text:
Михаил Грушевский
Звезды
Неизвестные истории про известных людей
Посвящаю эту книгу моим родителям: маме и папе
Автор выражает благодарность ОАО "Телерадиокомпания "Петербург" за предоставленные материалы. И лично: Виктории Тимофеевой, Дарье Пимановой, Ивану Цыбину
От автора
"Детей нужно баловать - только тогда из них вырастают настоящие разбойники!" - эту фразу Атаманши из сказки "Снежная королева" мой папа часто повторял моей маме, поглядывая в мою сторону. И действительно, они наказали меня всего один раз в жизни. Никто и никогда не любил меня так, как родители. У них самих была большая, какая-то неземная любовь, о которой до сих пор вспоминают все, кто их знал. Когда мама шла делать маникюр, отец сопровождал ее и ждал в фойе парикмахерской. Занимаясь хозяйством, мама постоянно пела. Они с папой работали художниками на кондитерской фабрике, и я периодически совершал туда экскурсии. Поэтому ребенок я был довольно упитанный. Мама говорила, что я "солидный". Отсюда - мои детские страхи: лишний вес заставлял меня ненавидеть уроки физкультуры, а испорченные сладостями зубы приводили к постоянным конфликтам с зубными врачами. Впрочем, хорошего все равно было больше.
Мои сочинения зачитывали вслух на школьных уроках литературы. Учительницам они почему-то нравились. А мои одноклассники были рады тому, что их самих не вызывают к доске, и с удовольствием слушали мои опусы. Это было обязательно. Ну, каждому свое. Мне лично из всего списка обязательной к прочтению литературы почему-то больше всего нравились "Детство" и "В людях" Максима Горького. Мне не был близок знакомый по памятникам бронзово-гранитный титан советской литературы, но хотелось узнать, как складывался его характер. Постепенно тема детства знаменитых людей стала занимать меня все больше. О периоде, вам, возможно, не известном, - о детстве нынешних звезд - я решил написать эту книгу.
На этом пути я сделал массу интересных открытий. Например, я узнал, что знаменитая польская певица Анна Герман, на самом деле - наполовину немка, наполовину - голландка. Она родилась в Узбекистане, отец ее был расстрелян как враг народа, и мать Анны, боясь, что пострадает вся семья, заключила фиктивный брак и увезла семью в Польшу. А певицей Анна Герман стала случайно - по настоянию матери она училась на геолога, и одна из подруг, очарованная ее голосом, едва ли не насильно затащила будущую звезду на прослушивание. Известный композитор и певец Владимир Мигуля тоже не сразу вышел на эстраду. Ему, как и Анне Герман, мать посоветовала приобрести специальность, которая даст в будущем верный кусок хлеба. Первая профессия Мигули - врач. Мать великого танцовщика Мариса Лиепы тоже мечтала, что ее сын станет врачом, но отец отдал его в балет, чтобы слабый мальчик окреп...
Многие из тех, чей талант так восхищает нас сегодня, вышли из совсем простых семей. Как говорится, ничто не предвещало большой и интересной судьбы ребенку, родившемуся на деревенском хуторе. Меня не оставляет мысль, что таланты действительно раздают там, наверху, перед тем, как человек появится на свет. И действительно, многие из тех, о ком эта книга, - талантливы "от Бога"! Все дети равны. Почему же один малыш становится "явлением", а другой - нет? Есть повод задуматься. Выйдите на улицу и загляните в ближайшую детскую коляску. Вполне возможно, что там тихо дремлет новая Алла Пугачева! Вот, кстати, ее фото в детстве.
Я хочу познакомить вас с интересными историями, которые рассказывали известные люди для моей передачи. Она выходила в Петербурге на "Пятом канале" и называлась "Город детства". Забавно: я начинал на телевидении именно в детской редакции. Прошло каких-то 20 лет, и я опять "впал в детство". А режиссеры программы "Город детства" - три молодые красивые женщины - одна за другой стали мамами. Они весьма "серьезно" отнеслись к работе. А может, тема детства - вечная?
Детство кончается, когда ты перестаешь быть чьим-то ребенком. Смешно взрослеть в 35 лет, но у меня вышло именно так. Через неделю после маминых похорон был мой день рождения. Утром наш большущий фикус покрылся огромными оранжевыми цветами. Он жил у нас в доме много лет и никогда не цвел. И я подумал, что только так мама могла поздравить меня в последний раз. Она ведь очень сильно меня любила! А это - самое главное.
А сейчас вас ожидают увлекательные истории детства некоторых нынешних народных любимцев.
Надежда Бабкина
Я пела с раннего детства. Из певиц мне нравились Лидия Русланова, Елена Мордасова, Элла Фитцджеральд. Меня оставляли дома присматривать за братом, а я ставила пластинки и наводила марафет. Все это происходило перед зеркалом: я красилась, надевала мамины туфли. Однажды взяла ее платье из панбархата и отрезала сзади кусочек, чтобы сделать куклам туалеты. А мама пошла в этом платье в гости и не увидела, что там дыра. Что мне за это было!
Я вообще хулиганистая была. У соседской бабушки росла клубника, очень крупная, но она нас не угощала, жалела ягод. А мы выдергивали клубнику из-за забора и угощали всех сами. Нам казалось, что мы делали важное дело. Чтобы эта бабушка поняла, что мы ею недовольны, мы как-то положили на трубу ее избы большую тыкву, так что весь дым пошел внутрь. Но однажды в мае выпал снег, огромные сугробы. Мы пошли к этой бабушке и помогли ей снег разгрести. Мы ее пожалели...
Родители мои были сельской интеллигенцией. Мама - учительницей начальных классов. Папа - председателем колхоза, секретарем партийной организации. Он был очень волевой, правильный и целеустремленный. Дисциплина царила и в доме. Нас воспитывали очень строго. Я хорошо знаю уклад деревенской жизни, для меня не проблема работать на даче, меня не надо этому учить! Мы и печь топили, и дрова кололи, и картошку окучивали. Соседка, тетя Таня, приглашала взбивать масло. Это длилось несколько часов: останавливаться-то нельзя! Зато масло получалось такое, какого в магазинах нет! На патоке делали вареники. А вечерами мы с братом лежали на печи и подсматривали, как взрослые собирались на посиделки.
Деревня, в которой я жила, была многонациональной: там тебе и татары, и казахи, и калмыки, и казаки, и хохлы, и русские. У нас все работали, а меня девать было некуда. Однажды отец сказал: "Посиди у меня в кабинете и не мешай". К нему приходили разные люди, и он разговаривал с ними на непонятных мне языках. Позже объяснил: "Надя, для того, чтобы с человеком общаться, надо поздороваться и поговорить с ним на его языке". Он знал по крайней мере по нескольку фраз на многих языках, его очень уважали.
Наш детский сад стоял на круче, мы с братом ходили туда в штанишках на помочах, в рубашечках с короткими рукавами, которые назывались "ленинградки". Там я тоже хулиганила - однажды всех подговорила: "Сегодня в щах капусту есть не будем!" И никто не ел! А на улице мы играли в казаки-разбойники. До 2 часов ночи. Однажды я полезла через забор, прыгнула, зацепилась за гвоздь юбкой и повисла на столбе. Парни увидели, сняли меня со столба. Кровь на ноге, юбка порвалась. Дома я спрятала юбку. Но меня все равно наказали домашним арестом.
В начальных классах я училась хорошо, а вот вела себя плохо. У нас завуч была жесткая, не очень любила детей. Когда она уезжала, мы ее ворота дегтем мазали. А это - самый позор. Мы наматывали ей на дверную ручку катушки с проводами. Если корова утром не успела выйти - попробуй найди, на какое поле ушел пастух. А калитка-то не открывается! И когда стали выяснять, кто хулиганил, завуч вдруг говорит: "Это Надя Бабкина, я слышала ее смех!" Мне тогда опять досталось.
У папы был мотоцикл. Мы с братом как-то решили покататься. Брата в люльку, я - за руль, и погнали. Нас увидела милиция. Брат спрыгнул, потом я, мотоцикл рухнул в яр. Достали - а он цел, крепкие тогда были мотоциклы. А в старшие классы я ходила учиться в Черный Яр за 7 километров - пешком или на попутках. Школа называлась "Овощевод-механизатор". У меня появилась тяга к вождению, и мне доверили гусеничный трактор. Села я в него, а он прет прямо на школу, все выскочили, кричат. Подбежал учитель труда и спас меня, остановил трактор прямо у стены школы.
А как-то я решила проколоть уши. Ночью зажгла свечи, прокалила на огне иглу, проколола уши и надела крупные сережки. Пришла в школу очень гордая. Мальчишки дернули меня за сережки, было очень больно. Я закричала, и меня выгнали из класса. А перед выпускным балом я решила подстричься и даже покрасилась в блондинку. Выхожу за аттестатом и слышу от завуча: "Я вызывала Бабкину, а ты кто?" Я сразу ушла и первой же "Ракетой" уехала оттуда, весь класс меня провожал. Больше я туда не возвращалась. В Москве я долго чувствовала себя провинциалкой. Но вообще-то я рада, что мои корни в деревне. Это дает мне силы до сих пор.
Татьяна Буланова
Детство для меня - самая светлая, счастливая пора жизни. Папа - военный моряк, мама - фотограф, но она работала только до встречи с папой. А потом уже ездила с ним как верная жена-декабристка по всем морям, где находились подводные лодки, куда папу перебрасывали.
Папа у меня родом из города Энгельс (рядом с Саратовом). Там были немецкие поселения, но вряд ли он был немцем. Булановы - фамилия хазарская. Был такой хан, это у Льва Гумилева написано. Что-то ханско-хазарско-татарское наверняка в моей крови есть. Глаза карие, папа был черноволосый. Он загорал всегда до смугло-коричневого цвета. А мама родом из Петербурга, и у родителей была мечта вернуться туда. Я родилась уже в Северной столице. Родители мечтали о втором ребенке, о девочке. И вот родилась я.
Помню, когда мы купили первый цветной телевизор "Радуга", от него осталась огромная коробка, домик такой. Я в ней придумала жить. Видимо, мне не хватало замкнутого пространства, мне там очень нравилось. Когда появились первые цветные телевизоры, родился миф, что их смотреть вредно. У "Радуги-716" сзади была кнопочка, можно было переключать на "цвет" и "не цвет". И мама сказала: "Мы будем смотреть черно-белый телевизор, но когда надо будет узнать, какого цвета костюм у фигуристов, то переключим и посмотрим". С точки зрения нормального человека - люди с ума сошли. Мы так очень долго переключали, потом плюнули и смотрели уже цветное изображение.
Тогда принимали в пионеры в два приема, и в первый раз меня не взяли, это была жуткая трагедия. Само мероприятие проходило на крейсере "Аврора", и мы заранее на уроке труда шили себе пилотки. У всех были пилотки как пилотки. Почему у меня вышла такая огромная - я не понимаю. Но я нашла выход: сложила ее пополам, и она более-менее приобрела нормальный вид. В то время мама меня водила в разные кружки. В первом классе пришла из школы художественной гимнастики тренер и стала отбирать девочек. Я была всю жизнь не то чтобы толстая, но... Мама моя блокадница, для нее самое главное - чтобы все были накормлены. Это у людей, переживших блокаду, в крови. Меня тоже пытались все время накормить. Поэтому я была такая, что тренер на меня даже не обратила внимание. Я расплакалась, мне было ужасно обидно. Девчонки побежали за тренером: "Посмотрите, какая у нас девочка гибкая!" Я тут же в фойе легла на живот, сделала "рыбку". И меня взяли. А во втором классе мы услышали, что есть спортивная школа с батутом. Мне жутко нравилось, но я буквально три занятия туда ходила. Мама меня ждала в предбаннике. И когда пару раз с занятий вышли девочки с переломанными ключицами, покалеченные мальчики, меня оттуда забрали.
Я поступила в музыкальную школу, но мне никогда это не нравилось, для меня это всегда был ужас. Там прошли семь самых несчастных и сложных лет моей жизни. У меня постоянно шла борьба - с родителями, с самой собой. Классе в пятом я поняла, что хочу быть актрисой. Именно актрисой, не певицей. Уже была Алла Пугачева, и я думала: ну зачем нужен еще кто-то? Стать певицей - у меня даже мысли такой не было. И в школе у нас пения не было, урок назывался просто "музыка". Мы конспектировали биографии композиторов. Сейчас смешно звучит: тройка по пению. Тем не менее у меня была тройка. Может быть, из-за того, что я пропускала эти уроки, может быть, из-за того, что я плюнула - мне надоело конспекты писать.
Иван Купала. Этот праздник я помню с детства, мистический праздник, языческий. Я верила, перепрыгивая через костер и загадывая желание, что оно обязательно исполнится. Так и случалось.
Лето, дача, самые лучшие месяцы в году... Больше радости было на даче, может быть, потому что я проводила там меньше времени, чем в городе. Там когда-то издалека я смотрела на мальчика, который мне нравился, и тихо-тихо страдала. Там были мои первые концерты. Готовились мы очень серьезно: шили костюмы, репетировали. До сих пор помню свое радостное состояние. А девчонки чего-то боялись, я думала: ну что они боятся, это же кайф! Собиралось огромное количество народа со всей деревни. А мы просто включали пластинки известных исполнителей - Пугачевой, Ротару, Леонтьева - неважно, мужчин или женщин. Я пела по-настоящему, а кто-то просто рот открывал. Это очень захватывало.
Когда мы ставили басню Крылова, я была лисой, а моя подружка Таня - вороной. Она "р" говорила не чисто. Ей надо было "кар-р-р" сказать, а у нее не получалось. И мы придумали: она говорила "ка", а я "р". Нам было лет по шесть.
А когда нам было лет по пятнадцать, мы придумали ночью убегать из дома. Я ложилась для видимости в кровать и ждала, пока все заснут, смазывала маслом двери, чтобы не скрипели. Надо же было еще вернуться ночью, чтобы никто не заметил. На самом деле мы просто гуляли по деревне и шли обратно, ничего плохого не делали.
Еще была огромная высоковольтная вышка. До половины вышки не было лестницы, надо было взбираться по железным балкам. И мы с подружкой как-то забрались до самого верха. Это было достаточно опасно и рискованно. Если бы пошел дождик - вниз могли бы упасть два уголечка. И с моста прыгали в реку. Подружка была посмелее, чем я. Она прыгнула с перил головой вниз, а я боялась. Три ночи не могла прийти в себя, как же так! Наташа прыгнула, а я нет. Я злилась, завидовала, что она смогла, а я нет. В итоге, когда мне это удалось, я была на седьмом небе от счастья.
А это было уже в городе. Мне было 16 лет, зимой мы с девчонками поехали на каток. Сняли шапки, распустили длинные волосы и решили покурить. И вдруг я слышу мамин голос. Она с соседкой поехала кататься на лыжах. У меня был шок. Я сигарету засунула в шапку. Мама: "Ты курила?" Я: "Не курила". И тут начало проявляться мое актерское мастерство. Мама сказала: "Быстро домой. Тебе сначала от папы достанется". Я пришла домой, думаю: лучше я скажу папе, пускай он сначала меня отлупит, а потом придет мама и тоже меня отлупит. Только чтобы не вдвоем. Папе все рассказала: "Я только попробовала, мама увидела". Мне досталось очень здорово. Потом пришла мама. Слышу звонок в дверь и папин голос: "Ты слышала, чем дочь наша занимается?" Мама: "А чем?" Папа: "Ты же сама видела!" Мама: "Ничего я не видела". И тут я поняла, какую совершила ошибку. Мама папе ничего не сказала. Он болел, и она решила его не расстраивать. А может, она просто встала на мою сторону. Вот, думаю, какая я все-таки дурочка. Это был единственный раз, когда я получила по полной программе.
А влюбляться я начала очень рано. Первая влюбленность - это второй класс. На всю жизнь запомнила, его звали Саша. Он учился с нами ровно один год. Потом каждый год были новые и новые влюбленности, но самое сильное чувство появилось в 14 лет. Я не пользовалась особым успехом у мальчиков. Я пыталась не есть после семи, но меня хватало ровно на половину вечера. В школе на первом этаже рядом с раздевалкой висело длинное зеркало. И когда мы проходили мимо зеркала к классу, я никогда не смотрела в него. Мне не нравилось, как я выгляжу. Не нравился мой нос, не нравились мои зубы, мне не нравилась моя фигура. Я считала, что единственное, на что можно обратить внимание, - это мои глаза. Все остальное я отметала.
В 9-м классе у нас была производственная практика, и можно было выбрать себе профессию медсестры, продавца или машинистки. Так как я мечтала быть драматической актрисой, то подумала, что машинистка и медсестра мне не очень подходят, а продавец - то что надо. Я всю жизнь была зажатая, закомплексованная. А тут, думаю, научусь общаться с людьми. Помню свой первый день в "Детском мире", когда я улыбалась абсолютно всем. Мы работали всего по 4 часа, больше было нельзя. И через 4 часа я поняла, что уже не могу больше никому улыбаться. Видеть никого не могу. Я решила: улыбаться не надо, надо просто быть вежливой. А после 9-го класса я месяц работала в универмаге "ДЛТ" в отделе детской обуви. Не могу сказать, что мне это очень нравилось. Но там работала теща Андрея Заблудовского. Бит-квартет "Секрет" тогда гремел на всю страну, и мы на нее смотрели как на что-то святое.
А в 10-м классе у меня созрел план. Я решила поступить сначала в Институт культуры, там меня раскрепостят. И после этого - в театральный. На первом же экзамене мой план рухнул, меня не взяли на специальность "Организация массовых праздников". Я пришла с 12-струнной гитарой и благополучно получила "двойку". Мне казалось, что рухнула моя жизнь. А потом я пришла домой, подумала: ну и что? Год я отдохну, поработаю, успокоюсь, попробую на следующий год. И кто-то мне посоветовал Школу-студию при Петербургском Мюзик-холле. Мы сходили туда с мамой, хотя я уже была взрослой девушкой. И я поступила.
Однажды я задержалась на уроке, и вдруг заходят два молодых человека. Они пришли искать солистку для группы. Одного из них звали Коля - это был человек, впоследствии создавший группу "Летний сад" и ставший моим первым мужем и отцом моего старшего сына. Я села к ним в машину, меня подвезли до дома, мы договорились встретиться. А через пару дней ребята услышали, как я пою. Так и родилась группа "Летний сад". Это был декабрь 1989 года.
Виктор Бычков
Мама работала в совхозе "Выборжец". Там я и появился на свет. На четвертый день, как родила, мама пошла работать. Она бедно жила, выращивала огурцы и помидоры, а за все остальное надо было бороться. Перед обедом я залезал под каменную теплицу и в темноте собирал шампиньоны.
Тогда в стране было очень много китайцев. В Ленинграде им выделили территорию в Калининском районе, и они построили китайский дом - двухэтажный, с фонтаном и решеткой. Потом их выгнали и сделали там наше общежитие. У нас была кухня - на 42 хозяйки. Мы жили так: 7 человек в одной комнате - крестный, его жена, мой двоюродный брат, его сестра, парализованная бабушка, мама и я. Там было метров 15, и когда все укладывались спать, то пройти было нельзя. Я еще все время писался, что не нравилось жене крестного.
Окно в комнате было одно, и мне было интересно, что там на улице делалось. Мама приходила и говорила: у него вся задница в каких-то уколах. Оказывается, жена крестного ставила на окно иголки, чтобы я не садился. Но мне было так интересно! Я садился на иголки и смотрел в окно. Там был общий туалет на улице, ребята ходили на ходулях, какие-то драки, курицы, свиньи... Даже мой крестный держал в сарае свинью. Помню, он решил сделать домашнюю колбасу и на печку-голландку повесил сушиться свиные кишки. А я был маленький, но эту кишку достал и проглотил. Бабушка больная спала, а мне кишку и не вынуть, и дальше не заглотить. Так и стоял. Мама пришла, выдернула ее, такая свобода наступила!
И в горе, и в праздники мы все вместе были, хотя поводов для ругани оказывалось достаточно: кто-то, например, поставит бак с бельем на плиту и в щи мыльную воду прольет... Но все равно все жили вместе. Я родился, и мама влезла в долги. Потом я уже пошел в ПТУ, работал на заводе и приносил какие-то деньги. В 1968 году она пришла домой и плачет. Я говорю: "А что такое?" Она отвечает: "Все, ты стал взрослым". Мама только в 1968 году отдала все долги.
Я был веселый, смешной, влипал во всякие истории, но верил в меня только один человек - это моя мама. Когда мне было очень плохо, она не утешала меня, а просто гладила и говорила одну лишь фразу: "Ты хороший, и ты это знаешь". Однажды в рыбном магазине я нашел деньги. Огромный рубль, тогда еще были старые деньги. И мама говорит: "Иди покупай". Я побежал, купил мороженое за 90 копеек и 10 коробков спичек, они по копейке стоили.
Первой моей игрушкой был заводной автобус с ключиком, его мне купила мама за 4 рубля. Это был предел мечтаний. Он был маленький, красивый, как настоящий. Я с ним нигде не расставался - и спал с ним, и ел, и гулял... А туалет у нас был такой, где надо "орлом" сидеть. Я как-то сидел и случайно уронил туда ключик. Видел, как он погибает, но достать не мог - глубоко. А потом я видел, как наш сосед там же заначку потерял, 28 рублей, - это бутылка водки была. Он надел сапоги и полез в это дерьмо. Я тогда маме сказал (и она очень смеялась): "Когда я стану большим, то обязательно куплю себе болотные сапоги и достану ключик, чтобы заводить автобус".
В четвертом классе я влюбился в отличницу. Когда она получала четверку, то ревела и переписывала задание. Я тогда каждый день мыл руки по много раз, заставил маму купить мне белые носки, которые сам стирал, и какой-то желтый крем в баночке за 28 копеек - мазать руки. Причесывался. Я сел к ней за парту, чистенький, хорошенький, и мне поставили четверку. Если бы я сидел один, я бы радовался этому, но из-за того, что она рядом плакала, я тоже стал плакать. Мы переписали задание, и нам поставили пятерки. Целую неделю я получал пятерки. Мама не могла нарадоваться. Но все кончилось печально. Белые носки я порвал, постригся налысо и вернулся из отличников в мужское братство.
Я ходил в разные кружки: то выпиливания лобзиком, то выжигания машинкой, то шахматы, то шашки, борьба такая, борьба сякая. Искал себя. Однажды я увидел объявление: производится набор в секцию баскетбола на Зимнем стадионе. Я пришел и говорю: "Я хотел бы записаться". А я всегда был высокого роста! Тренер говорит: "Такие парни нам нужны". Месяц я занимался. Странность была в том, что мячик нам давали не баскетбольный, а волейбольный. Думаю: наверное, не купили еще. Через месяц была какая-то товарищеская встреча. Сетку повесили и стали играть в волейбол. Мы даже выиграли. Потом сидим в раздевалке, я говорю: "А когда мы будем бросать мяч в кольца? Я же записывался в баскетбольную секцию". Тренер говорит: "Ты мне так понравился, и в волейболе тебе цены не будет". Но я ушел.
А еще я любил кино. Ходил в кинематограф лет с двенадцати. В час ночи выходил из кинотеатра, уже не работало метро, и я с Васильевского острова шел домой через весь город. Ночами работали столовые, где кормили путейных рабочих. Я заходил в эти столовые перекусить, раньше на столах был хлеб с горчицей, за него денег не брали. И я мог еще чаю попросить, мне бесплатно иногда давали.
Когда я служил в армии, то ленинградцев называли "блокадниками". Это было обидно. Но потом я понял, что это говорило о героическом прошлом города. Моя мама жила в блокаду, бабушка, крестный. В доме всегда были какие-то запасы - спички, соль, самая дешевая крупа.
Самое первое мое путешествие было в кафе "Лягушатник". Там я попробовал алкогольный коктейль. Это было что-то запредельное. Он стоил рубль тридцать три. Немыслимые деньги! А "Сайгон" - это было избранное место: если нигде не делали двойной кофе, то в этом кафе, если тебя знали, можно было сделать четверной. Простой кофе - это когда буфетчица к старому кофе добавляла маленькую ложку нового. Двойной кофе - половина старого на половину нового. А четверной - это когда тебе заваривали кофе только из свежемолотых зерен. Кофе был дешевый, конечно. В детстве я никогда его не пил. А поступив в институт, стал пить по много раз в день.
Школа была восьмилетней, считалось, что молодые должны получить главным образом профтехобразование. Передо мной встал выбор - куда идти. Я говорю: "Я хочу быть шофером". Мама мне сказала: "Витя, иди в оптики, они ходят в белых халатах". И я пошел в ПТУ учиться на оптика. Выдали мне желтый халат, а не белый, и в первый же день я увидел объявление: "Производится набор в театральную студию при ДК Профтехобразования". Три или четыре раза в неделю я ходил в эту студию. Мог бы на танцы пойти или с друзьями портвейн пить в подворотне, а я шел в студию. Однажды мы репетировали спектакль "Старые друзья", и там была такая сцена. Девочка говорит мальчику: "Если ты меня любишь, то сходи на Аничков мост и поцелуй коня". Как-то мы шли мимо, и кто-то спросил: "А ты сам можешь его поцеловать?" Я залез и поцеловал в уста эту лошадь. Ко мне бросилась милиция, но я успел убежать.
Потом я экстерном сдал экзамены на аттестат зрелости и тут же пошел в театральный институт, но в первый раз не поступил. Для меня это была трагедия. Я и не должен был поступить. Одна преподавательница очень долго смеялась над моей фразой, я сказал так: "Салтыков-Щедрин не только любимый автор Владимира Ильича Ленина, но и мой". Ее развеселило, что я поставил себя выше Ленина. Еще она сказала: "Витя, как можно сделать в сочинении 32 ошибки?" Но я-то ей не рассказал, что до этого моя будущая сокурсница проверила сочинение и вычеркнула мне 25 ошибок.
Анне Вески
Рапла - мой родной город, это недалеко от Таллина. Мама с папой были простыми людьми. Папа всю жизнь работал на автобазе - прошел путь от слесаря до водителя автобуса. А мама - в магазине "Парфюмерия-кож-галантерея". Быть дочкой продавца магазина в советское время - это что-то! Японский зонтик легко менялся на финскую обувь. И я всегда одевалась хорошо. То, что доставалось из-под прилавка, по-другому и носилось, это был предмет гордости. У меня были коричневые сапоги-чулки, я пошла в них в школу. Мне казалось, что я на крыльях лечу. И вдруг встречаю вторую девушку в таких же сапогах. Я была очень расстроена.
У нас в саду были и картошка, и смородина, и все, что положено. Когда-то были даже овцы. Родился маленький ягненок, это было супер! Мама разбудила нас в 5 утра. Мы с удовольствием встали. Он был совсем маленьким. Уже стоял, уже бегал. Когда ягненок немного подрос, я все время с ним играла, он стал моим другом. Летом ходила с ним на пастбище, он бегал за мной как собачонка. Я так привыкла к нему и не поняла, что он вырос и стал бараном, у него рога выросли. Однажды он ударил меня, и я полетела на живот. Я испугалась, и наша дружба закончилась. А еще у нас был поросенок. Мама как-то кормила его, а руки у нее были скользкие. И обручальное кольцо упало к нему в миску. И он его съел. Мой бедный папа каждый день ходил искать кольцо туда, где... Он его нашел!
У нас был свой двухэтажный дом, каждую субботу мы должны были делать уборку. Я однажды вымыла все полы, включая лестницу с первого этажа на второй. Мама пришла домой: "У нас сегодня что, не убрано?" Она была в плохом настроении. И я мыла пол второй раз, проклиная все на свете.
Я хорошо вяжу крючком, могу шить. Мама все делала сама, поэтому и я научилась шить и крючком вязать. Как-то мама сама сделала ватное одеяло. А я где-то слышала, что вата хорошо горит, и решила это проверить. Взяла спички и зажгла эту вату. У нас была большая комната, она была разделена занавеской. Столик был близко к занавеске, и все это загорелось. Я заорала. Было лето, окно было открыто. Тут, слава богу, вошла мама, она схватила эту вату и выкинула в окно. В это время уже скатерть начала гореть. Получилось, что я чуть не сожгла наш дом. Ужас какой-то!
Детство моих родителей пришлось на то время, когда было принято праздновать Рождество. Они не могли от этого отказаться. В Рапле очень красивая церковь. Мама с папой потихоньку ходили туда, хотя в советское время это запрещалось. У ворот церкви стояли учителя, которые должны были записывать, кто пришел. Когда мы шли в церковь, мама оставляла все лампочки в доме включенными, иначе Новый год не узнал бы, как войти. А где-то в углу прятали маленькую елку, которую никто не должен был видеть до праздника.
Я жила на берегу реки, и это было самое замечательное место для прогулок. Зачем идти в центр города, когда есть река? И мы каждое лето катались по воде на шинах от грузовиков. Однажды я поранила ногу о старое ржавое ведро, которое валялось на дне. До сих пор есть шрамы.
В школе я хорошо училась. Я люблю (может, это от мамы), чтобы все было в порядке. У нас с мамой был уговор: пока у меня в школе все пятерки, я имею право до двенадцати ночи быть там, где хочу. Я послушный человек на самом деле. Я в двенадцать приходила домой и до трех ночи училась. Потому что я знала, что если у меня с оценками будет что-то не так, веселье закончится. По сочинениям всегда были "четверки". Я писала без ошибок, но содержание не соответствовало теме.
Еще в школе бывали классные вечера, а мальчики же винца хотят выпить. Получилось, что мальчики не одну бутылку выпили. Пошли они домой, мамы унюхали, и сразу - жалобу в школу. Директор: "Кто организовал?" Оказалось, что я. Я получила двойку по поведению. И ждала: что со мной будет? Я должна была идти к директору, но он был в командировке и возвращался только через неделю. За эту неделю школьная юбка начала с меня падать, так я похудела от переживаний, ожидая, когда во время урока откроется дверь - и меня вызовут к директору...
У нас была вечеринка, все мои подруги собрались летом у меня на веранде. Торт, чай, кофе. Это был 9-й класс. В этом возрасте девушки хотят попробовать все. Я тоже была маленькой хулиганкой. Мы выпили вина, закурили. И вот я чувствую, что дверь сейчас откроется, а сигарета у меня в руках. Передо мной был торт, и я засунула в него сигарету: "Мама, знаешь, мальчики курить попробовали, потом спать пошли..." И на этом наше хулиганство закончилось. Не знаю, поверила мама или нет, но она больше ничего не сказала.
Одно время было модно красить волосы. Чернила наливаешь в воду, и в этой краске волосы полощешь, получается такой синенький оттенок. Мы же беленькие. Пойдешь на танцы - ты просто супер-пупер девушка.
Первая любовь - Маркус. Он был ниже меня ростом. Единственный парень, который под моими окнами пел серенады. Он меня больше любил, чем я. Когда мы с ним гуляли по улице, кто-то сказал: "Парень ниже ростом, как они так могут?" Вторая любовь - тоже Маркус. Он был кудрявый, красивый, очень хорошо учился. Мы были отличной парой. Его я не видела с того момента, как закончила рапловскую среднюю школу. Маркус играл в нашем ансамбле на бас-гитаре. Он долго добивался, чтобы я обратила на него внимание. И он мне нравился.
Рапла от Таллинна в 60 километрах. В 10-м классе мы ездили в Таллинн на танцы. Я помню один вечер, это было в феврале - холодно до ужаса. А в то время было очень модно мини. У меня было пальто - мини. Улица, мороз 27 градусов. А я, чтобы выглядеть худой, надела капроновые чулки. Надо было ждать городского автобуса. Он почему-то не идет. Я вижу, как мои ноги в этих капроновых чулках становятся лилово-синими. Наконец автобус пришел, мы доехали до Дома культуры. Я стояла у печки весь вечер, и никто ко мне не подошел.
Мама с папой очень любили музыку - и решили, что дети должны учиться музыке. Я была послушным ребенком. Но кто хочет в 1-м классе готовиться к экзаменам, когда на улице 30 градусов жары? Экзамены были в конце июня. Мама села рядом, взяла ветку. Впрочем, она меня ни разу не ударила. Просто увидела, что я не хочу учить гаммы, и взяла ветку. Экзамены я сдала на "пятерки".
Брат тоже окончил музыкальную школу по классу фортепиано. Наша учительница жила недалеко от нашего дома. У нее были две собачки. Когда я играла, эти пекинесы сидели возле моих ног. Конечно, они меня отвлекали. Учительница была в возрасте, и однажды она заснула. Пришел маленький пекинес и пописал на ножку рояля. Этого я никогда не забуду.
Потом брат начал играть в ансамбле. Если бы он не пел и не был бас-гитаристом, меня никто и не взял бы в этот ансамбль. Он "виноват", что из меня получилась Анне Вески. Первые песни я записала в подвале Дома культуры - единственное место с хорошей звукоизоляцией, которое мы нашли. Так что я с 16 лет на эстраде, в 9-м классе уже играла в школьном ансамбле. А когда я окончила среднюю школу, то пошла в Таллиннский политехнический институт. Почему политехнический, я тогда не знала. Как и не думала, что пение может стать моей профессией.
Роман Виктюк
Когда произносят слово "Львов", а правильнее - "Львив", я сразу хочу говорить на украинской мове. Потому что только украинская мова может передать мой восторг, который остается в душе на всю жизнь. Есть замечательное украинское слово "перехлестье". Львов - это шесть мировых культурных дорог. Там встречаются украинская культура, польская, немецкая, австрийская, еврейская, русская.
С первых же шагов, естественно, я прибежал в Оперный театр. А мне было лет десять, и никто не понимал, чей это ребенок сидит за кулисами на месте помрежа. Все меня обожали и каждый раз пытались определить: где мама, где папа, кто за мной придет. А никто не приходил. Я мог делать все, что хотел. В балете "Эсмеральда" у артистки, которая танцевала Эсмеральду, был бубен и козочка. Козочку она не могла мне дать домой на то время, когда у нее был перерыв между спектаклями. А бубен она мне доверяла. Придя домой с этим бубном, я повторял ее знаменитую вариацию.
Однажды я увидел, что на пятый этаж идут девочки-мальчики в трусиках-маечках. А я туда не иду. Я попросил дома, чтобы мне пошили сатиновые трусы, маечка и тапочки у меня уже были. Я пришел в громадный балетный зал Оперного театра, у станка все было занято. Я понимал, что я не могу не стоять первым, поэтому встал у двери. Это было начало зала. Я встал первым. Учительница не поняла, почему здесь еще один ребенок, но ничего не спросила. Наверное, решила, что директор балетного училища забыл ей что-либо сказать. Она требовала смотреть на руки, на ноги, точно делать все повороты. А я упорно продолжал искать глазами поток света, который должен был ко мне прийти сверху, потому что я видел прожектора во время спектакля. Я начал все делать по-своему. Она один раз сделала мне замечание, два. Мне было совершенно все равно, я ее не слышал. Тогда она подошла ко мне с большой линейкой и ударила меня по ноге, по щиколотке. Дверь была рядом. Я повернулся и ушел. Она спросила вдогонку: "Куда ты идешь? Как тебя зовут?" Я не ответил. Я ушел из балета навсегда.
Мои родители не имели никакого отношения к театру. Хотя удивительная вещь: мама была родом из Каменки-Бубской - это 40 километров от Львова. А там был первый украинский вертеп. Это такой религиозный театр на колесах, который ездил из одного села в другое. И мои давние предки были главными артистами и руководителями этого театра на колесах. Эти гены от первого украинского театра, конечно, во мне. Поскольку у нас была семья религиозная, мама должна была заниматься только детьми. И она всю жизнь посвятила нам. Поэтому я не знаю, что такое коллектив. Нас было трое: две сестры и я. Естественно, соседи говорили, что меня нужно отвести в детский сад. Это не удалось даже с десятой попытки, потому что, как только я перешагивал порог детского садика и видел маленьких бандитов, я понимал, что никогда в жизни не стану еще одним участником этой разбойничьей секты.
Все друзья мамы и папы были людьми религиозными. Но никто никогда не заставлял меня во что-то верить. Я должен был сам к чему-то прийти. Никто меня не ругал, что я допоздна сижу, главное - чтобы учился. Я мог курить, драться, пить. Но я был занят другим. Я ставил спектакли, и ребята мне верили. Полет птиц меня всегда заставлял поверить в то, что я могу взлететь. В один прекрасный день я привязал веники к своим худеньким ручкам. Залез на дерево, собрал ребят. Я должен был, как мне казалось, набрать воздух, взмахнуть вениками и взлететь. Я действительно взмахнул руками и, конечно, оказался на земле. Отчаяния было - ноль. Я сказал: "Я опять лезу наверх", и опять я был внизу. Потом я вдруг сообразил, что через движение рук я могу создать ощущение полета. И когда я показал это своим артистам, они кричали: "Ты был в воздухе, ты летал". И я поверил, что действительно летал.
Во дворе жили поляки, евреи и украинцы, и никто не закрывал дверей своих квартир. Все было открыто. И если было плохо евреям, украинцы тут же помогали. Если полякам было плохо, евреи помогали вместе с украинцами. Мы и не думали о том, кто евреи, кто поляки. Мы совершенно свободно переходили с языка на язык, и не было никаких проблем. И рецепты всех национальных блюд были нам известны. Фиш - удивительное еврейское блюдо. Или польский холодный борщ. Соседи готовили и приносили друг другу попробовать. Весь дом был одной семьей. Никто не знал, что есть зависть, есть вражда или непонимание. Когда я ставил спектакль, весь дом приходил смотреть. Это был праздник. После этого нам готовили пирожки из тертой картошки, они назывались по-польски "пляцки". Эта атмосфера добра, любви и доверия друг к другу - она во мне и сейчас.
В костел (там был Дом атеизма) мы ходили, потому что должны были бороться с религией. А в церковь я пошел к первому причастию, и потом нас сфотографировали. Я на ней такой недовольный, думал, вдруг кто-то увидит, что я - пионер - был в церкви на причастии. Я поздно вечером ее нашел, взял ножницы и выколол себе глаза, чтобы меня никто никогда не узнал. А когда я пошел на исповедь, в церкви сказали, что, если будешь говорить неправду, тут же, на месте, тебя Бог покарает. Священник - я вижу только мерцание его глаз и слышу голос - меня спрашивает: "Какие у тебя грехи?" А я рассказываю, что у меня ни одного греха - я понятия не имею, что это такое. И каждый раз я утверждаю, что я святой, а Бог меня не карает. Кончилась исповедь, а я живой. Бегу домой, снизу кричу на весь дом: "Бога нема, Бога нема". И ум моих соседей, и ум родителей был в том, что мне никто не сказал, что я глупый, что так делать нельзя, что я ошибаюсь!
Когда я уезжал поступать в Москву, меня провожал на вокзале весь дом. У меня были громадные чемоданы. Все понимали, что я еду навсегда. Я брал с собой и перину, и подушки, и сковородки, и кастрюли, и все. И деньги, которые собирал весь дом, были зашиты внутри трусов. Все соседки советовали, как лучше зашить, чтобы жулики во время поездки меня не обокрали, ведь надо было ехать 44 часа. Когда я приехал в Москву, на мне были китайские брючки, которые на коленях вздувались пузырями, китайские тапочки и шотландка. И волосы были безумные: как они хотели, так и укладывались. Я об этом никогда не думал. Но я увидел, что поступают в институт все такие одетые, в пиджаках и в галстуках, и в бабочках, и в жилетках, и на таких каблуках, все девочки накрашены! Может, в этом была вся моя прелесть, потому что мои безумные глаза - они были дороже всего остального.
Оказалось, что мой багаж не пришел, что мои перины, подушки, одеяла - все пропало. Я вышел на Киевском вокзале с зашитыми денежками, без аттестата - все было в отдельном багаже. Нет багажа. "Украинское дитя" подошло к автомату. Какой-то добрый человек дал копейку позвонить. Я набрал 09, узнал телефон ГИТИСа, это был уже вечер, но проректор был на месте. И я ему рассказываю все как есть. Что вот перины, подушки, кастрюли не пришли, в трусах зашито с той стороны, паспорта нет. И говорю: "Что мне делать?" Он сказал: "Приезжай немедленно". Я говорю: "А как проехать-то?" Он рассказал опять терпеливо: троллейбус No 2. Я сказал: "А денег нет, зашиты с той стороны. Что мне вот здесь разрывать что ли? Увидят жулики. А там нет копеек. Вы знаете, там только рубли. И такие купюры нехорошие, большие. А менять - куда я пойду?" Он сказал: "Нет, не разрывай, поезжай зайцем". Научил меня, как войти в заднюю дверь, сесть и делать вид, что у меня есть билет. Вот я так и приехал.
Я проезжал мимо Кремля и был сражен его красотой и магическим светом. Потом мы свернули, и я увидел первый дом от Кремля. Я отвернулся и сказал себе: какие счастливые люди - могут каждый день видеть эту магию, если они живут в этом доме. И этот дом был для меня сном, чем-то недостижимым, нереальным.
Теперь, когда я живу в этом доме и могу из окна видеть Кремлевскую стену, того магического света я уже почему-то не различаю.
Я поступил не только в ГИТИС, но и в другие театральные училища, в том числе и во ВГИК, хотя конкурс был - тысяча человек на одно место. Тамара Федоровна Макарова меня приняла как родного. Она спросила: "Что ты будешь читать?" А я видел ее в фильме "Молодая гвардия". Я на нее смотрю и понимаю, что это сон, который вдруг стал реальностью. Она говорит: "Читай". И я начал читать монолог Олега Кошевого: "Мама, мама, я помню руки твои..." Я так плакал, Макарова тоже плакала. Она стала меня успокаивать: "Сынуля, сынуля, успокойся. Это я - твоя мама". Я это помню, ее интонацию, как будто это было сию секунду. Мы обнимались. Она только просила: "Я тебя умоляю, все будет хорошо, ты будешь у нас учиться. Завтра иди писать сочинение". Я в слезах говорю: "У меня нет никакой шпаргалки, я ничего не напишу". Она говорит: "Не волнуйся". Вытирает мне слезы, говорит: "Я тебе принесу шпаргалку, ты только приди". Я пришел. Тему эту я запомню на всю жизнь. Я ее даже врагам не пожелаю: "Поэзия и поэт в творчестве Маяковского". Господи, ребенок из Львова, откуда он может это знать? Приходит Тамара Федоровна с сумочкой. Подошла, вынула вырванные из учебника по литературе за 10-й класс листы. Положила и сказала: "Я стою, а ты пиши. Только пиши, как там - все запятые, точки". И я сдал - счастливый.
Но в это время я еще поступил и в ГИТИС. А там была Алла Константиновна Тарасова. Я только что видел фильм "Без вины виноватые". Читаю монолог Незнамова, который срывает с себя материнский медальон и кричит: "Эти сувениры жгут мне грудь". Я вижу вторую великую маму. Я реву еще сильнее. Комиссия сидит очень солидная. Но я их никого не знаю, и мне совершенно все равно. Я тоже реву. Тарасова говорит: "Остановись, не надо плакать, читай басню". Я говорю: "Волк и ягненок". Но у меня волк был добрый и этого ягненка не хотел съесть. Волк плакал, а не ягненок, и я вытирал слезы и объяснял, что я хочу его съесть, а вся комиссия хохотала. И когда я закончил эти страдания волка с ягненком, я услышал (украинское ухо настроено, чтобы все слышать): я принят. Тоже была тысяча человек на одно место. И я даю телеграмму во Львов: кино или театр? Молниеносно приходит ответ: кино - халтура, иди в ГИТИС. Все было решено.
Года два прошло, я иду по Собиновскому переулку из ГИТИСа, вдруг рядом останавливается машина, и я вижу Тамару Федоровну Макарову. Рядом с ней сидит Сергей Герасимов. Она говорит: "Почему ты не пришел? Я тебя ждала". А я ей говорю: "Мне написали из Львова, что кино - халтура, а театр - искусство". Она помолчала и сказала Сергею Апполинарьевичу: "Ты видишь, какая великая правда?"
