Press, 1995.
Steinlauf Michael C. Bondage to the Dead: Poland and the Memory of the Holocaust. Syracuse, NY: Syracuse University Press, 1997.
Storm over "The Deputy". Ed. Eric Bentley. New York: Grove Press, 1964.
Stosowność i forma. Jak opowiadać o Zagładzie. Red. Michał Głowiński, Katarzyna Chmielewska, Katarzyna Makaryk, Alina Molisak, Tomasz Żukowski. Kraków: Universitas, 2005.
Sugiera Małgorzata. Między tradycją a awangardą. Teatr Jerzego Grzegorzewskiego. Kraków: Universitas, 1993.
Swinarski Konrad. Wierność wobec zmienności. Warszawa: Wydawnictwa Artystyczne i Filmowe, 1988.
Szarota Tomasz. Karuzela na placu Krasińskich. Studia i szkice z lat wojny i okupacji. Warszawa: Oficyna Wydawnicza Rytm, 2007.
Sztuka jako rozmowa o przeszłości. Red. Piotr Kosiewski. Warszawa: Fundacja Batorego, 2009.
Sztuka jest przestępstwem. Tadeusz Kantor a Niemcy i Szwajcaria. Red. Uta Schorlemer. Kraków; Nürnberg: Cricoteka, Verlag für moderne Kunst, 2007.
Ślady obecności. Red. Sławomir Buryła, Alina Molisak. Kraków: Universitas, 2010.
Śpiewak Paweł. Żydokomuna. Warszawa: Czerwone i Czarne, 2012.
Tadeusz Kantor. Niemożliwe/Impossible. Red. Jarosław Suchan. Kraków: Bunkier Sztuki, 2000.
Tadeusz Kantor. Z archiwum Galerii Foksal. Warszawa, 1998.
Taranienko Zbigniew. Przestrzenie Szajny. Rzeszów: Podkarpacki Instytut Książki i Marketingu, 2009.
Teatr Pamięci Tadeusza Kantora. Wypisy z pamięci. Red. Józef Chrobak, Andrzej Wilk. Kraków: Muzeum Regionalne w Dębicy, 2008.
Temkine Raymonde. Grotowski. Lausanne: La Cité, 1968.
Teoria wiedzy o przeszłości na tle współczesnej humanistyki. Red. Ewa Domańska. Poznań: Wydawnictwo Poznańskie, 2010.
The Lyotard Reader&Guide. Eds Keith Crome, James Williams. New York: Columbia University Press, 2006.
Tokarska-Bakir Joanna. Legendy krwi. Warszawa: Wydawnictwo W. A. B., 2008.
Tokarska-Bakir Joanna. Rzecz mgliste. Sejny: Fundacja Pogranicze, 2004.
Tomasik Wojciech. Inżynieria dusz. Literatura realizmu socjalistycznego w planie "propagandy monumentalnej". Wrocław: Wydawnictwo Leopoldinum, 1999.
Tych Feliks. Długi cień Zagłady. Warszawa: Żydowski Instytut Historyczny, 1999.
Ubertowska Aleksandra. Świadectwo - trauma - głos. Literackie reprezentacje Holokaustu. Kraków: Universitas, 2007.
Wajda. Filmy, wstęp Adam Michnik. Warszawa: Wydawnictwa Artystyczne i Filmowe, 1996.
Walaszek Joanna. Konrad Swinarski i jego krakowskie inscenizacje. Warszawa: Państwowy Instytut Wydawniczy, 1991.
Wat Aleksander. Świat na haku i pod kluczem. Londyn: Polonia, 1985.
Weinrich Harald. Lethe. The Art and Critique of Forgetting. Ithaca; London: Cornell University Press, 2004.
Witt Mary, Ann Frese. The Search for Modern Tragedy. Aestethic Fascism in Italy and France. New York: Cornell University Press, 2001.
Wojna. Doświadczenie i zapis. Red. Sławomir Buryła, Paweł Rodak. Kraków: Universitas, 2006.
Wokół Freuda i Lacana. Interpretacje psychoanalityczne. Red. nauk. Lena Magnone, Anna Mach. Warszawa: Difn SA, 2009.