Владимир Винокур
Я родился в небольшом городе Курске. Это исторический город, старше Москвы. Еще в "Слове о полку Игореве" князь говорил, что куряне - славные воины. Курск стоял на границе. Фактически уже за Курском начиналась Польша. Там дальше - Украина за Белгородом. И поэтому Белый Город и Курск - это границы Руси. Набеги татар, все войны проходили через этот город, больше всего, конечно, помнят об исторической победе на Курской дуге. У нас много военных памятников. Курск для меня - родной город, хотя я живу в Москве уже 40 лет. Курский выговор специфичен. Там перемешалась русская и украинская речь: мы говорили, как сейчас разговаривает ведущий программы "Малахов плюс". Малахов, видно, тоже из наших краев.
Посмотрю на себя и думаю: как время быстро летит. Все будто вчера было. Я часто приезжаю туда в гости, хожу по улицам, стою у дома, где родился, - на Горького, 9. Смотрю на этот дом и мысленно прокручиваю свой поход по улице в школу. Сейчас номер этой школы отдали школе умственно отсталых детей. И когда я приезжаю, у меня спрашивают: "Где вы учились?" Я отвечаю: "В школе No 26". На меня так смотрят косо... Ну, а что касается детства, то оно было не роскошное, но очень теплое. Я человек периферийный и сохраняю в себе эту периферийность. Это общность людей, это родственные отношения между соседями. Соседи у нас были как родственники. Мы дружили десятилетиями, до сегодняшнего дня перезваниваемся.
У наших родителей было много друзей. Гуляли часто. И на праздники мама всегда накрывала дома стол. Достопримечательность любого дома - талантливые дети. Когда собирались взрослые, я как бы на десерт был: "Вова, спой!" Я выходил, становился на стульчик, пел весь репертуар - смешивал Эдиту Пьеху с Муслимом Магомаевым. Я был веселый такой, остроумный.
В детстве играли в войну, мы же были послевоенные дети. Я был и командир партизанских отрядов, и командующий. Все, как положено: обвешанные оружием ползли, крепости брали, высоты и все прочее. Это было время такое...
Мы были молодые, особо не следили за диетой. Мама здорово готовила. Но не успевала подавать, потому что она работала. И мы прибегали домой днем, разогревали сами с братом и ели. У папы работа была в этом же доме - он приходил на обед. Отец - очень известный в городе инженер-строитель. Он построил после войны все заводы, которые есть в Курске. Мама - учительница, преподаватель русского языка и литературы. И нам со старшим братом Борисом, который до сих пор живет в Курске, повезло: мама была у нас классным руководителем. Дома мы с ней были на "ты", а в школе - "Анна Юрьевна".
Я был влюблен в девочку по имени Аллочка. Она жила в соседнем доме. Ее папа был милиционером. Было другое время: чистейшие отношения, держались за ручку в кино и не больше. У нас с братом была детская комната, там стояли две кровати. Когда мы ночью возвращались со свиданий, то первым делом пробирались к холодильнику. Там всегда был холодный морс. Мама узнавала, что мы чуть-чуть выпили с друзьями, потому что следы от морса шли в нашу комнату.
В 11 вечера мы всегда должны были быть дома. Если уже 11.05, мама кричала: "Вова, Боря, домой!" Мы сидели с девушками на лавочке, извинялись, а девушки жили рядом, проводить - одна секунда. Однажды я провожал девушку в другой район, и меня встретила группа. Тогда же группы были: Казацкая слобода, Стрелецкая слобода, мы - центровые. Подходят ко мне: "Ну что, попал?" А один из них говорит: "Слушай, лицо знакомое. Это не ты копировал Луи де Фюнеса? А можешь это сделать?" И я начал: "Вас посетит Фантомас!" - и эти бандюки молодые покатились со смеху, у них прямо истерика была. Они меня даже проводили до дома. Сказали: "Заходи в наш район в любое время дня и ночи!"
А у нас была своя компания. И около нас всегда крутились малыши, которые жили в соседних домах. И один из этих мальчиков стал знаменитым. Он был маленький, намного младше нас. Звали его Игорек. А фамилия Скляр.
Время было небогатое. Мы не нуждались материально, но я носил вещи после брата. А когда мы стали повзрослее, он уже учился в Ленинграде, и я донашивал его туфли с острым носом, хорошие костюмы, потом джинсы. Мы всегда были чистенькие, ухоженные. У нас был телевизор, и когда полетел в космос Гагарин, мама привела весь класс посмотреть на Гагарина, он тогда докладывал Хрущеву о своем полете.
В 1962 году я был в Артеке и участвовал в Международном фестивале - пел "Бухенвальдский набат", мне было 14 лет. И мне вручал медаль сам Юрий Гагарин. Там же - в Артеке. Даже есть фотография: мне дают медаль, и рядом сидит Гагарин с кинокамерой. Тогда же не было видеокамер. Была кинокамера, которая заводилась, как электробритва.
Мне нравилось, как поет Муслим Магомаев. И я - периферийный мальчик из Курска - собирал все "Кругозоры" - гибкие пластинки. Муслиму я благодарен - это человек, из-за которого я все-таки решил петь.
Один мой сосед дружил с Марком Бернесом, и однажды Бернес приехал на гастроли в Курск. Сосед жутко гордился, что я пою в детском хоре в Доме пионеров. И он говорит Бернесу: "Марк, у меня соседский пацан поет хорошо". Они выпили и пригласили меня: "Давай - спой!" Я завел: "Хотят ли русские войны?" Он: "Сколько тебе лет?" Я: "14". Он: "Слушай, ты помолчи 2-3 года, а то у тебя голос пропадет!" Ну, в детстве люди поддаются гипнозу. Когда говорит взрослый, да еще известный, звезда кино и эстрады, мы подчиняемся. Я замолчал. Как меня ни пытали родственники, знакомые - "Я не буду петь, хочу сохранить голос". Я закончил 8-й класс, можно было поступать в техникум. Отец говорит: "Неизвестно, станешь ты певцом или нет, а строителем, может, и станешь". И сдал меня в строительный техникум. Это очень смешно. Счастье, что вы не получили такого строителя.
Ангелина Вовк
Город моего детства - подмосковный аэропорт Внуково. Территориально он входил в состав Москвы. Это был небольшой поселок в окружении лесов. Время было послевоенное, жили голодно. Мы с бабушкой часто отправлялись за грибами и ягодами. Нам приходилось летом таким образом добывать себе еду, поэтому лес я полюбила с детства. Я росла в самом лесу. Наш домик стоял в окружении вековых деревьев. Утром я просыпалась, и за окном пели соловьи. Детство я вспоминаю как прекрасный период своей жизни.
В детстве я видела, как военнопленные немцы рыли канавы, строили дома. Мы, дети, всегда собирались в кучки и очень серьезно за ними наблюдали. Они нам пытались улыбаться, но мы не отвечали на их улыбки. Мы просто разглядывали их как насекомых. Они нам казались очень страшными и коварными.
У одних наших соседей был телевизор (в те времена это была большая роскошь), и мы собирались у них все вместе, как в кинотеатре, на просмотр передачи. Однажды мы сидели у телевизора, смотрели программу, а в это время на наш поселок падал самолет. Он пролетел над самыми крышами, даже сорвал кое-где антенны и упал. Слава богу, что он дотянул до леса, где не было жилых домов, иначе была бы большая трагедия. Но мы в детстве не так остро воспринимали подобные события. На следующий день мы бегали смотреть на этот самолет, полуразрушенный, он лежал в лесу. И я думала о своем отце, который тоже когда-то улетел на самолете и не вернулся. Тогда же была всего одна взлетная полоса, а вокруг - большие земляничные поляны. Мы туда ходили собирать землянику, набирали полные банки, а потом ложились в траву возле полосы, ели эту землянику и ждали, когда приземлится самолет. Они летали очень редко, но иногда, к нашей радости, какой-то самолет приземлялся, какой-то взлетал. И мне казалось, что в каждом самолете возвращается мой отец. Но он так и не вернулся.
Уже несколько лет как нет моей мамы, которую я обожала. Каждый человек любит свою мать, но у меня было к ней особо острое чувство, потому что не было отца. Она для меня была единственным источником тепла, сердечности, любви. Правда, была еще бабушка. Бабушка меня баловала. А мама в детстве была со мной строга. И сейчас, по прошествии лет, я думаю, что родители должны в строгости держать детей для того, чтобы им потом в жизни было легче. Мама не давала мне никакой вольности. Мне кажется, поэтому я и состоялась как личность. Еще помогло то, что бабушка, не говоря маме, меня баловала и разрешала то, что мама никогда бы не разрешила. Например, я прихожу из школы и приношу от учителя записку: вела себя на уроке плохо и мне за поведение поставили "кол". И я говорю бабуле: "Мне кажется, я ничего особенного не сделала, но учительница ко мне придралась". Бабушка берет записку, рвет ее на мелкие части и говорит: "Внученька, даже и не расстраивайся, не бери в голову". Она так меня любила, что иногда делала такие вещи, которые могли бы у человека породить ощущение вседозволенности.
Игрушек у меня не было. Куклы я рисовала сама. Платья я им тоже рисовала. Тогда в моде были рисованные куклы. Мы придумывали им разные туалеты, меняли их. Бабушка мне соорудила куклу, которую мы вместе с ней расписали. Мы сделали голову, к ней пристроили волосы - просто нитки. Надели длинное платье. Сделали подобие человеческой фигуры из материала, из ткани. Конечно, я всегда мечтала, чтобы мне кто-нибудь догадался подарить куклу. Мне не хотелось прямо говорить: "Я хочу куклу". Мне хотелось, чтобы взрослые догадались, что я хочу куклу. А когда дарили книжки, я мечтала, что скоро пойду в школу, научусь читать. Я пришла в школу, когда мне было пять лет, и, конечно, меня никто не принял. Потом я пришла в школу, когда мне было шесть лет, и опять меня не приняли. Но уже в семь лет им было некуда деваться, и я стала ходить во Внуковскую среднюю школу.
В детском садике я влюбилась в одного мальчика. Его звали Женя. Он был такой беленький, такой хорошенький. Я с ним танцевала в паре. Но однажды Женя пропал. Я спросила: "Где же Женя?" Мне сказали: "Женя ел снег, заболел и умер". Не знаю, правда это была или взрослые нас пугали, чтобы мы не ели снег зимой. Ведь дети любят попробовать то, что запрещено.
Что касается любви, конечно, были и в школе мальчики, которые привлекали мое внимание. Помню, мне очень нравился один мальчик, по-моему, он уже учился в 9-м классе, а я в 4-м. Я для него была козявка, он в мою сторону даже не смотрел. Когда я его видела, у меня руки, ноги начинали трястись. Это был просто какой-то танец. Я не знаю, почему это происходило, такое было сильное чувство. Потом мне понравился еще один молодой человек из нашей школы. Но когда он пришел на первое свидание, у него возле уголка рта застыла яичница. Это отвратило от него мое сердце навсегда.
Мальчишки всегда меня дразнили "Ангелинка-малинка". Я думала: "Боже, почему у меня такое имя? Почему меня не зовут Таня, Галя, Света? Ангелина - что это за имя? Конечно, меня будут вечно дразнить". В детстве я была драчунья. Однажды я дралась с мальчишками и чувствовала, что силы на их стороне. Но я упрямо сопротивлялась. И только после того как меня толкнули, я упала в канаву и встала вся в грязи, я перестала драться и ушла.
Я любила маме делать подарки. Когда в школе я получала "пятерки", то раскладывала на столе дневник, где они сверкали. Молча садилась возле дневника и ждала маминой реакции. Мама, конечно, радовалась. А если бабушки дома не было, она иногда уезжала к другой своей дочери, то я начинала драить полы. Я была такая умелица. У нас были деревянные полы. Я их скребла ножом, я их отмывала до белизны. Пока я не застелю идеально кровати, пока не поставлю на стол цветы, за которыми я бегала в лес, я не успокаивалась.
У нас возле домика был небольшой участок, и меня иногда просили вскопать землю. Я однажды так быстро копала этот участок, что кто-то из проходящих мимо сказал: "Смотрите, какой маленький трактор". Мы сажали цветы, огурцы, помидоры, редиску, лук, укроп. У нас были кошки, у нас были очень свирепые гуси. Мимо нашего домика они не пропускали ни одного человека. И обожали бабушку. Когда она садилась, они к ней тихо подходили, нежно-нежно гоготали. И клали свои шеи к ней на плечи. А на всех остальных они злобно шипели. Мы потом их съели, несмотря на то что они нас защищали.
Когда я училась в школе, нас возили в Москву в театры, в консерваторию, на ВДНХ. Мы не жили в отрыве от столицы. Я сама стала ездить в Москву и попала на Новослободскую улицу. Нашла дом комсомольца-школьника, а там проводили набор в драматическую студию. Я записалась, но так как я хотела стать еще и стюардессой, то решила всерьез изучать английский язык. Я ходила на курсы и довольно прилично знала английский. И я даже подала документы в Институт иностранных языков им. Мориса Тореза. Но однажды, прогуливаясь по Собиновскому переулку мимо ГИТИСа, я решила попробовать там свои силы. Студенты поступали и в ГИТИС, и в Щепкинское, и в Щукинское, и во МХАТ, я тоже пошла по этому кругу. Но если в других училищах меня с консультации пропускали сразу на 3-й тур, то здесь все было поэтапно - с консультации на первый тур, с первого на второй, со второго на третий. И уже к третьему туру я приняла решение, что поскольку дело идет так сложно, то буду учиться именно в ГИТИСе. Годы, проведенные в институте, я вспоминаю с огромной любовью. Один профессор всегда был недоволен моим тихим голосом. Он говорил: "Вовк, а ты можешь говорить громче?" Я тихим голосом отвечала: "Могу". "А еще громче?" Я опять пищала: "Могу". Он говорил: "Ну все, будешь пищать в микрофон, а в театре тебе, наверное, работать не придется. У тебя такой тихий голос, тебя уже в третьем ряду слышно не будет".
Когда я была студенткой первого курса, то поехала к своей подруге в Ленинград. И подруга меня уговорила попробовать свои силы у Товстоногова. Я ему позвонила, и когда мы с ним встретились и поговорили, он сказал: "Все, я вас беру". Я испугалась: "Как же мне теперь быть? Меня берет Товстоногов, а я учусь в ГИТИСе, что делать?" Я к нему не пошла. Товстоногов на меня очень обиделся. И прошло много лет, я подошла к Георгию Александровичу. Говорю: "Здравствуйте. Я - Ангелина Вовк". На что он сказал: "Я телевизор не смотрю". И мрачно от меня отвернулся.
Меня в институте часто спрашивали: "Вовк, кто ты по национальности?" Я говорила: "Русская". Мой отец был украинец, и еще у него были немецкие корни. Мама - из Белоруссии. А бабушка - наполовину полячка. "Почему же ты русская?" - "Я живу в Москве, говорю на русском языке". А фамилию своего отца, несмотря на то что я дважды была замужем, я оставила именно в память о нем. Он разбился, и я хотела быть его продолжением на этой земле. Когда я переехала во Внуково и встречала на улицах поселка его друзей, у них на глаза наворачивались слезы, потому что папа был чудесный человек, компанейский, великолепно играл на гитаре, а мама - на балалайке. Они составляли своеобразный музыкальный дуэт, как мне рассказывала мама. Музыка их объединила.
В юности больше всего я любила гулять по Арбату. Еще я любила троллейбус No 2. Когда я приезжала из Внуково на Киевский вокзал, то садилась в троллейбус и проезжала по всей Москве. А он ходил очень далеко - аж до ВДНХ. А когда я уже стала студенткой ГИТИСа, Арбат был рядом, и мы в перерыве между лекциями бегали туда гулять. Это была шумная и необыкновенно радостная улица, на которой всегда было много людей. Мы пели там песни Окуджавы, заходили в маленькие закусочные, их было очень много. Арбат - моя самая любимая улица. Сейчас я там живу.
Детство Ангелины Вовк - это прогулки в лесу, это очень снежные зимы и очень жаркие лета, это школа, учителя, это тайные поездки в Москву, когда никто не знает, куда ты исчезла с подругами. Это прогулы в школе, когда мы с подружкой оставляли в кустах портфели, садились на камеру от автомобиля и плыли по озеру, которое находится неподалеку от деревни Изварино. А потом мы возвращались домой и с важным видом рассказывали, как интересно прошел день в школе. Мое детство - это самолеты. Самолеты, которые иногда не возвращались. Это слезы тех женщин, с которыми я росла рядом. Это боль моей мамы, когда кто-то в очередной раз не возвращался из полета и мы все вместе шли на кладбище.
Валерий Гаркалин
Район Москвы, где я прожил первые четыре года, это истоки Яузы. Это были очень красивые места, сейчас их сменил урбанистический ландшафт. В четыре года у человека уже есть проблески сознания. Я помню Яузский мост, виадук, который существует до сих пор. Родители жили в общежитии, грандиозном доме с коридором и клетушечками по бокам. Мои первые воспоминания связаны с пространством этого коридора. Я помню себя там - бегущим, орущим, кричащим. Такой дикий, страшный, бесконечный коридор. Мы переехали потом в квартиру, тоже не отдельную, а с двумя соседями. В доме, который стоял прямо на берегу Яузы. Эта река никуда не ушла из моей жизни. Знаете, как у Окуджавы: "Две вечных дороги - любовь и разлука - проходят сквозь сердце мое". Вот Яуза воплотилась для меня в эти понятия - любовь и разлука. Она прошла сквозь сердце мое.
До пятнадцати лет я жил в прекраснейших уголках Москвы. Очень красивый вид с возвышающимся над ним монастырем Андрея Рублева открывался из нашей квартиры. Когда я делал уроки, окно, возле которого стоял письменный стол, выходило прямо на Андроньевский монастырь. И этот образ навсегда запечатлелся в моей памяти. Я вижу его и днем, и ночью.
Я был дитя Курского вокзала. Он был старым, обветшалым. Курский вокзал - это южное направление. Именно с него уезжают на отдых. Это мечта: прийти на Курский вокзал и уехать к морю, к теплу. А в моей юности все было сурово, лаконично, строго. Родители влачили жалкое существование, они думали только об одном - как прокормить семью. И этим занималась вся Москва. Москва была таким городом, куда съезжались все иногородние в поисках еды. Так и называлось - "колбасная электричка". Они приезжали в Москву, вычищали все магазины, потому что в столице было сносно с продуктами. Об этом заботились. Москва была более-менее обеспечена, в отличие от других городов.
Я помню, что лет с семи я уже самостоятельно ездил к бабушке в деревню. Она была изумительной женщиной. Я тащил на себе огромные тюки продуктов в деревню: помидоры, огурцы, колбасу, белый хлеб, сахар... А когда мы приезжали с отдыха - был поход в "Детский мир". Нужно было пройти все этажи огромного супермаркета. В центре цокольного этажа стояло грандиозное сооружение с персонажами сказок. Это был волшебный мир, куда можно было прийти. Вокруг меня сказки не было. Реальность была суровой.
А моя школа и тогда была лицеем. Педагоги были какой-то древней породы, они обращались к ученикам на "вы".
Окна моей комнаты выходили на крышу завода "Манометр". На эту крышу 1 Мая, 9 Мая, 7 Ноября вывешивали лампочки. Уже за два дня до торжества начинался праздник. Лампочки горели круглые сутки, потом их снимали, меняли цифры, и опять все зажигалось. Три раза в году пятнадцать лет подряд я испытывал неимоверную радость. Это было признаком того, что все-таки жизнь состоит не из одних огорчений. Я обожал первого мая выходить к заводу "Манометр" часов в семь утра и присоединяться к делегации, которая пешком шла по Садовому кольцу и доходила до Красной площади, чтобы поучаствовать в первомайской демонстрации. Я видел Хрущева, Брежнева - всех, кто правил в то время. Я видел даже Гагарина, Терешкову, они стояли на трибуне Мавзолея.
Мама приходила после работы, приносила белый хлеб, намазывала его толстым слоем масла, потому что масло - признак обеспеченности, а потом этот огромный кусок булки густо посыпала сахарным песком. Я торжественно выходил с этим сооружением во двор, демонстрируя, что я "в порядке". Как только я это делал, набегала голодная шантрапа, все у меня отнимали, выхватывали, и я, даже не попробовав, рыдал, измазанный маслом и песком. Тут же выбегала моя сестра, отбирала оставшиеся куски. И мы с ней доедали хлеб в углу двора. Я до сих пор помню эти минуты счастья, которые я пережил благодаря моей сестренке.
В ДК Метростроя был кружок хорового пения. Я там пел. На слете в Колонном зале Дома Союзов перед выступлением была репетиция. Пели хор пленных девушек из "Князя Игоря". Я был очень нерадивый. В этом хоре я умудрился петь, не зная ни единого слова. Просто открывал рот. Мне нравилось не произносить слова, а пропевать их. Дирижер вдруг увидел, чем я занимаюсь. Я был немедленно выдворен из хора, и больше не смог туда прийти.
Но меня тянуло ко всему художественному, и я опять пришел в ДК, но уже в хореографический кружок. Танцевали неаполитанские танцы на музыку Чайковского. А так как у меня была не очень хорошая физическая подготовка, я сшиб партнершу и сломал перекладину, за которую держатся. И тогда педагог очень нежно сказала: "Гаркалин, собака, выйди из класса". Это было произнесено с такой нежностью, что я беспрекословно вышел. Этажом выше была театральная студия, но я туда не пошел. А чуть левее была аудитория, где всегда раздавались звуки аккордеона или фортепиано. Это был музыкальный кружок. Вот туда я мечтал пойти всю свою жизнь. Я знал, что там - самое главное, ради чего стоит жить. Я пошел и записался на уроки аккордеона.
Я пробовался во все творческие вузы, но, не пройдя ни один тур, пошел в армию и прослужил два года. Вернувшись, я опять повторил эти "круги ада". Никуда не берут. И вдруг мама читает "Вечерку": "Государственный театр кукол под руководством Образцова и Музыкальное училище имени Гнесиных производят экспериментальный набор на отделение актеров театра кукол". Мама сказала: "Может, тебе туда попробовать?" За ширмой стоять лучше, чем быть не принятым в живой театр. Я пришел туда, прочитал какое-то бездарное стихотворение. И понял, почему я был не принят в свое время. Какое же я страшное, неизгладимое впечатление производил на взрослых и талантливых людей! Педагог остановил меня и прямо в глаза спросил: "Ты что, любишь стихи?" Я с юношеским задором сказал: "Да!" Он говорит: "Вот тебе рубль, пойди, купи мне две пачки "Столичных" сигарет". Я меньше всего предполагал, что последует такая просьба. Но взял этот рубль, купил две пачки сигарет, забрал сдачу и вернулся в Гнесинское училище. И он мне сказал: "Ну и шустрый ты". Я замялся. Он молчит, ничего не говорит. Тогда я спросил: "А что будет со мной?" Он сказал: "Ну что, ты принят". Я вышел и подумал: "А за что я принят? За то, что я читал эти безумные стихи, или за то, что купил две пачки сигарет?" Это до сих пор загадка.
Георгий Гречко
Я родился в Ленинграде, не в Санкт-Петербурге. И меня привезли в квартиру, которую получили родители. Вы не поверите, конечно, но я не вру: им дали комнату 50 метров в гигантской квартире, где жили еще 8 семей. Они попросили разрешения взять только половину и за свой счет поставили перегородку.
Мама была главным инженером хлебозавода, и во время войны она не имела права отлучаться далеко от работы. Поэтому ее переселили в эту квартиру. И когда она выходила с завода, была обязана говорить, куда идет. У нас семья считалась обеспеченной. Проработав лет пятнадцать, мама получала 200 рублей, а я в 9-м классе поехал работать в геологическую экспедицию и заработал за месяц 350 рублей. Потому что там горные, геофизические, дальние, северные надбавки - получилось много.
Когда мама ушла на пенсию, она утром мне сказала: "Знаешь, Жорик, я первый раз за тридцать лет спала спокойно. Тридцать лет каждую ночь я думала: не случилось ли что-то на производстве?" За травмы на заводе отвечает не директор, а главный инженер.
А отец у меня был младшим научным сотрудником, он готовил диссертацию. Началась война, и он добровольцем ушел в ленинградское ополчение. И вот такую странную фразу я скажу: ему повезло, что его ранили. Отца отправили в госпиталь, потом обучили на противотанкового артиллериста, а те, кто воевал с ним сначала, в основном погибли. Ранение спасло ему жизнь. Мама в Ленинграде пережила блокаду. Дед умер, мой двоюродный брат умер, папа на фронте, а меня за неделю до войны отправили к бабушке в Чернигов. Потому что было сообщение ТАСС, сообщение Совета Министров, Политбюро, что слухи о войне - это провокация. И поддавшись на эту провокацию, меня, как тысячи других детей, отправили на Украину. Немцы стремительно наступали, и маму уже не пустили за мной. Отца с фронта, естественно, тоже не пустили. И я - ребенок - оказался в оккупации в течение двух лет, пока нас не освободили.
Я приехал в семью сестры моего папы - тети Шуры. У нее уже было двое детей, третий только родился, ему было несколько месяцев. Отец ушел на фронт, ни одного письма не пришло, так он и исчез. А нам с братом пришлось взять на себя всю мужскую работу. Мы вдвоем поднимали тридцать пять соток земли. Вскапывали, сажали картошку, пололи, окучивали, ночами перетирали мешки картошки на крахмал. Картошка была у всех, и никто ее не покупал. А крахмал покупали. Когда уже нас освободили, мама прислала мне такой красивый ватник, что мне завидовала вся наша околица. Я ходил как король! Когда я смотрю на сегодняшних 10-летних, мне кажется, что они пустой лопаты не поднимут, а мы пахали.
Как-то сидим дома, заходит немец. Курица бежит. Он ее застрелил, унес. А когда маленькому Аркадию достали манной каши, тоже пришел немец, заметил кашу и хотел забрать. Когда немец отвернулся, бабушка цапнула кашу обратно, потому что ребенка нечем было кормить. Немец увидел, что каша исчезла, поволок бабушку в сарай и стал угрожать. Пришлось кашу отдать ему обратно.
Однажды мы жгли костер, бросали в него патроны, и они там взрывались. Вдруг из темноты выныривает немец с автоматом, громадный, в каске, в плаще: "Партизаны!" И на нас замахнулся автоматом. Хорошо, он рассмотрел, что дети. А мы кричим: "Нет, каштаны!" Нас спасло чудо. Когда каштаны бросаешь в огонь, они тоже взрываются, конечно, не так, как патроны. И на глазах у немца кто-то бросил каштан, а в это время взорвался лежавший в костре патрон. Немец ошалел, что каштаны так сильно взрываются, и ушел.
Ну а самое страшное - это когда везли на расстрел. Закрытые машины, у каждого столба стоят немцы и полицаи. И один раз люди выпрыгнули, побежали в разные стороны, и их всех перебили. Иду в школу - убитый человек лежит, пошел с другой стороны - тоже убитый человек. А перешагнуть невозможно! Однажды, когда на улице стреляли, пуля залетела в школу и врезалась в стенку недалеко от учителя.
Как-то пошел слух, что один пленник убежал. Такое было счастье думать, что хоть один убежал. Потом приехали каратели и жгли заживо тех, кто жил вдоль дороги. Нам сказали, что мы тоже входим в ту зону, которую жгут. Они в один дом запирали людей, а дом поджигали. Выстрелы, страшные крики, огонь. Мы влетели в хату, схватили бабушку за руки: "Бабушка, бежим!" А она: "Детки, а куда мы пойдем? Здесь у нас хата, здесь у нас картошка. Кто нам даст кров? Кто нас будет кормить? Нам некуда бежать". Ничего страшнее в жизни у меня не было, потому что мы сидели и ждали, когда нас сожгут заживо. К счастью, каратели до нас не дошли и прекратили эту экзекуцию. Уехали. А мимо нас шли нагруженные крестьянским добром грузовики. У меня до сих пор стоит перед глазами грузовик, полный добра, а наверху - прялка.
Когда наши войска освободили Чернигов, мама прислала мне из Ленинграда вызов. Чтобы меня, 11-летнего парнишку, пустили в Ленинград, я должен был получить справку в райкоме партии, что я не сотрудничал с оккупантами. Я получил такую справку. Мама хотела за мной кого-то прислать, а мне не терпелось ее увидеть. Она прислала деньги, а тетка их от меня хотела спрятать, но выронила. Когда я увидел деньги, то побежал на станцию и купил билет. И все думали, что я пропал.
Я вместе с ранеными, в вагоне с выбитыми стеклами поехал в Ленинград. А мама-то не ожидала. Я приехал, нажимаю звонок и слышу мамин голос, два года его не слышал: "Кто там?" Я говорю: "Откройте". Тогда не открывали дверь, потому что это было опасно. Она потом рассказывала: "Слышу детский голос, думаю: если воришка, я с ним справлюсь". Открывает дверь, я кидаюсь ей на шею, а она - от меня! Она догадалась, что не тетка меня отправляла, а я сбежал: у меня не было ни одной пуговицы, вся моя одежда на резиночках и на веревочках держалась.
Школа. Поскольку в оккупации не было врачебного обслуживания, в школе меня привели в зубной кабинет и за один раз вставили девять пломб, половина из которых вылетела на следующий день. Это был такой ужас, больше я об этой школе ничего не помню. Потом я перешел в знаменитую школу Мая. Там я полюбил точные науки - математику, физику, химию. В старших классах я уже изучал их по вузовским учебникам. Однажды я залез под стол в кабинете физики и оттуда помогал ученикам во время экзамена. Как-то мы забрались на крышу. Я собирался в телескоп смотреть на звезды, а мой друг решил, что смотреть в окна - интереснее.
Поскольку родители работали, меня отдали в детский садик, где надо было жить неделю, а на выходные меня забирали. Сколько мне было лет? Может, пять. Мы ложились спать вместе: и мальчики, и девочки. У нас были чулочки и безрукавочки, к которым пристегивались резинки. И надо было обязательно сзади расстегнуть. Я всегда подходил к одной девочке и просил расстегнуть - это был знак любви.
Когда мы уже стали юношами, началось увлечение танцами и девушками. Такие страсти разгорались - любовь до гроба или, наоборот, измена. А я привык во время оккупации к игрушкам в виде пистолетов, ружей, самопалов. Я ходил стрелять в тир, на танцы не ходил. Меня приглашали, а я говорил: "Да что там под музыку топтаться на одном месте, я лучше постреляю!" А папа мне сказал: "Хорошо, вот собирается общество, все будут танцевать, а ты начнешь стрелять?" Мы купили чудо техники - патефон с ручкой, с одной иголкой и пластинкой, на одной стороне "Рио-Рита", а на другой "Вальс под дождем"...
Можете представить себе радость моей мамы, когда в 9-м классе я вернулся из цирка и заявил ей, что буду воздушным гимнастом. Целый год она отучала меня от этой мысли. Когда шли фильмы о танкистах, я, естественно, хотел быть танкистом, фильм о снайпере - хотел быть снайпером. Всю войну мы стреляли, это было наше развлечение. Не по людям, конечно, стреляли по бутылкам, по банкам. До середины войны я хотел быть танкистом. Подбили немецкий танк, и я туда залез. Немцы его бросили. Я закрыл за собой люк - темно, в смотровую щель ничего не видно. Нет, не буду танкистом. А в это время на поле сел самолет. Мы к нему побежали, и я решил: буду летчиком. Потом стал читать научно-фантастические книжки о ракетах. Решил стать ракетостроителем. Казалось, что космонавты появятся, когда мой сын или даже внук будут взрослыми. А потом нам предложили пройти медкомиссию - на космонавта. Крепкие ребята, спортивные перворазрядники - не прошли. А я прошел. Долго не понимал, но потом понял, что меня не комиссия отобрала - война отобрала.
Андрей Дементьев
Тверь переименовали в Калинин в 1928 году, в год моего рождения. Город этот совершенно удивительный. Когда я стал заниматься историей Твери, я поразился, сколько замечательных людей дала эта земля.
Я помню своего деда. Он был грузчик, потрясающего здоровья. Зубы - как кукурузные зерна. За всю жизнь - а прожил он 64 года - не принял ни одной таблетки. Такой был крепкий человек. Погиб в тюрьме, по политической статье, как и двое моих дядек. Тогда это все было, к сожалению, повсеместно и почти в каждой семье. Дед погиб в лагере, его задавило деревом на лесозаготовках. Дерево начало падать, а он слишком поздно это увидел, повалился в снег, а там оказался пень. Дед еще двадцать дней жил - не пил, не ел, а сердце работало. Он бы совершенно спокойно прожил до 100 лет.
У деда был хороший голос, он пел в церкви. И дома с мамой они пели каждый вечер. Это было еще до войны. Каждый вечер пели романсы, русские народные песни. Я вырос в атмосфере музыки. Отсюда, может, и стихи пошли. Стихи мои оказались музыкальными, поэтому на мои стихи написано много песен.
У нас был частный дом на улице Салтыкова-Щедрина. В свое время его купили дед с бабушкой. Дом был, не скажу, что такой уж богатый, - нет. Внизу три комнаты, наверху мезонин. Человек десять, мы жили единой семьей. Никаких распрей, никаких раздоров не было. Война разбросала, ну и 1937 год - тоже прошелся по нашему дому, по семье. У нас при доме был небольшой сад. Этот сад помогал нам в тяжелые годы войны. Картошку сажали, были яблоки. Вы знаете, так хотелось есть! Голод - страшная вещь. Я его познал полностью. Это ужасно, когда, кроме еды, ты ни о чем не можешь думать. Нам давали в школе булочку, а так - целый день голодный. И мать не может ничего сделать. А где она возьмет? Поэтому я каждый вечер ходил в библиотеку. Я брал интересную книгу, читал и забывал про еду. Я уходил в этот книжный мир, в чьи-то судьбы, трагедии. Можете представить: я приходил туда в шесть часов и сидел до закрытия, до одиннадцати вечера. Сидел и читал, и это меня спасало.
Что такое школа во время войны? Школа - это семья. Это содружество взрослых и детей. Учителя для нас были больше чем учителя. Они были для нас вторыми родителями. И мы ходили весной сажать им картошку, копать огород. Нас не надо было заставлять. Нас часто можно было видеть с лопатами. Питались так: 300 граммов хлеба по карточкам. Всё, больше ничего. У большинства моих одноклассников родители были на фронте.
Помню, как я пытался помочь маме. Как только наступали летние дни, я ходил в лес, собирал ягоды, грибы. Потом продавал их, покупал молоко или хлеб. Я всю жизнь завидовал высоким ребятам, а мы не могли быть высокого роста. Все мое поколение примерно одинаковое, потому что мы не получали достаточно питания - ни витаминов, ничего. Это все, конечно, сказалось на физическом развитии. Но я все равно стал заниматься спортом. Поскольку я вырос на Волге, то, естественно, плаванием, греблей. Я Волгу переплывал в детстве туда и обратно без отдыха. Потом я стал заниматься гимнастикой, получил разряд, и это дважды меня спасло. Один раз я тонул, провалился под лед. Только благодаря тому, что занимался спортом, я выкарабкался из-подо льда. И второй раз - когда я попал под трамвай, руки меня спасли. У меня были сильные руки, и я удержался, когда меня рвануло под колеса. Я удержался, вывернулся, сделал стойку, и это меня спасло. Мне спорт помогал в жизни. И потом, гены - у меня все-таки хорошая наследственность была. Так вот и жили.
Я помню, когда в семью приходили похоронки. У меня погиб брат Сережа. Мои ребята пришли к нам, принесли все булочки, которые получили в школе, и положили на стол. Трудно вспоминать. Была война, и нам хотелось уйти на фронт. Мы думали, что попадем на фронт, закончив школу. У нас была преподаватель математики Марья Матвеевна, и мы с ней занимались, вдруг почтальон принес ей письмо. Она стала читать, вскрикнула, и ей стало плохо. Погибла ее дочь. Я хотел уйти, но она говорит: "Андрюша, останься, пожалуйста, я с ума сойду, останься, побудь, я не хочу быть сейчас одна". Я понимал, что это такое. Мне было лет 14-15, наверное. Я школу окончил в 16 лет.
Я учился в тяжелые годы. Война, послевоенная разруха. Школа приучала нас к дружбе и к ответственности друг за друга. Была такая круговая порука, мы бесились и проказничали. У нас был такой Григорьев, он в чем-то провинился - сейчас не помню, и мы решили его проучить. Войдет в класс - набросим на него пальто и устроим темную. А уже вечер был, темно. Открывается дверь, он заходит, мы набрасываем пальто. Но это оказался преподаватель физики. Мы перепутали. Он зашел чуть раньше времени. Мы - на него, а он кричит из-под пальто: "Ребята, это я!"
У меня был друг - Женя Бернштейн. Мы дружили с первого класса, вместе в кино ходили. Мама ушила мне пиджак из старого отцовского, в плече было много ваты, чтобы я выглядел солиднее. Как-то идем мы вместе, вдруг кто-то подбежал сзади и как даст мне железным прутом по плечу! Хорошо, там была вата. Я оглянулся, а там ребята стоят, кричат: "Да не ему, а этому!" Женьке должны были вмазать. Женька побежал, испугался. Нам было тринадцать лет. И я пошел его выручать. У меня был нож в ножнах, не знаю, откуда я его достал, кто-то подарил, наверное. Я его специально повесил, открыл пиджак и прошел мимо этих ребят, чтобы они видели, что у меня нож. Чтобы они Женьку не били.
Я очень хорошо кидался камнями. У меня во дворе на всякий случай была горка камней. Я учился кидать камнем в цель. Помню, один парень подошел ко мне с палкой. Между ног сунул, повернул, чтобы я упал. А я не упал. Меня это разозлило. А они все знали, что я хорошо кидаюсь камнями. Я схватил камень и как кинул - прямо ему в глаз. Он упал. "Скорая помощь". К нам милиция в дом. Милиционер пришел, разговаривает с батей. Отец мне говорил: "Когда тебя обижают, ты ко мне жаловаться не ходи. Если чувствуешь, что обижают тебя несправедливо, заступайся сам, я не буду в это вмешиваться. Будь мужчиной". Поэтому он меня даже не наказал. А того парня с глазом увезли в больницу! Потом мальчишки собрались и меня все-таки поколотили за это.
Со мной был такой постыдный случай. Стояла очередь. Какая-то женщина уронила рубль, а я увидел. Сейчас бы я поднял и отдал, а тогда я наступил на рубль. Мороженое стоило двадцать копеек. Я наступил на рубль, а она увидела и отругала меня. Мне было так стыдно! Это все - опыт, это все - уроки. Это не проходит даром. И этот стыд что-то во мне изменил, в чем-то меня поднял. Я выхожу, и у нас около дома валяются сто рублей. А мороженое тогда было уже по семь рублей. На эти сто рублей я купил мороженого всем мальчишкам. Отдал каждому по мороженому, истратил деньги и был дико горд.
Мама была женщина строгая. У нас в семье был матриархат, как это ни странно. Мама была красивая, отец тоже был красивый и безумно ее любил, для него слово мамы было закон. Она следила за тем, чтобы улица меня не воспитывала. Следила, с кем я дружу. Мы трудно жили.
Помню, как мама у нас дома устроила вечеринку для моих одноклассников и девочек, которые с нами раньше учились. В это время нас разлучили с девчонками, а до этого мы были в одной школе. И вот устраивали вечера - то у них в школе, то у нас. Наш 8 "А" класс дружил с 8-м классом из школы No 17.
Мы были плохо одеты. Я ходил в батькиных валенках с галошами. Это было стыдно для мальчика, который уже понимает, что есть любовь, что можно ухаживать. И мы каждый вечер собирались на берегу Волги, почему-то зимой. Может, потому что летом разъезжались. А зимой все собирались, закутанные, я ходил в шинели, перекрашенной в черный цвет, чтобы не был такой уж очень военный. Я носил галифе, носил все, что было возможно достать. И девчонки нас учили танцевать без музыки. Напевали мелодии и танцевали. Я полюбил танцы и стал заядлым танцором только благодаря тому, что мы начали очень рано. И конечно, мы влюблялись. Я влюблялся рано, еще в 5-м классе. Люся Боярская была красивая девочка. Я не знал, как привлечь ее внимание. Я влюблялся и в 10-м классе, и в институте. Я дружил с девочкой из 8-го класса - ее звали Лиза. Мы с ней ходили на танцы, в кино - так положено. В 19 лет я на ней женился. Моя мама была в шоке. Жениться в 19 лет было не принято.
Отец был от природы человек одаренный - он вышел из бедных крестьян. Сначала был гримером в театре, потом дамским парикмахером. А потом родился я, и он решил поменять профессию, поскольку очень любил землю. Окончил Тимирязевскую академию с отличием и стал агрономом. С малых лет он приучал меня к хорошей литературе. Каждый вечер отец читал мне Пушкина, Лермонтова, Майна Рида...
Когда мы учились в школе, то таскали бревна из Волги, чтобы потом наколоть, напилить. Сами отапливали школу. В классе, случалось, сидели в пальто. Не было ничего, все своими силами делали учителя и мы. В детстве я хотел уехать учиться на Кавказ. Я уже начал писать стихи в 10-м классе, а прозу в 7-м классе. Моим идеалом был Грибоедов. Романтика Кавказа, Пушкин - такой ореол, и я хотел поехать в Тбилиси. Это было тяжелое время, отец еще был в тюрьме, и мама мне говорит: "Ты что, с ума сошел? А как я? Как ты будешь жить, на что? На стипендию - невозможно". Она меня отговорила. И тогда я подал документы в Ленинградскую военно-медицинскую академию. Я не хотел быть врачом, просто пожалел мать. Я знал, что в это время ей материально меня не вытащить. А Ленинградская военно-медицинская академия обеспечивала. Поскольку отец меня учил не врать и быть честным человеком, в анкете, которую я послал вместе с документами, я написал всю правду: отец - в тюрьме, дед погиб, дядька - сидит, другой - сидит. Все сидят. И мне вернули документы. Может, и к лучшему, что я не пошел по этой специальности. И вот тогда с другом Володей мы решили поступать в Институт востоковедения, где была по тем временам большая стипендия. Я поступил.
Алла Духова
Рига. Мой любимый город. Как я давно там не была... А родилась я в Коми-Пермяцком округе, Пермская область, село Коса. Там мои родители работали по распределению после института. Когда мне исполнился год, меня привезли в Ригу, потому что там жили папины родители. Наш дом был в центре города, до старой Риги - 10 минут пешком. У нас был огромный двор, в котором было бомбоубежище, мы играли там в казаки-разбойники. Прыгали вниз с двухметровой высоты, кто-то ломал ноги - ужас!
Родители у меня чудесные люди, очень творческие. Хотя они не были связаны с искусством. Мама у меня пела, великолепно танцевала. Она из Питера. Ее вывезли в четыре года из блокадного Ленинграда в детский дом. Папа у меня из Риги. Когда папа служил в армии на Кубани, они познакомились. Папа у меня тоже великолепно пел и стучал степ.
Родители работали на заводе, у них были средние зарплаты. Мы очень экономно жили. Я была маленькая, мы заходили в продуктовый магазин. Я: "Мама, купи мне, я хочу то-то!" И мама мне говорила: "Нет денег". Помню, мы пришли с мамой в "Детский мир" одежду покупать, а я торчала возле витрин с красивыми немецкими куклами. И я безумно мечтала о такой, я ее выпрашивала. Но мне ни в какую не покупали. Она очень дорого стоила. По тем временам - безумных денег, 25 рублей. У меня был мишка черный, я его называла "пидедь". Когда мне его купили, я расплакалась, потому что он был черный. Но потом привыкла к нему - это была моя любимая игрушка. А куклу мне купили на день рождения. Счастью моему не было границ. Я ее причесывала, косички заплетала. В итоге мы с сестрой ее испортили - накрасили ей глаза и стали снимать грим ацетоном. Глаза потускнели, мы стерли ей глаза вообще. Боже, какое это было горе! Я вам передать не могу.