Wójtowicz Agnieszka. Od "Orfeusza" do "Studium o Hamlecie". Teatr 13 Rzędów w Opolu (1959-1964). Wrocław: Wydawnictwo Uniwersytetu Wrocławskiego, 2004.
Wróbel Józef. Tematy Żydowskie w prozie polskiej 1939-1987. Kraków: Universitas, 1991.
Wróbel Marta. "Ostatni etap" Wandy Jakubowskiej jako pierwszy etap polskiego kina ideologicznego // Kwartalnik Filmowy. 2003. Nr 43.
Wyka Kazimierz. Życie na niby. Pamiętnik po klęsce. Kraków; Wrocław: Wydawnictwo Literackie, 1984.
Young James E. At Memory's Edge. After-Images of the Holocaust in Contemporary Art and Architecture. New Haven; London: Yale University Press, 2000.
Young James E. Writing and Rewriting the Holocaust. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1988.
Zagłada. Współczesne problemy rozumienia i przedstawiania. Red. Przemysław Czapliński, Ewa Domańska. Poznań: Wydawnictwo "Poznańskie Studia Polonistyczne", 2009.
Zeidler-Janiszewska Anna. Między melancholią a żałobą. Estetyka wobec przemian w kulturze współczesnej. Warszawa: Instytut Kultury, 1996.
Ziębińska Anna. Metafora w funkcji poznawczej - doświadczenie Holokaustu // Studia Judaica. 3: 2000. Nr 1 (5).
Zimand Roman. Piołun i popiół (Czy Polacy i Żydzi wzajem się nienawidzą?). Warszawa: Biblioteka Kultury Niezależnej, 1987.
Zła pamięć. Przeciw-historia w polskim teatrze i dramacie. Red. Monika Kwaśniewska, Grzegorz Niziołek. Wrocław: Instytut im. Jerzego Grotowskiego, 2012.
Zupančič Alenka. The Odd One In. On Comedy. Cambridge; London: MIT Press, 2008.
Žižek Slavoj. Melancholy and the Act // Critical Inquiry. 2000. Nr 4.
Источники иллюстраций
С. 2-3. Жители Варшавы смотрят на горящее гетто. Варшава 1943. Еврейский исторический институт.
С. 4-5. Аттракционы на площади Красинских. Варшава, апрель 1943. Фото: Ян Лисовский. Еврейский исторический институт.
С. 6-7. Фотография времен гитлеровской оккупации. Точные дата и место снимка неизвестны. Еврейский исторический институт.
С. 24-29. Кадры из фильма "Самсон". Произведен в кинообъединении "Дрога", киностудия "Кадр". Лодинзская студия игровых фильмов, Польша, 1961.
С. 110. Кадры из видеозаписи спектакля: Ежи Гжегожевский. "Город считает собачьи носы", реж. Ежи Гжегожевский. Театр "Студио", Варшава 1991. Реализация видеофильма: Ежи Карпинский, кинолаборатория "Студио".
С. 115, 116. Станислав Выспянский. "Возвращение Одиссея", реж. Тадеуш Кантор, Независимый подпольный театр, 1944. Фотография: Збигнев Бжозовский. "Крикотека" / Сricoteka.
С. 125. Адам Мицкевич. "Дзяды", реж. Кристина Скушанка и Ежи Красовский, театр "Людовы", Краков - Новая Хута, 1962. Фотография: Тадеуш Рольке. Агентство "Газета" / Agencja Gazeta.
С. 168, 172, 174. Стефан Отвиновский. "Пасха", реж. Леон Шиллер, Театр Войска Польского, Лодзь, 1946. Фотография: Станислав Стемпневский. Театральный институт им. Збигнева Рашевского, Театральный музей.
С. 194, 200. Ежи Лютовский. "Проба сил", реж. Александр Бардини, театр "Польски", Варшава, 1951. Фотография: Адам Качковский. Театральный музей.
С. 210, 212, 214. Леон Кручковский. "Юлиус и Этель", реж. Александр Бардини, театр "Польски", Варшава, 1954. Фотография: Францишек Мышковский. Театральный институт им. Збигнева Рашевского, Театральный музей.
С. 232, 234, 236, 238. Фрэнсис Гудрич, Альберт Хэкет. "Записки Анны Франк", реж. Ян Свидерский, Театр Дома Войска Польского, Варшава, 1957. Фото: Ян Межановский. Театральный институт им. Збигнева Рашевского.
С. 256-261, 266-269. Кадры из фильма "Пассажирка", реж. Анджей Мунк, Витольд Лесевич (завершение фильма). Производство кинообъединения "Камера", лодзинзская Студия игровых фильмов, Польша, 1963.
С. 282. Петер Вайс, "Дознание", реж. Эрвин Аксер, театр "Вспулчесны", Варшава, 1966. Фотография: Эдвард Хартвиг, Театральный институт им. Збигнева Рашевского.
С. 288, 290. Тадеуш Холуй. "Пустое поле", реж. Юзеф Шайна, театр "Людовы", Краков - Новая Хута, 1965. Фотография: Войцех Плевинский. Архив фотографа.
С. 302. "Акрополь" (сценарий Ежи Гротовского по тексту Станислава Выспянского), версия I. Реализация: Юзеф Шайна и Ежи Гротовский, "Театр-Лаборатория 13 рядов", 1962. Фотограф неизвестен. Архив Института им. Ежи Гротовского. © The Grotowski Institute
С. 304. "Акрополь" (сценарий Ежи Гротовского по тексту Станислава Выспянского), версия III. Реализация: Юзеф Шайна и Ежи Гротовский, "Театр-Лаборатория 13 рядов", 1964. Фотограф неизвестен. Архив Института им. Ежи Гротовского. © The Grotowski Institute
С. 354, 356. "Стойкий принц" (сценарий Ежи Гротовского по тексту Кальдерона - Словацкого), версия I, реж. Ежи Гротовский, "Театр-Лаборатория 13 рядов", Вроцлав, 1965. Фотограф неизвестен. Архив Института им. Ежи Гротовского. © The Grotowski Institute
C. 364, 366, 378-379. Рольф Хоххут. "Наместник", реж. Казимеж Деймек, Национальный театр, Варшава, 1966. Фотограф Веслав Пражух. Воспроизводится по публикации: Świat. Nr 17. 1966.
С. 400, 402. Станислав Игнаций Виткевич. "Водяная курочка", реж. Тадеуш Кантор. Театр "Крико-2", 1967. "Крикотека" / Сricoteka.
C. 410-411, 416. Кадры из фильма Lovelies and Dowdies, реж. Кен Макмаллен, 1974. Фильм содержит запись спектакля: Станислав Игнаций Виткевич. "Красотки и мартышки", реж. Тадеуш Кантор, театр "Крико-2", Краков, 1973, Эдинбургский фестиваль 1973. "Крикотека" / Сricoteka.
С. 417-419. Кадры из фильма "Раздевалка Тадеуша Кантора, или "Красотки и мартышки" в театре "Крико-2"", сценарий и реализация: Кшиштоф Миклашевский и Влодзимеж Гавронский, OTV - Краков, 1973.
С. 428, 430. Тадеуш Кантор. "Умерший класс", реж. Тадеуш Кантор, театр "Крико-2", 1975. Фотограф неизвестен. "Крикотека" / Сricoteka.
С. 464, 472, Казимеж Мочарский. "Разговоры с палачом", реж. Анджей Вайда, театр "Повшехны", Варшава, 1977. Фотография: Рената Пайхель. Архив театра "Повшехны" в Варшаве.
С. 498-501. Кадры из видеозаписи спектакля: Тадеуш Ружевич. "Западня", реж. Ежи Гжегожевский, театр "Студио", Варшава 1984. Реализация видеофильма: Ежи Карпинский, кинолаборатория "Студио".
С. 588, 590. Сцены из спектакля "(А)поллония", реж. Кшиштоф Варликовский, театр "Новы", Варшава, 2009. Фотограф: Стефан Околович. Предоставлено пресс-службой театра "Новы".