Я думала, когда у меня будет сестра, мы сразу побежим играть, моя жизнь изменится в лучшую сторону. И какое я испытала разочарование, когда принесли этот кулечек! Она плакала днем и ночью. Мама говорила: "Иди во двор, возьми с собой Дину, посмотри за ней". А нам хотелось играть, носиться. И я, как правило, говорила: "Дина, иди домой, тебя мама зовет". Не хотели мы брать ее в наши игры. Шебутная она была, и мы дрались. Однажды мы повздорили, она подбежала ко мне и ножницами отрезала мне косу. Мама рассердилась, взяла ножницы и ей тоже клок сзади вырезала. Вот такое воспитание было.
Каждым летом мы выезжали с семьей на дачу. Это на реке Гауя, рядом был Рижский залив и озеро - Зырновникс. На берегу озера располагался наш дачный поселок. На горках стояли деревянные домики. Папа наш домик сам сделал, своими руками. А мы хозяйством занимались. Мы терпеть не могли вечером мыть посуду. Мама вручала нам тазик с грязной посудой, и это для нас было самое большое несчастье. Вода холодная, мы же в озере мыли эту посуду. Мои жирные руки с песком - это кошмар!
Я была очень спокойная. Меня обижали и в садике, и в первых классах. Я приходила домой и плакала. Мама говорила: "Аленка, ты должна за себя постоять, что же это такое! Ты должна дать сдачи!" А я не могла дать сдачи. Потом - научилась. Мы ходили зимой на каток. А так как каток был рядом с домом, надевали коньки дома, сверху - чехлы и шли на каток. Покатались - возвращались домой. В моем дворе жил одноклассник Женька. Я шла как-то на коньках, и он меня в сугроб толкнул. Три раза толкал, три раза падала. Потом я со всей злостью дала ему коньком по ноге. Он взвыл от боли и убежал. На следующий день не успела я войти в школу, как он на меня налетел ураганом, портфель в одну сторону, я - в другую. Мы вцепились друг в друга и покатились по полу. Я его за волосы, он - меня. Заходит учитель, нас - по углам. Целый день стояли в углу. За это родители меня не взяли в цирк.
Компания у нас была дружная. Учиться не очень хотелось, мы записками перебрасывались, книги читали или фотографии смотрели. Классная руководительница говорила нам: "Духова и компания - вон из класса!" Вставала я и все наши мальчишки, и мы уходили. Класс пустел. В начальных классах я очень хорошо училась, а потом "съехала", как говорят: мимо школы ходила. Были бесконечные концерты, мы куда-то уезжали. Учителя снисходительно ко мне относились, кроме моей классной руководительницы. Она была принципиальная, строгая женщина.
Я занималась музыкой и однажды попросила маму: "Я очень хочу танцевать". Мама говорит: "Выбирай: музыка или хореография". Я говорю: "Хореография". В 11 лет я попала в народный хореографический коллектив "Ивушка". Я заранее подглядывала за ними из-за двери, приходила домой и повторяла все, что они делали. И когда я пришла на первый урок, ассистент преподавателя не поверил, что я на первом занятии. А для меня было удивительно, что меня уже на следующий год перевели в старшую группу. Они меня пестовали, я была самая младшая: мне было 12 лет, а всем ребятам 18-19. Мне хотелось с ними куда-нибудь сходить вечером, и я шла. Врала, что мне 16 лет, и я выглядела так, что мне можно было дать 15 точно. Дома меня нещадно ругали, стояли у дверей чуть ли не с ремнем. Я помню, мы как-то поздно вернулись, и мама говорит: "Что же вы делаете, ей же всего 13 лет! Посмотрите на время, уже 12 часов". Они: "Как 13 лет?" Как мне было стыдно!
Первая любовь у меня случилась в пионерском лагере - аккордеонист Вася. Мы к концертам готовились, я ставила номер с девочками - польку. И Вася уже тогда мне предвещал успех на этом поприще. А я была в него влюблена. Ему тогда лет 16 было, а мне 8. А в школе, уже в старших классах, был такой Арсен. Мы встречались с ним, целовались на переменках, учителя ужасно возмущались, говорили: "Безобразие, да что же это такое?" А мы ни на кого внимания не обращали. Такая была любовь.
Виктор Ерофеев
В нашей семье я первый коренной москвич. Родился 19 сентября 1947 года. Меня назвали Виктором в честь победы над Германией. Родители были под впечатлением от победы, и вот перед вами победитель.
Самое первое впечатление связано со страхом смерти. Мы жили под Москвой, в том месте, где сейчас живет наша самая богатая суперэлита, это Барвиха, Рублевка. И мы жили на даче в месте, которое называется Раздоры. А там был электрический столб, и на нем был нарисован череп и кости. "Не влезай - убьет!" Я читать не мог, я лишь видел череп и кости и боялся даже дотронуться до этого деревянного столба. Идея творчества рождается вместе с переживанием смерти. Мне кажется, что этот столб - моя основная муза в жизни.
Много связано с дачей. Первое - смерть, а второе - молнии. У нас было два шофера. Папа занимал крупную должность - помощника премьер-министра, если переводить на европейские понятия. Он был помощником Молотова. Однажды мы ехали по дороге рядом с Барвихой, и в дерево попала молния - божественный огонь. Это было очень красиво и очень страшно.
Потом были романтическо-буколические впечатления. В то время крестьяне не держали коров, потому что был очень большой налог. Вместо коров у каждого были козы. Козье молоко - предел счастья. Я с козами общался, давал им что-то есть. Лето, трава, блеющие козы и козлы - вот Подмосковье моего раннего детства.
Весьма символично, что в нашем подъезде, где жили сталинские вельможи, лифтером был повар, который работал у князя Юсупова. Он был старенький. Все у нас было знаковым. В этом подъезде все квартиры были шикарными, но наша квартира была коммунальной. Когда мы въехали, одна комната еще была чужой, хотя там не жили. Я помню, как эта комната стала нашей, как оттуда все вынесли и меня туда заселили, она стала детской.
У меня было невероятно счастливое сталинское детство. Все у нас было - дача, машины: сначала "Победа", потом "ЗиМ". Удивительная по тем временам московская квартира, ни у кого такой не было - роскошь. И это важно, потому что мне в жизни не нужно было карабкаться наверх, верх был заложен в детстве. Скорее улица перенимала какие-то мои привычки, потому что было общее убеждение, что у меня что-то есть, но это "что-то" у меня не отнимешь и лучше ко мне примкнуть. Объясняю на простом примере: тогда дороже всего была жвачка, а у меня жвачка была. Дружить со мной было "правильно". И со мной дружили бандиты, хулиганы... Иначе - раз они меня побьют, два - а потом-то что? Ну я не буду с ними ходить, а так я доставал им американскую жвачку. Но я, честно говоря, с этими бандитами не строил младенческую преступную группировку, просто они меня не били, скорее - уважали.
Был замечательный случай. В этом - вся Россия. Мальчик, одноклассник и бандит Коля Максимов - потом он стал убийцей, убил хозяина голубятни, - он пришел ко мне домой. Ему очень хотелось жвачки, а у нас дома было все французское, родители недавно побывали во Франции. Он увидел на кухне такие подушечки, которые были похожи на жвачки. И он схватил эту подушечку и стал есть. А это был французский клей для обоев. И он не мог ни открыть рот, ни закрыть. Разлилось огромное количество клея, который тут же зацементировался у него во рту. Его юная испуганная бандитская физиономия до сих пор стоит у меня перед глазами.
Школа у меня была хорошая, с углубленным изучением английского. Она находилась в странном месте. Палашовский переулок - из названия следует, что там когда-то жили палачи. И видимо, там были казни, и там же хоронили. Там было кладбище. Мы в детстве играли черепами в футбол. Эта школа соединяла в себе несоединимое. С одной стороны от нее были переулочки, в которых жили очень бедно - в подвалах, топили дровами, бедствовали чудовищно. И тут же, через дом, жили советские сановники, жили похуже, чем сейчас миллиардеры, но по крайней мере, как миллионеры. С прекрасной мебелью, картинами. У нас в доме жил Лактионов, который тут же написал нам портрет "Письмо с фронта". Нашим соседом по черной лестнице был Фадеев, известный писатель. Мы жили в довольно любопытном мирке.
И в школе происходило такое кровосмешение: с одной стороны сверху люди падали, с другой стороны снизу поднимались. Одни дети приходили с телохранителями, а других детей телохранители отгоняли, потому что эти дети были бандитами. У некоторых не хватало денег, чтобы купить школьную форму, а другие ее специально шили на заказ. У меня была одна хлопчатобумажная форма, а другая - шерстяная. Но все равно времена были убогие, в "Детском мире" мы никак не могли найти мне шапку нужного размера, поэтому бабушка обшивала шапку ватой, чтобы она не сползала мне на физиономию. Много было смешного.
1954-й - это был первый год совместного обучения в школе, когда слили не только верх и низ, но и два пола. Тогда в школе появились туалеты для девочек и для мальчиков. Это был первый год после смерти Сталина, когда из нас перестали делать солдат и стали делать по крайней мере граждан. Все мы были бритоголовые. А девочки - с большими коричневыми бантами и праздничными - белыми. С передничками. И нас сажали с девочками, в первый раз после Сталина соединили полы. Искали решение полового вопроса через посадку за одну парту. Я влюблялся каждый год в ученицу старшего класса: в первом классе я влюблялся в ученицу второго класса. Во втором - я уже был в Париже - любил ученицу третьего класса, в третьем - четвертого, и так продолжалось долго. Самое интересное, что моя первая жена тоже на год старше меня. А вторая - на 34 года младше.
Няня моя носила хорошую фамилию - Маруся Пушкина из Волоколамска. Она смотрела на меня как на икону. И воспитывала меня почти как Арина Родионовна. Она мне передала русский дух. Я вообще редкий писатель, у которого стопроцентная русская кровь. И папа русский, и мама, причем в поколениях. У Достоевского в корнях Литва, у всех есть какая-то примесь. А у меня русская кровь. Поэтому я совершенно свободно могу быть и западным, и восточным, у меня нет никаких комплексов, я свободный.
Моя няня, как каждая деревенская няня, считала, что надо есть много. У меня есть замечательное воспоминание, как она кормила меня яйцами и не соизмеряла количество соли с яйцом. Мне потом казалось, что так же нас перекормили марксизмом - это похоже на ощущение от сильно соленого яйца. У меня много интересных впечатлений детства. Это выросло в книгу "Хороший Сталин". Я показал там совершенно удивительный мир высшего московского общества, который совмещал в себе коммунизм и послевоенную разруху.
Мои родители обладали исключительной порядочностью. Они и мне показали, что лучше всего быть порядочным человеком. Думаю, что мне очень многое разрешалось в детстве и я жил как в раю. Нет ощущения, что чего-то мне не доставало. Под Новый год дети получают от родителей два вида игрушек. Есть настоящие игрушки, это мечта - пожарная машина с лестницами. Я достану подарок, мама подойдет сзади, а елка пахнет хвоей... А есть игрушки на скорую руку, когда она купит что-нибудь - лото или другую какую-то дрянь. Еще в детстве я понял, что надо всегда делать хорошие подарки.
Интересно, что в других городах мира центр - это ратуша и площадь, которая называется рынком. А у нас центр - это Кремль, где никогда никакой торговли не было, а только церковь и администрация. У них - рынок и администрация, а у нас - божественная власть и городская.
После смерти Сталина папа продолжал быть помощником Молотова до 1955 года. Потом мы уехали в Париж. Папе немало везло в жизни. Мы успели уехать в Париж в 1955 году, а в 1957 году Молотова объявили членом антипартийной группы и разогнали весь его секретариат. Папа попал бы куда-то на плохое место, а так он уехал в Париж.
Если в Москве после школы очень хотелось пойти на Патриаршие пруды, то в Париже в начале Елисейских Полей по воскресеньям строили "рыночный марок". Я не случайно так говорю, потому что на самом деле это марочный рынок. Но я так волновался, когда туда несся! Там были марки всех стран, такого не было в Советском Союзе! Я перепутал и называл его не марочный рынок, а "рыночный марок". Мне давали на это один франк в неделю. Честно говоря - мало давали, но раз в месяц я мог пойти покупать марки тех стран, в которые мне потом хотелось съездить именно потому, что марки там красивые. Там были гениальные индейцы и ковбои, которые дрались, - такие маленькие игрушки. Балаганы, тиры на площади инвалидов. Мы жили прямо перед посольством, и первое, что меня научили говорить по-французски: "Это улица Гранель, 69". Если я потеряюсь в Париже, то скажу полицейскому свой адрес не по-русски, а по-французски. Потом я выучил язык.
Когда мне было 12 лет, меня привезли обратно в Москву. Все вокруг говорят: "Мы строим коммунизм!" Мне стало страшно: они же просто нищие, почти из леса вышедшие. И Париж меня взял не капитализмом. Париж - это был не только Пикассо, это были еще танцевальные народные балы, длинные юбки. Париж, который возродился после войны, - это было счастье. И вдруг я приезжаю сюда - все серое, убогое, без машин. Я говорю: "Что вы тут делаете, ребята, как так можно?" У многих на меня пошла реакция отторжения. Я не высокомерный человек и никого ни в чем не упрекал. Мне было не то чтобы себя жалко, я не сентиментальный, а довольно жесткий человек, мне просто казалось: "Ну как же так, почему там люди могут жить нормально, а вы живете как сволочи?"
Слава Зайцев
Река Увыдь была у нас в центре города. Я с детства помню стихи: "Как на Увыди вонючей стоит город наш могучий - Иваново!"
Помню тяжелое время войны: жуткие холода, ощущение страха и одиночества, страшный голод. Ночные бдения в магазинах. Мы выстаивали огромные очереди. На руке рисовали твой номер в очереди и боялись, чтобы никто не влез вперед. Во время войны мама работала в госпитале медсестрой. А после войны, так как у меня еще брат был, она устроилась работать уборщицей в нашем доме. Мыла семь подъездов и стирала вечерами. Надо было выживать.
Уклад? Обыкновенная рабочая семья. Мать - уборщица, отца не было. Отец был в плену во время войны, потом бежал из плена, затем дошел до Берлина. Они возвращались домой - счастливые. В Харькове их сняли с поезда - всех, кто был в плену, и посадили на пятнадцать лет как изменников Родины. А я остался без отца и долгое время пребывал под знаком "сын изменника Родины". В семь лет мы с мамой поехали в Харьков, где папа проходил по этапу, и его можно было увидеть. Это было страшное путешествие, я в Москве чуть не попал под поезд. В Харькове чуть не потерялся. Ночью мы добрались до этого лагеря, окруженного проволокой, где около костров сидело огромное количество людей. Издалека я увидел контур своего отца - и все.
Вернулись в Иваново, а нас обокрали, хотя воровать-то было нечего. Мама слегла в больницу. Я купил двух цыплят и воспитывал их в сарае. Я думал: вырастут две курицы, а выросли два петуха. Мне жалко было, конечно, их резать. В обеденный перерыв я ходил по магазинам, пел песни продавщицам. Они мне ссыпали ломаное печенье, конфеты без оберток. Дарили, потому что я хорошо пел. Ужасно... Было полное ощущение безысходности. Ничего не светило, никаких радостей не было, даже, когда война кончилась. Еще хуже стало. Когда появились карточки, боже, какие были проблемы! Как воровали карточки, какие махинации проворачивали! А я в семь лет уже вел хозяйство, потому что мама этим не занималась. Я бежал к открытию магазина, чтобы купить хлеб, а карточки исчезли куда-то. Я пришел домой, говорю: "Мама, у меня утащили карточки". Она: "Боже мой, это значит - целый месяц голодные". Потом оказалось, когда мы лезли в магазин, карточка попала мне в рукав. Это была самая большая радость.
Война в моей памяти ассоциируется со страшной голодухой. У нас там была больница и морг. Рядом с моргом рос боярышник, на нем были дивные плоды. Такие вкусные, красные! Мы ели липовые зернышки, мы собирали заячью капусту и ели ее ранним летом. Почему мне близок и дорог лес? Потому что мы питались в лесу. Максимум, что я мог себе позволить: мы покупали килограмм сахара по карточкам и отламывали щипчиками большие ломкие куски. Языком полижешь и пьешь чай. Одного куска нам с мамой хватало на неделю. Борщ делали, щи зеленые, и там было немножко мяса с косточкой. После картошки оставались очистки. Мама их перемалывала, добавляла немного муки и пекла оладьи из очисток.
После войны у нас появилась "Черная кошка" - банда, которая приходила грабить. Как страшный сон... Мама возвращалась с работы поздно. Она мыла полы до часа ночи. Мы жили с соседями, была маленькая комнатка в коммунальной квартире. Мне было семь лет. И вдруг - стук в окно. Я выглянул - в темноте стоит куча людей, черные контуры бьют в окна. А мы жили на первом этаже. Я говорю: "Мама, мама, закрывай дверь!" А у нас дверь всегда была открыта, на одном крючке все это держалось. Мама бросилась, крючок закрыла, в это время начинают колотить в дверь. Я думаю: "Боже, сейчас они придут". У нас была банка брусники - подарок к Новому году, мама замочила. Мне ничего не было жалко, только бруснику. Только бы они не вошли, не утащили бы банку с брусникой. Это было самое дорогое в доме.
У нас была маленькая комнатка: диван, кровать, сундук, комод и стол. Мы с мамой спали вместе, потому что было очень холодно. Мама проутюживала простынку утюгом, я бросался туда, закрывался одеялом, а она ложилась рядом. Мы дрожали и засыпали.
Так складывалось, что мамы постоянно не было дома. И меня брали к себе люди из разных подъездов, потому что я был как солнечный зайчик - очень улыбчивый, веселый. Люди брали меня к себе домой покормить, попить чайку. Был огромный дом - 108 квартир.
Мой родной брат в четырнадцать лет попал в детскую колонию, потому что утащил у кого-то велосипед и продал его. Брата я помню плохо. Во время войны мы играли в фашистов, и он меня все время привязывал голым к железной кровати и уходил. А я мучался - пытка такая. У нас с ним не сложились отношения, он издевался надо мной, как только мог.
Школа наша была семилеткой. Педагог, которая вела наши занятия, была жутко строгой, била нас линейкой, ужасно относилась к детям. Мы ее звали Гапеша - злая щука. О школе у меня очень неприятные воспоминания. Я там однажды шею парню сломал. Я был маленький, хрупкий мальчик. Занимался акробатикой, и педагог поднимал меня на руках, перебрасывал, я стоял у него на руках. И вот я прихожу, такой шибздик, хвастаюсь: "Я стоял на руках, давай покажу!" Высокий парень согласился: "Давай попробуем!" Я попробовал, вывернуть его не смог, он шмякнулся об пол, у него переломы были. После этого случая я перестал заниматься акробатикой и ушел в фигурное катание. Я представлял себе потрясающие картины. Один на катке, падает снежок, а я летаю, делаю ласточку и кружусь. Жопой ударился - раз, жопой - два, жопой - три. Все провалилось к чертовой матери.
Первая любовь. Все очень романтично, очень светло. С моим другом, Валерой Андриановым, который сейчас директор электростанции в Комсомольске, мы влюбились в одну девочку. Ее звали Альбина - такая пухленькая, сытненькая, вкусненькая. И грудки маленькие и попочка крутая - классная девчонка была. Косы, веснушки на лице, губки розовые, глаза голубые. Помню, как я ее на первый танец приглашал - дрожали руки, подгибались коленки. Она пошла танцевать с Валеркой, я ее жутко ревновал! Мы переругались, а она ушла к третьему. И вся любовь наша на этом закончилась. После этого я перестал влюбляться. Позже решил, что буду принадлежать всем, никому в отдельности.
Для меня Иваново - это город ситца. Как ни странно - не невест. Когда мы были маленькие, сидели с друзьями около дома на лавочке, вместе со старушками и вышивали подушечки крестиком, гладью. Мама говорит: "Что ты там бездельничаешь, бегаешь по двору, давай работай - учись вышивать!" Купили мне нитки, канву, и я сидел, вышивал. А чтобы сделать интересные рисунки, мы воровали по ночам цветочки с клумбы в городском парке, и утром я их пытался нарисовать. Вот с этого началось мое познание природы и ремесла.
1952 год - я поступил в Химико-технологический техникум. Я там устраивал концерты, пел песни на иностранном языке. В то время это было очень модно. "Лолита", аргентинские песни. Я открывал все вечера, безумно любил танцевать, выходил первый, по залу кружился. У меня была очень красивая жизнь, если вспомнить. При всей нищете я всегда старался придумать что-то невероятное, чтобы всем было безумно интересно. Например, мы с моим другом однажды нарядились в платья. Я - в мамино, он - тоже, и вместе на каблуках пошли по проспекту Ленина вечером на бал. У нас в техникуме был костюмированный бал. Это было смешно. У меня был хороший голос, я собирался в оперетту. Хотел быть опереточным артистом. Потому что в Иваново была дивная оперетта.
Мне хотелось и петь, и танцевать, и декламировать. Во 2-м классе я пошел во Дворец пионеров. Ездил на концерты по колхозам в грузовике с профессиональными актерами и был украшением этой компании - молодой вихрастый мальчишка, татаро-монгольская рожа, вся в лишаях. В общем - привет полный, но я был радостный, счастливый ужасно.
В 14 лет, поступив в техникум, я уже был артистом, меня пригласили в Большой театр на роль Сережи Каренина в "Анне Карениной". Я загримировался, мне нужно было ждать, когда Анна выходит и кричит: "Сережа, Сережа!" В пьесе мальчик Сережа в это время спит, а я по-настоящему уснул за кулисами в ожидании своего выхода. Меня вытащили, успели бросить в эту кровать, и она как закричит: "Сережа, Сережа!" Я басом: "Мама, мама, я знал, что ты придешь!" А она в ужасе: "Ты успокойся, успокойся, ты же маленький!.." Я даже Диму Ульянова играл в спектакле "Семья". Там я пел песню: "Петушок, петушок, золотой гребешок..." Классные воспоминания! Нет, я был артистом.
Сергей Захаров
Мой дед был бригадный артиллерийский генерал. В 1937 году его расстреляли, как и многих военачальников перед войной. Отец был сыном репрессированного военного. Мой отец - тоже военный, поэтому я мог родиться где угодно. Я мог родиться и в Одессе, и в Первомайске, и еще не знаю где. Но волею судьбы родился в Николаеве. Мой город детства - Николаев, потом Первомайск, потом Вознесенск, Москва и Байконур.
Первые воспоминания детства связаны с моим отцом, он водил меня с собой на службу. Помню казармы, солдат того времени, кино, которое показывали солдатам каждый вечер. Помню молодых офицеров с блестящими желтыми погонами. И я ошивался среди них. Отец, видимо, готовил меня к военной службе. Потому что у нас все в седьмом поколении военные - и дед, и прадед. Перед тем как идти в армию, я спросил отца: "Ну что, пап, мне в армии оставаться, продолжать?" Он говорит: "Нет. Если бы это была армия, которую я знаю, я бы сказал: иди в армию. Теперь это уже не та армия". Что он имел в виду - не знаю, наверное, он понимал, куда идет армия и что с нею будет. Поэтому я пошел по кривой дорожке совсем не в армию.
Мой папа - это второй муж мамы. А первый муж погиб в первый день войны. Он был артиллеристом. Мой сводный брат - от него. Мать вышла замуж за моего отца уже после войны, в 1949 году. Она была необыкновенно красивая, за ней ухаживали несколько офицеров, среди них был даже один Герой Советского Союза. И когда они с отцом ругались, она говорила: "Какая я дура, мне надо было выходить замуж за Героя Советского Союза. А я вышла за тебя".
Мой родной дом сейчас почти разрушен, а вообще это был нормальный дом, саманный, как говорили, то есть сделанный из ракушечника. Летом в нем всегда было прохладно, а зимой - тепло. У нас был замечательный двор, в котором стояла квадратная клепаная бочка с дыркой посередине наверху. Это был наш танк. Мы с ребятами играли в войну, и в этом танке совершили много подвигов. Двор был большой. В нем стояло две кровати. И все лето я и мой брат спали на улице, на воздухе. А еще в нашем дворе жили две старенькие библиотекарши. Им тогда было уже лет по шестьдесят. Меня к ним тянуло. Они между собой говорили по-французски. Мне было страшно интересно. У них было огромное количество книг, и они мне в пять лет давали читать не какие-то сказки про Буратино. Я читал Вальтера Скотта. А в семь лет - Джека Лондона. В девять - знал Ремарка наизусть. Очень рано ко мне пришло понимание того, что такое благородство, что такое мужское достоинство, цель в жизни, упорство.
Николаев - южный портовый город. Это еще не Одесса, но уже не цивилизация. Речной портовый город, где была популярна босяцкая романтика. Подростки сбивались в стаи. Детство проходило, как везде на юге, в присутствии какого-то взрослого. Не близкого, а биндюжника, который собирал вокруг себя пацанов и учил их жить. Как правило, это был человек, вернувшийся из мест не столь отдаленных. А для нас он был героем, мы представили его нашим родителям как моряка китобойной флотилии. Потом бабушка узнала, что это за китобойная флотилия: "Он мордобоец, а не китобоец". Но, как ни странно, он прививал много полезных, правильных и нужных вещей молодым ребятам. В этой биндюжной романтике есть свои законы. Драка - до первой крови. Нельзя бить лежачего, только один на один. Нельзя, чтобы на одного нападали несколько, нельзя бить сзади, нельзя наносить удары исподтишка.
Праздники помню очень хорошо, потому что меня заставляли все время петь на табуретке. Причем обязательно петь про любовь. Собирались все родственники: дядьки, тетки. Я становился на табуретку и пел взрослые украинские песни или "Песню о Щорсе", или про казаков. И песни про любовь между мужчиной и женщиной. Я пел, и когда доходил до слова "любовь", я замолкал, пропускал это слово, и продолжал дальше. Мне было стыдно его произносить. Они смеялись надо мной.
Честно сказать - я был очень злой. Если я чувствовал, что от того или другого пацана исходит агрессия, я вел себя так, что меня обходили стороной. Хотя я был маленький. В семь лет я уже ходил в секцию самбо. И уже в этом возрасте у меня была абсолютная убежденность в том, что я стану певцом. А может быть, буду футболистом и певцом одновременно. Я очень увлекался футболом. В юношеской команде играл, потом в юношеской сборной, потом играл вратарем за юношескую сборную Украины.
Благодаря книгам устремленность к подвигу была для меня образцом существования. Мужчина должен совершать подвиги. Когда я смотрел футбол, мне казалось, что вратарь - это рыцарь, который постоянно совершает подвиги, он спасает всю команду, бросается в ноги, ему делают больно, он ничего не боится... Мне казалось, что это как раз то, что мне нужно. Я пошел во вратари. Поскольку я был хваткий, прыгучий и ничего не боялся, я достиг больших успехов. Потом у меня полетели оба мениска, и я переключился на музыку.
Я помню, как маму отправляли в роддом. Отец был на дежурстве, ее отвозили соседки. Я сутки был один. Потом отец приехал с мамой и с таким маленьким свертком, как кукла. Я тогда ходил в первый класс. И сестру часто оставляли на меня, чтобы я следил за ней, пить ей давал, когда мама уходила в магазин.
Помню хорошо эту люльку, я пеленал сестру, успокаивал, утешал и иногда от злости щипал. Она орет, орет - я подойду, ущипну. Сейчас иногда спрашиваю: "Не помнишь, как я тебя щипал?"
Южный Буг. Спуск к Ингульскому мосту, по которому я летом сотни раз ходил за бычками. Прийти на утреннюю зорьку, на утренний клев - наслаждение. Я вставал в пять утра, с вечера не копал червей, червей надо копать утром. Брал перекусить кислое молоко, хлеб. Накопал червяков, удочку в руки - и вперед.
А ходить в яхт-клуб я тоже стал из-за спорта. Мне понравились прыжки в воду с 10-метрового трамплина. И там же была знаменитая танцплощадка, на которую ходил весь Николаев. На нее очень трудно было попасть, но мы попадали. Там же благодаря моим связям я начал петь по вечерам. Днем я у них пел песни антивоенные, а вечером - иностранные. Ну и без пацанских драк не обходилось. По голове получали все время, или я, или кто-то еще. А сухое вино пили чаще, чем воду. Оно было везде и всегда. Ограничений не было. Но я не помню, чтобы мы напивались. Было время, когда стыдно было быть пьяным. Это не мужское поведение.
Это был трудный подростковый период, переходный возраст. Я работал на кораблестроительном заводе и учился в вечерней школе. Окончания школы не было. Из школы меня выгнали, что естественно для человека с таким характером. После того как родителей несколько раз вызывали в школу, раз пять я получал хорошую трепку от отца, меня наконец исключили из шестого класса. После этого меня выгнали из дома тоже. Отец сказал: "Иди, куда хочешь, мне такой сын не нужен, живи, где хочешь и как хочешь". Я пожил какое-то время в военной части, а потом устроился грузчиком в офицерскую столовую. Моя бедная мамочка пошла в другую школу упрашивать, чтобы меня туда приняли. И там я с грехом пополам доучился до 8-го класса. Получил свидетельство об окончании восьми классов и пошел в Радиотехнический техникум.
И вот тогда на пляже я случайно увидел фантастической красоты девушку. Она медленно плыла, как в кино. Я подумал, что мне привиделось. Мы прожили вместе больше 40 лет, и до сих пор она для меня такая, какой я помню ее тогда, когда я провожал ее домой и встречал из школы. Мое отношение к ней осталось таким же романтическим. И разрушить его невозможно. Может, это и называется любовью. В моем случае это так. Она оказала огромное влияние на формирование моей личности в тяжелый период становления, когда ломается характер. Она много сделала, чтобы я остался таким, как в детстве.
Владимир Зельдин
Мое детство прошло в Твери, в районе "Пролетарки", где жила наша большая семья - отец, мама, мой брат, две сестры. Детство было счастливое, у нас была большая квартира, двухэтажный дом. Двор был большой. И этот двор был нашей детской резиденцией, где мы заливали катки, делали горку, с которой скатывались на санях. "Пролетарка" для нас была заветным уголком.
Мама моя была учительницей. Папа окончил Московскую консерваторию по классу тромбона. Потом стал дирижером. Отец занимался музыкой, а мама ушла из школы, потому что не могла совмещать работу с воспитанием детей. Нас было четверо - я, брат и две сестры. Мы были очень дружны. У нас не возникало конфликтов. Потому что отец нас учил музыке: старший брат занимался на скрипке, Ирина занималась на виолончели, а Нина играла на рояле. Я учился играть на трубе, а потом на скрипке. Свое детство я вспоминаю с чувством приятной грусти. Я пережил революцию, НЭП, коллективизацию - все этапы жизни Отечества. Я во всех периодах побывал - и голода, и холода. Если сравнивать с нынешним временем в смысле материального благополучия, сейчас я живу намного лучше. И даже творчески, несмотря на то что такой возраст солидный.
Была у нас в Твери речка Тьмака, которая зимой застывала, и мы катались на коньках. Коньки были самодельные - деревяшка с лезвием, веревками прикрепленная к валенкам. Это было большое удовольствие. Я очень любил спорт. В воскресенье мы вставали, мама мне давала бутылку молока, булку, и я с девяти утра уходил на стадион, где играли пять футбольных команд. Мы с ребятами смотрели эти футбольные игры.
Гимназия мне памятна историей с кляксой. Мы писали чернилами в чистой тетрадке, и у меня получилась огромная клякса. Ко мне подошла учительница, очень симпатичная, молоденькая, и даже меня не корила, не ругала... Очень по-доброму отнеслась к моей кляксе.
В детстве со мной бывали разные экстремальные случаи. В школу мне нужно было ехать на трамвае. Идет трамвай, стараешься на ходу запрыгнуть. Однажды, Господь Бог помогал, прыгнул я на трамвай, а за ручку не схватился, хорошо, под колеса не попал. Свалился на мостовую. Другой раз мы плавали на речке, мимо шел пароход с колесами. Ребятам нужно было как можно ближе подплыть к пароходу. Я подплыл и чувствую, что меня это колесо начинает затягивать к себе. Еле выплыл, чуть не попал под колесо парохода.
На "Пролетарке" был клуб, в который мы ходили смотреть картины, билеты стоили копейки. Там шли приключенческие картины с участием Гарри Пиля, Дугласа Фербенкса, Мери Пикфорд. Мы упивались этими картинами.
Мы очень дружили всем двором, семьями. Это была интеллигенция, инженеры с фабрики. Мы ходили друг к другу в гости. Всегда были какие-то подарки, лакомства, конфеты, пироги, домашний торт. Мы ждали этих праздников. Дни рождения отмечали скромно - собирались всей семьей, приглашали близких, знакомых, друзей. Было очень симпатично. На Пасху из окна можно было увидеть, как люди шли после крестного хода. Поздно, темно, народ шел с зажженными свечками, они светились, красота была необыкновенная. Загораживали свечку, но все равно ее было видно. В период НЭПа это еще не запрещалось советской властью. Делали даже детские театры, домашние представления, разыгрывали какие-то сцены - кто во что горазд. Я двигался очень хорошо, танцевал с девочкой под музыку.
У меня было счастливое детство. Несмотря на то что шла Гражданская война. Когда мы жили в Тамбове, было очень тревожно. Банды были - Антонов, Махно, Краснов. Позже все вошло в нормальное русло. А праздники остались в памяти.
Когда приезжаешь в Тверь из Москвы, где быстрое движение, бешеный ритм существования, то погружаешься в настоящую русскую атмосферу спокойной жизни. Тверь очень уютный город.
Я не был пай-мальчиком и не был хулиганом, я был нормальным человеком, который умел дружить со сверстниками. Мы в детстве играли в футбол. Мяч набивали соломой и тряпками. Он хорошо прыгал, и мы целыми днями гоняли. Ходили на самодельных лыжах. Я не курил, потому что у меня в семье никто не курил, не пил. Эти стороны жизни в школе не культивировались. Я не был пионером, не был комсомольцем, не был коммунистом. Вокруг меня бегали пионеры в галстуках. Но я прошел мимо этого. Сдавал на значок "ГТО", в то время это называлось "Ворошиловский стрелок". Очень красивые значки, нужно было сдать спортивную норму - бег, плавание, прыжки в высоту.
Когда мы переехали в Москву, у нас в школе было военное дело. Нам пошили форму, мы участвовали в параде на Красной площади. Многие захотели уйти в военное училище. Я тоже хотел пойти в военно-морское училище. Меня привлекала форма, море, романтика. Но меня не взяли туда из-за зрения. И я пошел в ученики слесаря. Но эта работа мне не понравилась. Приходил домой: руки грязные, по-настоящему вымыться негде. Холодная вода. Нужно было зарабатывать деньги. Папа умер, когда мне было тринадцать лет. Мама умерла, когда мне шел семнадцатый год. Мне всю жизнь очень не хватало родителей.
Я был еще маленький, но отец брал меня с собой на работу. Он в оркестровой яме в антрактах играл с оркестром для зрителей Чайковского, Глинку, Мусоргского.
Как-то я случайно проходил по одной из улиц и вижу объявление: прием в производственно-театральное училище. Решил сдавать экзамен. Не готовился. Правда, у нас в школе была самодеятельность, драматический кружок, танцевальный кружок. Я хорошо двигался. Участвовал в концертах, мы выезжали выступать на фабриках. Существовала "Синяя блуза" - такие концертные бригады. А мы, школьники, выступали с номерами. Я решил поступить в театральное училище. Попаду - хорошо, не попаду - и бог с ним! Все равно. Пойду какую-нибудь другую профессию получать. Все дрожали, трепетали, а у меня была полная свобода, никакого напряга.
Сидит комиссия, приятные лица с любопытными глазами. Когда я читал, попросили спеть, станцевать. Они очень мило улыбались. А потом посмотрели на меня, сказали: "Хватит. Зайдите через две недельки, будет список, посмотрите, приняли вас или нет". Я ушел, даже на время забыл об этом, а потом вспомнил. Поехал туда: висит список, и в нем значусь я.
Аркадий Инин
Харьков. Детство у меня было невеселое, военное, тяжелое. Но я это не очень ощущал. Растили меня мама и бабушка, потому что отец ушел на фронт и погиб сразу в 1941 году, в октябре. Мама больше не вышла замуж. Она была инженером-гальваником на Харьковском электромеханическом заводе. Работала в гальваническом цеху, в ужасной химической атмосфере. В 1941 году мы уехали в эвакуацию в Чебоксары.
У меня есть одно сладкое воспоминание. У меня были воспалены гланды, надо было их удалять. Тогда их не вырезали лазером, как сейчас. В Чебоксарах медицина была не на высоте, хотя это и столица Чувашии. Меня повезли по Волге в Казань, в столицу Татарстана. Там не было ни анестезии, ни кровоостанавливающих средств. Прямо так гланды и вырезали. Доктор мне их показал, когда вырвал. А потом давали мороженое для остановки крови. Можно было есть сколько хочешь, пока кровь не остановится. И это было счастье, благодаря этой печальной операции я впервые попробовал мороженое. Мороженое было в брикетике, квадратное, прихлопнутое двумя вафельными крышечками.
Нормальные люди, как говорил Лев Толстой, помнят себя с момента появления из чрева матери. Я, к сожалению, урод в этом смысле. Не помню, кто были мои соседи, сколько нас жило в доме, сколько комнат - ничего не помню. Зато помню, что на веревочке под плитой висели мои заледеневшие варежки. С них капала вода. Когда мы в снегу катались, барахтались, они покрывались корочкой льда.
Если говорить о раннем военном детстве, запомнилось еще, что одинокие матери не могли сами купить коньки. Их покупали на двоих. У нас было по одному коньку. Коньки назывались "снегурки", "гаги" и "ножи". "Снегурки" с загнутыми носами, "гаги" - похожи на современные, а "ножи" - просто как ножи. О ножах и гагах вообще никто не мечтал, а "снегурки" мы прикручивали веревкой к валенкам, отталкивались одной ногой и катались.
Зимой я потерялся. Шел из детского сада. Как я мог сам идти в пять лет - не понимаю. Бабушка меня все-таки опекала. Мама работала на заводе с утра до ночи. Я потерялся в овраге. Я помню себя маленького, несчастного, замерзающего в сугробе. И вижу приближающиеся огоньки фонарей. Это весь цех мамы с фонарями вышел меня искать. И нашли.
Когда я был в классе пятом-шестом, отмечали семидесятилетие Сталина - любимого вождя. Все ему слали подарки, писали стихи. Я тоже написал стихи Сталину. К сожалению, они не сохранились. Но я на конкурсе что-то за них получил.
Я был примерный, тихий мальчик. Учился хорошо, практически отличником был. Школу закончил с серебряной медалью, потому что была "четверка" по астрономии. До сих пор не могу понять: почему мне не далась астрономия? Все языки, математика, физика, химия - пятерки, а по астрономии - четыре. И я вел себя очень прилично. По счастью, меня не били. То, что я никого не бил, - это уж точно. Не умел и сейчас не умею драться. Жизнь прожил, а драться не научился. Но почему меня не били - не знаю. Отличников били всегда. Может, я и это забыл?
Моя бедная еврейская мама, она вообще не знала, как это - бить детей. У меня была строгая бабушка. Она была учительницей еще до революции. Мама в восемь ушла, в восемь пришла, вечно - планы, срывы сроков, в общем обычная заводская жизнь советских времен. Растила меня бабушка Дора. Я проделок своих не помню. Зато было другое. Бабушка Дора для того, чтобы меня наказать, когда я плохо себя вел, падала в обморок. Я очень пугался. Потом уже я понял, что она играла. Помню жуткую картину, когда бабушка упала. Упала в обморок, лежит. Я страшно перепугался и пытался открыть ей глаза. И чувствовал, как она усилием их сжимает. Из этого я и заключил, что она придуривается. Тогда стал меньше реагировать на ее обмороки.
Я учился в мужской школе, а еще была женская, тогда не было смешанных. Нас иногда водили "на случку" на вечера. Девочек приводили к нам, мальчиков водили к ним. Это я сейчас говорю "на случку", но тогда это была чистота и невинность. О чем вы говорите? Если вспомнить первый поцелуй, то он у меня был лет в двадцать восемь. Я стою на углу, жду девушку на свидание, у меня пижонский белый шарфик, я в демисезонном пальто, на улице дикий мороз. Но я в пальто, потому что оно мне вроде бы идет, и без шапки. Слава богу, выжил.
Были вечеринки, патефон, пластинки (нашего Апрелевского завода). Надо было менять иголки для патефона, когда тупились. А к 10-му классу появились радиолы. Мы под них танцевали. Мелодии известные - "Брызги шампанского" - это была коронная штука. Конечно, танцы были скромные, не как нынче, но все равно - свет гасили, старались, чтобы была темнота - "друг молодежи". В бутылочку даже играли, но поцелуй такой: пацаны еще больше смущались, чем девчонки. Все было другое. Я не говорю, что лучше. Но другое.
На Сумской было замечательное кафе. Мы его называли "Пулеметом", хотя оно называлось "Харькивьянка". У меня был друг Адик. Он был настоящий стиляга. У него был набриолиненный кок, брюки-дудочки. Он выглядел вызывающе. Я был полустиляга. У меня был не кок - а кочек маленький, брюки - не такие дудочки, чтобы с мылом надевать, а просто у́же, чем положено. Мы ходили гордые...
Мама сказала: "Алик, инженер - хорошая профессия!" Она закончила инженерный, и я пошел учиться безо всяких сомнений. Инженер - была не очень престижная профессия, но вполне уважаемая. Веселая студенческая жизнь, политехнический институт - один из лучших, если не лучший в городе. И я поступил легко, потому что у меня была медаль. В Харьковском политехническом институте я отучился пять лет.
Мы ездили по колхозам. Наши однокурсники в позе для мытья полов стояли на грядках, а мы их развлекали. Первый курс. Уже сентябрь, дожди, грязно, очень не хотелось работать. Выход был один - записаться в агитбригаду самодеятельности. Как записаться в агитбригаду? Играть я ни на чем не умею, не пою, не танцую. Оставалось одно - в конферансье. Язык был хорошо подвешен. Я и жену, с которой пятьдесят лет в счастливом браке, нашел в агитбригаде. Она пела. Наглости петь одной у нее не было, и она пела в квартете. Полтора месяца мы так проболтались, спелись, решили не расставаться, сделать студенческий театр.
Вскоре я женился, у меня появился сын. Мы купили кооперативную квартиру. Собрали тогда со всех, кто был на свадьбе, по 20 рублей. 200 человек - получилось 4000 рублей, даже на мебель хватило. Я возглавил команду КВН как автор и руководитель. Стал публиковать тексты, юмористические рассказы. Поехал и поступил во ВГИК. Уехал из Харькова.
Иван Краско
По преданию, я родился под Ленинградом, в Сестрорецке. Это было 23 сентября 1930 года. 23 сентября кончается Дева и начинаются Весы. По моим наблюдениям, в моем характере есть черты и того, и другого знака.
Мама умерла, когда мне было 10 месяцев. Ее укусила какая-то муха, началось заражение крови, ей предложили отнять руку. "Куда? У меня четверо детей, один еще грудной". И отказалась. В результате все кончилось плачевно. Папа загрустил - и запил. Он продержался около пяти лет. Помню, я играл с кошкой, а он смотрел на меня и любовался. Еще помню, как я с удовольствием сидел на папином гробе. А его везли на телеге на кладбище. Мне было радостно, что мне позволили прокатиться.
Дальше мы жили с бабой Полей. Хозяйство было полностью натуральное. У нас были коровы. Субботка, потом Зорька. Они менялись. Подходило время, и их на мясо пускали. Но корову нужно обслужить, запасти сена. А купить его было не на что. У меня до сих пор есть шрам - я отхватил кусочек мяса серпом, когда траву жал. Нарежешь, сделаешь вязаночку, подсушишь - и в сарай. Так все лето. Дрова тоже сами запасали - сушняк. Так и жили. Полное самообслуживание.
Около дома был колодец. Зачерпнешь водичку, вскопаешь огород. Все было свое: морковочка, свекла, лук. Баба Поля возила молоко на Мальцевский рынок. Однажды она меня взяла с собой. Я с удивлением обнаружил, как люди торгуются. Никак не мог понять: почему им жалко дать несколько картошин просто так? Мне было жалко людей. Я видел, что они голодные и печальные.
Сначала мы жили втроем. Отец-то женился после мамы. Горевал, но женился. А мы не приняли мачеху. И жили мы все равно с бабой Полей. И кроме как "она" мы мачеху не называли. Однажды была такая история: братья Вася с Колей меня поставили на завалинку у дома: загляни - "она" дома? Некоторое время мачеха жила с бабой Полей, потом баба Поля ее выгнала, потому что она была никчемная хозяйка. Я заглянул и сказал: "Нет, оны дома нету". Братья надо мной долго издевались: "Оны дома нету".
В детстве я всегда стремился к независимости. Братья подсмеивались надо мной и ни во что не ставили. Я для Васьки был Сивый, видимо, по цвету волос. "Сивый мерин" - мне было обидно. А потом он прочитал "Капитанскую дочку", и я стал Савеличем.
То, что нельзя врать, боже упаси, это самый страшный грех - внушила нам баба Поля. То, что надо работать, иначе - не проживешь, - было вбито самим ходом жизни. Мы сами утром вставали и шли по своим делам. Кто-то за дровами, кто-то косит траву, кто-то носит воду. Кто-то ставил коровушке пойло... Мне говорят: "Что суетишься, бегаешь?" А я не могу без дела. Это для меня не жизнь. Я не могу сесть и ничего не делать.
Однажды я опоздал в школу и побоялся туда идти, мне было стыдно. У задней стены школы я провел все четыре урока, а потом пришел домой, как ни в чем не бывало. На следующий день я пошел туда же, и так дня три или четыре. И вдруг баба Поля говорит: "А где же ты бываешь, в школе-то тебя нету?" Учительница ей доложила.
Бабушка есть бабушка. У нее был непререкаемый авторитет. Она могла за один раз меня научить, как себя вести. Пришел в слезах, в соплях: "В чем дело?" - "Коля дерется". И получаю от бабы Поли подзатыльник. Вся обида кончается, начинается новая. "За что?" - "Слышал не раз: дают - бери, а бьют - беги. Чтобы в последний раз! Не хнычь!" Вот такая баба Поля у меня была! Я думаю, оттуда очень многое пошло!
То, что к ней приходили люди за жизненным советом, - это было бесспорным фактом. Баб урезонивала, помогала разбираться с мужьями. Однажды дед Афанасий загулял. А у бабы Поли - семеро малышей. "Ну и что, - говорит она соседке. - У меня не загуляешь. Афоня пришел веселый, а я ему одного за другим всех семерых - в сени: иди, гуляй дальше, а я тоже хочу гулять!" Он вмиг отрезвел. С тех пор - если и пили - вместе. Вот такая баба Поля была.
Я хотел переплыть пруд и решил это сделать тайком, чтобы в случае чего не опозориться. Я не знал, смогу ли, и должен был проверить. Выбрал такое время, когда там никого нет. Оставил на берегу свои штанишки. Плыву. И чувствую: не доплыву. В панике - обратно. И еле-еле выплыл на тот же пляж. Противно, конечно, что не доплыл, но никто не видел. Вдруг сзади голос: "Ну что? Испугался?" На камушке сидит незнакомый дядя. "А ты знаешь, что больше половины проплыл? Фактически ты полтора озера переплыл. Отдохни. Хочешь, я поплыву рядом с тобой? Доплывешь". - "Нет, не надо рядом. Я проплыву". И доплыл до другого берега, поворачиваюсь, чтобы сказать "спасибо". А дяди нет, он сделал свое дело и ушел. Для меня это символ. Думаю: сам-то помнит, что сделал доброе дело? А у него это, наверное, в порядке вещей: почему не подсказать пацану? Такие человеческие отношения и определяют нашу жизнь.
Или такое событие: вешают немцев. Собралось много народу, все туда съехались: жажда мести, желание, чтобы наказали сволочей-фашистов. Когда им стали накидывать петли, они начали орать. Это ужас, толпа их чуть не раздавила. У меня осталось впечатление, что и в этом несправедливость была. Так нельзя. Чрезмерность жестокости с нашей стороны.
Во время войны мы с бабой Полей в Вартемяках были дома одни. И вдруг - страшный рев, взрывы. Выглядываем в окно и видим: самолеты, самолеты. Взрывы недалеко в нашей деревне. "Не беги, Ваня, Ванечка, на пол ложись". А я выбежал, потому что любопытно. И страх одновременно во мне. У меня было желание, как червяку, зарыться в землю, а с другой стороны - посмотреть на фашистские знаки на крыльях. 400 самолетов бомбили военный аэродром в трех километрах от нас. Он был закамуфлирован. Они не нашли его, не попали. В болото упало три снаряда, но стекла вылетели по всей деревне. Бомбы, видать, были мощнейшие. Это чувство страха и любопытства во время налета по силе накала было наравне с чувствами от увиденной сцены, когда вешали немцев. У меня возник тогда протест. И потом я был очень рад, когда узнал: Петр Первый после Полтавской битвы пригласил побежденных шведов пировать за стол. Это мне больше понравилось, ей богу. Это - по-человечески.
У моей бабы Поли был педагогический талант. Но она еще и что-то другое знала. Когда в 1943 году Володя, мой близкий родственник, погиб в Сталинграде, я услышал, что в скворечник стучит дятел. В деревне это редко - дятел, да еще и стучит в скворечник. Там были червячки, он их выколупывал. Я схватил рогатку и хотел его подстрелить, чтобы сделать чучело. А баба Поля: "Тихо, убери рогатку. Не трогай, Ванечка, не трогай, он нам беду принес. Какую? Не знаю еще". Я не придал этому значения. Это было осенью. А весной пришла похоронка, что погиб Володя. Я зарыдал, и снова получил подзатыльник. За что? Она говорит: "Раньше рыдать надо было, когда дятел прилетал". Это приметы народные. А дятел сделал свое дело: принес примету и улетел.
Баба Поля предсказала, что доведет меня до конца войны. 9 Мая - конец войне, а 20 мая бабуля померла. Все. Отношение к смерти у нее было не как к страданию. Она молилась каждый вечер и каждое утро. У нас была лампадка, которую мы однажды, играючи, разбили. Вечером приготовили для Зорьки пойло, бабе Поле - чай, когда она вернулась из города. Она попила горячего чая, налила немножко водочки. Силы появились. Пошла, подоила корову, а мы все ждем, когда она заметит, что лампадки нет, не нашли мы ей замены. Бабуля пришла, села, у нее такие присказки были: "День прошел - никто не видел, а кто и видел - не обидел, спасибо тебе, Господи". Она разговаривала с Богом как с близким человеком. И вдруг: "Мать-перемать, кто же это лампадку разбил? Господи, прости ты меня, грешницу!", и опять - трехэтажный мат. Я однажды даже рассказал об этом в церкви. Весь храм хохотал. А что делать? Баба Поля была такая - очень открытый человек.
1945 год, май, я был в подвешенном состоянии. Баба Дарья вернулась из эвакуации с Иваном Ивановичем Краско - у меня был дед по маме. А брат мамы, Иван Иванович Краско, служил в авиации. Он демобилизовался. Приехал с молодой красавицей женой Валентиной Петровной. И вдруг он говорит: "Давай мы тебя усыновим". В 1946 году я был усыновлен и получил фамилию мамы - Краско. Он говорит: "Давай устроим тебя в авиационное училище!", поскольку сам летчиком числился. Я узнал, что там могут в центрифугу посадить, и будут испытывать вестибулярный аппарат. А у меня даже на качелях голова кружится. "Ну, тогда давай на флот". Я был зачислен в 1-е Балтийское военно-морское училище. И через четыре года меня назначили на Дунайскую флотилию командиром корабля. Вот и все. Прослужил одну навигацию.
Морское дело я знал и любил, каждый год у нас была практика. В 1950 году, мне еще и двадцати не было, я был на практике на Черном море, на знаменитом линкоре "Новороссийск", который через пять лет взорвался на рейде в Севастополе. Курсантская служба - великая школа для молодого человека, который вообще мог оказаться в сиротской бездомной среде. Бог миловал. Я попал в компанию таких же обездоленных молодых людей, которые после войны испытывали трудности. Иван Иванович - дядя мой, который отчимом стал, - говорит: "Жизнь-то трудная, послевоенное время, а там ты будешь на полном обеспечении. У тебя форма красивая будет". Я испытывал какой-то дискомфорт, в том смысле, что мне не хотелось жить в казарме все время. Но ребята оказались мировые.
Иван Афанасьевич - мой папа, Иван Иванович - дед - были дорожники. Династия дорожников. Может быть, они хотели, чтобы и я был дорожником. Мне это было безразлично, я с детства кривлялся перед малышами. Я им рассказывал сказки, которые сам прочитал, пересказывал фильмы, на которые их еще не пускали в клуб. А там у нас фильмы шли - и Чапаев, и Джульбарс, и Щорс. Это был рассвет кинематографа. Но в клубе надо было платить, а не у всех деньги были. Пацаны потом: "Расскажи!" Я пересказывал в лицах. "А ты сам сыграл бы Чапая?" - "Нет, не знаю, а Петьку - сыграл бы".
Когда я прочитал фолиант о Станиславском, библиотекарь по моим глазам поняла: понравилось. Понравилось - даже не то слово, я был удивлен. Удивлен тому, что я про все знаю. Для меня тут не было открытий, кроме дат, когда возник МХАТ. Но о чем они говорят - я почему-то знал. "Понятно, тебя коснулась система Станиславского, Ванечка. Видимо, ты будешь театралом".
Театр меня так привлек, что когда я поехал по распределению на Дунайскую флотилию, у меня весь багаж состоял из театральных мемуаров. С мыслями о театре я и служил. Однажды руководитель кружка художественного слова сказал мне: "Мичман, я не знаю, что ты будешь делать на флоте, но без театра тебе - не жить". И мы двадцать минут рыдали. Два мужика.
По Моховой я прошел в трепете. Увидел красавцев и красавиц. Думаю: "Куда мне с ними тягаться?" У меня китель застегнут на все пуговицы и рука за спиной. Военное воспитание. Испугался и понес документы на филфак. Меня с удовольствием приняли. Вышел из канцелярии объявления почитать, а там: "Прием в университетскую драму, студенческий театральный коллектив. Игорь Горбачев, Сергей Юрский". Меня сразу туда взяли, "штаны" везде нужны. Три года я там занимался. А через три года пошел в театральный институт.
Вернее, в первый раз пошел через два года, в 1956-м. Меня даже не выслушали: великовозрастный, вовремя надо было приходить. Мне без малого 26 лет было. Ребята сказали: "Дурак, надо было настаивать". Настаивать я стал через год. Пришел, сидит Рубен Сергеевич Агамирзян. Я - абитуриент - объявляю от дверей: "Согласно Конституции СССР я имею право, несмотря на свой преклонный возраст, поступать даже в ваш великий вуз". Рубен: "Что ты на меня накинулся? Я препятствовать тебе не могу, но твой возраст - палки в колесах. Придешь ты, и придет мальчик со школьной скамьи. Разница - восемь-девять лет. Данные одинаковые. Кого я возьму? Его возьму. Я из него могу лепить по образу и подобию своему. А ты уже Конституцию знаешь, с тобой тяжело".
Великий Зон хотел взять меня на свой курс: "Иван Иванович будет у меня не только исполнителем роли, а еще и консультантом, я хочу поставить пьесу "Офицер флота". А другая преподавательница сказала Зону: "Вы, как мужчина, должны мне уступить, мне нужен староста на курсе". Зон меня уступил, и я был старостой все четыре года.
Наталья Крачковская
Я коренная москвичка. Из роддома меня принесли на улицу Пряничникова, дом 4 - это Тимирязевская академия. С одной стороны был сад, с другой - поле, на котором выращивали цветы. Они росли на громадных грядках и потом шли в продажу. Тогда этого мы еще не понимали. Выходишь - и ты в цветнике. А дальше - небольшая аллейка лип и парк. Я видела много красивых уголков - поездила по свету. Но это было и есть самое красивое место.
Тимирязевская академия находится во дворце. Не помню точно, по-моему, это дворец Разумовского, если не ошибаюсь. Я никогда не забуду, как мы с детьми нашли подземный ход. Видимо, был очень дождливый день, грунт осел и провалился. Ко мне прибежали ребята с первого этажа: "Наташка, скорее, бегом, бегом! Мы подземный ход нашли. Там сокровища!" Нас никто не мог удержать. Мы все ринулись смотреть этот подземный ход. Он шел через всю аллею к пруду.
Пруд большой и вырезан буквой "Е". В нем я не тонула, с ним связана другая история. Когда мы зимой катались на санках по этому пруду, я сбила какого-то человека, он сел мне на голову, и у меня был оторван нос. Потом сделали нашлепку, все срослось, остался только небольшой шрам, его сейчас не видно. А тонула я в маленьких прудах. Потому что там было много тины. Дважды меня вытаскивали. Потом крепко наказывали, даже ремнем, но это было бесполезно. Мы все равно плавали на острова. Доказывали, что можем переплыть Днепр. Почему-то считалось, что ты можешь переплыть Днепр, если доплывешь до одного островка на пруду. Пруд был глубокий, и люди там тонули. Но нам было все нипочем в то время, это было босоногое послевоенное детство. Немножечко голодное, немножечко грустное и очень счастливое.
У нас была удивительная семья. Дедушка с бабушкой - в основном мы были с ними. За обед садились всегда вовремя. Бабушка не любила, чтобы мы опаздывали: "В два часа обед, извольте все быть". В два часа все сидели за столом, обязательно мыли руки - и это проверялось, особенно у меня. Уши не проверяли, потому что, наверное, не нужно было. И если ногти, к примеру, вдруг были грязные, попадало так, что мама не горюй! Просто не давали тогда яблоко или печенье. Итак, садились все за стол. Обед проходил молча. Старались не разговаривать с набитым ртом. Если я брала ложку или вилку неправильно, бабушка только строго смотрела на меня, и этого было достаточно. А как неудобно было есть этой чертовой вилкой! Ложкой - быстрее и спокойнее. Съела сразу - и свободна. Освенцим я была, просто освенцим! Занималась балетом. Торчали ключицы и вот такие ручки были тонюсенькие. Каждый раз бабушка говорила: "Боже мой, Наташка, ну когда же ты поправишься?"
Сестренка - наоборот - была такая плотненькая, ладненькая такая, хорошая и очень противная. Она все время ходила за мной как хвост. Бабушка говорила: "Возьми с собой Ирку". Я ее лупила. Отлуплю, а она все равно идет и орет. Мы взрослыми себя считали, она на два года моложе меня была. Мне уже десять лет, а ей восемь. Просто девчонка совсем! И ноет, и ноет. Подойду к ней, дам тумака: "Если ты будешь ныть, я тебя вообще побью". Лупила я ее очень. Потом уже, когда повзрослела, думаю: "Господи, если бы сейчас вернуть это время, чтобы можно было отлупить сестренку!"
И вот вечер, уроки сделаны или не сделаны - такое тоже бывало, и дедушка садился нам читать. Мне бабушка давала вязание, вышивание или штопать носки. Ирке не давали ничего, она у нас была безрукая. Бабушка вышивала, а дедушка - читал. Читал, в основном, классику: Тургенева, Пушкина. Вот оттуда-то все мои познания русской литературы - от дедушки с бабушкой. Или мы садились слушать по радио спектакль. Это было очень хорошее время и очень хорошие часы.
День Победы. Был пасмурный день, но дождя не было. Во двор были вынесены столы. Причем разного размера, но все были покрыты скатертями. На столах стояла картошка, посыпанная укропом, соленые огурцы, капуста и пироги. Все хозяйки принесли пироги - с капустой, с луком и яйцами. Таких пирогов я никогда больше не едала. Это было такое роскошное застолье! И жареные караси. Мой дедушка ставил ловушки, туда заплывали караси. В День Победы на столе стояли сковородки с жареными карасями.
Помню крики женщин. До сих пор не могу об этом вспоминать без слез. Стояла женщина, у нее было серое платье с передником и черный платок. У нее погибли все, никто не вернулся. И вот - победа, а она навзрыд плачет. Потом рыдали все женщины. Плакали и выкрикивали имена тех, кто не вернулся и уже никогда не вернется. Это действительно - праздник со слезами на глазах. Мамы не было. Она была в театре. Наш отец еще тогда был жив. Он погиб 1 ноября 1945 года. Поэтому у нас не было такой боли. Я только смотрела на других. Но я знала, что мой-то отец жив, а их отцы не вернулись.
Мой отец - дворянин. За это его никуда не принимали. Взяли только в актеры. А он всегда мечтал быть военным, потому что в семье из поколения в поколение все были военные, офицеры. На фронт он ушел сразу же, в июле 1941-го, и закончил свой путь в городе Веймаре, где его убили 1 ноября 1945 года. Он был комендантом города. Знал четыре языка.
Воспитывала нас бабушка, потому что мама была в театре, и ей было не до нас. В театре она и жила, ей выделили комнату, буквально за сценой, за репетиционным залом. И мама там оставалась, потому что если возвращаться домой на трамвае - на дорогу уходило около 2 часов. А мы вот с бабушкой. Бабушка воспитывала нас так: в 10 часов - домой. Домой не пришла - ремень. В буквальном смысле этого слова. И уже подходя к дому, я готовилась к этому. Последние метры я бежала бегом. Запыхавшись, влетала: "Бабушка, я уже пришла, не надо меня лупить!" Она говорит: "Да кто ж тебя когда-нибудь лупил?" Но ремень-то был у нее в руках! А дедушка наказывал так - взяв другой ремень, бил по столу! Они были замечательные старики.
Дом наш был удивительный. У нас не очень высокие потолки, около трех метров. Окна были деревянные, их надо было на зиму заклеивать. Я спала, а за окном электрички или поезда ходили. И вот утром в пять часов просыпаешься оттого, что поезд стучит по рельсам. Он не противно, не назойливо стучал. И становится спокойно на душе. У меня была отдельная комната. Воздух из сада. И вдалеке стучит поезд. Во всяком случае это - не город, и в то же время я знаю, что в городе живу. Дом был деревянный наполовину. Мы жили в деревянной секции. Была печка, в которой можно было печь картошку и у которой можно было греться. Трещал огонь. Это дом моего детства.
У нас была только женская школа. В 7-м классе нам сказали, что на будущий год нас соединят. И те мальчики, которые должны были учиться с нами, приходили к нам на вечера. Это было ужасно волнительно. Не было у нас тогда никаких особых туалетов. Просто не из чего было их делать. Единственное, каждая старалась надеть то какой-то необыкновенный бант, то свежий воротничок. В Тбилиси у меня жила вторая бабушка - мать моего отца. И она мне прислала фартук из черного маркизета. Платье было обычное, коричневое. Но фартук этот был настолько красив, что я надевала его даже на вечера. Это был самый красивый фартук в школе.
Первая любовь. Это было в школе. Он был армянин. Очень красивый мальчик. У него был друг, и оба были в меня влюблены. Как-то они пригласили меня на свой вечер. Я сидела, смотрела концерт. А мне прислали пирожное. Знали, чем взять. Прислали "Наполеон", я откусила, он весь осыпался. Я вернула: "Не надо, не надо!" В следующий раз он прислал мне эклер. Он боготворил меня, смотрел на меня такими влюбленными глазами! Я каждый раз думала: "Что он так смотрит-то?" Мне это, конечно, нравилось, но до конца я этого не понимала. Потому что была еще совсем девочкой.
Андрис Лиепа
Москва, Кутузовский проспект. Там я провел первые месяцы жизни. У папы и мамы была небольшая квартира без балкона, меня выкладывали просто между окнами. Дом сталинский, и можно было спокойно положить ребенка между окнами и не выводить гулять. Родители были очень заняты.
Сначала я научился говорить по-латышски. За мной приехала московская бабушка и начали происходить странные вещи. Посадили меня в купе с незнакомой женщиной, хотя это - моя родная бабушка, которая не говорила по-латышски. А я не говорил по-русски. Оставили меня, закрыли купе и помахали ручкой. И когда я понял, что родителей нет, я начал носиться по поезду и кричать, что меня украли. Я кричал, что мои родственники остались на перроне, а эту женщину я не знаю. А бабушка не знала латышского языка и только кричала: "Нельзя, не смей".
Отец привез мне кожаные джинсы с бахромой. Дедушка из Риги приехал в Москву и хотел пойти со мной в Парк культуры и на ВДНХ. Мы там катались на паровозиках. Когда я надел эти джинсы с бахромой, дед сказал, что пока мальчика не оденут нормально, он с ним никуда не пойдет. А по латышским правилам надо было одеться в белую рубашку с бабочкой, в клетчатые шотландские штаны на подтяжках. Дедушка всегда говорил: "Мальчик бон-бон - одет как конфетка".
Наш родной дом - графский дом с садом и фонтанами. Сейчас это Брюсов переулок, дом 17. На этом доме есть отцовская мемориальная доска. Отец как-то проходил мимо и сказал: "А вот это местечко для меня". Так оно и вышло.
Мы знали, что у отца очень сложная и важная профессия, что он просыпается в четыре часа дня. В пять часов за ним приезжала машина. Если мы приходили из школы раньше, мы понимали, что лучше его не будить. Сон перед спектаклем был очень важен. Отец рассказывал, что пружина, которая сжимается в течение всего дня, не должна из него выскочить до спектакля. Иногда хлопнешь дверью или начнешь шуметь - это может вывести его из себя. Мы клали портфель около двери и шли во двор играть. Когда он уезжал, мы приходили домой, покупали цветы и шли на спектакль. У отца всегда было много цветов. Помню цветы даже в ванной. У меня до сих пор сохранился ключ от ванной, через которую я всегда проходил в свою комнату: за ванной у меня была своя комнатка.
Чему научил нас отец? Он научил нас не просто любить балет, он научил нас любить работать. Это было одно из самых больших его достижений. Благодаря фанатичному отношению к работе с не очень большими данными, которые были у него и у нас тоже, мы смогли достичь успехов, которые не каждому дано увидеть в этой профессии.
Лужники. Потрясающее место около трамплина. Я любил здесь бегать, и каждый вечер отец выезжал сюда со мной и с Илзой. Сейчас уже разобрали эскалатор, который шел сюда от двойной станции метро. Мы поднимались наверх по этому эскалатору и бегали вместе с отцом. А когда выпадал первый снег, рябиновые деревья снизу были уже ободраны. Но папа поднимал Илзу, и она могла сорвать грозди рябины.
Отец в те ключевые моменты, когда надо было встречать гостей, приносил домой огромное количество продуктов, всегда очень красиво сервировал стол. А мама вела хозяйство ежедневно. За то, чтобы у нас был готов обед, ужин, - отвечала она. Отцу оставалось просто поехать к своим знакомым, привести шесть килограммов мяса, привезти два ящика яблок и два ящика апельсинов. Один раз мы с Илзой не поделили эти апельсины (это были "корольки"). Их было неравное количество, и мы стали ими кидаться. Дома была бабушка. Когда она зашла в комнату, на стенах остались красные пятна. Нам все это пришлось мыть, вычищать.
Как-то в пионерском лагере в Звенигороде состоялась драка. Илзе, как дикая кошка, бросилась на моего обидчика. Он просто обалдел. Мы дрались, это было нормально. А когда девушка вцепилась ему в волосы, повалила его на землю и не отпускала, мой противник тут же сдался.
Нас наказывали. Отец очень часто использовал феноменальный трюк: он надевал бабушкины очки. У него были очень красивые светлые глаза, они увеличивались, и он говорил: "Если вы сейчас скажете неправду, я надену очки и все увижу". И когда я видел раскрывшиеся большие глаза, я понимал, что соврать невозможно. Мне приходилось говорить правду. Вообще, отец очень интересно нас наказывал. Уходя, он говорил: "Открывайте книжку!" Это был Шекспир, "Ромео и Джульетта". "Читать от сих и до сих. Когда я приду, чтобы все выучили - и ты, и ты".
Родители отправляли меня в Ригу с Рижского вокзала. Я с большим удовольствием уезжал к бабушке с дедушкой, я очень их любил, а они любили меня. А обратно с Рижского вокзала мне всегда не хотелось уезжать. На глазах у бабушки и у меня всегда были слезы.
В Юрмале нам очень нравилось кататься на велосипедах - это были наши кони. В то время шли фильмы про индейцев с Гойко Митичем. А в Латвии есть такой праздник - Лиго. На него всегда надевают необычные головные уборы. Тогда продавались индейские головные уборы с длинными крашеными перьями.
Наша дача принадлежала папиной сестре. Здесь они жили с мужем Гунаром, и мы с Интом - моим двоюродным братом. Один раз мы с ним пытались раскочегарить самовар. У дедушки папа был пловец, и у них остался раритетный самовар. Тульский, с медалями. Мы попросили у нашего соседа мешочки с порохом - он был военный, приехал после учений. Поставили самовар, набили шишками и решили насыпать пороху. Когда самовар загудел, затрясся, я отогнал всю свою команду за дом. Ребята спрятались за дом, самовар долго трещал, потом подлетел вверх, взорвался в воздухе и развалился пополам. И все эти шишки полетели на нас.
Мама моя русская, отец - латыш. Я полукровка. В детстве был даже момент, когда я сказал родителям, что хочу остаться в Риге.
Я вспоминаю с ностальгией декабрь и январь. В декабре, с 24-го на 25-е, в Риге отмечали Рождество. Потом я приезжал в Москву, там праздновали Новый год. А 6 января у меня был день рождения. Всегда целый месяц я получал подарки. Бабушка делала торт со свечами, я должен был их задувать.
Отец был очень креативным человеком. Пока я был маленьким, он приходил домой на Новый год в костюме Деда Мороза. Шел в Большой театр, одевался, клеил бороду, усы, делал грим, менял голос и приходил к нам. Мы не знали, что это папа. Мы ему читали стихи, пели, танцевали. А когда отец возвращался, рассказывали, как провели время с Дедом Морозом. В семь лет отец подарил мне фонарик. Этот фонарик и стал концом сказки. Я включил его и увидел, что у Деда Мороза на лице грим. Я что-то заподозрил, а потом решил, что на следующий год подкрадусь и оторву ему бороду. Тогда родители решили пригласить нашего соседа - Юрия Леонидовича Леонидова, знаменитого актера МХАТа. Он пришел и попросил у хозяйки налить ему стопочку водки. Когда он выпил, ус отклеился, и сказка закончилась. Мы поняли, что это - переодетый Юрий Леонидович.
Ирина Мазуркевич
По-белорусски город называется Мазыр, а вообще - Мозырь. У нас на белорусском языке никто не разговаривал. Я бы всем пожелала в детстве жить в этом городе. Он расположен на холмах, там много зелени и река Припять с великолепным пляжем. Мы никуда не уезжали с родителями на лето, наоборот - из Питера и Москвы к нам приезжали отдыхать. У нас белый-белый песочек на пляже, как мука, и довольно сильное течение.
Рано утром, пока мама готовила обед, я переплывала речку на шлюпке и занимала место на пляже, потому что позже уже мест не будет. Мама с братьями освобождались и приходили на берег, кричали-свистели, я плыла к ним и перевозила на другой берег. А за забором у нас был овраг, и там мы с братом когда-то рыли подземный ход в Австралию. Вырыли яму метра на два.
Сначала мы жили в коммунальной квартире, поэтому родители с удовольствием переехали в маленький щитовой дом. Когда умер мамин отец, мама забрала бабушку из деревни, и она жила с нами. Комната была метров 18, там жили я с братом, мама с папой и бабушка...
Папа у меня кем только не был! И фельдшером, и прорабом, и инженером, и начальником жилконторы. Мама - учительница, она заканчивала пединститут, будучи мною беременная. Она ходила на экзамены, и поскольку была в положении, то к ней не очень придирались. А она прятала под платьем шпоры - никто же не подумает, что взрослая женщина будет так себя вести!
В школе меня звали Мазурка, Мазура. Бог его знает, кто придумал, сейчас уже не вспомнить. Я очень любила школу. Там и мальчики, там и пообщаешься. Я была очень бойкая, активная, и меня все время кем-нибудь назначали. Но это была одна видимость, на самом деле я ничего не делала...
Я обожала открытки с артистами. Только пройдет слух на перемене: в киоске появились новые артисты - и бежишь, покупаешь, без пальто, без шапки, лишь бы артистов хватило! Черно-белые открытки стоили 5 копеек, цветные - 8. Но цветных было очень мало. Открытки я хранила в коробке, у меня было много артистов. Вскоре я сама была на таких открытках - и цветных, и нецветных, но разве я могла тогда подумать...
Кинотеатр был один, и как только появлялся новый фильм, надо было его отсмотреть - и не один раз. "Кавказская пленница", "Операция Ы...", "Фантомас". Все киногероини - молодые девушки - сразу становились кумирами. Им хотелось подражать, мы делали такие же прически, как у них, и мечтали о таких же нарядах и о такой же жизни. Но я никогда не думала, что смогу стать артисткой, даже не знала, где на них учатся.
Моя мама работала завучем в нашей школе, и я на переменке шла в учительскую, подходила к ней с протянутой ладонью, чтоб она мне позолотила ручку. И она, не считая, доставала горсть монет. Я их делила: это - на артиста, это - на вафли, а это - на заколку.
Я ходила за творогом на рынок - брала деньги, банку для сметаны. Творог продавали в бумаге, полиэтиленовых пакетов не было. Все магазины в этом районе были на горе. И можно было подняться по дороге и точно так же спуститься. Но кто же в детстве будет ходить легкими путями? Я перепрыгивала через железобетонный желоб, бежала наверх, покупала трехлитровый бидон молока - я его для себя брала, и бежала обратно - надо скорей, очень же много дел! И однажды я стала перепрыгивать через этот железобетон, нога соскользнула, и я шмякнулась. Все три литра молока были на мне, коленки разбила в хлам, все кончилось ревом. А молоко я очень любила и в детстве выпила, наверно, норму, которую человек выпивает за всю жизнь.
А вот музыку я не любила, но ходила в музыкальную школу. Мама хотела, чтобы я стала учительницей музыки. Как я хотела, чтобы музыкальная школа сгорела! Я шла на занятия и с горы смотрела: неужели она не сгорела? Музыкой положено заниматься каждый день. Когда мама была дома, она слушала меня через стенку: "Ирина, музыкой позанималась?" - "Щас..." Минуты две я что-нибудь играла, потом бежала на кухню, открывала холодильник и из бидона выпивала пол-литра молока, потом опять занималась музыкой две минуты. За все занятие я могла выпить три литра, это была моя основная еда.
В музыкальную школу можно было идти по улице, а можно - через кладбище. Там уже не хоронили, но это было настоящее кладбище с могилами, с крестами, памятниками. Фантазия у детей работает как следует. А поскольку зимой темнеет рано, идешь на занятия к 4-5 часам, уже почти темно, и кажется, что на тебя из-за каждого угла кто-то смотрит. Сжав зубы от напряжения, потому что страшно, я вихрем добегала до дому, закрывала калитку, дверь и долго не могла отдышаться. Так было жутко!
Наш Дом пионеров внешне похож на питерскую тюрьму "Кресты". Он сыграл в моей жизни большую роль. Я занималась художественной гимнастикой, мама привела меня туда за руку. Мы участвовали в смотрах самодеятельности - они состояли из хора, танцев, нашей гимнастики, стихов и литмонтажа. Мы готовили специальные номера - то с лентами, то с мячиками. Это была любительская секция. Вообще, в Белоруссии очень сильная гимнастика, к нам в кружок однажды пришли и отобрали несколько человек, которые хотели бы заниматься этим профессионально. Я походила туда всего 2-3 месяца.
Как-то девочки шушукались и что-то обсуждали. Я спросила, о чем они? "А мы хотим поехать поступать в театральное училище". Были в стране заведения, куда принимали после 8-го класса. Мы отправили письмо в Горький, он был к нам ближе всего и очень котировался. Послала свою фотографию, где я с хвостиками. И когда нам пришел ответ, мы были на десятом небе от счастья. Когда я родителям объявила, что еду поступать, они это даже всерьез не восприняли. "Какое училище, кто тебя туда возьмет?" Мама просила, когда гости приходили: "Ирина, прочти что-нибудь! Посмотрите, примут ее или не примут?" - "Мама, я не буду никому ничего читать, о чем ты говоришь?" Я бы никому не позволила слушать, как я читаю стихи.
Лететь надо было через Минск, это стоило 20 рублей. Папа одной из девочек поехал с нами (нас было четверо) до Горького, где мы держали экзамен. Девчонки не поступили, приняли меня одну. Я закончила 8 классов с отличием и легко прошла три тура.
Я училась в Горьком на первом курсе. Как-то стою у стенда с расписанием, молодой человек рядом спрашивает: "У вас есть фотография с собой?" - "Нет, откуда?" Он говорит: "Мой знакомый начинает снимать фильм, вы можете подойти. Я бы мог отвезти ему фотографию. Прототип героини - Ольга Корбут". Я съездила за фотографией домой, он отвез ее своему знакомому на "Мосфильм", который работал ассистентом у режиссера Виктора Титова и искал героев для фильма. Титову показали мою фотографию с хвостиками, которую я делала для училища, и тот сразу сказал: "Это она!" И тут мне очень помогло то, что я занималась художественной гимнастикой. Какие-то вещи в фильме делала я, а очень сложные трюки - сама Корбут. Когда мой папа посмотрел фильм, он спросил у Титова: "А все эти упражнения Ирина делала сама?" Режиссер сказал: "Это самый большой комплимент! Раз вы не смогли отличить от Корбут свою родную дочь, значит, все у нас получилось".
А вскоре начали искать артистов для фильма "Сказ про то, как царь Петр арапа женил". Перепробовали всю Москву. Я зачем-то приезжала на "Мосфильм" и видела, как в кабинет к режиссеру Александру Митте выстраивались огромные очереди школьников. Потом туда потащили и меня. Сделали фотопробы - с уложенными куделечками, кинопробы, и осталось нас две претендентки. Я и еще одна артистка. Мы пробовались с Высоцким - и я, и она. И когда Высоцкого спросили, с кем бы он хотел играть, он выбрал меня. Ну и пошло-поехало.
Андрей Макаревич
Мы жили в самом центре Москвы. Мне это казалось нормальным. Москва заканчивалась Садовым кольцом, и дальше шли только новостройки. Наш домик стоит на углу Волхонки и Колымажного переулка. Это бывший дом князей Волхонских, он был построен еще до пожара 1812 года и чудом уцелел - несмотря на то что внутри был деревянный. Стены были толщиной около метра. Там была коммуналка, четыре семьи, у всех было по комнатке, общая кухня. В двух маленьких комнатках жили я, папа, мама, тетя Галя, баба Маня и няня, которая оставалась со мной, потому что днем все уходили на работу и возвращались поздно вечером.
Основная часть моей жизни проходила во дворе. Сейчас он очень изменился. Я туда зашел лет пятнадцать назад и поразился, какой он маленький. Тогда двор казался огромным, там был небольшой палисадничек, а в будке жил дворник - татарин дядя Гриша. Внизу был гастроном, который назывался "Бабий магазин". Туда мы ходили за продуктами. Рядом была деревянная овощная лавочка, где торговал дядя Ваня. Во дворе стояли сараи, а в сараях лежали дрова. У каждого была своя клетушка с замком. Дрова привозили на лошади. Я помню, мне было года три, когда печное отопление меняли на батареи. У нас долбили потолок, прокладывали трубы. А до этого топилась печка.
Во дворе у меня были друзья, обязательно была шпана постарше, отсидевшая за уголовку. И к своим они относились покровительственно. Иногда давали попробовать портвейн, докурить папироску. А я был ребенок очень интеллектуальный и поражал их рассказами про капитана Немо. К шести годам я уже все это прочитал. Я пользовался уважением. Это компенсировало мое физическое несовершенство, я был не сильно физически развит. А во дворе нужно было быть поспортивнее.
Мы сейчас записываем пластинку, которая называется "Штандер". Я на концерте спрашиваю: "Кто-нибудь знает, что это такое?" А это была такая игра вроде лапты, только с мячом. В футбол мы тоже играли. Меня ставили на ворота, чтобы я не путался под ногами. Однажды мне попали мячом по голове и после этого перестали ставить на ворота.
Мой отец был архитектором. Он преподавал в архитектурном институте и работал в Торговой палате архитектором-оформителем. Он делал за рубежом торгово-промышленные выставки. Дома он все время клеил макеты из картона. Мне страшно нравилось, как он из бумаги и картона вырезает всякие штуки. Он резал бумагу на кухне, потому что в комнате места не было. Мать работала в институте туберкулеза и постоянно писала диссертации - сначала кандидатскую, потом докторскую. Родители уходили из дома рано утром, возвращались - поздно вечером. Со мной оставались няни, которые менялись довольно часто. Среди них были весьма молодые девушки, которых приглашали из деревни, для них это был единственный шанс оказаться в большом городе. Они довольно быстро знакомились с какими-нибудь солдатами и выходили замуж. Тогда приезжала следующая девушка из деревни, скажем, ее сестра. Как помню - сначала была Катя Корнеева, потом - Нина Корнеева из деревни Шавторка Рязанской области. Арины Родионовны среди них не было. Русских народных сказок мне не рассказывали. Они только поглядывали, чтобы я не выскакивал на проезжую часть и далеко не убегал. А во двор меня всегда отпускали одного.
Я ходил пешком в школу через каменный мост. Это было замечательное здание, в котором до революции располагался пансион благородных девиц. С хорошей старой архитектурой, с огромным камином с изразцами, который стоял в рекреационном коридоре рядом с актовым залом. До этого там учились моя мама и мой папа, там они познакомились. А учитель литературы преподавал сначала у них, а потом - у меня. Были традиции, которые сейчас могут показаться странными. Например, директор школы 1 сентября пела перед учениками романс "Подснежник". У нее был прекрасный оперный голос. И все это было совершенно нормально. Сейчас такое представляется с трудом.
Праздники были стабильно общесоветские: Новый год, 1 Мая, 7 Ноября. Отец приносил с работы заказ. Все собирались вокруг картонной коробки. Там было великолепие: копченая колбаса, икра, баночка крабов. Шоколадные конфеты, коньяк, шампанское. То, чего в обычной жизни не существовало. Три семьи, включая нашу, все праздники отмечали вместе. Приходили соседи, приносили доски, сдвигали столы. А потом, когда я стал побольше, у нас уже появились свои праздники.
Папина мама, Лидия Антоновна, была заслуженным учителем республики и заслуженным юннатом. Через нее я попал сначала в кружок юннатов, который находился в садике Мандельштама, за метро "Фрунзенская". Там был живой уголок, много зверей, и нас приучали к научной работе. Как-то я взял домой двух хомячков и вел за ними наблюдения, записывая их в журнал и сопровождая иллюстрациями. У меня в доме всегда жили звери. У матери на работе был виварий, где держали кроликов, морских свинок, белых мышей. А потом я сходил с ума по змеям. Прочитал какую-то хорошую книжку по серпентологов. Мне страшно захотелось стать ловцом змей. Я даже ездил в экспедиции. Дома у меня постоянно жили змеи, но потом убежала гадюка, и кошка нашла ее под плинтусом. Тогда меня очень попросили дома змей не держать.
Я ходил во Дворец пионеров, в кружок юных натуралистов. Нас учили делать чучела рыб. Это было страшно интересно. Разные рыбы, пресмыкающиеся, земноводные лежали в формалине в больших стеклянных формах. И нам показывали, как из этого делается чучело, как снимается шкура, изготавливается основа из проволоки и пластилина. На эту основу надевается шкура и зашивается. Потом все это красится, лакируется. Думаю, что навык сохранился до сих пор...
А рисование присутствовало в моей жизни всегда. Помимо того что отец делал проекты, он еще все время рисовал. Это были женские портреты: кого-то увидит в метро, придет домой и сразу выдаст 10-15 лихих, быстро сделанных рисунков. Мать очень волновалась: кого это он рисует? Но это были абстрактные впечатления. И я тоже рисовал, хотя никакими талантами художника не блистал, это были обычные детские рисунки. Прорвало меня классу к 8-9-му, когда я стал рисовать осмысленно. Потом стал ходить на подготовительные курсы в архитектурный институт. Было понятно, что я туда пойду учиться, хотя меня никто не поворачивал в эту сторону. Мне нравилась атмосфера: все сидят, рисуют. Я думал: Господи, насколько же это интереснее, чем школа. И курить можно, и преподаватели не делают тебе замечания. И отношения совершенно другие - равноправные, к тебе относятся как к взрослому человеку.
У Юрки Борзова родители всегда уезжали осенью отдыхать на Черное море. Папа его был маршалом, и у них была гигантская квартира в доме на набережной. Туда мы сбегали с уроков, а половина класса в этом доме вообще жила, там мы устраивали фантастический бардак длиною в месяц. Мы там репетировали, играли, туда приходили все хиппи Москвы. Поскольку дом был ведомственный, внизу стоял вахтер в чине полковника в отставке. Но поскольку Юрка там жил, вахтер не мог не пускать его гостей, хотя тщательно все фиксировал.
С 8-го класса мы стали битловать, с 9-го класса - отращивать волосы. Однажды нас с уроков выгнали: пока не подстрижетесь, не возвращайтесь. Мы побрились наголо, пришли такие гордые, а нас не узнали. Мы сразу пошли курить в сортир. Туда заглянул учитель физкультуры: "Здрасьте". И ушел, изумленный. Я понял, что он нас тоже не опознал. Потом мы дружно явились в кабинет к директрисе, и она из себя выдавила: "Ну что ж, так гораздо лучше". Это был первый сознанный социальный протест в моей жизни.
Мы пели туристические песни - Высоцкого, Окуджаву, Визбора. Меня научил играть на семиструнной гитаре один мой товарищ из 10-го класса, а я был тогда в седьмом. Он одолжил мне на каникулы гитару и показал, как играть песню Высоцкого "Солдаты группы "Центр"" на трех основных аккордах. За неделю я их освоил. Потом отец принес домой две битловские пластинки. У меня крыша сразу съехала. Это было какое-то магическое воздействие. До сих пор я не знаю, что с нами на этом отрезке жизни произошло. Сначала я очень расстроился, узнав, что "Битлз" играют на других гитарах. Я пытался на семиструнной гитаре подбирать их песни, а мне объяснили, что у них шестиструнные. Они по-другому настраиваются. Ощущение, что я зря старался, не тому учился, - было очень сильно. Пришлось переучиваться на шестиструнную.
В старшем классе у нас в школе уже была группа. Они играли шейки. Завхоз иногда выдавал им "кинап" - звуковые колонки от киноустановки, с помощью которой нам показывали учебные фильмы. Звучало это страшно громко - по 20 ватт каждый ящик. И вот мы стали делать бит-группу. До этого был ансамбль, который назывался КИНС, там пели две девочки-певуньи. Репертуар был довольно странный, хотя разнообразный: английские народные песни, американское кантри, что-то из российской эстрады: Пьеха, Магомаев, квартет "Аккорд". Пугачевой тогда еще не было.
И вот все это лопнуло, показалось совершенно неправильным, неинтересным, ненужным. Надо играть, как "битлы" и "роллинги". Чем мы и стали заниматься. Забросив все к чертовой матери. Я даже не понимаю, как я поступил в институт. Мы репетировали каждый день. Репетировать - неправильное, скучное слово. Это был такой способ моления. Извлечение звуков из этих электрических гитар при полном неумении. Нам страшно повезло: у одного из нас папа был настоящий японец. И он периодически привозил японские электрические гитары, маленькие усилители - ни у кого в Москве такого не было. Нам это очень помогло. Я не знаю, на чем бы мы учились, если бы у нас не было этих инструментов.
Где-то к 1971 году мы уже изрядно играли по Москве - по институтам, по школам. Клубов в сегодняшнем понимании не было и быть не могло. Каждый сейшн заканчивался в лучшем случае вырубанием электричества, в худшем - приездом ментов. И все это было очень привычно.
ДК "Энергетик" - потрясающее место. Нас туда привел наш старший товарищ Стасик Намин. Школа кончилась, а нам надо было где-то репетировать. В то время в ДК "Энергетик" репетировали: Стасик со своей группой "Блики", Леша Козлов с "Арсеналом". И мы. Там стоял обглоданный рояль и фанерные шкафчики, где у каждого хранились инструменты и аппаратура. Эти шкафчики можно было проткнуть пальцем. Мы очень помогали друг другу, делились всем - традиции коммунальной жизни продолжались. Я помню, что мы репетировали каждый вечер.
Гонения начались после 1971 года. К какой-то советской дате устроили бесплатный концерт в ДК "Энергетик", играли "Скоморохи" и "Машина времени". Директор клуба недооценил нашу популярность, туда пришла вся Тверская, приехала милиция, железные ворота во дворик закрыли, но их повалили. Это было просто взятие Зимнего. Милицейский мотоцикл с коляской бросили в речку. После этого было заседание Горкома партии. Туда вызывали Градского. Обошлось, по счастью, без меня - видимо, я был слишком молод. С этого момента пошло закручивание гаек. Нас стали гонять из клуба в клуб, и мы поменяли множество репетиционных мест...
До третьего курса пиво спокойно продавалось в студенческой столовой. И можно было в большой перерыв взять ящичек пива, поставить под стол и за стаканчиком о чем-то поговорить с преподавателем. Не помню, чтобы кто-то был пьяным, хотя пиво пили все время. На столах везде бесплатно стояли хлеб, горчица, черный перец, соль. И можно было сделать "адский бутербродик". Под такой бутербродик выпивалось несколько бутылок пива. Пиво стоило 28 копеек.
Я благополучно доучился до 4-го курса. В начале 4-го курса меня, Лешку Романова и еще одного парня выгнали. Была какая-то разнарядка: убирать всяких битловских музыкантов. То ли американский президент приехал, то ли что, но выгоняли очень удачно - прямо под набор в армию. Через три дня приходила повестка, и человек не успевал ничего сделать. Меня спасло мое плохое здоровье. Мне не пришлось ничего симулировать. Я пришел к ректору, он сидел, обхватив голову руками. "Ты знаешь, - говорит, - я ничего не могу сделать. Мой тебе совет: иди сейчас архитектором куда-нибудь. Я тебя через год восстановлю на вечерний, потому что, кто у нас на вечернем учится, им наплевать".
Я никогда не делил свою жизнь на этапы. Это - было детство, отсюда - пошло отрочество, а потом уже юность. Детство до сих пор не кончилось.
Сергей Мигицко
Я родился 23 апреля 1953 года в родильном доме - это я помню очень хорошо. Отец у меня был военный. А мама работала в ревизионном аппарате в Одессе.
По сегодняшним понятиям в нашей квартире не было ничего особенного. А тогда это была серьезная квартира. Она была большая, хотя мы жили в двух смежных комнатах. Кухня была без удобств, в ней сначала не было газа. Я помню, когда был маленький, выходил на кухню искать релакса. Я находил его в звуке двух примусов, которые постоянно работали на кухне. На одном готовилась еда: нас было 5 человек, аппетит у всех был хороший, ели много. А на втором примусе тоже что-то делалось - или кипела вода или вываривалось белье. Бабушка недоумевала, почему меня тянуло к примусам. Я садился к ним, закрывал глаза и у меня по спине бежали мурашки. Это звуки моего детства. Квартира была очень громкая. В Одессе улицы идут от моря наверх. И как раз на нашем перекрестке переключались автобусы и грузовые машины. В квартире с половины шестого утра допоздна стоял грохот. Но скажу честно - тогда не было никаких проблем со сном - ни у меня, ни у родителей, которые пахали на Отчизну по одиннадцать часов в день.
В нашем доме умели отмечать праздники и страшно любили это делать. Отмечали Новый год, Рождество, Пасху, 1 Мая, 7 Ноября, 23 Февраля, так как отец был военный, 8 Марта. Это Одесса, народ шумный. У сидящих за столом - несколько кровей: бурлила русская, гуляла еврейская, украинская, молдавская, иногда даже греческая появлялась. Женщины были громкие, яркие, с горячими глазами. От рюмки шампанского они сами становились как шампанское. Я помню капустники в нашем доме. Мужчины переодевались в женщин, а женщины, особенно офицерские жены, - надевали шинели, шапки, цепляли медали и показывали, как мужья подшофе возвращаются со службы.
В семилетнем возрасте мама подарила мне песенник. Я этот песенник берег как зеницу ока. Он мне был так дорог, что я с ним спал. Там был "Бухенвальдский набат". Мне сейчас немало лет, но я помню этот песенник наизусть. Папа очень любил, когда я исполнял военные песни. Он участвовал в двух войнах. Особенно его волновала песня "Уже совсем не новые, в любой поход готовые солдатские кирзовые простые сапоги". В моем исполнении отец очень любил песню итальянских партизан. Он начинал плакать на первой строчке. "Меньше трех минут мне осталось жить!" Отец таял.
Я счастлив, что закончил 119-ю среднюю школу. На мой взгляд, лучшей школы желать нельзя, у нас были очень хорошие учителя. Другое дело, что я болван, не все позиции меня интересовали. Учителя постановили: придется кому-то из родителей сидеть со мной на уроках, потому что я был неуправляемый. На семейном совете было решено, что семью Мигицко в классе достойно представит бабушка Женя, потому что родители вкалывали. И вот на задней парте сидел я - дылда, самый длинный в классе, и слева сидела бабушка Женя. Помимо того все приходящие студенты педагогического института писали про меня работу. Они все занимались одной и той же темой: "Трудный подросток и как с ним бороться".
Раз в 3-4 месяца ко мне подходили девушка или молодой человек и говорил: "Здравствуй, Сережа. Я студент 5-го курса, буду писать о тебе работу "Трудный подросток"". Ко мне применяли все возможные методы: от Макаренко до Подвойского.
Однажды я сорвал спектакль в ТЮЗе, я там болтал во время спектакля и мешал артистам играть. Ко мне применили метод Макаренко: "Иди извинись перед артистами одесского ТЮЗа, и пусть они распишутся, что ты извинился. И только тогда приходи в школу". Я пошел в ТЮЗ извиняться. За кулисы я не попал, я дошел до главного администратора. "В чем дело, мальчик?" - "Я извиняться". Он написал мне документ: "Сережа Мигицко был за кулисами и извинился перед артистами".
Я серьезно влюблялся раз в неделю. Как Александр Сергеевич Пушкин - очень любвеобильный был. То ли это Одесса с ее фантастическими запахами сирени на меня влияла - я не знаю. Сначала я влюбился в свою одноклассницу Марину Петрову. Это был настоящий роман в третьем классе. Я ради нее совершал какие-то потрясающие поступки. У меня в кармане было 10 копеек, это были серьезные деньги. Можно было купить порцию мороженого или бутылку газированной воды или два больших стакана семечек. Или расплатиться за поездку с девушкой на фуникулере. Я пригласил Марину погулять с катанием на фуникулере. И вот дрожащей рукой вынимаю перед кассой 10 копеек, и они падают в шахту фуникулера. Она была глубокая, метра четыре. Сказать по правде: я был трусоват. Но то обстоятельство, что рядом находится любимая девочка, перевесило: я по рабочей лестнице полез в эту шахту и нашел, измазюкавшись, эти 10 копеек. Гордо поднялся, расплатился, и мы уехали на фуникулере.
Следующая моя большая школьная любовь - Нина Андриясова. Это уже был 8-й класс. Каждое утро я стоял на улице Бебеля перед Нининым домом с портфелем. Она меня не подпускала, шла по левой стороне, а я - по правой. Я ее провожал. Я писал ей стихи. У меня все учебники и тетради были исписаны стихами. И такая была строчка: "Всегда ты занята делами". И тут, вероятно, сказали: "Сдавайте тетради", и я сдал тетрадь. Наутро я получил ее обратно, там было дописано рукой классного руководителя: "Зато не занят ими ты".
В детстве я мечтал стать моряком. Меня сильно манили морские дали. Мы учились в 9-м классе, а к нам приходили наши бывшие одноклассники в форме. От них пахло табаком и пивом. Они рассказывали о своих победах, кто-то уже целовался. Это были уже мужчины, и меня манила морская романтика. Мне даже нравился запах корабля. Его не передать. И я (50/50) был готов заниматься морем или идти на сцену. Смущало только то, что меня укачивало даже в лодке.
Мы по крайней мере два раза в неделю ходили в море, ловили рыбу, купались в открытом море. Я помню, что мы отмечали на яхте один из воскресных дней. Была большая компания, и не хватило шампанского или пива. И капитан говорит: "Я не могу стоять, сильный ветер, я могу боком пройти мимо Аркадии. Двое должны спрыгнуть, купить все необходимое, приплыть на это место, и через 20 минут я вас таким же разворотом подберу". Мы прыгнули за борт с кошелкой. Был воскресный день, переполненный пляж. Мы быстро прибежали в кафе, купили шампанского, пива. Получилась здоровая кошелка. Двумя руками держа эту кошелку, мы пошли по пляжу. Народ разволновался из-за этой нашей поклажи. А мы дошли до конца мола и спрыгнули со всей этой историей в море. Проплыли с грузом 50 метров, яхта подошла, нас подняли. И под аплодисменты пляжа мы ушли в море.
На Приморском бульваре у нас был забег. 10 "Б" класс посвятил этот забег всем красивым девушкам города Одессы. Зимой и осенью мы раздевались до трусов и бежали 500 метров с криками: "Да здравствуют красивые женщины Одессы! Ура!"
Я в школе был за клоуна, за разгильдяя. "Ну-ка сорви урок. Ну-ка изобрази кого-нибудь, сострой рожу". Естественно, в театральном институте требовалось не это. Когда я сообщил о своем решении ехать в Ленинград, чтобы поступать в институт, - отец не понял. Он меня видел в военной форме, по крайней мере в морской. Но не на подмостках. Он эту профессию принимал не очень серьезно. А мама сказала: "Почему бы нет?" К счастью, оказалось, что в Одессе есть люди, с которыми можно было проконсультироваться. Мама тут же начала меня консультировать. И мне сказали: "Кажется, в мальчике что-то есть". Я поехал в Питер и поступил на курс Игоря Владимирова. Любимая шутка Владимирова была такая. Перед летними каникулами он говорил: "Мигицко, сколько будут стоить билеты туда и обратно в Одессу и какие-то суточные, чтобы ты не ездил домой и опять не цеплял этот говор". Ну сейчас я достиг такого возраста, когда могу говорить и по-одесски, и по-украински, и по-русски. Сейчас ко мне претензий нет.
Ирина Мирошниченко
Моя любимая Москва. Мой родной дом. Тверской бульвар, дом 12. В послевоенное время по бульвару ходили трамваи. У нас была маленькая комнатка, девять метров. Большой подоконник, на котором сидел рыжий кот, маленький дворик, куда я выходила играть, когда была маленькая. Дом был театральный, и там много было репрессированных. Рядом, окна в окна, жили Михоэлсы, две сестры и девочка Виктоша, которая не выходила во двор играть. Поскольку они все время ждали, что их могут арестовать, у нее всегда был сложен чемоданчик, так она говорила.
Матушка моя была очень хлебосольная, всегда пекла пироги, и я разносила пироги и плюшки по всем этажам. Атмосфера старомосковского дома - это ощущение семьи. Наверное, люди, которые выстрадали войну, выстрадали 1937-1939 годы, они все каким-то образом были сплочены, жили одной семьей.
До моего папы мама была замужем за известным военачальником, и вся квартира принадлежала маме. В 1939 году маминого мужа арестовали, и его не стало. Остался мой брат Рудик. В одночасье у них забрали две комнаты, маме оставили крошечную 9-метровую. Потом мой папа встретил маму, безмерно полюбил, женился, родилась я. И мы вчетвером жили в этой комнатке. Но нам всегда было хорошо. Я не представляла, что может быть иначе. Хотя я мечтала, что, когда вырасту, стану знаменитой, у меня будет большая комната - двадцать метров. И будет стоять напольная ваза с цветами... Я одевалась в какие-то платья, обертывалась в простыни. "Я обязательно буду актрисой, певицей". И почему-то я пела перед зеркалом, когда никого не было. Я очень трагически пела "Сильву". Я давно выросла, комната двадцать метров есть, напольная ваза с цветами есть, а вот "Сильву" я так и не спела. Но тепло этой квартиры, дома, людей сохранилось на всю жизнь.
Я всегда занималась на Тверском бульваре. Сидела на лавочке и летом, и зимой. Всегда мечтала жить на этой скамеечке, лежать, смотреть на деревья. А вечером мы ждали, когда папа будет возвращаться с работы. Пришел он после войны с одним легким, с туберкулезом. Вечно был больной, но очень красивый и очень добрый. И, как сейчас помню: он идет навстречу от Никитских ворот. В пиджачке, в галифе, ремень с пряжкой. Руки раскинет: "Дочка!" Улыбка была потрясающая. И я бегу к папе.
У нас всегда были кошки и собаки, которых мы подбирали. На этом же бульваре я однажды увидела женщину. С ней шла собака, как у Карандаша, - скотч-терьер, с огромной башкой, коротконогая, с ней был щенок, носится вокруг, цепляет за бороду и висит. Я подбежала: "Скажите, а вот этого щенка можно купить?" Она: "Да, можно". "Я сейчас позову папу, маму. Только не уходите". Я бегом к маме: "Я буду хорошо учиться, я все пятерки принесу". Хватая маму, выбегаю на этот бульвар. А их уже нет. И мы бегом через весь бульвар, догоняем их у площади Пушкина. Как сейчас помню: за 25 рублей, это были безумные деньги, мне покупают этого щенка.
Брат у меня был боксер, девчонки вились вокруг него вьюном. Он был мой защитник, драчун, гонял голубей во дворе. Если меня кто-то дернул за косу или что-то еще, все дрожали, потому что ясно, что тут будет отпор и защита. Я гордо могла ходить где угодно и как угодно. В Москве того времени не было никакого страха. Удивительное ощущение. Можно было гулять ночью, у нас оставались открытыми двери, и никто ничего не боялся.
Колонный зал Дома Союзов. Здесь рождалась артистка Ирина Петровна Мирошниченко. Мама была массовиком. Она проводила "елки". Тогда это была модная и хлебная профессия, которая кормила всю нашу семью. Никогда не забуду: я лежала в кровати, в школе каникулы. Я просыпалась оттого, что мамулька меня целовала, уже вся надушенная, чистенькая, и мне, еще сонной, давала чашечку очень сладкого какао и бутерброд с плавленым сыром. Это была голубая мечта, я ждала эту "елку", потому что с этого начиналось утро. Она вскакивала очень рано, первая "елка" была в 8 утра. У мамы было по 4-5 "елок" в день. И вот она меня накормит, поцелует, я продолжала спать, а она убегала на "елку". Позже, когда я стала более взрослая, мы уже вместе бежали в Колонный зал Дома Союзов. Мы - пионеры - встречали гостей. Там была тьма детей. Чтобы они все не перебились, не перетолкались, их надо было организованно вводить в Центральный зал. Темнота, снежинки, звучит "Щелкунчик" и танцуют балет - с этого начиналась "елка". Это было сказочное зрелище. А еще гостей встречали персонажи: Лиса, Дед Мороз, Снегурочка. И вот меня нарядили Лисой. Так я стала артисткой, персонажем.
Летом, чтобы совместить приятное с полезным, мама ехала работать в пионерские лагеря. Ощущение коллектива, партнерства, лидерства, умения жить среди людей, быть справедливой и коммуникабельной - эти качества прививала пионерская жизнь.
Когда мне было шесть лет, меня отдали в класс скрипки в Гнесинское училище. Мама водила меня туда каждый день. Я училась там целый год. Шишка была, мозоли на пальцах, мне все не нравилось. От скрипки я стонала. И меня оттуда забрали, мама потом рассказывала: "Я заглядывала, все играют, а моя Ирочка стоит, потом у нее ручка повисла, ручка падает. Подходит педагог: ну-ка!" Меня перевели в школу на улице Станиславского. И вот первый урок, я прихожу, все аккуратненько разложила. Перерыв, мы выходим гулять по залу. Входим обратно, я подхожу к парте - ничего нет. Ни учебников, ни ластиков, ни карандашиков - ничего. Первая реакция - я обиделась и заплакала. На второй день все то же самое. Но тут уже начал проявляться мой характер. Я сказала: "Все, хватит". У нас был заводила, кажется, Виталий, мальчик из соседнего дома. Мы группой подошли и сказали: "Виталька, нам надо с тобой поговорить". Мы его зазвали во двор и загнали в угол. Ох, как его мутузили! На следующий день - полный порядок и мир.
А в седьмом классе я заболела туберкулезом. Папа привез с войны эту омерзительную болезнь, и мы все переболели. Год я не училась. А потом шесть месяцев была в санатории. Там доучивалась. Стала очень серьезная, здоровая, поправилась. За это время нам дали две большущие комнаты в 3-комнатной квартире на Ленинском проспекте.
Окончив школу, я попала на курсы французского языка, а вечером ходила в театральную студию при Театре Ленинского комсомола. Тогда я впервые репетировала "Бесприданницу". Каждый вечер, с семи до одиннадцати. Возвращалась в полдвенадцатого. Мама стояла в подворотне, жутко волновалась. Я приезжала всегда очень возбужденная и зареванная. Потому что репетировала последний монолог Ларисы: "Я - вещь". Режиссер Ворошилов меня мучил, требовал, чтобы это был предел нервов. И мама захотела с ним встретиться. "Что вы делаете с моей дочерью, почему она приезжает вся зареванная?" Он сказал: "Не волнуйтесь, ваша дочь обязательно станет хорошей актрисой, у нее все задатки". И мы всем курсом пошли в Щукинское и в Щепкинское училище. И туда, и туда я прошла все туры вместе с коллективом. Но мне захотелось еще попробовать себя и пойти одной в Школу-студию МХАТ. Первый тур. Меня слушали Володя Высоцкий и Гена Ялович. Они сказали: "Все очень хорошо, девочка, только надо поменять полностью репертуар". После третьего тура я стала искать себя в списках - нет. Я ушла убитая. Думаю, пока не поздно, пойду в Щуку или в Щепку. Только до дома дохожу, позвонили из МХАТа. Меня включили в резервный список. На первом курсе я вышла замуж за Мишу Шатрова. Сразу и первый муж, и первая любовь. А романтических историй до брака у меня не было.
Александр Михайлов
Цугул, Бурятский Дацан. Храм потрясающий, а тогда это был военный склад. В Цугульском Дацане была река со странным названием Онон. Там или умер или родился Чингиз-хан. Именно в Цугульском Дацане, на реке Онон. Здесь жили и буряты, и татары, столько всех было. Буддийский храм - один из самых красивых в Забайкалье. Наш домик был рядом с храмом, буквально в двадцати метрах. Огород был небольшой: сажали картошку, морковку, этим питались и жили. Жили плохо. Одежда была нищенская: фуфаечка, пальтишко - обновок не было. Жили очень бедно, перебивались с хлеба на воду. Мать выбивалась из сил, а денег заработать не могла. Я видел, как она с утра до вечера работала и старалась как-то вырваться, но при этом всегда была веселая. Соберутся они с подружкой тетей Нюрой, выпьют и пляшут: "Ах, давай все победим!"
Я был романтично настроен. С 11-ти лет я дважды убегал в Нахимовское училище. Мать ловила меня на станции и била мокрым полотенцем, ставила в угол. Она лежала ночью на кровати, а я всю ночь стоял и очень хотел присесть. А она не спала: "Куда, куда, а ну встань!" Она была довольно-таки жесткая, но очень красивая и тоже романтичная. Была необыкновенная плясунья, музыкальная, хотя даже нот не знала. У нее была балалайка, я ее сохранил. Я любил слушать, как она играет. Мама брала аккорд и запевала частушку: "Ох, горькая я, зачем на свет родилась? Была бы я стеклянная - упала да разбилась..." Это самая моя дорогая реликвия. Этой балалайке 55 лет.
Какие игры? Была лапта, взрывали песок с карбидом - банка взлетала на 100 метров! Часто воевали: делали пистолеты из гильз, вставляли горящую кинопленку и стреляли. Когда я переехал на станцию Степь, 11-й разъезд, рядом был поселок Дунькин Пуп. Между нашими и дунькопуповцами были войны. У нас были санитарки, мечи, ледовое побоище. Стенка на стенку. А еще я, как в фильме "Любовь и голуби", - гонял голубей. Бегал по крышам. Голубей обменивали, воровали.
Чем дальше уходишь в глубинку, в Сибирь, в Забайкалье, в Приморье, - тем чаще встречаешь удивительно красивых людей. Они открытые, чистые, щедрые и живут по принципу: отдав - приобретешь, взяв - потеряешь. У нас был бурят Доржей. Говорили, что он много читал и сошел с ума. Был рослый, очень смешной и трогательный, помогал всем. Между прочим, от него я в фильм "Любовь и голуби" многое перенес. Мы его дразнили: "Доржей, Доржей!" и крутили у виска: с ума сошел. А он улыбался и убегал от нас.
В фильме "Любовь и голуби" был эпизод, когда он вспоминает про Володьку-дурачка. "У нас, - говорит, - Володька-дурачок в селе был. Ума-то Бог не дал, а силы - сколько хочешь, без конца, без края. Понаехали шабашники, взяли и убили его. Они выпили да драться стали. Он подошел: "Что вы делаете-то? Не надо драться, нельзя". Они пырнули его. Разбираться-то не будут. Я очень люблю этот фильм и, когда этот эпизод вспоминаю, у меня всегда спазм в горле и перед глазами стоит Доржей.
Не забуду случай, связанный со станцией Степь. Когда мы приехали туда из Цугульского Дацана, работы и жилья не было, и нас поселили в морг. Это землянка была, оттуда вынесли два гроба, поставили два топчанчика, соорудили печурку, прорезали дымоход. Нас там заносили сугробы, мы с трудом выходили наружу. Откапывали друг друга!
Когда я шел в школу, с неба падали комочки. Это были замерзшие воробьи. Я собирал в тулупчик штук 5-6, они потом отогревались и по всему классу разлетались. "Михайлов, вон из класса!". Но на улицу меня не выгоняли - там был мороз 40-45 градусов!
И мама моя и мои предки из староверов, они были высланы в Красночигульский район, село Урлак. Мама родилась там. У нас был большой дом в центре села. Как рассказывала мама, огромный дом, двенадцать комнат. Потом из этого дома их выгнали. Ее младшая сестра умерла с голоду, а мама уехала в Цугульский Дацан.
Отец - это длинная история. Они расстались, когда мне было четыре года. Я звал отца "папа дядя Яша". У отца была фамилия Баранов. Мой дед был Архип Николаевич Баранов, из белой гвардии, служил в Семеновском полку. Когда красные взяли власть, семеновцы ушли в Харбин. Но дед остался. Дед мамы и дед отца не предали друг друга, они дружили. Один - за красных, другой - за белых!
Дед Баранов приложил руку к моему воспитанию. И у меня тоже должна была быть фамилия Баранов. Но эту фамилию скрывали, мать настояла, чтобы я был Михайловым. Дед позвал меня, когда умирал, мне было лет шесть, и сказал: "Шурка, запомни четыре фразы и ты выживешь: люби свою родину Россию больше, чем себя самого, если надо - отдай за нее жизнь, сердце отдай людям, душу - господу Богу, а честь сохрани для себя и никому не отдавай". Попросил трижды повторить. Я повторил, но ничего не запомнил. Вскоре он умер. Прошло лет пятнадцать, и я понял, что дед дал мне очень мощный фундамент, на котором я до сих пор стою. Никакая заваруха не собьет меня с моего фундамента!
В 4-м классе я влюбился в Валю Киселеву - она была дочь офицера. А я был стеснительный до патологии и попросил поговорить с Валей другую одноклассницу: хочет ли та со мной дружить. Она пришла, говорит: "Валя согласна!" Когда я узнал, что она согласна, я оббегал ее метров за пятьдесят!
Я окончил ремесленное училище. После ремеслухи сбежал на корабль. Бороздил моря, океаны - учеником моториста, мотористом, электриком. Поменял два судна. Потом была катастрофа в море, и там погибло много моих друзей. Я был вынужден списаться на берег по просьбе матери: она поседела от переживаний. Мы семь месяцев были в море, она думала, что мы погибли. На причале встретила меня и сказала: "Все, Шурка, или море, или я".
Я попал в театральный институт случайно, не имел к этому никакого отношения. Как-то пришел в студенческий театр миниатюр при университете. Подошел к педагогу Арлену Кияну и спросил: "Во мне есть что-то актерское? Можно мне поступить в театральный?" Он ответил без пауз: "Ты не имеешь к этому никакого отношения!"
Никита Михайловский
1980 год. Мир по обыкновению лихорадило. Уже год шла афганская война, в разных концах света к власти пришли Саддам Хусейн и "Солидарность". А за "железным занавесом" шел обыкновенный високосный год эпохи застоя. И все же события били ключом. Москва встречала летнюю Олимпиаду. В моду вошли кроссовки и джинсы. Алла Пугачева выпустила диск "Поднимись над суетой". А на экраны вышел фильм Ильи Фрэза "Вам и не снилось". Исполнитель главной роли - 16-летний Никита Михайловский - мгновенно стал героем целого поколения. Ведь в Стране Советов секса не было! Критики, узревшие в школьной истории любви призыв к детскому разврату, лишь подогрели зрительский интерес. Детский фильм "Вам и не снилось" стал настоящим прорывом в нашем кино. А для Никиты Михайловского "Вам и не снилось" - несомненно, и самый знаменитый фильм, и его звездный час, и визитная карточка молодого артиста.
Играл ли он самого себя? Кто знает... В любом случае в судьбах Никиты Михайловского и его персонажа по имени Роман - немало совпадений. Оба встретили свою большую любовь по имени Катя. Оба - Никита в жизни, а Ромка на экране - страдали от непонимания. И оба были обречены на трагический финал. Ведь в первоначальном варианте герой фильма падал из окна и разбивался насмерть. Когда-то Галина Щербакова отправила свеженаписанную повесть главному редактору журнала "Юность" - всесильному Борису Полевому. Его ответ был краток: "Вот если Вы оставите его живым, то повесть пойдет в следующий номер". А еще Щербакову спросили, не пытается ли она встать вровень с Шекспиром. Изначально героев повести звали Роман и Юлька, и у высокого начальства напрашивались прямые аналогии с "Ромео и Джульеттой". Так Юлька стала Катей. Выйдя с рукописью в коридор редакции, Галина Щербакова положила повесть на колени и переписала последний абзац. В жизнь таких правок Галина Щербакова внести не могла.
Многие актеры стараются не играть собственную смерть, считая это плохой приметой. Никита сделал это не единожды. Судя по всему, у Михайловского не было предрассудков. Все его родные и близкие друзья вспоминают об особой мудрости, присущей только Никите. Даже преподаватели театрального института говорят, что у них до сих пор осталось ощущение: Никита - мудрый старик, который очень много знает, очень образован.
Что сделало Никиту таким? Ведь у него было и счастливое детство, и отличное воспитание... Раннее взросление? А может, работа? Мальчик прославился еще в детстве. Живя в семье режиссера Виктора Сергеева и модельера Алисы Михайловской - и подиум, и съемочную площадку Никита освоил чуть ли не с пеленок. Актерские дети всегда при съемках, при спектаклях, и чтобы его чем-то занять, ему дали сыграть маленький эпизодик, и вдруг оказалось, что он так талантлив, что потом все пошло само собой.
Никита снимался много. Кинофильм "Дети как дети" ленинградского режиссера Аян Шахмалиевой вышел в прокат в 1978 году. Зрителей тронула история дружбы двоих детей, оказавшихся в непростой ситуации. Надолго запомнились и исполнители главных ролей - юные Никита Михайловский и Рита Сергеечева. Потом была замечательная картина Ильи Авербаха "Объяснение в любви". В этом фильме Никита снимался вместе с мамой.
Мама была для Никиты женщиной всей его жизни. В свое время ей, блокадному ребенку, инвалиду с детства, категорически запретили иметь детей. Но Алиса Михайловская не послушалась врачей. И Никита появился на свет.
Счастливое детство Никиты закончилось внезапно. Родители развелись, и мать рассказала сыну, что Виктор Сергеев на самом деле - его отчим. Отношения с ним Никита прекратил. Больной женщине звонили из школы и жаловались на сына: он спал на уроках. А Никита ночи напролет ухаживал за матерью, а днем - отсыпался. Ни одна живая душа не знала, что творится в семье Михайловских. В день смерти матери Никита, еще не зная о случившемся, надел на шею семейную реликвию - небольшую ладанку на серебряной цепочке... А буквально накануне мать попросила мальчика: "Наденешь, когда я умру". Мальчик остался совсем один. Его горе было безмерно.
Жизнь продолжалась. Только уже совсем другая. Никита пытался заглушить горе бесконечными стихами, рисунками - и все они летели в огонь... Больше всего на свете Никита любил своих многочисленных друзей - и изысканная квартира интеллигентов Михайловских превратилась в настоящий сквот. В начале 1980-х здесь собирался весь питерский "андеграунд". Никита не пропал. Он снимался в кино, поступил на актерский факультет Ленинградского театрального института. А лента "Вам и не снилось" победоносно шествовала теперь уже по телеэкранам. Юный артист продолжал получать мешки любовных писем. Все девушки Страны Советов "хотели большой и чистой любви". Но им явно не хватало "предмета". С выходом "Вам и не снилось" вопрос был решен. В Михайловского влюбились решительно все. Хотя и думали, что у самого Никиты - роман с партнершей по экрану. Потом все успокоились, потому что узнали: Татьяна Аксюта старше мальчика на целых 7 лет! Девичья борьба за внимание юного киногероя ленты "Вам и не снилось" довольно быстро переместилась с экрана в реальность и приобрела поистине массовый характер. Он очень нравился и сам влюблялся без конца. Его любило такое количество женщин, что он мог жениться на любой из них, и любая была бы счастлива.
Иногда Никита бывал резок. На невинный вопрос преподавателя института: "Скажите, как вы относитесь к речи ленинградцев?", он ответил: "А мне недосуг слушать ленинградцев, я езжу на поездах, живу в гостиницах, и меня не интересуют окружающие". Но Михайловский вовсе не задирал нос, бешеная популярность его просто смущала. Нападение - лучшая оборона. А еще, даже став студентом, Никита продолжал искать себя. В лубочных рисунках и срамных сказках, созданием которых он увлекался всю жизнь. Друзья и педагоги были единодушны в оценке дарования Никиты: редкая природа чувств, а дар импровизации - как у Моцарта. "Доживи Михайловский до наших дней - это был бы очень большой актер!"
Никита рано женился - на красавице Анастасии Сорочан. Она была и остается необыкновенно красивой женщиной. Она интересовалась всем: музыкой, модой, кино, политикой. Родилась дочь Соня. Но вскоре молодые расстались. Настя вовсе не хотела оставаться мужней женой, которая сутками сидит с ребенком, пока молодой муж мечется по съемкам и зарабатывает деньги. Соня Михайловская внешне очень похожа на отца - и пластикой, и речью. Ей, как и ее маме, интересно буквально все: кино, театр, графика. Сейчас Соня учится в Лондоне, ее нынешнее увлечение - проекты в области СМИ. Никита бы ею гордился. Но это - сейчас. А тогда... Мечта о своей семье с треском провалилась. Михайловский глубоко переживал свой развод и использовал любой момент для общения с дочкой. А еще Никита с головой окунулся в работу и увлекся режиссурой. Кинорежиссер Сергей Соловьев не принял его на высшие режиссерские курсы. "Никита, - спросил он, - ну чему я тебя буду учить?" Тогда Михайловский поступил к знаменитому театральному режиссеру Анатолию Васильеву. Туда же вслед за бывшим мужем пришла учиться и Анастасия.
На съемках очередного фильма Никита Михайловский познакомился с художницей. Девушку звали Катя. Каждое утро Никита приносил ей букет полевых цветов. А Катя, хоть и знала его по фильмам, все больше открывала для себя этого странного человека... Вскоре Екатерина познакомилась с маленькой Соней и искренне привязалась к ней, они проводили вместе много времени. Никита понял: это та женщина, которую он ждал всю жизнь. Катя стала его второй женой. Мечта о собственной семье наконец осуществилась.
Он ждал такую женщину, которая бы заменила ему и любовницу, и жену, и друга, и маму.
Казалось, жизнь налаживается. С 1987 года Никита начал выставлять свои работы, а в 1990 году прошла его выставка в Лондоне. Вырученные средства Михайловские передали в фонд помощи детям, больных раком. После выставки прошло всего два месяца, Никита стал сильно уставать и объяснял это тем, что много работал. Диагноз "лейкемия" прозвучал как приговор. Михайловскому срочно требовалась дорогостоящая операция. Катя постоянно находилась рядом с ним. Александр Невзоров в эфире программы "600 секунд" рассказал о трагедии. Средства на лечение Никиты в Лондоне собирали всенародно. Никита и Катя улетели в Лондон. Короткие ремиссии в течение болезни внушали оптимизм, Михайловского даже начали готовить к операции по пересадке костного мозга. Однако улучшение было временным. Уже на последней стадии болезни Никита стал завсегдатаем видеопроката. Он использовал оставшееся ему время, чтобы пересмотреть весь мировой кинематограф. А еще он постоянно созванивался со своими любимыми друзьями. Интерес к жизни оставался у него до самого конца.
Никита не мог видеть могилу своей матери и никогда там не был. Алиса Михайловская так и осталась для него живой - самой молодой и прекрасной женщиной на земле - его мамой. 8 апреля 1991 года Никите исполнилось 27 лет, а через 13 дней его не стало. Никиту Михайловского похоронили на Комаровском кладбище под Санкт-Петербургом. Вскоре там появился крест, сделанный по эскизу его второй жены.
Что осталось после Никиты Михайловского? Десятки ролей в кино, сотни рисунков, писем, сказок - все они бережно хранятся в архивах близких друзей. Осталась чудесная дочь по имени Соня. Но это еще не все. Уже после смерти Никиты случилась сенсация: родные узнали, что у него есть еще и сын... Случилось и еще одно маленькое чудо: сын и дочь Никиты Михайловского познакомились и стали неразлучными друзьями.
Попало в мои руки бережно сохраненное в архиве последнее письмо Никиты, адресованное его лучшему другу Евгению Калачеву.
Борис Моисеев
Я родился в марте. Город моего детства - Могилев. Я родился в городе, который был неоднозначен в истории Белоруссии, в истории войны. Это город, который очень долгое время держал оборону. Этот народ славится своей неописуемой скромностью и деликатностью.
Мы очень бедно, скромно жили в коммунальной квартире. Но в то время люди могли сопереживать и помогать друг другу. У мамы не было стеснения прийти к соседке и попросить денег взаймы. Моей маме было очень трудно. Отец ушел из семьи. Мама работала на кожевенном заводе по двенадцать, шестнадцать часов в сутки. И часто брала меня с собой. Однажды она меня завернула в одну из кож, и я чуть не попал в большой барабан, где кожу красят.
Меня воспитывал двор - огромная семья. Мы жили в подъезде военных, где маме дали комнату в огромной коммунальной квартире, в которой было пять семей. Люди были добры друг к другу, мама тоже многим помогала. Она очень хорошо готовила, и люди просили ее печь пироги для праздничных столов, она это с удовольствием делала. Она была очень добрая, сердечная женщина. К ней приходили тетки со всего двора, чтобы слушать советы: как жить, как любить.
Я давал концерты в подъезде. Я пел репертуар Кобзона, а еще очень много занимался организационной работой. Всегда хотел быть начальником, лидером, быть впереди. И дети меня любили и участвовали в моих шоу, в моих маленьких дворовых концертах.
У меня детство прошло без игрушек. Во-первых, это было дорого, и мать старалась скорее покупать продукты и одевать нас, чем баловать игрушками. Нас было трое мальчишек, и мы не очень страдали без куколок и платьиц. Мы больше нуждались в хлебе, в еде, в одежде.
Моя тетка жила в Петербурге, и каждое лето, когда она приезжала в Могилев, привозила одежду от моего двоюродного брата. Ту, которую он не доносил, я донашивал. И конфеты. Я и сегодня люблю эти конфеты - карамель с повидлом. Они так и назывались - "Ленинградская".
Школа для меня была театром. Я что хотел, то и вытворял. И совершенно не учился. Только выступал на всех праздниках, в разных ипостасях - я и певец, и танцор, и руководитель - маленьким ребенком я уже руководил кружками. Я и пионервожатым был.
Школа стояла напротив моего дома. Я выходил из дома в восемь утра, когда уже начинался урок. Любил опаздывать, любил, чтобы на меня обращали внимание. И было совершенно неважно - на меня кричали, не кричали, ругали, не ругали. Я приходил после учителя. Старался хорошо одеваться: школьные пиджачки, форма у меня превращались в дизайнерскую одежду. Я сам перешивал пиджаки, мог носить кашне. Такой я был свободный ученик. И школа это принимала, и учителя на меня сильно не реагировали. Я заявлял всем и всегда: "Я буду артистом, и мне ваша математика не нужна".
Я сам пошел в балетное училище, но нужно было все время экономить. Мать мне давала пять копеек на автобус, я собирал эти деньги, чтобы купить подарок маме или себе. Приходил заниматься во Дворец культуры рано лишь потому, что было светло. Я боялся темноты, а нужно было идти через кладбище. Или ты идешь через кладбище, или ты едешь на автобусе. Я шел днем через кладбище, а потом мы с мальчишками шли через кладбище вечером, чтобы не платить эти пять копеек, а собирать. И когда я собрал восемьдесят копеек, то пошел в магазин "Галантерея" и купил парфюм "Быть может" - маленький флакон, который стоил совсем мало денег. А мама мне за это из заводской столовой принесла два пирожка с повидлом. Я ждал ее на углу дома, зная время, когда она придет. Чтобы быстро съесть два горячих пирожка, пока они не остыли.
Я пугал всех, что иду топиться. Я пугал маму, чтобы она меня жалела, чтобы не ругала за двойки. Двоек у меня было очень много. И один раз я попытался утопиться с огромным тазом. Почему с тазом - и сегодня не могу понять. После этой попытки утопить себя, я больше никогда не подходил к Днепру. Я могу быть на море, но никогда не пойду плавать. Потому что я тонул, я знаю, что это такое.
Главный праздник был, конечно, 1 Мая. И я обязательно ходил с мамой на парад. А вечером, когда городская самодеятельность давала большой гала-концерт, я всегда принимал в нем участие. Была знаменитая оперетта "Севастопольский вальс", под эту музыку мы танцевали матросскую сюиту. И мне доверили станцевать в этом номере соло. Мне было лет шесть. Я вышел, споткнулся и улетел в оркестровую яму. Так началась моя карьера на сцене.
В детстве слова "любовь" у меня в мозгах не было. Любовь проходила мимо меня. Сколько себя помню, кроме карьеры, кроме сцены, я ничего не мог себе разрешить. Я никогда не стремился влюбляться. У меня была сильная, вечная и, наверное, до конца дней, любовь к моей стране, к моему городу, к моей матери. Это моя главная любовь.
Наш дом послевоенный, достраивали его немецкие пленные, которые в нем же и жили. И были там огромные крысы. Единственные животные моего детства. У нас никогда не было кошек и собак. Однажды мы с мамой принимали невесту брата, она впервые пришла к нам в дом, мы вели светскую беседу, и вдруг откуда ни возьмись из темной комнаты появляется крыса. Она вышла в центр комнаты и смотрит на нас. Мама была в шоке, я закричал. Потом мама взяла подушку, кинула в эту крысу, и крыса погибла. И мне ее стало так жалко... Я попросил маму, и она положила ее в обувную коробку. Мы всем двором хоронили крысу на кладбище, через которое я ходил учиться танцевать.
Старший брат уехал в Клайпеду учиться в мореходном училище, когда я был совсем маленьким. Средний брат тоже уехал учиться, в Екатеринбург, потом в Москву. Детство мое прошло без братьев. Как-то все рано разбежались, разлетелись.
Я получал образование на улице, был уличный мальчик, ходил домой только спать. Я даже не поднимался наверх поесть. Мне всегда было лень. Я маме кричал снизу, и она мне спускала в контейнере еду. Все хотели схватить мой контейнер, и я прыгал выше всех. После этих прыжков меня прозвали "Птичкой". Эта кличка у меня осталась и в училище, и в театре.
Я боялся мальчишек и немножко сторонился их. Боялся обид, ведь меня некому было защищать. Я дружил с девчонками. У меня был большой ансамбль песни и пляски из девочек. Мы вместе готовились, вместе выступали, вместе ели. И однажды на Новый год, когда мать украсила огромную елку шарами и гирляндами, ко мне пришли девчонки - и соседские, и мои родственницы. И мы думали - что же делать, нужно играть Новый год, надо готовить костюмы. Зайчиков, белочек, Деда Мороза, Снегурочку. А мама заготовила вишневую настойку. Я всем девочкам налил по хорошему стакану настойки, и мы дико напились. Тут елка рухнула, и из осколков игрушек мы сделали себе костюмы. Наступил вечер, пришла мама, принесла мне в подарок красивую ночную сорочку и конфеты. Но я ничего не получил, мне достался только угол. Я стоял коленками на горохе. А потом, когда наступил вечер, она меня простила, обняла и взяла к себе в кровать. И это для меня был самый большой приз, удача - я спал с любимой мамой.
Я хотел быть артистом, так и случилось. Вначале я учился в Могилеве. Это было частное балетное училище. Мама мне сшила балетные туфельки. Я был очень внимателен к фильмам. Помню все первые концерты, которые видел в жизни. У нас долго не было телевизора, он появился в начале 1970-х. У нас не было денег. Я в основном слушал радио. И в одной из программ радио "Маяк" я услышал интересную историю про певца Робертино Лоретти. Был такой знаменитый мальчик, который пел знаменитую песню "О, соле мио!" Я слушал о нем программу: он родился в Италии, в очень бедной семье, сам всего достиг. Прошло много лет, я был членом жюри одного конкурса, и вдруг туда приезжает Робертино Лоретти. Я ему говорю: "Вы в детстве были мой кумир No 1, и благодаря вам я стал артистом". Он был очень тронут. Не ожидал такого.
Когда мне исполнилось 14 лет, я уехал в Минск. Меня приняли в училище, и я знал, что мое детство кончилось. Поезд из Могилева в Минск приехал очень рано, часов в пять утра. У меня был маленький чемоданчик. Я уснул. Пока я спал, чемоданчик украли. А там были документы, одежда для хореографии, небольшие деньги. Так я пришел в большую, взрослую жизнь.
Стас Намин
Мой родной город - Москва. По отцовской линии мой дедушка и два его брата были из горного селения Санаин в Армении. В семье родилось трое мальчиков, один из которых стал изобретателем самолетов "МиГ", другой занимался политикой. А третий брат играл в домино и все время смеялся над этими двумя, он очень был симпатичный и остроумный человек. А у деда моего, который занимался политикой, родилось пять мальчиков, из которых четверо стали летчиками, а пятый - писателем и журналистом. Один из них погиб на фронте, мой отец тоже был ранен на фронте.
А у мамы намешаны разные крови. Русские - князья Преклонские, родственники Пушкина, есть армянская, грузинская кровь, даже откуда-то взялась сербская. Материнская линия очень красивая.
Я ездил с отцом по гарнизонам. Он был военным летчиком. Мы жили под Мурманском, в деревне Алакурти, потом в деревне Рось - это Белоруссия. Еще отец служил в Германии, городок назывался Рехлен. Судя по рассказам мамы и папы, я был хулиган и очень трудный мальчик. С уроками у меня было плохо. Я убегал куда-то. Отец летал на истребителях "МиГ", а я бегал на полигон собирать патроны - идиотизм. Однажды отец меня дико напугал, он сделал пикировку прямо на меня, а это же сверхзвуковой самолет. Вот такие были странные, непослушные деньки в детстве.
Мне было одиннадцать лет, а в этом возрасте мальчики никак не реагируют на то, что им говорят родители. Ну, Суворовское училище - так Суворовское училище. У деда было пятеро сыновей, и четверо из них были военными. А среди внуков никто по военной линии идти не собирался. Решение было принято: я строптивый, у меня непростой характер, мягко говоря. Значит, меня исправит военная служба. Мама, конечно, была взволнована, она была против моего отлучения от дома, но аргумент был внятный - и Пушкин, и Лермонтов, и вся русская интеллигенция имела военное образование. Семь лет я провел в Суворовском училище.
Там была интернатская жизнь. Вся неделя проходила внутри этого заведения. Если ты хорошо себя вел всю неделю, тебя могли отпустить в увольнение на субботу и воскресенье, и ты мог одну ночь провести дома. Но у меня почти никогда так не складывалось, и я уходил в самоволку. Мы передавали записки через забор: так общались с девушками, когда не удавалось уйти в самоволку. Бегали знакомиться с девчонками в детский парк, дрались с местной филевской шпаной. Наматывали традиционно ремни на руки - и шли в бой.
В знаменитом "Доме на набережной" жило много молодежи моего возраста. В этом доме репетировала "Машина времени" - у Юры Борзова была огромная квартира. Его папа был маршалом морской авиации. Кроме того, там жил Гриша Орджоникидзе, который играл у нас на басе. Этот дом был основной рок-н-ролльной репетиционной базой. А играли мы на вечеринках, в школах, нам даже что-то платили. Это была странная эпопея, связанная с нашим сумасшествием на почве рок-музыки.
Во дворике были еще и знаменитые "Дары Кремля", или, как их называли, "Цена молчанию", - в то время тому, кто играл в режимные игры, выдавали паек. Мы жили на десятом этаже, а в том же дворе, но с другой стороны, жила семья Орджоникидзе. И я очень дружил с Гришей Орджоникидзе, мы вместе играли разную музычку, вместе хулиганили. У моего папы была коллекция оружия. Все летчики были бравые. Он был охотник и гонщик, очень быстро ездил на машинах. Я взял у него винтовку, позвонил Грише, говорю: "Ты сейчас в какой комнате?" Он говорит: "Вот в этой". Я ему: "Тогда ты в ту не заходи, я сейчас дырочку тебе в стекле сделаю. А потом зайди, посмотришь: я правильно попал?" Он говорит: "Какую дырочку?" Я: "У тебя там никого нет в той комнате?" И выстрелил. Он заходит туда - дыры в стеклах. Мы так хулиганили. А потом дохулиганились до того, что большой компанией на даче устроили стрельбище. Рядом были охраняемые государственные дачи. Нас захватил Комитет государственной безопасности: нам вывернули руки и увезли. Были допросы в подземельях. Когда они выяснили, что это просто хулиганство, то у нас отобрали ружья. И музыка кончилась.
Когда Гагарин полетел в космос, я смотрел по телевизору прямую трансляцию. Картина была настолько сюрреалистическая и трогательная, что я расчувствовался и всю ночь клеил из фольги ракету. На Воробьевском шоссе есть гостевые особняки. Я узнал, что туда после полета приезжает Гагарин. Я узнал это через КГБ-шников, которые знали меня с детства. Склеив ракету, я перелез через забор туда, куда его привезли. И неожиданно вошел в особняк к Гагарину. Спросил: "А где Гагарин?" С лестницы спустился Юрий Гагарин. Взял у меня ракету в подарок, расчувствовался. В ответ он мне подарил открытку, на которой написал: "Обещаю тебе, что ровно через столько лет, сколько тебе сейчас, мы вместе полетим в космос!" Я начал считать: мне было девять лет, 9+9=18. Я очень хотел в космос. Обрадовался: стало понятно, кем я буду в жизни. Ведь у меня не было никакого явного призвания, я не понимал, чего мне надо в жизни.
Я решил, что Институт иностранных языков, а потом МГУ - это гуманитарные заведения, которые дают хорошее образование. Я поступал, как все поступают. А перешел в МГУ, потому что очень плохо учился. Семь лет я провел без девчонок, только в самоволках их и видел. А на переводческом были одни девушки. И все до одной красавицы. Я не знал, как учиться. На первом этаже был сачкодром, где мы собирались и решали, куда идем. Подниматься на второй этаж на занятия случалось редко. Мы собирались в институте для того, чтобы сориентироваться, как дальше действовать. Потом оказалось, что надо еще сдавать экзамены. В течение года это не приходило в голову. И когда стало ясно, что выйти из этой ситуации будет сложно, я решил начать жизнь заново. И перевелся в МГУ с потерей года.
МГУ связан не только с учебой, но и с музыкой. У меня была странная ситуация с музыкой. Мама имела классическое образование, и в доме бывали великие музыканты: Коган, Шнитке, Свиридов, Бабаджанян. Мама близко дружила с Рихтером, с Ойстрахом, с Шостаковичем. Я тоже видел этих людей, но это никак не было связано с моим будущим. А потом мама решила внедрить в меня музыкальную линию, и моим первым учителем стал Бабаджанян, который занимался со мной на фортепиано. Все время, как только он отворачивался, я начинал играть джаз. Я по сей день не умею играть джаз, поэтому я не знаю, что я там играл.
А потом случилось страшное - я услышал рок-н-ролл. Взял гитару, тогда были только семиструнные, поэтому мы седьмую струну - самую толстую - загибали спичкой за гриф. А оставшиеся шесть мы настраивали правильным образом. Первую группу - "Чародей" - я сделал в Суворовском училище, это был 1963 или 1964 год. Мы играли что-то непонятное, но поражали всех на вечеринках. Мы сделали группу во дворе, где я жил, в доме на набережной. Наша группа репетировала в подвале. Мы ее очень смешно назвали - "Политбюро", потому что у нас была куча фамилий, которые ассоциировались с политикой. А потом, когда поступил в иняз, меня пригласили в группу "Блики". Я с ними играл год, но они уже заканчивали иняз, а я только поступил. Я понимал, что они уйдут, и не будет никакой группы. И параллельно начал делать свою группу "Цветы". Сначала в "Цветах" было четыре человека, и где-то на конкурсе студенческих ансамблей мы завоевали право выпустить гибкую пластиночку в фирме "Мелодия".
Елена Образцова
Санкт-Петербург - город, где я родилась, училась и где прошла вся моя бессознательная жизнь. Меня все называли Лялька. Я была совсем малюсенькая, но помню, как меня клюнул петух. Меня позвала мама, я побежала, а за мной погнался и клюнул в ногу петух. Это воспоминание у меня осталось на всю жизнь, хотя мне было 2,5 года. А потом, когда началась война, мы бежали в бомбоубежище и на лестнице наткнулись на труп. Мы привыкли к трупам, было не страшно, но надо было через него перепрыгнуть. А мне было никак этого не сделать. И помню, мама сказала: "Смотри, не наступи". Мы сидели дома, началась бомбежка, и мы решили, что наш дом развалился. А развалился дом напротив. Когда меня приносили в бомбоубежище, я жутко орала: "Мне воченно хочется хлебца!" И все говорили: "Уберите эту крикуху, опять ее принесли". Я думаю, что я там и начала петь, я там "разорала" легкие.
Случилось так, что надо было уезжать по "Дороге жизни", а лед уже местами треснул. Две машины перед нами упали в воду. В наш грузовик набили столько людей, что мы стоя ехали до Вологодской области. Машина не останавливалась, боялись, что она превратится в мишень и в нас попадет бомба. Мама меня прижимала телом прямо к кабине. А я все съезжала, съезжала. Я боялась, что сползу вниз, а там на меня наступят люди. Потом мы приехали в Вологодскую область. Хозяйка нам почему-то дала очистки от картошки. Я такая маленькая была, а подумала: "Надо же, мы так голодали, а нам картошки не дали, а дали очистки". Хотя все были счастливы до потери сознания.
Во время блокады приехал папин брат и привез нам бутылку водки и банку тушенки. Я помню, что мама все спрятала от нас и сказала, что откроем, когда будет Новый год. Когда наступил Новый год, мама с Тасей сделали из налима такой большущий пирог. И уже просто невозможно было ждать, но мама с Тасей налили по рюмочке водки и пошли поздравлять хозяйку. А мы с сестрой Марьяшкой допили всю водку, съели весь пирог и всю тушенку. Я сидела на окне и пела: "Завертелись, закружились провода, мы такого не видали никогда!" Нас спасла водка, иначе у нас бы был заворот кишок, мы могли бы умереть от этого пирога. А водка нас спасла.
На улице Маяковского, 38 была квартира нашего деда. У нас было десять комнат, а когда мы приехали из эвакуации, осталось только три. Папа, папин брат и папина сестра - оставили по одной комнате каждому. У нас не было никакой мебели, только между окон остался мой слон в колясочке. И мама сказала: "Раз слон остался, ты будешь счастливая". У меня вообще не было никаких игрушек. Этот слон, который остался между окон, потом тоже пропал. Но у меня был маленький бобка, который до сих пор живет со мной. Он старше меня, потому что мамочка его купила, когда я у нее сидела в животике. И потом я с ним уже не расставалась. Это единственная в моей жизни игрушка, с которой я выросла.
Потом папа выкупал нашу мебель у соседей, которые въехали к нам непонятно откуда. Главное, что он взял обратно наш альбом с пластинками. Папа в 1937 году был в Италии и купил пластинки, на этой музыке я выросла. Я даже уроки делала под музыку. Я не закрывала рта. И отец все время говорил: "Боже, как она поет, прямо, как ножом по стеклу". У меня был очень высокий голос тогда. А потом я увидела трофейный фильм "Большой вальс", там была одна певица, и я сказала: "Я буду такая, как она, и у меня будет такой же красивый муж". После этого я уже совсем не закрывала рта, и меня все звали "артистка". А потом начались фильмы с Лолитой Торрес, тут я окончательно влюбилась в пение и сказала: "Я буду только такая, как она".
Совсем недавно я была в Аргентине и пела в Театре Колон. Ко мне подошла какая-то толстая тетка и сказала: "А я Лолита Торрес, я прочитала в твоем интервью, что ты из-за меня начала петь".
Мы играли в травки, в листочки. Я очень любила играть в магазин. Помню, какие-то листочки были селедкой, другие листочки - кашей. Я очень хотела быть фитопатологом и заниматься болезнями растений. И каждое семечко, которое мне попадалось, я сажала в консервную банку - у меня все окно было заставлено банками с семечками и маленькими пророщенными растениями. Потом это надоедало отцу, все сгребалось в кучу и выбрасывалось. Неделю я рыдала, а потом все начиналось сначала.
Мамочка была чертежницей у папы в конструкторском бюро. А папа был главным конструктором завода имени Ленина. Мы ходили в гости друг к другу. Мы устраивали большие праздники, музыкальные вечера. Папа играл на скрипке. У отца и у моего дядьки были гениальные голоса, два баритона. Если бы они учились профессионально, стали бы знаменитыми певцами. А Валя - жена папиного брата - была актрисой и очень хорошо пела. Я мечтала: "Вот бы петь, как Валя!"
Однажды подружки постучали мне в стеночку копеечкой. Никто никогда не звонил в звонок - надо было постучать, и я сразу слышала. Я выскочила, а они говорят: "Пойдем поступать во Дворец пионеров". Их взяли, а меня не взяли. Я разрыдалась: "Я не уйду - и все, буду здесь сидеть". Сказали: "Мы тебя возьмем условно, не плачь, а потом, когда ты выучишь песню, мы тебя зачислим в хор". Песенку я все равно не выучила, но меня зачислили, я всех взяла измором!
И вот я впервые влюбилась. Это был Лешка Глузман, умный, с громаднейшими глазами. Это был такой выдумщик! Когда кто-то говорил, что никто не обнимет необъятное, он шутил: "Никто не обнимет неопрятное". Он писал замечательные стихи, и я считала, что человека умнее и лучше, чем Лешка, нет на свете. Но у нас была большая разница в возрасте, он уже начал ухаживать за барышнями. И однажды на Новый год я оказалась с ним в одной компании. Зашла за занавеску и смотрела, как красиво за окном. А он пришел с какой-то девушкой, уже - женщиной. И про меня забыли. Все уже сели за стол и выпили, а я все стояла и рыдала за занавеской. Это была моя первая любовь, первые страдания от любви.
Мы ходили на Пасху в церковь. И ждали, когда будет крестный ход. Потом надо было донести свечку до дома. Отец неверующий, мама тоже была атеистка. А Тася - моя тетка - была очень верующей, и бабушка у меня была верующая, она пела в церковном хоре. Они и водили меня в церковь. Я, глядя на старушек, сильно стукалась головой о каменный пол, и старухи начинали смеяться и говорили: "Вы, пожалуйста, расскажите ей, что так стучать лбом об пол не надо". А я думала, что чем сильнее ударишь, тем лучше меня Боженька услышит. Я молилась только о том, чтобы не было войны и чтобы хоть что-нибудь послали поесть.
У нас всю жизнь были коты, собаки, ежи. Однажды на даче сенокосилкой зарезали маму-ежиху, и остались маленькие ежики. Их раздали дачникам. Отец сказал: "Не вздумай взять эту гадость в город". Но я его посадила за пазуху и все равно привезла. Пока мы ехали в автобусе с Валдая до Ленинграда, он все время меня колол и написал еще. У меня было жуткое рожистое воспаление.
Летом мы ходили за грибами, меня брали на рыбалку. Я сама очень хорошо ловила рыбу. Когда мы возвращались домой, на палке висели рыбины, и я шла впереди, гордая, что все это поймала. А отец говорил: "Вот дуракам-то везет". И потом делал вид, что это он поймал, а не я. Мы с ним всегда очень смеялись.
Все мои предки - петербуржцы. И однажды папе предложили место в Москве. А он сказал: "Нет, я не поеду". Тогда его сослали восстанавливать завод в Таганрог. Это была трагедия для нашей семьи, особенно для папы. В Таганроге я закончила десятый класс, и еще год мы жили там после этого. Я пошла на подготовительные курсы в радиотехнический институт. Слава богу, я не сдала экзамены и не поступила. Я не хотела там учиться. И когда папа сказал летом: "Или я куплю тебе золотые часы или поезжай в Ленинград", я ответила: "Конечно, я поеду в Ленинград!" А потом партия и правительство перебросили его в Ростов-на-Дону. И мы там жили еще два года. Я все время уезжала в Ленинград, потому что уже не могла без него жить. А потом отца перевели в Москву. Он согласился, потому что понимал, что его уже не отпустят в Ленинград. Он работал заместителем министра тяжелого машиностроения.
А я улизнула в Ленинград и поступила в консерваторию.
Когда я сдала экзамены по пению, мне сказали: "Ну, теперь идите и сдавайте все остальное". Думаю: какие еще экзамены в консерваторию? Я-то считала, что надо только петь. Мне сказали: "Нет, надо сдавать историю, литературу". Я ответила, что не готова. Они сказали: "Хорошо, мы тебя возьмем, а ты все сдашь потом, во время первой сессии". А потом об этом забыли, и получилось, что я поступила в консерваторию без экзаменов. Тут у нас был годичный разрыв с отцом, потому что он не признавал непослушания. Мне сильно попало, он не разговаривал со мной, не замечал меня. Когда я приезжала на каникулы, мы с ним очень ссорились. Он сказал: "Если быть певицей, то No 1, а из тебя не получится даже хорошего дворника". Я говорю: "С чего это вдруг?" - "А потому, что ты не умеешь работать".
А потом ему дали правительственный паек. Но когда я приезжала домой, то ничего не ела. Я сказала отцу: "Как ты можешь, дети голодают, а ты ешь этот паек. Тебе не стыдно?" Мама бросалась к нам: "Ляленька, перестань, Вася, перестань". Она все время нас мирила. Но ночью я не могла сдерживаться и ела сосиски. Но только сосиски - ни икру, ни другие деликатесы я себе не разрешала. Я сама голодала и знала, что вокруг - голодные ребятишки. Мне ничего не лезло в горло.
Эдита Пьеха
Я родилась во Франции за два года до начала Второй мировой войны. На самом севере, это почти Германия. Город Нуаэль-су-Ланс, рядом - канал Ла-Манш. Я родилась, и через два года началась война. Война - это ужасно, особенно в шахтерском поселке, где и так грустно. Роберт Рождественский написал: "Где-то есть город, тихий, как сон, пылью тягучей по грудь занесен". Там жили шахтеры, которые в сорок лет уходили в мир иной. Я этого тогда не знала, а тут еще и война. Мы выкапывали соседей из подвала дома, в который попадала бомба. Я видела, как расстреливали ни в чем не повинных шахтеров-заложников.
В шесть лет я пошла в школу. И падали бомбы, и свистели сирены, оповещающие об очередной бомбежке. Мне было четыре года, когда я впервые увидела черный цвет. Цвет траура моей мамы, которая похоронила моего папу. Он спустился в шахту в 16 лет, а в 37 умер от силикоза. У него всегда черным были подведены глаза. Я спрашивала у мамы, почему у папы такие глаза? - А это въедается угольная пыль. Мы подводим глаза карандашиком, чтобы их лучше было видно. А глаза папы было видно далеко без всякого карандаша.
Через три года - опять траур, потому что умер мой брат-шахтер, ему было 17 лет. Я бы переименовала город моего детства в город грусти.
Французская школа под крылом католического костела. У нас отдельно были девичья и мальчишеская школа. Учительницы были не замужем, если они выходили замуж, то уже не имели права преподавать. И они нас жестко воспитывали. Нельзя было сказать ничего лишнего, мы получали за это линейкой, на уроке плохо ответила - попадаешь в угол, где надо было стоять на горохе.
Но нет худа без добра. Горох - чтобы больно было, чтоб запомнили. Этот метод воспитания кажется жестоким. Но он воспитал во мне чувство собственного достоинства. Если я не хочу, чтобы меня били линейкой, я не буду больше говорить на уроке. Если я не хочу больше стоять в углу на коленях, я буду внимательно слушать урок, чтобы хорошо ответить. Когда мне было шесть лет, я терялась и плакала, а уже в семь-восемь лет стала отличницей.
В 1945 году кончилась война. Мы, радостные, выбежали из бомбоубежища. Учительница сказала, что мы можем петь на улице. Запрещенная "Марсельеза". Это было мое первое исполнение, мы кричали во всю мощь своих легких, а нам было всего лишь восемь лет...
Мы ходили в костел по воскресеньям, несмотря на бомбежки. Там под звук органа пел церковный хор и все прихожане. Я им пыталась вторить своим детским голосочком. А дома мама брала мандолину и тихонечко пела грустные песни. Это запало мне в душу, и я поняла, что без пения нельзя.
Кончилась война, уже радость, нечего бояться. Но мама была вынуждена выйти замуж за шахтера второй раз, потому что мы жили в казенных домах на две семьи - это была собственность хозяина шахты. Мой отчим тоже был поляк, он был коммунист. И он сказал: "Едем в Польшу, я устал работать на капиталистов". 1946 год, мы оказываемся в Судетах, в маленьком шахтерском городке Божья Гора, по-немецки Вальденгура, - это были немецкие земли, после войны присоединенные к Польше.
Веселья не было, но и бомбежек тоже не было. Работало антинародное движение, люди, которые были против народной власти. Они по ночам выходили из леса, это были банды УПА. Продолжались перестрелки и взрывы. А днем было спокойно, днем уже никто не бомбил. И я снова пошла в школу, но поскольку я училась до этого во французской школе на французском языке, то в Польше я опять стала отстающей. Я очень плохо говорила по-польски, в пределах: "Мама, дай кушать", "Спасибо". Я пошла в школу, завела друзей-немцев. Там было много немецких детишек, потому что это были немецкие земли. В девятилетнем возрасте я научилась говорить по-немецки. А в школе надо было говорить по-польски, хотя мой первый язык был все-таки французский.
Итак, Польша, 1946 год, маленький город Божья Гора, 600 метров над уровнем моря, замечательный климат. Я была довольно болезненной. Мама боялась, что я заболею туберкулезом. Брат умер от чахотки в 17 лет, и меня начали лечить. Отчим завел кур, это была большая радость. Каждое утро я получала взбитое яичко - гоголь-моголь, получала стакан теплого молока с маслом, чтобы смазывать горло и не кашлять. Всего этого я не видела во Франции, там был голод, были только супчики, которые варганила мама.
Любовь... Тогда я разве знала, что это называется любовью? Увлечение. Это уже было в средней школе, в педагогическом лицее. Это было в Польше. Как я позже узнала, в меня был влюблен мальчик по фамилии Брода. Эугениуш Брода. Мальчик был красивый. Я не знала, что он за мной ухаживает: он мне подставлял ножки, вредничал, чтобы обратить на себя внимание. А много лет спустя, когда я стала артисткой, в 1964 году, в городе Вроцлаве на сцену выходит молодой человек, дарит мне зайчика и говорит: "Я тот самый Брода, который тебе подставлял ножки. Я уже взрослый, ты взрослая, как жаль, что наше детство закончилось".
Французское детство было черное и грустное. Польское детство - это уже солнце, достаток в доме, это мама, которая стала улыбаться, это солнышко, которое сияло в Судетах каждый день. Это санки, нарты, лыжи, коньки, я стала спортсменкой, стала нормально развиваться. В школу я шла на коньках, тащила за собой санки. Вообще в школу мы ходили с большим удовольствием, у меня завелись подружки. А в третьем классе я подружилась с Ханкой Замужневич, Ханей. Мы с ней вместе сидели до двенадцатого класса, потом вместе поступили в педагогический лицей, она хотела стать учительницей, я тоже, но судьба далеко меня унесла.
Из социалистической Польши отправляли учиться в Советский Союз. Потому что здесь были самые лучшие учебные заведения. А с Францией Польша не очень дружила. И потом, учеба у капиталистов стоила гораздо дороже, чем в Советском Союзе. Так Советский Союз стал новой страницей в моей жизни.
Это было тяжко, хуже, чем ностальгия. Для меня дом - это мама. Она всегда была со мной, и в трудном французском детстве, и в польском. Мама вышла замуж второй раз, родила своему мужу сына, и я уже была анклавом, государством в государстве, я была не нужна. Но я жила с мамой, и ей было трудно все это совмещать. Я была не нужна в этой семье, я мешала маме, она должна была полностью отдаться маленькому сыну, он младше меня на девять лет. И я молила Господа Бога: как бы убежать из дома, как бы уехать. Моя молитва была услышана, мне позволили поехать учиться в Советский Союз. И оказавшись здесь, не зная русского языка (в начальной школе провинциального городка его очень плохо преподавали), вдали от мамы, в общежитии, где в комнате восемь коек, я плакала по ночам. Я купила картину Васнецова "Аленушка", повесила над кроватью. Я на нее глядела и думала: она такая же одинокая, как и я. Потом я узнала, что есть хор польских студентов, побежала и записалась в него. Я начала петь, а польских песен я знала тьму, и сразу почувствовала, что я не последний человек на этой земле. А через полтора года я вышла замуж.
Семья формируется в зависимости от того, где она находится. Моя семья формировалась в трудных условиях, в атмосфере войны. Меня закалили трудности до такой степени, что мне было ничто не страшно, и по сей день я знаю, что в любой момент выйду из положения, в жизни нет безвыходных ситуаций. Я всегда поднимаю глаза и говорю: "Боженька, помоги, все будет хорошо!" Я знаю, что и моей маме было трудно, и всем людям, которые узнали вкус войны. И я знаю: трудное детство - это не самое страшное.
Мой знаменитый акцент - это помесь. Мне надо было во что бы то ни стало хорошо учиться в польской школе. Я приложила к этому все усилия, а французский забыла. Когда много десятилетий спустя я вернулась в свой Нуаэль-су-Ланс, будучи приглашенной в парижскую "Олимпию", я вообще не знала французского языка, но за две недели воскресила его в памяти.
Когда я снова оказалась в городе детства, то почувствовала, что там все чужое. Как будто это было не со мной. Мне показалось, что "сосны до неба", "до солнца дома" - этого ничего не было. Только шахтерские домишки - маленькие, двухэтажные, запыленные, и школа. Мне раньше казалось, что это огромное здание, а это одноэтажный дом с маленькими классами. Естественно, я сходила на кладбище, где похоронены мои папа и брат. Человек жив, пока жива его память. Мое детство научило меня ничего не забывать. Вплоть до последней крошки хлеба, которая иногда была для меня слаще любого пирожного, вплоть до последней крошки, которой я ждала из руки мамы.
Анатолий Равикович
Первые детские впечатления? Мне было три года, мама занавешивала окна тканями, потому что началась финская война. Это было странно, оттого и запомнилось.
Я жил в Коломне - это район Питера, совсем недалеко от центра. У нас была небольшая коммунальная квартира. Жили все недружно. Когда начинается ностальгия по поводу коммунальных квартир и "Покровских ворот" ("Ай, как хорошо было!"), мне не очень в это верится - не было в коммунальных квартирах ничего хорошего. Были только вечные склоки из-за того, кто убирает общественные места. "Вы извините, после вас в туалет не зайти, везде написано!" - говорили все друг другу. Висят четыре электрических счетчика, в сортире четыре лампочки, и не дай бог зажечь не свою лампочку - будет большой скандал. Начинали считать: "У вас семья сколько моется? У вас трое детей да муж, - говорили моей маме, - он любит подолгу сидеть. А нас двое только, а деньги те же платить?" - "Зато ваш муж, - отвечала мама, - как пустит воду, так не закрывает и сидит там с книжкой".
Мы жили на четвертом этаже, и мама, стоя у окна, пела украинские песни, а внизу собирался народ. А потом уже я давал концерты - во дворе, на мокрых дровах, которые ждали, пока их распилят. Дрова от дождей покрывали железными листами с крыш разбомбленных домов.
Мои родители приехали из провинции, с Украины. Папа "сам себя сделал". В тринадцать лет он поехал к старшему брату в город Глухов. Брат взял его таскать огромные коровьи кожи на кожевенный завод. Папа не был здоровым. К шестнадцати годам он стал ненавидеть и брата, и капиталистов. Стал большевиком. Был на партработе в казачьих войсках. Собирал хлеб у крестьян. Папа верил, что делает правильное дело.
Я в блокаде не был. Летом мама уехала в Глухов, где нас война и застала. А отец пережил всю блокаду. Мы же мотались по стране - пешком шли до Белой Церкви. Это был август, уже цвели поля подсолнухов. Ясное небо и бесконечная лента отступающих на волах. Моей беременной тетке дали повозку с волами, и мы ехали, а остальные шли пешком. Мне не было страшно, даже когда бомбили. Чудесное небо, украинская осень. Прилетел игрушечный самолетик, полетал и улетел. Это был разведчик. А через десять минут появился настоящий самолет с крестами. Отбомбив станцию, он пролетел над шоссе и выпустил пулеметную очередь. Попал в волов, а они от боли стали крушить все вокруг, топтать людей. Мама схватила меня и кинула в кювет. Самолет пролетел так низко, что я видел летчика.
Наконец мы дошли до Белой Церкви. А там - последний эшелон, и в него невозможно сесть. Я такого страху натерпелся! Толпа страшна. Меня много лет преследовал запах угольной гари. Мать забросила нас в окно поезда, а сама осталась. Мы доехали до Саратова, а потом приехала мама. На вокзале мы прошли санобработку: всю одежду ошпарили от вшей кипятком и помыли от тифа голову...
Я уезжал из города совсем маленьким и не запомнил Питера. После войны я вошел в свою парадную и вспомнил, как она пахнет - запах стоячей воды из подвала, холода, кошачьей мочи, - и тогда я понял, что я дома. Мать бросилась искать, что осталось в квартире. Квартира вымерла вся, живым был только мой отец. У него выпали все зубы. Мама нашла рыбий жир, пузырек провалялся три года. И мы устроили пир: сделали на этом рыбьем жире картофельные драники. Это было счастье. А ночью за нами приехала скорая, потому что все отравились. Но все равно это было счастье - еда.
Я делал уроки. А в это время мама в соломенной тарелочке делила поровну хлеб. От него из буфета шел такой запах, что я не мог заниматься! Я отщипывал по маленькому кусочку, пока это не становилось заметно, и тогда приходилось отщипывать у всех остальных тоже. Я крысятничал, очень хотелось есть.
Со старшей сестрой у нас было девять лет разницы, с младшей три года. Старшая считала меня любимчиком, ябедничала на меня, рассказывала родителям, что я катался на трамвайной колбасе.
А еще мне очень нравилась одна открытка - медвежата на кораблике, она стоила 3 рубля. Мама дала мне 8 рублей и послала за молоком. Я купил эту картинку и сказал, что она под кустом лежала. А сестра говорит: "Молока-то меньше! Толик, почему так мало молока?" Тут я признался, был скандал. Мама: "Отцу не говори!" Отец пришел, и сестра меня выдала. Он меня как саданет, я с копыт. Так что мы со старшей сестрой не дружили. А с младшей близки до сих пор.
Школьные годы - черное пятно в моей жизни. Единственная радость тех лет - драмкружок и один друг. Все остальное - мука и издевательство. Позже я стал интересоваться, почему мир так устроен. А пока не возник вопрос, ты ведь не ищешь ответа. Я не учился. А двоечником я не был только из страха. Да и преподаватели не были преподавателями. Я поступил в школу в 1944 году, нас учили случайные люди - раненые офицеры, знаний было мало, дисциплина устанавливалась кулаком. Вместе учились все, кто не учился во время блокады. Ученики взрослые, с учителями на равных. Очень жестокое время.
У нас был один учитель, которого не любили. Мы насрали ему в цветочный горшок и сверху поставили цветок. Вот такие шутки были. Меня били, у меня отнимали завтраки - приходилось драться. Атмосфера насилия... Война страшна не сама, она отравляет душу, делает человека зверем. Одна из учительниц достала всех тонким противным голосом. И из протеста я сделал рожу на общей фотографии. Фото раздали, и она орала: "Даже на стену не повесишь, дурак испортил всю фотографию!"
Мама была домохозяйкой, очень любила театр, и когда появились телевизоры, мы ходили к соседям - "Сильву" показывали через день. Мама рыдала, а отца это раздражало: "Ты как дура! Это же артисты! Ты бы так переживала, когда я ангиной болел!" Когда я стал рассказывать про фильмы во дворе на бревнах, у меня была специализация "Игорь Ильинский". Я его изображал, а мне за это давали закурить. До матери дошло, и она меня отвела в Дом пионеров в кружок художественного слова.
Первая любовь. У меня не было одной, я любил всех. Как видел - сразу влюблялся. Мы же учились отдельно, двор был мужской. И когда я пришел в драмкружок, голова пошла кругом: школьные формы, переднички. Весной они поснимали чулки. Коленки мелькают! Это невозможно. Мы говорили в школе только об этом. Но это была не любовь. Это была подростковая гиперсексуальность.
И вот я прихожу в театральный институт на экзамен: на ногах подошвы из китовой кожи, чтобы казаться повыше. Захожу - там сидят Меркурьев, Райкин. У меня была заготовлена героическая проза "Тарас Бульба убивает сына". Такой сморчок - и вдруг трагедия. Делаю жест, которому меня научили, читаю деревянным голосом. Мне говорят: "Достаточно. Спасибо, мы вас известим". И тут я понял, что провалился, но я же еще не пел! "Ну, пусть споет!" Песня тоже была героическая. Пианистка грянула, и я запел не в той тональности. Она решила меня выручить - стала играть в мою тональность, а я решил, что она мне показывает: надо петь повыше. Я пел все выше и выше, и уже довывал, как волк. Опустив глаза, я увидел, что комиссии не было: они рыдали от смеха где-то под столом. Я вышел оттуда в ужасном настроении. Меня разбудил телефонный звонок: "Тебя взяли!" Я примчался в институт - там висит список: напечатано 24 фамилии и моя дописана ручкой: Равикович.
Марк Розовский
Я родился в 1937 году в Петропавловске на Камчатке. Через несколько месяцев после моего рождения отца арестовали, и он провел в сталинских лагерях 18 лет. Он был инженером-экономистом, мама - инженером-строителем. Они окончили институт и поехали на Дальний Восток строить социализм. Они были очень преданы советской власти, а может, просто хотели подзаработать: тогда давали надбавки, лишь бы только молодежь туда ехала.
Воспитывала меня бабушка, Александра Давыдовна Губанова. Когда мне исполнился годик, она меня вывезла с Камчатки в Москву. Мы поселились в полуподвале, у нас была комната около двадцати метров. В 10 вечера мы выходили в коридор, там стоял рукомойник с ведром. Из ведра свисал хвост - там сидела крыса. Она была родной для всей нашей коммуналки. Никто ее не боялся, и она никого не боялась. Она ела объедки. Конечно, если ударить по ведру ногой, она оттуда вылезала, и то лениво. Крысы очень умные животные.
Каковы были игры детей войны? Надо было взять кусочек сахара, подобраться к ведру. Крыса долго мучилась, в ней кипели шекспировские страсти: схватить кусочек сахара или не схватить. Высший класс был, когда она его выхватывала прямо из руки. Это значит - ты король, большой мастер.
На кухне кто-то в кастрюли плевал, иногда были ссоры, ругань. Когда я прибегал из школы голодный и бабушке нечем было меня кормить, соседка звала меня и сажала за свой стол. У нее были свои дети, и я участвовал в соседской кормежке. В коммуналке была и настоящая дружба, и настоящая любовь.
Отец отсидел 18 лет в два этапа. Сначала ему дали 10 лет, и потом он тайно приехал в Москву. Это было в 1947 году. И мама, и бабушка боялись, что в коммуналке кто-то продаст, настучит. У нас в одной из комнат жил милиционер, разные люди. Так вот: никто не настучал, представьте. В нашей коммуналке была и своя мораль. Все знали, что у Лиды из заключения приехал муж. Все-таки тогда считалось: враг народа, вредитель. Но никто не продал и не предал.
Мы жили в самом центре Москвы, рядом - Петровка, Неглинка. У нас был полуподвал, а за забором - стадион "Динамо". И мы лазали через этот забор и говорили: "Стадион "Динамо", через забор - и тама". "Протыривались". "Протыриться на стадион" - значило перелезть через забор и оказаться зимой на катке, а летом - на теннисном корте. Правда, у меня ракетки не было, и чтобы я научился играть хоть чуть-чуть, бабушка дала мне деревянную доску, на которой рубят лук, картошку, хлеб.
А по соседству жила девчонка, с которой мы под ручку катались на коньках. И не знал я тогда, что катался под ручку с будущей чемпионкой мира по конькобежному спорту Ингой Артамоновой. Она была очень сильная. Я помню, сижу, уроки делаю. Мой стол в полуподвале, и я смотрю в окошко, пока пишу. А в окошке - как в кино: все в лапту играют, Инга вбегает, как в кадр, и убегает. Мне было интересно подглядывать за ней: она юбочку поднимала и обнажала свои ножки. Это первое эротическое впечатление, которое у меня было в жизни.
Я очень переживал, что мне не дали талон на галоши. Все бедствовали - без исключения. Школа выделяла талоны на галоши, ведь купить ботинки было невозможно. Мы бегали в галошах на босу ногу. И мне так хотелось, чтобы мне дали галоши. А дали Устинову, Осипову. Мне бабушка сунет кусок хлеба с собой, потому что в школе не было даже буфета - и я делился с теми, кто получил талон на галоши вместо меня.
Я жил на Петровке, а школа была между Петровкой и Пушкинской. В нашей школе учились Евгений Светланов, Василий Ливанов, Людмила Петрушевская, Илья Рутберг, Борис Мессерер, писатели, спортсмены. И при этом школа считалась хулиганской. Была голодуха и нищета, но педагоги - потрясающие. Учитель истории, учитель физкультуры и наш классный руководитель по прозвищу Ганнибал. Он пришел с фронта контуженный, и его никто не брал на работу. Он вдохновенно рассказывал нам байки на уроках истории и пытался нас заинтересовать. Его прозвали Ганнибалом, потому что он рассказывал античную историю. Эдик Радзинский был в "Д" классе, а я в "Г", мы одновременно учились все десять лет.
Почему-то в школе все мы были чтецами. И Андрей Менакер - будущий Андрей Миронов - тоже, он был на два класса младше меня. Мы с ним участвовали в конкурсах на лучшего чтеца. Андрей, поскольку он из артистической семьи, показывал на школьных вечерах пантомиму: рыболов закидывал удочку и вытаскивал рыбу. Мы еще не видели Марселя Марсо, а Андрей Менакер уже тогда работал в этом жанре. Никто из нас и представить себе не мог, кого мы видим на нашем школьном вечере.
Первый фельетон про детей богатых родителей - "Плесень" - появился в "Комсомольской правде". Потом пошли карикатуры на стиляг. Стиляги - это длинный пиджак, очень узкие брюки дудочкой и ботинки на микропоре или на каучуке. Мы специально прилепляли вторую подошву, третью, чтобы быть выше, как бы на платформе. Надо было стильно танцевать, к нам уже приплыл первый рок-н-ролл. И мы учились танцевать в моем подвале: шаг вперед, два шага назад.
Мы были в центре Москвы. Выход метро у гостиницы "Москва" - это место называлось "плешка". На "плешке" собирались стиляги, туда приходили девочки, с ними знакомились и увозили на хаты. Грешен я, грешен. У меня было несколько первых любовей. Одна первая любовь быстро сменяла другую первую любовь, и я уже не мог понять: вторая, третья, пятая... Но все они казались первой любовью. Потому что раньше была ненастоящая, а вот сейчас - настоящая. Ан нет, следующая была еще более настоящая!
У нас была замечательная компания, и мы фланировали по "Бродвею", по улице Горького. В Москве много военных училищ. И в субботу курсантов выпускали на волю. Их называли "спецы" - специальные военные училища. "Спецы" пять суток жили взаперти. Они выходили на свободу, и у них была одна цель - подраться. Их было человек двадцать, они шли отрядом, распускали пояса. Это значило, что будут бить. А мы ходили компанией по три-пять человек. Надо было как-то этому противостоять. Если тебя окружали, тебе - кранты, тебя могли исполосовать. Как только гражданские видели такую компанию, сразу кучковались. Начиналась разборка. Но драк на "Бродвее" никогда не было. Мы уходили во двор и там начинался коллективный мордобой. У меня в кармане была "дура": свинчатка, которая надевалась на руку. Если я ее надевал и бил, то сила удара увеличивалась раз в пятнадцать. Конечно, кровь бывала, иногда и зуб кому-то выбивали.
Я увлекся театром. Бегал в школу по улице Москвина. А навстречу после репетиции выходили люди в шапках из котика, ондатры, с большими бобровыми воротниками. Это были великие русские артисты, работавшие во МХАТе. Фамилий их я тогда не знал. Кого я видел? То ли Тарханова, то ли Москвина. Они поражали меня своими пальто. В таких пальто никто не ходил, только артисты МХАТа. В театр я тоже ходил: во МХАТ, в Театр юного зрителя, в Большой театр, конечно.
Если честно, мама переживала из-за того, что я хочу в театральный институт. Она не считала, что актер - это профессия. Она говорила: "Ты сначала овладей профессией. Тылы обеспечь, а потом посмотрим". Я сдался и год проучился в МИСИ, который она окончила. Я очень страдал. И поскольку я любил литературу, я поступил на факультет журналистики в Московский университет. Там я организовал студию "Наш дом". Этому было отдано двенадцать лет жизни. Так я стал театральным человеком. Но это уже совсем другая история.
Лариса Рубальская
Я родилась в Москве, в Грохольском переулке, в стареньком доме. В нашем переулке все дома были с печкой. Только у нас было паровое отопление, что вызывало зависть у всех окружающих. Мы просыпались по утрам от звука пилы: за окном был сарай, в котором все хранили дрова. И все лето их пилили. Это мой самый первый звук детства. Первое обозначение весны - во дворе появлялся дядя Жора, который всем перетягивал матрасы. Если выносили матрасы и дядя Жора подтягивал пружины и натягивал полосатый материал - значит, наступила весна. Там еще была баня. Я до сих пор не очень люблю мыться. Когда было холодно, я должна была брать большущий таз с мочалками, полотенцами и идти занимать очередь в баню. А потом приходила вся моя семья.
Мама родилась в Москве. Она была совсем юной девочкой, когда началась война. А отец родился на Украине, и всех его родственников фашисты закопали в братскую могилу. Папа в то время работал в летном отряде в Паневежисе. Он готовил самолеты к вылету. Когда окончилась война, он приехал в Москву и поступил в Академию Жуковского. Встретил маму, они поженились, появилась я, а через четыре года - мой брат Валера. Отец мой еврей, а в то время это было очень тяжело. Его довольно быстро выгнали из академии. Он работал в школе, преподавал военное дело и труд. Жил очень нелегко, и в 59 лет его не стало. А моя мама жила долго, ее не стало в 2007 году. Она тоже работала в школе. В принципе моя семья была совершенно простая. У дедушки и у бабушки было много сестер и братьев. Но во всем огромном роду я первая получила высшее образование. Все были просто ремесленниками, крестьянами. Папа очень гордился, что я поступила в институт, несмотря на жуткую характеристику. Очень много мне дала бабушка: она заставляла меня читать книжки, выписывать неизвестные по смыслу слова. Я совсем маленькая читала "Героя нашего времени" и выписывала: "кавалькада", "протежировать". А потом бабушка за мной читала и спрашивала значение слов. Если я его не знала, то получала устойчивый подзатыльник. Зато теперь я знаю, как что называется.
Во втором классе мы ставили детскую сказку "Мудрец и ученик". Я играла китайского мальчика. Бабушка с дедушкой целый вечер делали мне гофрированную шляпу из обоев. Мудреца играла отличница, а я, двоечница, была китайцем. Мудрец мне говорил: "Задай мне какой-нибудь вопрос, на который я не могу ответить". Я спрашивала: "Сколько звезд на небе?" Мудрец: "Ты спроси что-нибудь поближе". Тогда я хитро улыбалась и спрашивала: "Сколько волос в ваших бровях?" Это была моя первая роль.
А уже с третьего класса все воспоминания связаны только с любовью. Третий класс, пьеса "Три поросенка". Я Ниф-Ниф, а Наф-Наф, конечно, тот, кому я поклоняюсь. Я плохо училась, все время на мальчиков смотрела. А уже постарше, класса с шестого, была серьезная любовь, с чувствами, с песнями. Я не представляла, что потом страна будет петь мои песни. Но школа уже тогда их пела. Я быстро сочиняла. Появилось албанское танго - у меня сразу песня на эту музыку. Меня признали к восьмому классу. По всей школе вешали огромные плакаты "Рубальская Лариса - известная актриса". Стихи у меня не рождались. Просто песни по случаю. "Сегодня событие? Пожалуйста - песня".
Мне очень хотелось, чтобы Слава Байков - моя школьная любовь, пришел ко мне на день рождения. Мама с папой, бабушка с дедушкой расстарались, все приготовили, и я пригласила весь класс. Я боялась, что, если кого-нибудь не приглашу, Байков из-за этого не придет. А уж весь класс придет обязательно. И вот наступил ответственный момент, все на столе - торт, лимонад, шпроты, мандарины. Звонок в дверь. Я открываю: подарок. Всем известная хохма - такой огромный подарок, но в газетах, не в бумажке с бантиком. Я раскручиваю, раскручиваю и там - такая маленькая записка: "Если ты, Рубала, не заткнешь хлебало, мы его заткнем молотком. Байков". Никто не пришел. Он всех подговорил. Такая была обструкция.
А однажды этот Славка Байков решил ответить мне взаимностью и пригласил погулять. Я нарядилась, бабушка накрахмалила мне красивую пышную юбку. Он посадил меня в лодку и привез к фонтану "Золотой колос". А там специально подставил под струю воды. Я вся намокла, крахмальная юбка прилипла к ногам. Славка причалил к берегу и убежал. А я, такая липкая, возвращалась домой.
Мы дружили вчетвером - Нинка, Надька, Наташка и я. Я одна их подвела - они все были на "Н". Нас называли "зебра". В моде тогда была философия про черно-белую жизнь. Все так и говорили: "Зебра пришла?" Значит: мы вчетвером пришли, или нет? Нинка была самая умная, прилежная. У нее папа инженер, брат инженер. Ее папа говорил: "Я - Куликов - инженер, и дети мои будут инженерами". Я не знала, кем я буду, любила, страдала и училась по возможности. Нинка сидела со мной за одной партой и помогала мне. Если бы не она, я бы, наверно, аттестата не получила. Мне до сих пор снится, что я не могу закончить школу. У меня есть три страшных сна: не закончила школу, не могу получить диплом в институте и не могу выйти замуж. Время от времени все эти сны снятся мне по очереди.
Были еще две подружки. Самая близкая моей душе - Надька. Мы жили в одном дворе. Утро начиналось с того, что я подходила к ее окну и кричала: "Надя!" Все высовывались, говорили: "Чего ты орешь по утрам?" - "Нам в школу". - "Спит твоя Надька". Так сложилась жизнь, что я потеряла ее из виду. И четвертую подружку - Наташу - тоже потеряла. Говорили, что стала она челноком, на рынке работает. А вот с Нинкой мы сохранили отношения, хотя я должна была поссориться с ней первой. Она у меня уводила всех кавалеров: целовалась со всеми. Вроде - она такая, а я - не такая. У нее был зелененький сарафан и розовая кофта. Я тогда думала, что это самое красивое сочетание на свете. Я приходила на вечер в маминых кофтах, разукрашенная в пух и прах. А Нинка в своем сарафане и розовой кофте танцевала со всеми, с кем я мечтала танцевать.
А однажды в моей жизни появился высокий, красивый физик-лирик. Мы с ним должны были ехать к подружке Нинке на Новый год. Договорились встретиться в метро у первого вагона. Руки были заняты авоськами: консервы, фрукты, овощи, банки с приготовленными салатами. Нинка волнуется, ждет. Я стою у первого вагона. Одиннадцать, полдвенадцатого, без десяти двенадцать, двенадцать. Он не пришел. Остановился поезд. Вышли машинист и помощник машиниста и говорят: "Что стоите?" - "Парень не пришел". - "А что в сумках?" - "Еда". - "Так давайте Новый год встречать!" Мы разложили все, что было. Правда, за шампанское я в тот вечер не отвечала, у меня была только еда. Поэтому пришлось праздновать без выпивки. Зато мы хорошо поели и встретили Новый год.
У меня есть брат, который моложе меня на четыре года. Я люблю его, но в детстве он был по отношению ко мне совершенным предателем. Меня не очень любили, называли "показулька". Вроде, я из себя хочу что-то изобразить. Может, я не была совсем обычной, такой как все, но мой брат Валера меня предавал. Он "дружил" против меня. У нас было старое бомбоубежище. Если забраться наверх, то через забор театра "Перекоп" можно было смотреть трофейные фильмы. Мы, например, смотрели "Тарзана" 150 раз. Стояли и бесплатно смотрели, пока домой не позовут. И вот в этом бомбоубежище ребята организовали штаб, назвали "ДПШ". Я прямо умирала, так хотела узнать, что это значит. Я Валерке - он маленький был - выворачивала руки, ногой на него наступала: "Говори!" Он как партизан молчал. Потом оказалось - "Детская подземная школа". Надо было так мучиться из-за этого.
Спорт для меня был на противоположном конце мироздания. Если я руку подняла - считайте, это уже мировой рекорд. Физкультуру я по возможности пропускала. Правда, я ходила на каток в Парке культуры. Но не для того, чтобы оздоровляться, а потому что там были мальчики. Я покупала конфеты "Клубника со сливками", плевала на эти "ягоды", наводила румянец, увеличивала формы (я была девочка субтильная) - напихивала ватку куда следует, чтобы казаться более привлекательной. И была у меня синяя беретка. Я скользила по льду и падала прямо перед тем, кто мне нравился. Он меня поднимал и дальше катался со мной в паре. Это уже было начало романа.
У нас на Большой Спасской был ломбард. Туда сдавали колечки, шубы, шапки - и на эту ссуду люди жили. Но вечерами ломбард затихал. А где-то к четырем часам утра люди приходили занимать очередь. Но до четырех там никого не было. И лавочки стояли. Эти лавочки были затемнены, и оттуда было видно все, что происходит на улице. А с улицы ни за что не разглядишь, что мы там делали. Тогда мне казалось, что мы самые грешные девчонки на свете. Но сейчас я вижу: мы были ангелы и с ангелами же общались. Мои первые поцелуи, первые анатомические упражнения были именно там.
В Ботанический сад я ходила и смотрела, как с богатенькими детьми гуляют немки. У нас в семье не было такой возможности. С тех пор во мне живет "вопрекизм". Я знала, что мне нужно пробиваться самой. Что меня никто не будет учить делать реверансы и говорить на иностранном языке. У меня очень большая пробивная сила. Я не люблю никого расталкивать. Но меня тоже не потолкаешь, я все могу.
Я была очень активная пионерка, даже сочинила стихотворение "Пламенное сердце". Я очень усердно собирала металлолом, тащила больше, чем могла. И макулатуру собирала. Была большая активистка. Обязательно ездила в пионерский лагерь. Там я участвовала в художественной самодеятельности, была конферансье, танцевала танец "Топотушки", "Татарочка", "Яблочко", читала стихотворения и еще участвовала в общих номерах. Я была главная артистка. Вот комсомольское сознание не затронуло моего сердца. А пионеркой я была горячей.
После школы мне дали плохую характеристику: средние умственные способности, занималась нерегулярно и с трудом окончила школу. Мама пошла к директору, и он приписал: хороший товарищ и активный участник художественной самодеятельности. Получив по окончании школы такую характеристику, я пошла работать машинисткой в литературный институт, затем - в редакцию журнала "Смена". Я не думала, что когда-нибудь сама буду писать, но печатала стихи других людей. И видела настоящих поэтов. А потом пошла учиться в педагогический, потому что у нас во дворе жила женщина, которая работала в приемной комиссии, и мама к ней сходила: "Помоги моей, она так плохо учится. Но надо же, чтобы человек кем-то стал!" Она помогла мне: узнала, какая будет тема сочинения - "Мой Пушкин". Ну, я и написала сочинение.
В институте я училась хорошо, без всяких проблем. А потом пошла работать в школу. Мне дали пятый класс, мы изучали сказку "Морозко". Я их научила, что отрицательный герой - мачеха, а положительный - собака. Пришла комиссия из РОНО и услышала, что весь 5 "А" класс лаял. Меня отстранили от преподавания, предложили работать старшей вожатой: выдавать горны и барабаны. Но мне этого совсем не хотелось. Я плакала: какая же я никчемная! Однажды мама читала газету и увидела объявление: набор на курсы японского языка. Мама покрутила у виска: "Ты чудная у нас, пойди, поучись". Я пошла и тридцать лет проработала хорошей переводчицей японского языка.
Людмила Сенчина
Мое детство прошло в деревне. Мать родила меня на хуторе, где было пять домов. Роды принимал ветеринар. Когда спрашивают, почему я так люблю животных - это, наверное, на генном уровне. Маме на печке приспичило рожать, а папаша выпивши был. Метель, 13 декабря. Куда поедешь? Вызвали ветеринара. Так я появилась на свет.
Когда я подросла, меня было не с кем оставлять. Я пошла в школу к своей же маме: она была учительница начальных классов. Мы ходили в школу за два километра. Иду - такой маленький клоп, полные валенки снега, плачу. И мама своим поставленным голосом начинает читать "Мцыри", это врезалось в память на всю жизнь. У нас была общая колхозная обязанность: маме вменялось за трудодни убирать свеклу, морковку, капусту. Бедная мама! Кипа тетрадей из школы - их надо проверять, вода из крана не льется, двое детей - я и брат. Отец мой. Надо и постирать, и приготовить, и накормить семью. Я думаю, что ей очень доставалось. Я приезжаю и говорю: "Я летела девять часов, я устала. Я работала". - "Какая работа? Я за буряком нагнулась - это работа, а у тебя что за работа - вышла, спела, аплодируют - еще и деньги платят!" У меня не было с мамой взаимопонимания. Но я тоже знаю, что такое работа.
Все праздники всем селом проводили вместе. Огромный стол, кто капусту квашеную принес, кто наварил холодца, хлеб пекли сами. Все выставляли и потом пели дурными голосами. Это были колосистые золотые поля, по которым я бегала к тетке в другую деревню, раскинув руки. Была такая песня: "Гляжу в озера синие". Эту песню я орала на все поле. Вот это было мое детство. Помню какие-то обрывки: как мать послала меня помочь соседке собрать абрикосы. Она же уже старенькая, больная, как она полезет на дерево? Мы собрали эти абрикосы, и соседка затащила меня продавать их. Стою, трескаю эти абрикосы, мать меня как увидела - дала мне по шее. А я причем? Меня послали помогать - я и пошла помогать.
У меня были очень длинные волосы, и я варьировала прически. Как-то я завязала хвост сбоку, и меня выгнали с урока. Сказали: "Пойди причешись по-человечески". Сейчас бы так какой-нибудь девочке сказали, был бы конфликт с родителями.
В школу я пошла в пять лет, но до этого надо было как-то документы оформить. Я была вообще без имени. Мать звала меня то Сюся, то Муся, то Кузя. Отец выпил. Любое дело начиналось с этого - как у всех нормальных людей: кому-то требуется перекурить, кому-то рюмочку выпить. А потом уже можно думать. Папаша выпил нормально. У них с мамой произошел конфликт: "Что ж ты делаешь, тебе же ребенка надо идти записывать, там же люди сидят!" - "Я пойду один!" - "Нет, ты назовешь не так! Я тебе сказала: Рая или Зоя". Он пошел в сельсовет и думает: "Идет это маленькое существо со мной рядом. Сколько ей в жизни еще пахать и работать". Я родилась 13 декабря 1950 года. А он записал: 13 января 1948 года. Прибавил мне пару лет, чтобы я пораньше пошла на пенсию. Чтобы хоть что-нибудь досталось от государства. Мать его потом пытала, как назвал. Он сказал: "Людмила". Мать его не стала ругать. Ей понравилось это имя. Почему-то ей хотелось, чтоб я была Рая или Зоя, чтоб я вышла замуж за военного и была врачихой - это удовлетворило бы все ее жизненные амбиции. Она мне потом сказала, что Людмила - хорошее имя, не украинское, правда, но - ладно...
Мой старший брат, к сожалению, ушел из жизни уже давно. У нас с ним были очень близкие отношения. До определенного возраста спали вместе. Какое там постельное белье? Мать нам шила пододеяльнички, простыни: дети - это святое. На зиму резали кабанчика - и мы с братом бились в истерике, когда этого несчастного кабанчика резали. Мы же с ним общались, мы же его растили, поили. Это были мои первые трагедии. Лежим с братом, заснуть не можем, то ссоримся, то миримся, то хихикаем. Вздумали делать операцию коту. Взяли несчастного кота, надели белые тряпки - решили, что мы зубные врачи. Взяли плоскогубцы, решили вырвать коту зубы. Слава богу, кот убежал, ничего у нас не вышло, но было большое желание поработать врачами. Мы пили шипучку: уксус, сода и сахар. Спали бы порознь, быстро бы заснули. А так - болтаем до полночи. Есть хочется. А мать в макитре делала колбаску и заливала нутряным жиром. Он застывает, и нужно его молотком и отверткой выбивать, чтобы достать кусочек колбаски. Мы умудрялись ее достать. Матери стоило большого труда следить за постельным бельем - где его зимой в кадке стирать? А мы под этим чистым бельем наворачивали жирную колбасу: вдруг мать зайдет?
У нас были замечательные праздники. Может быть, оттого, что людям больше негде было душу отвести. Отмечали все наши государственные праздники. Новый год меньше помню, игрушек не было, елочку посыпали дождичком. А самые пафосные - 1 Мая, 7 Ноября - демонстрации, репродуктор громко орет, мы идем всей семьей, со всеми здороваемся. Выходил наш председатель сельсовета и говорил речи. А утром дома всегда был банкет. Однажды брат увидел на столе блюдечко, выпил из него, а это - бензин. Мать чистила отцу брюки. Отравился несчастный ребенок, испортил весь праздник.
Отца перевели в Кривой Рог, и мы переехали в общежитие. У меня в голове такие мелочи - вроде, дурацкие, но вся жизнь из них состоит. Надо было ноги помыть, и я подняла ножку в раковину. Я то открывала кран, то закрывала, думала: как вода-то льется? Я этого никогда не видела. Я до сегодняшнего дня не понимаю, как человек может включить воду и пойти разговаривать по телефону - для меня это нонсенс. Меня поразил белый кафель, вода, льющаяся из крана.
Борька, моя первая любовь. У нас с ним была разница в возрасте, и в школе девчонки были значительно красивее меня. Как-то мы с ним поехали в пионерский лагерь и разговорились. Это была и первая любовь, и первая дружба. Сегодня, когда одному человеку 18, а другому 15, были бы и сексуальные отношения, почему нет? Это нормально. У нас - не было. Мы целовались. Он нечаянно задел меня, я разрыдалась. Он: "Мила, я не хотел тебя обидеть, я случайно". Я больше играла, конечно. Это были такие странные любовные игры, а мне было очень приятно.
Я проходила мимо театра и думала: "Неужели когда-нибудь откроется дверь, и я выйду, как артистка, а меня встречают?.." Я никогда не верила, что стану известной, смогу выйти на сцену и перед людьми что-то изображать. Кем я хотела стать? И врачом, и учителем. Мне нравилось все. Меня влекло и на сцену, я понимала, что есть во мне то, что я могла бы показать. Я вставала, надевала мамино платье - очень красивый крой, просто французское платье. И пела перед трюмо. Пришло время - надумала ехать поступать.
"Куда она поедет? Какая она артистка?" - такая у меня была характеристика и напутствие родственников. Я села в плацкартный вагон, на верхнюю боковую полку. Мать со мной поехала, уверенная в том, что меня никуда не примут. Был август. Она прекрасно знала как педагог, что все вступительные экзамены позади. Мы приехали в Питер и пошли пешком, она не признавала транспорта. Я была одета королевной. Но натерла ноги босоножками. Пошли на Моховую. Нас там послали, естественно. И от Моховой мы добрели до Матвеева переулка. Вхожу я и вижу коридор, витражи на потолке. Это был 1967 год. Навстречу нам идут два человека: старший педагог по вокалу и старший концертмейстер музыкального заведения. Жарко, мы стоим с мамой потные, мокрые: "Здравствуйте!" Они расплылись в улыбке от маминого говора. Я спела песню "Подставляйте ладони". Они: "Такая хорошая девочка, а у нас недобор". Пошли они, посовещались, и взяли меня на первый курс без экзаменов.
Игорь Скляр
Я родился в Курске. Мама и папа были инженеры-строители. Папа был талантливым человеком, но при этом очень рассеянным. Он мог выйти осенью на улицу, забыв надеть брюки. У него под пальто иногда были только подштанники. А мама была женщина боевая, напористая. До пяти лет я маму звал по имени, а бабушку - мамой. Родители работали, а меня часто оставляли с бабушкой, иногда даже с прабабушкой, которая приходила пешком из деревни за семь километров. Я до сих пор помню ее гречишный суп. Она варила гречку, лук, чуть-чуть картошки. И это было так вкусно, что я до сих пор помню, но никак не могу повторить. Прабабушка Полина, которая умерла почти в 100 лет, ходила пешком из деревни в город с двумя мешками через плечо, читала без очков и рассказывала мне истории про 1905 год. У нее было два брата. Один был на фабрике и бастовал, а другой служил в полиции и забирал бастующих. Так случайно получилось. Старший брат приходил домой и кричал на младшего: "Как ты можешь? Уходи отсюда, подлец!" И бил по зубам. А потом старший брат в форме, с шашкой - он был урядником - тащил младшего в участок за его политические взгляды и убеждения.
Юность отца прошла в немецком плену. Их угнали с Украины. Сестру они прятали, закапывали в ботве, в гнилой картошке, чтобы ее не изнасиловали. А как голодно им было! Я однажды ночью увидел, как он встает и столовой ложкой ест сахар прямо из сахарницы. А мама с братом жила в деревне. Их отдали родне, потому что дедушка ушел на войну и потом не вернулся. И они жили у родни. Там было восемь своих детей, надо всех кормить. Их с братишкой посылали на поля собирать кизяки, коровьи лепешки. Холодно, падает снег, они босиком, плачут. Но должны принести мешок. Бабка ставила на стол чугунок картошки. Кто успел, тот и съел. А кто не успел - так ложись.
Я родился на юге России, эти места знамениты соловьями, яблоками, железной рудой. Наш провинциальный городок сплошь состоял из деревянных купеческо-мещанских домиков, одноэтажных, двухэтажных, которых сейчас совсем не осталось.
Курск стоит на холмах. Мы с них катались зимой на лыжах, летом на велосипедах. Мое детство проходило в прекрасных условиях - во дворе целая футбольная команда, даже две. Лет в двенадцать мы переехали на центральную улицу, в первый девятиэтажный дом в городе. Где-то к зиме мои друзья решили меня испытать. Они вызвали меня поздно вечером на улицу, я вышел, ничего не подозревая, и вдруг меня стали бить впятером. Причем, что называется, ничего личного. Это была такая проверка на вшивость. Мне было очень обидно. Я с ними неделю не разговаривал. Но поскольку у нас была одна футбольная команда, а я хорошо играл в футбол, они дали мне понять, что без меня - никак. Когда по весне резали тополя, весь город был усыпан ветками, из которых мы делали шпаги. Тогда шли "Три мушкетера". Это было очень романтическое время.
Я учился в физико-математической школе. У меня были сложные отношения с классной руководительницей. В то время я уже снимался в кино. Меня случайно поймали в Москве в метро, и я снялся в фильме "Юнга Северного флота". Когда я попал в кино, мне это показалось тем местом, куда действительно стоило попасть. В 14 лет я стал сниматься, полтора года провел вне семьи, и родители вдруг решили приехать на мои съемки в Севастополь. Я иду с сигаретой, и вдруг - мама с папой. Я: "Здравствуй, мама!" Она вместо "Здравствуй" сказала: "Сынок, ты куришь?"
Когда я снялся в кино, у меня появилась масса поклонниц. Телефон звонил без остановки. Он был очень простой: 222-33. Это было самое тяжелое время. Моя мама сходила с ума. Она приходила на обед, и телефон звонил все время. Она довольно резко посылала, потому что там или молчали, или: "А Игоря можно?" Эти девушки говорили своим молодым людям, что наша звезда местного разлива так зазналась, что ни с кем не хочет разговаривать. И после уроков меня стали приходить бить. Каждый день. Я пошел заниматься боксом, потому что мне надо было каждый день драться.
Мы брали музыкальные инструменты: гитары, усилители, барабаны. И шли на наши знаменитые камни. Это было место, куда приходили музыканты, там устраивали концерты. У нас была к ним бешеная тяга, мы сами шили штаны вот такой ширины, мы приталивали рубашки, чтобы они были по фигуре. Мы отращивали волосы, при этом в школе зачесывая их так, чтобы все это выглядело пристойно. Мы пили плодово-ягодное вино за 87 копеек. Называлось оно "Волжское". Бутылочка типа пивной с козырьком, как у водки, желтого цвета или зеленого. Иногда мы напивались до поросячьего визга.
У нас был ключ на чердак нашего дома, на крыше мы любили гулять, потому что тогда нас никто не видел, и мы были выше всего города. Мы могли голышом загорать, иногда на улицу кидали бомбочки. Это единственное, что меня связывало с химией, - мы делали их из пластилина, а внутрь клали фосфор, бертолетову соль. Взрыв не сильный, но от него оставалось большое черное пятно на мостовой.
Я хотел жениться в 15 лет. Меня не пустила мама. Я ей за это потом был очень благодарен. Взрослые лучше знают и понимают, что нам нужно в жизни. В 15 лет жениться не надо, но я хотел. Мне казалось, что это навсегда.
Я в те времена не был театралом. В Москве меня не приняли никуда. Там все абитуриенты поступают в Щукинское, в Щепкинское, в ГИТИС, во ВГИК. И я поступал везде и проходил, но в итоге меня никуда не приняли. Декан со слезами мне говорила: "Вы должны учиться, это несправедливо! Езжайте быстрее в Ленинград!" И мы с ребятами побежали на поезд, перескакивая железнодорожные пути. А надо было спрыгнуть, пробежать, влезть на другую платформу, опять спрыгнуть, опять влезть. И на полутоварном поезде с деревянными скамейками мы приехали в Питер. У меня были белые штаны и джинсовая куртка моего московского друга. Когда я утром прибыл в Питер, я вдруг увидел себя. Весь грязный! Я прошел консультацию и первый тур. Думаю: "Теперь я свободен!" Прямо на мраморной лестнице стояли диваны, откидные креслица, как в театре. Я сел и задремал. Меня будит солнце в глаза, уже закатное. "Фамилия как?" - "Скляр!" - "Бегом, там последняя десятка!"
Так я в Питере и поступил, хотя чуть не проспал.
Я поехал в Ленинград еще и потому, что никогда в нем не был. Москву я знал, а Питер для меня был городом-загадкой, городом-сказкой, о котором мне рассказывал мой друг. Я представлял себе этот город по коробкам конфет "Ленинград".
Лидия Смирнова
Мне было лет семь или даже меньше. Мы приехали из Сибири. Мои тетя и дядя, которые меня удочерили, ехали в Ригу, но их не пустили туда, и они осели в Москве. Нам дали две комнаты в большой коммунальной квартире в Сретенском переулке. Нас было трое детей: братик мой двоюродный и сестренка - я была самая старшая и нянчила их. Материально мы жили очень трудно. Дядя был бухгалтером, и нам еле-еле хватало на жизнь. Помню сидящих за столом тетю и дядю, которые с листочком бумаги и карандашом подсчитывают, сколько им нужно на еду потратить и сколько осталось до зарплаты. Мы всегда утром пили чай, и я могла съесть только кусок хлеба с маслом, два кусочка сахара и чашку чая. Потянуться за третьим кусочком сахара я уже не могла.
Я каждый день молилась Богу, меня заставляла тетка. Я читала "Отче наш" и потом говорила: "Господи, пошли здоровья Лене, Милочке, дяде Пете, всем родным и знакомым, а тетка пускай умрет!" И все же она меня приучила к хорошим вещам, к порядку, к строгости. И я бесконечно ей благодарна. Тетка была по национальности полька. Ее фамилия Боровик. Она иногда меня лупцевала. Я была трудным ребенком.
При всей строгости, может быть, даже жестокости, она умела совершать очень трогательные поступки. Я просыпаюсь на Рождество - а в форточке торчит конверт. Она говорит: "Это тебе Дед Мороз прислал!" Достает конверт, я читаю: "Дорогая Лида, я принес тебе елку, большую коробку с игрушками, но я не остался с тобой украшать елку. Потому что ты упрямая, ты непослушная, ты неаккуратная, ты ленивая. Если ты станешь в будущем году лучше, я останусь". Я страшно горевала: "Я буду хорошей, я буду послушной..."
Тетка ставила меня в угол в коридоре. Там висели вешалки с одеждой, и я стояла на коленях за пальто. Я, конечно, недолго стояла на коленях, потом садилась, для меня было очень сложно просить прощения. Там я научилась воровать. Зазвенела мелочь в карманах наших соседей. И я полезла туда, а там лежит серебро. Я подумала: "Возьму одну монетку. Съем в школе ромовую бабу". Я так и сделала. И съела две ромовые бабы, купила много-много прозрачных конфет. И всех угощала. Это мне понравилось.
Моя тетя Маруся много пережила со мной. В школе мы дрались. Мы дрались с ребятами, и я выбросила табуретку в окно. И табуретка какую-то женщину искалечила. За это меня выгнали из школы. Я потом долго была наказана. И затем поступила в балетную школу Большого театра. Но через какое-то время вызвали мою тетю Марусю и попросили меня забрать: "Она не способная". Наверное, предполагали, что я буду крупной. Не подойду им.
Когда я вернулась в школу, мне было уже неинтересно. Мне хотелось танцевать. А моя подруга продолжала заниматься в балетной школе. Я брала бутерброды и вместо школы шла к ней. Надевала ее пачку, и мы с ней танцевали перед зеркалом. Вдруг звонок, и в дверях стоит моя тетя Маруся: "А ну одевайся!" Сердце оборвалось. Она дала мне пощечину. Взяла за ухо и так вела меня через весь двор. А во дворе был мальчик, в которого я была влюблена. Мне кажется, что я влюблялась с рождения. Мы с этим Володей клеились друг к другу. Решили: когда вырастем, то поженимся. А если мы не будем вместе - он пойдет во флот, а я в монастырь. Но он очень больно тискал мне грудь. Она еще не успела вырасти, и я думала, что так надо, и терпела.
Потом я была влюблена в Виктора Лагадюка. Влюблена настолько, что целовала его парту. И ребята меня потом дразнили за это. А спустя много лет я этого Виктора Лагадюка встретила в парикмахерской. Совершенно его не узнала. Я делала маникюр, а он причесывал какую-то женщину и все время на меня смотрел. И вдруг подходит ко мне и спрашивает: "Вы Смирнова?" Я говорю: "Да. А что?" Он мне: "Я Витя Лагадюк".
От тетки я ушла, потому что мы поссорились. Я разбила банку с пшеном, а она стала меня бить полотенцем. Моя чаша терпения была переполнена. И я взяла портфель с книжками, оделась в шубу и ушла ночевать к подруге. А потом пришла на работу, и начальник дал мне комнату и 300 рублей. Я купила керосинку, кастрюлю, сковородку, чашку, ложку и вилку, и матрас без ножек. А два дня я ночевала на полу на своей шубе.
Тогда была семилетка. Мне нужно было сделать все для того, чтобы получить профессию и зарабатывать. И я поступила на промышленно-экономические курсы. Окончила их и устроилась работать. Все время смотрела на электрические часы. Мне было очень скучно, казалось, что прошло так много времени - а прошло только 15 минут.
Позже я поступила в авиационный институт. Это было очень трудно. Принимали детей рабочих, а детей служащих - во вторую очередь. В это время я успевала и лыжами заниматься, и теннисом, и в театр ходить - на все хватало времени. Как будто сутки были намного больше, чем сейчас. В 17 лет по большой любви я вышла замуж за журналиста Сергея Добрушина.
В это время у меня на работе пропали секретные документы, и меня арестовали. Трое суток я провела на Малой Лубянке. Я очень испугалась. А потом эти документы нашлись, и меня выпустили. Но с работы меня сняли. Освободили и сделали вид, как будто повысили в должности. Отправили на завод, где делали пропеллеры для самолетов.
Из театра я приходила всегда в плохом настроении. Думала, почему я сижу в зале, а не на сцене? И это чувство досады, неудовлетворенности, зависти породило во мне мысль: а что если я буду актрисой? И я подала заявление во все театральные учебные заведения. Даже во ВГИК. Меня приняли и в Щукинское, и в Щепкинское училище, и в училище Камерного театра Александра Яковлевича Таирова.
Как я поступала! В то время шел один американский фильм, и там была очень красивая актриса с замечательной фигурой, в красивом платье из панбархата в белую горошину. С голой спиной. Я захотела такое же. Купила сатин и сама сшила себе платье. Облегающее, с голой спиной. Пришла в таком виде на экзамен к Таирову.
Меня спросили: "Что вы будете танцевать?" Я сказала: "Танго". Я танцевала, поворачиваясь голой спиной к экзаменационной комиссии. Я видела их улыбки, мне казалось, что это хорошо, я продолжала танцевать. Потом мне дали задание: я сижу дома одна, у меня болит голова, и мне звонит мой возлюбленный и приглашает в театр. Как я стонала! "О-о, моя голова! Как она болит! - играла я. - Але! В театр? В какой театр? В камерный? - я оживлялась. - Ах, в камерный - так это замечательный театр, там замечательные актеры!" Я начала хвалить всех сидящих в комиссии. И, танцуя, напевая, я заканчивала свой придуманный отрывок. Александр Яковлевич Таиров сказал: "Спасибо, девушка. Все очень хорошо. Я хотел бы вам пожелать, чтобы вы сохранили свою непосредственность". А непосредственностью он называл мою неприкрытую лесть. И меня приняли.
Пока я училась в театральной школе, к нам приходили с разных киностудий. И как-то пришли с киностудии "Беларусьфильм". "Нет ли у вас блондинки с голубыми глазами?" И все говорили: "У нас есть Смирнова". И меня пригласили на кинопробу. Но Таиров неважно относился к кино. Он любил театр, был ему верен и не отпускал сниматься. Поэтому я тайно ходила на пробу в картину "Моя любовь". Там было много претенденток, чуть ли не восемнадцать актрис. Поэтому у меня не было никакой надежды, что меня утвердят на эту роль. А это было накануне каникул. Я попробовалась - и уехала путешествовать на байдарках с первым мужем. На всякий случай я оставила адреса - где были почтовые отделения. "Нет ли для Смирновой?" - "Нет". И вдруг через две недели: "Вы утверждены на главную роль Шурочки в картине "Моя любовь", срочно выезжайте!" Бросила мужа своего. Бросила друзей и уехала в Ленинград на Ленфильм.
Ленинград увидела первый раз. Поселили меня в Европейскую гостиницу, рядом с филармонией. А мне одеть нечего. Там был замечательный оператор, который помог с первой моей зарплаты купить демисезонное пальто. И мужу Сергею я купила пальто. Но самое замечательное и памятное - это встреча с композитором Исааком Осиповичем Дунаевским. Это была первая картина, это была первая встреча с композитором. Это была замечательная музыка - "Звать любовь не надо, явится незвано". Я даже свою книгу назвала именем картины. "Моя любовь".
Михаил Танич
Я не был в Таганроге 70 лет, уже 50 лет живу в Москве и люблю Москву больше всего, но Таганрог остался во мне. Я помню мощеные булыжником мостовые, по которым я гонял колесо с проволочным поводком. Колесо было вырвано из ограды городского собора. Пионер-безбожник. Я считал, что полезно разрушить церковную ограду.
Я был один у родителей. Отец - одессит. Он пошел в революцию. В 17 лет он уже был в частях, которые воевали с Махно. А потом он познакомился с моей матерью и хотел свататься, но дедушка (отец матери) был главным бухгалтером металлургического завода. А это - буржуазия: лошади, свой дом. Дедушка сказал: "За этого чекиста я дочку не выдам!" И отец ушел из чекистов, поехал в Петербург и окончил строительный институт. Стал начальником Таганрогского коммунального хозяйства, одним из отцов города. А мама работала начальником планового отдела в издательстве "Таганрогская правда". Мы жили хорошо не только потому, что папа был начальником, и зарплата у него была 1000 рублей. Мама зарабатывала, наверное, 700-750 рублей. Вполне можно было жить с одним ребенком.
Папа играл в карты, был мастером в этом деле. Его никто не мог обыграть. У нас дома неделями играла в карты вся страна: Ленинград, Одесса, Москва. Я думаю, наш достаток складывался из того, что папа хорошо играл, а не из тысячи, которую ему давало государство. Я смотрел ночами, как они играют, но так и не научился.
У отца был автомобиль "М-1" с водителем, повозка с лошадьми, кучер. Отец был очень большой человек. Он вполне мог иметь весь наш домик, потому что сам распределял квартиры в городе. Но у нас была очень скромная квартира: зал метров тридцать, проходная комната и маленькая кухня. У меня была проходная комната метров пять, койка и парта стояла - все.
В Таганроге я научился ходить, бегать, плавать, играть в футбол. Наверное, была первая любовь и первый поцелуй. Этого я не запомнил. Все заслонил футбол. Не помню даже, что за девочка была. Все мальчишки были более рослые, чем я в 7-м классе. И мы вечером ходили на Ленинскую улицу. Там прогуливались девочки, и парни ухаживали, а я - завидовал. Я был пониже ростом - несолидный кавалер.
Я все время играл в футбол. Меня никогда не было дома. Я был забивала. Меня брали играть во все команды, потому что я всегда забивал гол или два - обязательно. Весь день я проводил на стадионах, пустырях - у меня было спортивное детство. Я по 16 часов в день играл в футбол - все свободное время. Я удивляюсь, когда сейчас говорят: "Они сыграли матч - устали". Я так любил футбол, что не понимал разговоров про усталость. Отец мой в юности тоже был футболистом. Он играл за сборную города Мариуполя.
У меня всегда был новенький футбольный мяч. На зиму я его смазывал рыбьим жиром. Мяч у меня был под кроватью, я засыпал, держа его рукой. Помню его запах, его звон. Я ничего не умел, кроме как играть в футбол. А когда я уже должен был играть за приличную команду - началась война.
Характер во мне заложили гены и футбол. Футбол мне помог выжить в лагере, выжить на войне. Я привык к физическим нагрузкам, к лишениям. Пережив много неприятностей, в свои уже серьезные годы я говорю с вами и хожу вертикально и без палочки. Дай бог каждому, как говорится.
Таганрог окружен морем с трех сторон. Полуостров такой, рог. Потому и называется Таганрог. Мое главное воспоминание о Таганроге - удивительный запах сирени и ее удивительный цвет. Там особая сирень: махровая, густая, бархатная. Я в других городах такой сирени не видел. Я ей даже стихи посвятил. "Пятилистник". Знаете, как из сирени вырывали по пять лепестков на счастье перед экзаменом?
Таганрог - это рыбный город. У нас фаршировали щуку, жарили судака, сазана, бычков на сковородке. Бычки не были такого размера, как теперь, они были большие. Когда я сейчас показываю размер, все говорят, что это выдумка. Я таких больших бычков, как в детстве, больше не видел. Я их ловил на удочку. Мы жарили картофельные оладьи, варили пирожки в масле: с капустой, с картошкой, с мясом, сладкие.
Я чувствовал себя провинциальным. "Г" говорил по-южному, летом не носил носков, ходил в босоножках, потому что на юге так принято. На юге, где 40 градусов летом, носки не носили. На радио, в редакции "Доброго утра", до сих пор говорят: "Танич к нам пришел совершенным голодранцем, чуть ли не босиком. А сейчас по ресторанам бегает!"
В Таганроге все связано с именем Чехова, хотя это город Петра, как Питер. Питер и Таганрог зачинались в одно время. Таганрог старше на несколько лет. В нашем городе Петр был во время Азовских походов.
А потом Чехов перетянул этот город на себя. Я читал книжки из чеховской библиотеки, пытался писать рассказы в духе Антона Чехонте, Чехова времен "Будильника" и "Осколков". Наверное, это было очень бездарно. Но именно в Таганроге я научился писать и читать. В этом городе все заражено Чеховым. И при мне так было, и до меня, и после меня так будет.
А началось мое литературное творчество с поэмы. Я еще не знал, как столбцами писать стихи. И написал, как прозу. Это была поэма "Суд над Павликом Морозовым". Был такой легендарный пионер, продавший своего отца. Шел 1930-й год. Я учился в 1-м классе и очень переживал из-за того, что убили Павлика Морозова, а не потому, что он предал своего папку. А в школе нам преподавал литературу человек, который бывал в гостях у Чехова и Толстого. Можете себе представить?!
Мы слушали радио, слушали пластинки, у нас был патефон. Отец часто бывал в командировках, привозил много коробок с советскими пластинками. Я ходил в драмкружок Дома пионеров, старался быть артистом, играл там главные роли, не имея никакого артистического таланта. Это сейчас я - народный артист, но это просто почетное звание. А тогда я мечтал быть настоящим артистом, выступать. Таганрог же театральный город. В Таганроге всегда был драматический театр, еще до Чехова. Маленький, с хорошей акустикой, он построен наподобие Венского или Одесского театра. Туда я ходил на все спектакли. В одной пьесе я даже сам играл мальчика. Поскольку отец - важный городской чиновник, у меня был свободный вход в театр. Директор театра был приятель отца. Я всю улицу водил в театр по запискам. С двенадцати лет я читал на радио стихи Маяковского. Вот такой я был человек. Если я чего-то и добился в жизни, то только благодаря своему неуемному характеру.
В 1938 году я окончил 7 классов и уехал в Москву гостить к двоюродному брату. Вернулся - а отца уже посадили. Зимой 1938 года, больше я его не увидел. Говорили: без права переписки на 10 лет, это значило, что человека расстреляли. Система была очень простая: приезжала военная коллегия Верховного суда, три военных юриста и по списку приговаривали людей. За один день двести человек. На следующий день приезжала расстрельная команда, и этих людей расстреливали. Не было никакого дела, был листок от такого-то числа: приговор приведен в исполнение. Но никто этого не знал, и поверить в это было нельзя. Люди-то были совершенно ни в чем не виноваты! Мне было 14 лет, и я остался сиротой. Нас быстро выселили из квартиры. Это все-таки была квартира. С лепниной, красивая очень комната. Большая кухня - метров двадцать - и маленькая детская. Я вернулся из Москвы, пробыв там лето, и вдруг на вокзале меня встречает дедушка, который жил в Ростове и говорит: "Миша, маму тоже арестовали, как жену врага народа!" Маму не осудили. Она через три месяца вернулась в Ростов - ее выпустили. Хотя сажали всех жен врагов народа.
Дедушка говорит: "Поехали, Миша, ко мне, больше у тебя никого нет!" Вот тут я понял, что детство кончилось. Мы продали все, что у нас осталось, за копейки. Нас выселили из нашей квартиры в комнату, все отобрали - диван, гардероб с зеркалом, отцовский письменный стол. Отец был большой начальник, у него было именное оружие - два пистолета браунинга, ламповый радиоприемник.
Таганрог перестал быть для меня Родиной - и папу, и маму забрали. В Ростове я пошел в школу, потом началась война. Дата выдачи аттестата - 22 июня 1941 года. Армия, война, фронт, госпиталь, Германия, Берлин, демобилизация, институт, арест - вся моя биография. А Таганрог для меня - как сказка. Я прожил основную часть своей жизни не в Таганроге. Хотя думаю, что мои первые 14 лет значат не меньше, чем остальные 70.
Валентина Теличкина
В моем появлении на свет участвовали два человека - мои папа и мама, горячо мною любимые до конца жизни. Их уже нет, они меня очень поздно затеяли - папе было около 50, маме 40. Благодаря этому я получала от них много внимания. Папа был уже не у дел и занимался только мною. Семья к моменту моего появления на свет была маленькой. Мы росли с сестрой Галей. А вообще семья была очень большая - нас было семеро у мамы с папой - пять сестер и два брата. Сейчас осталась я одна, но у меня очень много племянников и внучатых племянников. Я уже прабабушка, а скоро буду прапрабабушка.
Праздники во времена моего детства были удивительные. Пасха и Рождество были связаны с тем, что у нас появлялись карманные деньги. Ходили в церковь на Рождество, ждали, когда пройдет заутреня, и бежали по домам славить Христа. Нам давали конфеты, а кто-то денежку. Больше всего мы радовались денежкам, потому что сами находили, как ими распорядиться. Дома нам не давали карманных денег. Три рубля был немыслимый капитал, который однажды оказался у меня в кармане: мне папа дал.
На Пасху мы катали яйца, всюду гармошки, песни, массовое гуляние по деревне. В клубе концерты - чудо. Ничего подобного я потом никогда не видела. Советские праздники мы тоже праздновали. Папа, хотя он коммунистом не был, ревностно относился к тому, чтобы был выглажен нелинялый красный флаг. И вешал его на дом на 1 Мая, на ноябрьские праздники. Флаг мирно соседствовал с березками на Троицу.
Все домашние дела были на нас, потому что мама работала, а папа не считал, что нас надо освобождать от хлопот по хозяйству. Ему не нравилось все, что было связано с самодеятельностью, со сценой. Он представить не мог, что я буду актрисой. Говорил: "Что ж ты, доченька, такая дура, что ли, раз только на это годишься?" Лишь выполнив все, что нужно по дому, я могла самодеятельностью заниматься. Надо вымыть пол, и выполоть грядки, и вымыть котлы, и приготовить, и принести дров, и растопить печку. Бывали и казусы. Когда мы узнали, что при помощи керосина можно быстро разжечь печку, то плеснули керосину от души, и был такой взрыв, что печка по кирпичикам разошлась. Это был сюрприз для мамы.
Когда я была маленькая, мы держали корову. Я не могла доить, боялась поначалу даже подойти к корове. А в 9-м классе у нас была практика на ферме. Потом я выдаивала двух коров, и мне это нравилось. Я приходила в ужас, когда кто-то из домашних воротил нос от одежды, которая была пропитана запахом коровника. Я обожала своих коров.
Ходили слухи, что с сельским аттестатом поступить никуда невозможно, и я ушла из нашей школы. Чтобы получить паспорт и городской аттестат, последние два года я училась в Арзамасе. И проходила заводскую практику. Я фрезеровщица третьего разряда, у меня до сих пор есть эти корочки.
В нашем селе валяли валенки, и мой отец еще до революции стал в этом деле большим мастером. Они у него как фетр были. И мы ходили в валенках. На валенки тоже была мода, ими можно было похвастаться, как суперобувью. Теличкины ходили в аккуратных валенках.
Я начала свой путь артистки в Доме культуры. Что я только тут ни делала - и танцевала, и пела, и играла на гитаре в струнном оркестре, и пела в хоре. Когда я была совсем маленькой, меня ставили на табурет, я пела частушку, и мне хлопали. И я ждала этого: когда попросят сплясать "Яблочко", "Барыню", прочитать стихи. С табуретки я сошла на пол, потом на сцену. Мне было нужно признание. В жизни я была стеснительной и нерешительной. А сцена мне помогала раскрыться. Бесконечные концерты, выезды в села, в Арзамас, на смотр в Горький - это была моя жизнь.
Я невероятно любила школу. Уже в начале августа я начинала собирать портфель, представляете? Меня пугали, что я не смогу учиться в городе после села. Наши сельские учителя даже завышали требования, ссылаясь на то, что в городе даже тройку за это бы не поставили. Ничего подобного. Но я должна была больше работать. Я честно признаюсь: когда вспоминаю свой режим, сама не могу в это поверить. Потому что я спала четыре часа, мне важно было хорошо учиться, чтобы никто не попрекнул: "Танцуешь хорошо, а в головке пусто!"
Развлечений у нас не было: только во втором классе нам провели электричество. У нас были престижные лампы "Молния". Их зажигали только по большим праздникам, они съедали очень много керосина. 10-линейная лампа была верхом достатка.
В клубе во вторник, четверг, воскресенье шли фильмы. Зал был переполнен. Мы любили сидеть прямо на полу, потому что не мешают ничьи головы. Мы просили друг друга занять место. Меня пускали в кино бесплатно, потому что друг брата был киномехаником. Мы были счастливы.
Самое любимое развлечение, кроме самодеятельности, - это чтение книг. В библиотеке всегда была очередь на определенные книги. И самую толстую книгу давали на неделю - не более. Задержишь - рискуешь не получить вторую книгу. Это было святое место. Очередь стояла. Когда папа прятал от меня 7-линейную лампу, чтобы долго не зачитывалась, я ставила стул и лезла к лампе, которая висела на потолке. Стоя на стуле, я дочитывала "Гаргантюа и Пантагрюэля", потому что книгу надо было вовремя сдать.
Это чудо какое-то - лето, детство. Лучше этого ничего в жизни быть не может. У меня была игрушка - весы. Мама была продавцом, и кто-то подарил ей маленькие игрушечные весы. И я играла в продавца. Я себя помню с трех лет. Игрушек у нас было мало. У меня вот была очень красивая пластмассовая утка - моя гордость. Однажды я кому-то дала ее поиграть, и ей размозжили нос. Для меня это была трагедия.
Перед тем, как идти в школу, я поехала в Москву. Папа объявил мне, что завтра мы едем в Москву. Он никогда заранее не говорил, чтобы я с ума не сошла и всем не раззвонила. Это было перед первым классом, мы были в Историческом музее, в зоопарке, на ВДНХ, в театре Гоголя, мы были в Большом, посмотрели "Щелкунчика". Мы были и в Малом театре, посмотрели "Снежную королеву". Я была с ним неделю, и каждый день мы ходили в разные места. Для меня это было потрясением. Впечатление от этой поездки живо во мне до сих пор. Я помню именно ВДНХ моего детства. Потом мы часто туда ходили. Но я вспоминаю тот мой поход.
Когда я стала учиться во ВГИКе, то поняла, что многого не знаю. У нас учились девочки, которые знали имена художников. Это могло бы породить комплекс, но я эти пробелы быстро устранила. Я стала ходить на выставки, в театры. И выяснила, что за два приезда с папой я увидела в Москве больше, чем москвичи, которые со мной учились, за всю жизнь.
Оскар Фельцман
Я родился в Одессе в 1921 году, даже неудобно, как давно это было. Я родился в семье врача. В Одессе говорили, что мой отец - один из лучших хирургов. У нас была музыкальная семья. Я родился на улице, которая называется Малая Арнаутская. Эту улицу знают во всем мире. Там жили разные люди, даже жулики. У моего отца и матери никогда не было отдельной квартиры. Мы занимали две комнаты в четырехкомнатной квартире. Я жил в атмосфере музыки, отец играл на рояле. Когда мне исполнилось пять лет, я сам написал пьесу "Осень". Очень грустная музыка. Я до сих пор не понимаю, как пацаненок пяти лет мог написать такую грустную музыку. Не знаю почему. Были размышления, были трудности. Вы не представляете себе, как трудно жила страна. Не Москва, не Киев, а мы в Одессе трудно жили. Продукты стоили дорого, а самих продуктов было мало. В 1930-е годы на Украине был голод. Отец работал главным врачом в санатории. Папа приносил с работы завернутые в газетную бумагу кусочки бутербродов. Это нам помогало выжить. Трудно было, лучше не вспоминать этого.
Одесская средняя специальная школа имени Столярского. Я окончил эту школу как композитор, пианист. Там растили одесских вундеркиндов. Я там занимался, играл на рояле. Одесса - музыкальный город.
В Одессе такая традиция: когда мне исполнилось пять лет, мама взяла меня за ручку и отвела к знаменитому педагогу по скрипке Петру Соломоновичу Столярскому, чтобы он определил, есть ли у меня слух. Он заставил меня повторять ноты, петь, хлопать, потом сказал: "Мадам Фельцман, с вашим сыном я буду с удовольствием заниматься". Мне купили скрипку, и я начал заниматься с педагогом. Прошло две недели, и я сказал Столярскому: "Профессор, я не хочу у вас учиться". Он: "Я что плохо тебя учу?" - "Я не хочу стоять, хочу сидеть". После этого он сказал моей маме: "Если ваш мальчик говорит, что хочет сидеть, отведите его играть на рояле".
Я ходил еще и в обычную школу, но занимался там не лучше всех. Педагоги на это смотрели сквозь пальцы, они говорили: "У него главное в жизни - музыка. Не требуйте от него отлично по математике, по химии, по физике. Он будет большим музыкантом".
Я окончил школу, не сдав ни одного экзамена.
Одесский театр оперы и балета известен во всем мире. Это копия Венского театра. Можно еще поспорить, какой театр лучше. И до революции, и после революции сюда приезжали самые знаменитые певцы. Не в каждой столице сегодня есть такой театр, как Одесский оперный. На крыше скульптуры, не хуже чем в Большом театре. Меня там все знали. "Вот идет рыжий талантливый парень". Меня пускали во все театры бесплатно.
Игрушками я не занимался. Напротив нашего дома была мощеная улица, по которой не ездили грузовики, и там я с мальчишками с большим удовольствием играл в футбол. Я почему-то выбрал быть вратарем. В школе тоже играли в футбол тряпичным мячом. Из тряпок делали твердый мяч и били по нему. Я становился в ворота. Все говорили: "Без рыжего мы проиграем, становись на ворота".
Еще я увлекался морем. Я прекрасно плавал. Я уплывал в море так далеко, что меня не было видно, даже родители волновались. Потом мне дали какой-то юношеский разряд, я прыгал с вышки. С морем я в полном согласии. Сейчас у меня солидный возраст, но, если бы я сейчас, не дай бог, оказался в море, я бы выплыл.
В Одессе все красиво, и все связано с моей жизнью. Но если говорить о романтике, уже где-то в 5-6-м классе у меня появились девочки. Мы гуляли по Приморскому бульвару. Мы гуляли по Пушкинской, где знаменитые платаны, которые соединяются над головами. Там были маленькие скверы, были знаменитые скамейки, на которых мы сидели. Потом кончилась война, и всю Одессу перестроили, а одна скамейка стоит на том же месте. Я был влюбчивым мальчиком, но романы были безобидные. Девочки меня провожали, я их провожал. Я для них был кумиром: садился за рояль и играл свою музыку.
Кстати, мою первую настоящую песню "Теплоход" спел Утесов. Я ему сыграл и говорю: "Я вам написал песню, но она, по-моему, никуда не годится". Он сказал: "Эту песню через две недели ты услышишь по всем радиостанциям". Так оно и случилось. Мы дружили с Утесовым до последних дней его жизни.
Однажды Шостаковичу сказали: "В Одессе есть вундеркинд, он в шесть лет пишет свою музыку и хотел бы вам поиграть ее". Шостакович был феноменальным человеком, он ответил: "Я могу сам прийти к нему в гости. Хочу послушать, что он пишет". Он пришел к нам, и я ему играл пьесы. Шостакович сказал: "Ты будешь композитором, и ни в какой другой институт тебе поступать не нужно. Кончай школу Столярского, потом поступишь в консерваторию".
Когда я с отличием окончил школу, отец сказал мне: "Давай вдвоем поедем в Ленинград к Шостаковичу, он же говорил, что ты должен быть композитором. Пусть он тебя послушает". Тайком мой отец надеялся, что я все-таки буду доктором, в семье врача шла такая традиция. Я поиграл Шостаковичу свои произведения, и он сказал: "Ваш сын будет большим композитором. А поскольку он будет большим композитором, ему надо сразу жить не в Ленинграде, а в Москве. Я сейчас позвоню своему другу Виссариону Яковлевичу Шабалину и скажу, что вы едете к нему. Он послушает Оскара, и я надеюсь, что все будет в порядке!"
Мы поездом приехали в Москву. Я поиграл Шабалину произведения, он сказал: "Беру тебя в свой класс, будешь заниматься". Я сразу стал начинающим композитором. На втором курсе мне дали Сталинскую стипендию. Тогда Сталин установил стипендии знаменитым студентам. Мне единственному такую дали. Хочу объяснить: Сталинская стипендия была 500 рублей. Я начал выступать в концертах, и мне нужны были туфли. Туфли на Арбате стоили 60 рублей. А я получал каждый месяц 500. Я снимал комнату, хорошо питался, был вполне прилично одет. Так я вошел в музыкальную жизнь Москвы.
Эдуард Хиль
Город Смоленск, город-герой. Это 400 километров от Москвы. Я не был в Смоленске шестнадцать лет. Смоленск - кровавое место, потому что все, кто шли на Россию с запада, да и с востока - и орда, и немцы, и шведы, и поляки, и французы, - все шли через Смоленск. Они все уничтожали - культуру, людей, и все возрождалось заново. По тому количеству храмов, которые находятся в Смоленске, можно себе представить, что 1000 лет назад это был крупный центр, в котором смешались многие культуры - и немецкая, и польская, и французская. Там и мечети были, и синагоги. А еще есть храм Петра и Павла, и в нем был роддом. Однажды мне мама сказала: "Вот в этом храме я тебя родила". Он построен в 1095 году и стоит до сих пор.
В одном соборе мой дед Василий Нилович руководил хором. А потом его забрали и расстреляли. В войну этот храм совершенно не пострадал, он выстоял, хотя вокруг снаряды сыпались. По количеству золота и серебра это был самый роскошный собор в России. Все это немцы хотели вывезти, но батюшка успел сообщить партизанам, и серебро отбили у немцев в лесу недалеко от города.
Во время войны Смоленск очень сильно пострадал, от него почти ничего не осталось. Смоленск сразу же начали бомбить, а нас почему-то повезли в ту сторону, откуда наступали немцы. Когда нас перевозили, было плохо с питанием. Какая-то крестьянка шла, и все дети кричали: "Тетя, дай!" А я стоял в стороне, и она спросила: "А ты почему же не просишь?" Я говорю: "Просить нехорошо". Она говорит: "Запомни, если ты себя не переломишь, не научишься просить, ты не выживешь. Сейчас такое время". И дала мне кусок хлеба и картошку в мундире.
Сначала нас повезли в Пензенскую область, город Беково, там мы увидели огромное количество раненых. Старый господский дом был приспособлен под госпиталь. Прямо на траве лежало огромное количество раненых - без рук, без ног. И мы, ребята - голодные, холодные, брошенные, - помогали сестрам, врачам. Хлеба у нас не было, но мы приносили воду. А потом появилась песня "Вставай, страна огромная!" Мы, сопливые мальчишки и девчонки, приходили к раненым в лазарет, пели эту песню, и они вставали - без рук и без ног, - такой народ победить нельзя!
В то время я нашел патрон, он взорвался у меня в руках, и я сам попал в этот госпиталь. Там я увидел, как моряку ампутировали ногу. Без всякой анестезии, его просто привязали ремнями, а нога была черная. И когда я увидел, как матросу отпиливают ногу, у меня все прошло. Мне говорят: "Ну, мы сейчас тебе эти пальчики отрежем!" Я сказал: "Не дам!" И убежал. Тогда врач сказал нашей воспитательнице, что резать не надо, мои пальцы сами отпадут: очень сильная рана была. Но все зажило, только рубцы остались.
Это было страшное время, каждому из нас давали по сто граммов хлеба. А одна повариха вместо ста граммов давала по пятьдесят. К ней пришли проверить, как она живет, а она хлебом, который нам недодавала, кормила скот. Солдаты, которые ее вели на допрос, по дороге просто ее растерзали, вырвали ей руки, ноги, они ее уничтожили. Были такие страшные случаи.
Потом нас перевезли в другой детский дом, недалеко от Уфы. Я увидел новые войска, солдаты были в полушубках, мощные ребята. И они у нас спрашивают: "А что это вы одеты так одинаково?" Мы говорим, что это - детский дом. Один моряк сказал: "Ребята, хотите есть?" Все ответили: "Конечно!" Он подошел к бабкам, которые торговали пирожками и булочками, схватил все это и разбросал по площади. Представляете? Весь детский дом набросился на эти пирожки. Бабки бьют нас, колотят, но голод был сильнее.
В начале 1944 года, когда я уже был совсем дистрофиком, не вставал, ко мне пришли и сказали: "За тобой приехала мама". Меня переодели, вымыли и привели к ней. Я увидел свою цветущую, молодую, красивую маму. Первое, что я спросил: "У тебя есть хлеб?" Она привезла мне шоколад, печенье, конфеты, а я хлеба попросил. Когда она достала целую буханку, я пошел к ребятам, и мы разделили этот хлеб на части. Как мы выжили? Я даже не представляю. Но все хотели быть больными, хотели простудиться, потому что больным детям давали сахар и белый хлеб. Мы бегали босиком по снегу, даже окунались в прорубь, но, когда ты хочешь заболеть, все равно не заболеешь. Мама меня увезла, она получила справку, что с такого-то по такой-то год я находился в детском доме и сдан своей матери Вере Павловне.
В Смоленске после войны было невозможно жить, от города остались только руины, и все жили в подвалах. Поэтому меня отвезли к бабушке, мы шли пешком 25 километров. Эта деревня называлась Беленки. Здесь было много и хлеба, и молока, и яиц, и сала, и масла. Но в школу ходить я не мог, я лежал, а до школы было три километра. Меня откармливали в течение месяца.
А потом, в 1946 году, мы переехали в Смоленск. Мама работала бухгалтером, отца я помню смутно, потому что они очень рано разошлись. Он уехал в Москву, у него были золотые руки, он был потрясающий механик и лихой автомобилист. Анатолий Васильевич. Бабушка меня дважды возила в Москву и водила к нему. Но мама очень не любила, чтобы я встречался с отцом. Я помню, он ходил и вытирал руки, они были черно-коричневые, он их смазывал маслом. А во время войны он был на фронте, потом попал в лагерь и сидел на севере, они строили дорогу.
Мама после войны вышла замуж. У меня был отчим дядя Миша, а его сын - мой брат Игорь - мою маму называл тетя Леля. Вернулись в Смоленск - а от нашего дома ничего не осталось, только подвал. Отчим был строителем. Он руководил пленными немцами, они отстраивали город. Мы же строили свой дом. Он еще не был достроен, была только крыша, покрытая дранкой, не было ни пола, ни потолков - просто бревна, когда мы туда переехали.
Денег не было, поэтому я нашел свой способ ходить в театр. Мы приносили с собой веревочную лестницу и проникали в театр через туалет. В школе я был драчуном, по поведению у меня была очень низкая оценка. Все мы были драчунами, ходили заниматься боксом, и по огородам лазили, чего только не было! У нас был такой мощный мальчик в школе, его фамилия была Сумбилов, он был из ассирийцев. Он изводил нашу учительницу по французскому языку. Когда она что-то произносила по-французски, он выдумывал нехорошие слова, а она отходила к окну и плакала. Однажды я не выдержал, подошел к этому Сумбилову, а он на голову выше меня был, и, как говорят, "взял его на кумпол". Он мог бы меня изничтожить, но он не ожидал этого. И в тот момент, когда я его ударил, расквасил ему нос, открывается дверь и заходит завуч. Меня выгнали из школы на целую неделю, и потом меня все боялись.
Первая любовь - девочка по имени Вера Орлова. Мама однажды привела нас в цирк и на несколько минут отлучилась. "Я, - говорит, - пойду куплю вам пирожные". Вдруг я подумал, что мама нас бросила, и сказал: "Ты не бойся, я знаю, как пройти до нашего дома". А надо было идти километра три. Мама пришла, а нас нет - она чуть с ума не сошла. Прибежала, а мы уже дома.
Помню страшный случай. Мой прадед, Фома Федорович, очень не любил котов. А коты, когда их не любят, нарочно забегают туда, где их не любят. Дед их отлавливал, раскручивал за хвост и выбрасывал через дом туда, откуда эти коты пришли. А у меня была рогатка. Вместе с этой Верой из рогатки мы ему разбили два окна. Он так ругался! Я понимаю сейчас, что нельзя было делать такие вещи. Но нам было очень жалко котов: как можно кота раскрутить за хвост? Больше ни один кот не забегал к прадеду.
После войны отчим привез аккордеон, и мы с моим сводным братом ходили в кружок. Многие тогда рисовали на спор. Например, надо было на доске мелом нарисовать профиль Ленина или Сталина. Я рисовал Сталина с трубкой, потом - Кутузова. Затем я послал эти рисунки своему дяде в Ленинград, а он показал их в Мухинском училище. "Пусть мальчик приезжает". Я и приехал. Пришел на Соляной переулок, подал документы. Но в Мухинском училище надо было сдавать и французский язык, и математику, и русский, литературу, физику - я бы всего не сдал. Меня бы не взяли. И дядя говорит: "Раз ты любишь рисовать, давай ты будешь полиграфистом!" Полиграфия связана с рисунком, и я поступил в полиграфический техникум. Я жил у дяди четыре года, а потом у меня вдруг прорезался голос. И параллельно, учась в полиграфическом техникуме, я ходил в музыкальную школу. Оттуда мой педагог повел меня на прослушивание в консерваторию.
Когда я приехал в Ленинград, конечно, я был провинциалом. Не мог сказать имя "Галя", я говорил: "Халя". Слово "любовь" я говорил "любоу". В Смоленске так говорили все. Это южный выговор. Педагоги меня поправляли, и мне это нравилось. Ленинград - сказочный город, он и сейчас передо мной стоит такой же светлый, как тогда. Такого количества машин не было, машина проходила раз в час, в основном автобусы, троллейбусы и тройные трамваи без дверей, их потом называли "американки". Можно было прыгнуть в трамвай на ходу, если кто был смел. Я несколько раз прыгал на повороте, один раз я случайно упал. В городе еще чувствовалась война, были сгоревшие здания. Первые мои рисунки - Летний сад, мечеть. А когда я впервые попал в Кировский театр на оперу "Русалка", я просто разрыдался. Я понял, насколько сильно музыка может влиять на человека. И дал себе клятву, что обязательно поступлю в консерваторию.
Людмила Хитяева
Нынче он называется Нижний Новгород. А я родилась в Горьком, в семье служащих: мама - медик, папа - экономист. А его отец был царский офицер из разорившихся дворян. Папа приехал в Горький в 14 лет учиться на рабфак. Человек он был целеустремленный. У него мозги - компьютер. Папа был очень породистый. Он, как Чайльд Гарольд, чуть прихрамывал, потому что в детстве откуда-то спрыгнул, и нога неправильно срослась. Но это его украшало, хотя из-за этого его не взяли в армию.
Мама в 1942-м пошла воевать, она вывозила раненых из-под Сталинграда по Волге. Вся Волга была заминирована. Мама пришла с войны вся седая, потому что на ее глазах подорвалась на мине ее лучшая подруга. Она не любила вспоминать об этом, но когда я спрашивала, говорила, что это было жуткое зрелище: клубы воды, взрыв, как атомная шапка.
Мама подкрашивала волосы, чтобы не было заметно седины. "Что же так рано?" - спрашивала я, а она говорила: "Война". Подкрашивала их до конца жизни. Курила мама тоже до конца жизни. Я была своевольным человеком, но чувствовала, где не надо перебарщивать, потому что я знала грозный характер мамы.
У нас была двухкомнатная квартира, приличная по тем временам. Была даже изразцовая печь. Папа и мама очень много работали, чтобы в семье был достаток. Они рано уходили. Мама брала дополнительную работу, папа тоже. Я была предоставлена тете Шуре. Она была из монашек, очень чистоплотная. У нас с ней были перепалки. Я ее звала маркизой, она меня - барыней. "Барыня, что будем готовить, что будешь есть?" Я убирала в доме, а она готовила. Была мастерица делать пельмени, причем из трех сортов мяса. Она заготовит фарш, сделает тесто, а нам оставалось только вырезать кругляшки стаканами и лепить пельмени. Мы лепили до тысячи пельменей. Все страшно хотели попасть ко мне в гости. И я всех приглашала, но частями: одних - на салаты, других - на щи. Все же были голодные. Картошка в мундире с квашеной капустой - самая лучшая еда.
Тогда были праздники, это сейчас утеряно. А раньше столы накрывались прямо в коридоре. Если это Новый год, ставилась елка. Каждый приносил, что мог. Дети бегали, взрослые пели, разговаривали, выпивали. Мама делала роскошные пироги - и с капустой, и с мясом, и сладкие, - я очень скучаю по этим маленьким пирожкам.
У нас в школе были удивительные имена. Педагога по истории и политэкономии звали Луиджи Иванович. Когда его спрашивали: "Почему Луиджи?", он отвечал: "Мама с папой назвали: Ленин Умер, ИДеи ЖИвы. ЛУИДЖИ".
Я часто пропускала школу, мы с мальчишками куда-то убегали. Но училась прилично. Мария Ивановна - учительница с 1-го по 5-й класс - была маленькая и вся такая солнечная, волевая. Мы ее обожали. Она приносила нам пирожки. Мы послевоенные дети, она нас подкармливала.
У меня было две косы. Однажды трое ребят подошли и дернули, а я шла с портфелем. Я взяла портфель и всем провела по мордам. А потом спокойно пошла в школу. Они даже не успели удивиться. А 10-й класс я кончала в школе рабочей молодежи. Я с кем-то поссорилась. Не помню почему. Сказала маме: "Больше я в этой школе учиться не буду!" Мама ответила: "Это твоя судьба. Ты и думай". А в школе рабочей молодежи меня устраивал график: я училась вечером, а весь день был свободен. Я закончила 10-й класс блистательно, ведь туда рабочие приходили, у них знания были не те. А я была хорошей ученицей.
Мама хотела, чтобы я попала в медицинский институт. Я подала туда заявление, уже написала там сочинение. А моя приятельница Рита пошла в театральное училище. И позвала меня. Я пришла, закрыв свои волосы чалмой, чтобы казаться взрослее. Когда комиссия собралась уходить, я говорю: "Прослушайте, пожалуйста, меня". Все недоуменно посмотрели, что за девочка в чалме. У меня невольно полились слезы. Я что-то начала со слезами читать. А комиссия сидит и хохочет. Они говорят: "Деточка, не расстраивайтесь. А почему у вас на голове это жуткое сооружение? Снимите, голубушка, снимите". Я снимаю чалму, падают две косы. Они говорят: "Это совсем другое дело. Зачем вы себя старите?" Я ушла в слезах, потому что поняла, что это - провал.
На другой день мы пришли смотреть списки, и Риту не приняли. Она стала врачом. А я оказалась в списке с самого первого тура. Когда я пришла в училище, все были старше меня. И папа меня всегда подвозил на машине, потому что училище было далеко, в верхней части города. Но подвозил не к самому училищу, чтобы не видели, что я на машине езжу. В училище я была самой молоденькой и производила впечатление обеспеченной. Я была хорошо одета. Родители уделяли большое внимание моему гардеробу. У меня были шубки: беличья, котиковая, даже из обезьяны. Я всегда была очень модно одета. И подвергалась страшному остракизму. Надо мной издевались: "Желторотик!" Но я всех подкупала тем, что подкармливала. Они поняли, что я добрый человек: "Ну хватит, вы издеваетесь?"
Женечка Евстигнеев пришел к нам на второй курс. Он был постарше. Пришел уже лысоватый, худенький человек. Он работал в ансамбле, на ударных инструментах. На переменах он был очень смешной - что-то рассказывал, а мы умирали со смеху. В нем сочеталась комедийность с драматизмом. Когда нас распределяли, он попал во Владимирский театр. Его не взяли в наш центральный театр драмы. Взяли меня и еще трех студентов. Вскоре к нам приехал товарищ, приглашал сразу на третий курс училища МХАТа. Но я вышла замуж, образовалась семья. И муж был занят, и я. Не хотелось уезжать, у нас была страстная любовь... Затем я узнала, что Женя Евстигнеев поехал на третий курс МХАТа. Когда он оказался в Москве, то засверкал всеми гранями своего таланта.
А потом режиссер Анненский приехал в город Горький выбирать натуру. Параллельно он искал актрису на роль Екатерины Ворониной. Я пришла к главному режиссеру. Он был строг, мы перед ним трепетали. Я сказала: "Меня приглашают на пробу. Я не верю, что пройду, но поехать в Москву хочется". Он бросает фразу: "Если когда-нибудь станешь популярной актрисой, не забывай, где твои корни и с чего ты начала свою жизнь".
Борис и Луиза Хмельницкие
Борис: Мы с моей сестрой Луизой - из Уссурийска. Там встретились наши родители. Папа - военнослужащий дальневосточник, а мама приехала из Пензенской губернии. Я родился в 1940 году. Помню свой роддом. Я лежал в люльке на весах. Помню белые стены и два окна. Это шутка, конечно, но мама сказала, что так и было.
Луиза: Я своего брата помню с того момента, когда его забрали из роддома. Привезли его домой, развернули, и я стала очень сильно плакать, потому что увидела, что он не совсем такой, как я. Я сказала: "Что это, зачем?" А мама объясняла мне, что это у него потом пройдет, это случайно.
Борис: Мама из Пензенской губернии в Уссурийск приехала сиротой. Она в двенадцать лет осталась одна и поехала к своей сестре Ане через весь Советский Союз. Мама приехала на Дальний Восток, постучала в дверь к своей старшей сестре, которая не видела ее пять лет: "Я - Зина, твоя сестра". И тетя Аня в обморок упала. Потом мама познакомилась с моим папой. Папа был очень известный человек. Он в 19 лет был начальником пионерского лагеря, а потом - комиссаром ансамбля песни и пляски Дальневосточного военного округа.
Луиза: Когда папа стал полковником, одна из сестер маме говорит: "Хорошо тебе, Зина, у тебя муж полковник". Папа прервал этот разговор младшей сестры: "Дорогие сестрички, я вам желаю выйти замуж за солдата и сделать из него полковника!"
Нас не боялись выпускать во двор, однажды мы гуляли и вдруг хватились: "Где Боря?" Там была большая железная лестница на второй этаж, и он туда полез. Ему было полтора года. Потом мы не расставались никогда, даже ходили в детский садик, взявшись за руку.
Борис: Я научился читать, выучив словарь Даля. Как-то мама готовила на кухне, и нам принесли книгу о вратаре. Я сказал: "Мама, почитай мне книжку". Она: "Ты сам научись читать. Возьми словарь, я тебе буду подсказывать буквы и слога!" Я взял словарь Даля и научился читать из-за одного желания прочитать книгу "Вратарь".
Борис: Мы жили на Дальнем Востоке. Началась война, и нас с Луизой отправили в сопки. Там в деревне были охотники, там было все. Целые бочки красной икры. Любая рыба, мясо. Овощи, виноград, кедровые орехи. Я сам научился готовить. Встал однажды утром. Мама и папа ушли, Луиза в школе. И я приготовил борщ. Я же видел, как мама готовит. Мяса у нас было полно. Отварил кусок кабанины или зубра, или другой дичи. Все приходят домой, а у меня борщ. В пять лет!
Луиза: А вообще он в первый раз стал готовить, когда ему было три года. Помню, я проснулась, а он около меня сидит: "Что ты все спишь, я уже давно приготовил кашу!"
Борис: Я прихожу и плачу - маленький, годика четыре: "Меня мальчик побил!" Папа сказал гениально: "Еще раз пожалуешься - накажу. Умей давать сдачу". Больше я никогда не плакал. Когда меня ставили в угол носом, я стоял, ковырялся в стеночке. А там какие-то линии, фигурки. Тогда у меня и проснулась актерская фантазия. Я полстены отковырял.
Мы бегали целый день, гоняли в футбол, на реке купались. Мама говорит: "Боря, ну поешь!" А папа: "Зина, что ты его уговариваешь? Мужик растет. Жрать захочет - придет". Когда мы приехали на Украину, везде висят яблоки, груши, сливы, вишня, и никто их не срывает. На Дальнем Востоке фруктов не было, а тут - растут вдоль дороги. Хочешь - ешь. Хочешь - не ешь.
Луиза: Мы день и ночь играли в футбол. И я, разумеется, тоже. Мама не успевала покупать Боре ботинки, поскольку мы не босиком играли, босиком трудно бить мяч. Правый ботинок всегда был без подошвы, она отрывалась, а левый был практически цел. И мама говорит: "Ты старайся бить левым". А он: "Я не могу, не получается". Так она и меняла ему только правые ботиночки.
Борис: Мы с Дальнего Востока приехали во Львов - это западный город. Там и мостовые, и архитектура - все западное. Очень красивый город. А как за этим городом ухаживали! У нас во дворе жил дворник - его с уважением звали "пан дворник". После войны он мыл мостовые мылом, шампунем, пеной. Уже с утра были чистейшие улицы.
Борис: А вскоре нас соединили с женской школой. Это было сильное испытание. У нас была такая девочка - блондинка, Рожкова. У меня с ней ничего не было. Я в нее влюбился. Были еще и девчонки старших классов. И у нас были вечера танцев. Меня однажды пригласила девушка писаной красоты. Она меня прижала к себе - понимала, что делает. А меня в пот бросило. Потом она стала в Киеве диктором на телевидении. Львовянки - очень красивые женщины. Смесь такая: украинская, венгерская, русская, прибалтийская. Красивые!
А еще я играл в карты. Папа с мамой играли в преферанс, и мы помним с детства все эти слова: пас, вист, мизе. Как-то мы заигрались в парке до ночи и потом пошли домой. На улице было открыто одно окно, и раздавались девичьи голоса. Такой высокий первый этаж. Я подтянулся: там сидели четыре девушки. Мне было тогда лет 19. В общем - мы к ним зашли. Это был мой первый роман. Красивая женщина. Наверно, жива еще. Первая любовь.
Луиза: Он стал заикаться, когда ему было три года. Родители привезли петуха и поставили его на высокий шкаф. Мы об этом не знали. А Боря очень рано вставал и тихонечко кушал. И вдруг этот петух спрыгнул со шкафа - и на него. Тут любой человек обалдеет: что это такое? И он, когда зашел в комнату к маме с папой, - не мог сказать ни слова. Он начал заикаться. Поэтому у него сначала не было даже мысли об актерстве.
Борис: Это трудный момент моей жизни. Я рад этому, кстати. Совершенно искренне. Сейчас я понимаю, что это было испытание. Я заикался и очень сильно. Меня лечили, лечили, лечили. В спектакле в Доме офицеров во Львове я сыграл первую роль. Однажды я играл в баскетбол, пришел на площадку и встретил молодого человека. Это был замечательный артист Валерка Сомов. Он говорит: "Поезжай в Москву и поступишь". Я подготовился в самодеятельности, и мы с Луизой поехали поступать в Москву. Она меня всегда поддерживала. Мы сели на поезд, поехали сдавать экзамены, пошли во все институты, но меня нигде не взяли. У меня же уссурийский характер. Как это может быть? Я закончил училище, отработал какое-то время учителем - преподавал класс баяна во львовском Доме офицеров. А потом приехал в Москву повторно, и меня взяли в Вахтанговское училище. Только благодаря тому, что я решил доказать: я это могу!
Екатерина Шаврина
Я родилась в Свердловской области, в поселке Пышма. Небольшой поселочек, там всего несколько улочек. Я из далекой-далекой тайги. Закончила там второй класс. А потом мы переехали в Пермь - это удивительный город! Там началась жизнь. Там я по-настоящему запела. Петь я начала с четырех лет, с того момента, когда научилась говорить. Почему так поздно стала говорить? У меня была аномалия в ушах, я родилась с этим. Не могла слышать и из-за этого не могла нормально говорить. Папа объехал всю Россию, но никто не брался сделать мне операцию. И наконец, в Свердловске меня посмотрел один профессор. Вначале отказал. Потом папа сунул ему под настольную лампу какую-то последнюю денежку (они продали корову, свинью, козу), пока профессор выходил из кабинета. Профессор зашел обратно и увидел - торчит денежка, он говорит: "Это еще что такое? Да как вы можете? У вас столько детей". А сам понял, что если уж от четверых детей отец отбирает такую денежку, значит, уже приперло, значит, уже некуда деться. Он отцу эту денежку отдал обратно. Но, видимо, она сыграла роль. Он понял, что родители идут на крайние меры. То есть они отдают все, что имеют, лишь бы дочери вернули слух.
Когда мне сделали операцию, за мной приехал папа. Медсестра ведет меня по коридору, а папа стоит в самом конце. Профессор ему говорит: "Феоктист Евстигнеевич, позовите ее!" А папа не поверил, он не хотел звать меня, потому что привык, что я не слышу. Там были деревянные сиденья, как в кинотеатрах. Папа рядом стоял. Профессор его все-таки заставил меня позвать: "Катя, доченька моя!" И вдруг я ответила: "Ой, папа!" - и бросилась к нему. А он меня не поймал, потому что в это время упал. И мы оба немного поранились об эти деревянные сиденья. Вот такая у нас была встреча.
Нам дали квартиру в длинном-предлинном бараке, как общежитие. Там я мешала всем. Я старалась петь очень громко. Для меня не существовало преград. Я громко пела и не давала спать соседским детям. Тетя Паня Ваганова все время нам стучала: "Феня, уйми свою Катьку, заткни ей глотку. Надоело! Дети не спят!" Я пела и во Дворце культуры, и в Доме офицеров. Когда я поздно приходила - несчастная артистка, - то папа бил меня всем, что попадало под руку. И маме доставалось. А мама была столбовая дворянка из трижды раскулаченной семьи. И она все терпела от папы. Он был такой "бензин - керосин", а мама была кроткая, интеллигентная. И все время за меня заступалась.
Папа приучал нас есть в тишине. Однажды сидим, едим. И вдруг Люся - старшая сестра - как даст мне. Я, недолго думая, бултых ей ложкой в лоб. Что тут было! Папа встал и все, что было на клеенке - первое, второе, компот, ложки, чашки, - сдернул на пол. И меня ударил этой клеенкой по лицу, по голове. А мама закрыла меня собой. И ей досталось. Мама всегда заступалась за детей. А папа всегда воспитывал. Я очень люблю за это папу. Когда я была маленькой, я со всеми дралась, всех избивала. Но благодаря папиному воспитанию я поняла, что на свете есть не только я...
Я была настолько неспокойным ребенком, что меня каждое лето отсылали жить к тете в тайгу. Там, конечно, я была хозяйкой. А деревню каждую весну заливало водой. У нас перед воротами был маленький зеленый бугорок, который не заливало, потому что он был высокий. На этом бугорке я развивала в себе акробатку, гимнастку и пела во все горло. Я делала мостик и ходила на руках. Потом мне давали небольшую табуретку, я становилась на нее, мне ставили полстакана воды на лоб, и я нагибалась до пола, не пролив ни капли, - вот такая я была гибкая.
Меня тетя мучила молитвами, заставляла учить "Начало", "Богородицу". Я знаю столько молитв - жуть. Глаза закрываются, а тетя меня на ночь глядя заставляет молиться. Пока поклоны не побьешь, тетя не даст заснуть. Вот так и прошло мое детство: смешное, несуразное, боевое.
Я рано пошла работать. Сама зарабатывала и покупала, что хотела. С первой зарплаты купила замшевые полуботинки на высоком каблуке и пальто. Стыдно, конечно, но только себе. А потом все деньги отдавала маме. Мы на это питались. Мои баснословные по тем временам деньги - 300 рублей - были добавкой к папиной зарплате. Я работала во Дворце культуры ночью, в "Росбакалее" - с утра, а потом бежала на телефонный завод. После представлений и репетиций я еще намывала кулуары. Мы надевали щетки на ноги и натирали паркет. После этого меня повесили на Доску почета. Я думаю: "Чего меня фотографируют? Это для хора?" А оказалось, как уборщицу для Доски почета. Ой, как я плакала, как ревела белугой на весь Дворец культуры: "Снимите фотографию!" Как все уговаривали: "Катюша, это же не позор". - "Как не позор? Я артистка, я пою в хоре, а тут - уборщица третьего кулуара".
Папа никогда не считал меня артисткой. Хотя он, конечно, видел, что я хорошо пою. "Артистки - это Шульженко, Зыкина, Русланова. Куда ты лезешь? Что ты позоришь нашу фамилию?" Я наряжалась в мамины тряпки, туфли с каблуками, пела. Не было краски, и я брови подводила угольком. Надо, не надо - неважно. Главное, что накрашена. Мама меня научила румяниться свеклой, у нас же были свои овощи. У меня есть снимки, папа фотографировал. До чего страшная! Но накрашена, значит - артистка! Я была здоровая. Грудь! Косища вот такая! Говорила: "Рубиль!" Хотя прекрасно знала, что надо говорить "рубль", а все равно: "Рубиль". Знала, что надо говорить "что", но говорила "чо", я была россиянка до мозга костей. Меня так воспитал папа. У нас на стене всегда висели портреты членов правительства. Когда я посмотрела фильм "Волга-Волга", я просто заболела. От красоты главной героини у меня поднялась температура. Я с ума сходила в молодости от Гурченко и от Орловой. И мне всегда хотелось быть такой же - петь, плясать.
Я попала в Москву на конкурс самодеятельности. Стала лауреатом, и ко мне подошли председатель жюри и Любимов, главный режиссер театра на Таганке. Они сказали, что могут оставить меня в Москве учиться. Но я все равно уехала в Пермь, потому что надо было работать. И потом - папа же меня убьет, если я останусь в Москве. Я вернулась домой всех обрабатывать. Месяцев через восемь пришел вызов, чтобы я приехала с родителями в Москву.
Когда я стала знаменитой, папа только плакал: "Катерина, ну зачем тебе это надо - на сцене для всех стоять? Давай споем вдвоем". Он все время ворчал. Я уже была в газетах, в журналах, но все равно - "дерьмо". "Не артистка, а дерьмо!"
Зинаида Шарко
Зинаида Максимовна Шарко родилась 14 мая 1929 года в Ростове-на-Дону. Окончила ЛГИТМиК. Актриса Ленгосэстрады, Ленинградского АБДТ имени Горького.
Первая роль в кино - в фильме "Мы с вами где-то встречались".
Награждена орденом Почета в связи с юбилеем БДТ. Лауреат театральной премии "Пять вечеров". Удостоена медали "За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.". Лауреат художественной премии "Петрополь" за 2002 год. Народная артистка РСФСР.
До войны я вела дневник. А в дневнике у меня было записано: "Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее нужно так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы" (Островский). "Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой" (Гете). Это выписывала девочка 10-ти лет. Естественно, у меня был записан афоризм: "Умри, но не давай поцелуя без любви" (Чернышевский). Еще там у меня была запись: "Если вы не напишете мне письмо, я залезу на дерево и буду жить, как обезьяна. Если вы мне напишете, я останусь на земле и буду жить, как человек" (Аркадий Гайдар). Вот такие записи. Меня мучило, что я ничего не делаю для Родины. И вот в это время объявляют, что началась война. Наконец-то! Я буду служить своему народу. Мне было 12 лет, я училась в четвертом классе. Я собрала трех пацанов из нашего двора, и мы пошли в военкомат - проситься на фронт. Конечно, нас никто не взял.
Вдруг по радио объявляют: "Мальчики и девочки, умеющие петь и читать стихи! Дом пионеров объявляет прием для обслуживания госпиталей в Чебоксарах и в Чувашии". Конечно, я пошла. Меня сразу приняли, и началась хоть какая-то жизнь. В Чебоксарах позакрывали половину школ и на их месте организовали госпитали. Мы ходили по госпиталям с концертами. Спали в школах на полу. Меня и еще одну девочку, которая очень хорошо пела, посылали в палаты для тяжелобольных. Первые два года мы пели грустные песни, а потом начальник госпиталя сказал: "Девочки должны читать что-то более жизнерадостное. Мы же выигрываем войну". Я перечитывала "Крокодил", пела частушки, рисовала себе усики, как у Гитлера, чтобы смешно было. Однажды ко мне подходит какое-то кудрявое чудо, она представилась как артистка и снайпер. Говорит: "Девочка, дай мне честное пионерское слово, что ты станешь артисткой". Я дала ей честное пионерское слово.
Помню, что после репетиций нам на весь ансамбль приносили большой пирог с горохом. Мы делили его на кусочки со спичечный коробок. Я во Франции ела пирожные, которые любила Сара Бернар. Я ела пирожные, которые обожал Шопен. Но ничего вкуснее этого пирога с горохом я не ела никогда.
Я приехала в Чебоксары из Новороссийска, когда мне было девять лет. И пришла в класс, а у них уже был готов спектакль к первомайскому утреннику. Я не успела выучить текст и получила роль ромашки. Мы с мамой сидели на полу, вырезали лепесточки, делали мне шапочку. В следующий раз я играла Золушку. Учительница решила, что Золушка кудрявая. А у меня безнадежно прямые волосы, и я очень страдала от этого. Волосы мне накрутили на папильотки. На уроке все дети как дети сидели, а я - артистка. Потому что после уроков должна быть кудрявая. А уже в 4-м классе я была героиней всего города и пела главную партию козы в опере "Волк и семеро козлят".
Во 2-м классе мальчишка, которого звали Никита Хрущев, дернул меня за косичку. Я взяла тяжелый пенал и двинула ему по башке. У него было сотрясение мозга. Тогда я получила двойку по поведению. А как-то был урок ботаники. Учительница меня вызвала, я встала и молчу. И вдруг Тамарка Кабакова говорит: "Она с Ленькой Дубининым в карты играла на последней парте!" Я встала и врезала ей пощечину. Что за донос? Что за предательство? Прошло много лет, и мне пришлось дать пощечину одному известному артисту БДТ. Но я и тогда сказала: "Так меня учили поступать в средней школе No 1!" Чебоксарское воспитание сохранилось надолго.
Моя подруга Дина Свешникова однажды мне сказала: "Зина, у меня отчаянно плохое настроение. Вчера иду в школу, а впереди меня бежит свинья с таким некрасивым задом, что я до сих пор не могу прийти в себя". Я подумала: "Какая все-таки Дина тонкая натура. А я вчера шла позади свиньи и совсем не расстроилась, никакого впечатления на меня это не произвело. Какая ты, Зинаида, толстокожая!"
Папа у меня дорос до главного пожарника Чувашии. Интеллигентность не определяется ни образованием, ни количеством прочитанных книг, ни знанием языков. Мой отец, который прочел две книги в жизни - "Поднятую целину" и "Воспоминания маршала Жукова", был в высшей степени интеллигентным человеком. А мамочка моя была домохозяйкой, вела дом. Она до конца жизни писала письма без знаков препинания. А я не вылезала из библиотеки. Когда я только поступила в школу, мама пошла на родительское собрание. Там ей сказали: "У вас безукоризненная девочка". Я гордилась этим. Дома к моему воспитанию не прилагали никаких усилий. Никто меня не заставлял ходить в библиотеку. И в школе на меня не очень нажимали.
Папа был заядлый охотник, он отправлялся на охоту и приносил трофеи. То медведя они убили, то лося. И мама в русской печке готовила и говорила: "Странно, что медведь, что лось, что заяц - все похоже на свинину". Оказалось, что наш заядлый охотник со своими друзьями брали литр водки, шли в лес, а по дороге обратно покупали свинину на рынке. И приносили домой как медвежатину, лосятину или зайчатину. Хоть бы раз он принес кусок шкуры, рога или копыта! Однажды во время войны отец убил лису. И когда он принес эту рыжую лисицу, мама размечталась, что она себе сделает горжетку, будет первая модница в Чебоксарах. А он сказал: "Нет, я отнесу в "Заготпункт"!" Перекинул лису через плечо и пошел через весь город в "Заготпушнину", сдал ее с гордостью. Все отметили, что Шарко убил лисицу, и дали ему вознаграждение - 10 коробок спичек. Вот такой у меня был отец - охотник дед Максим.
Когда мы жили в Новороссийске, родился мой младший братик Витя. Я была его нянькой. Я готовила, а воды не было, и надо было за ней ходить. Меня дразнили мальчишки из соседних дворов. У меня было коротенькое пальтишко, а воду я на коромыслах несла. И ноги у меня были какие-то многоступенчатые. Мне кричали: "Кривоножка с коромыслом пошла!"
Я считала, что старшая девочка должна уметь по дому делать все. Я и шила, и вышивала, и готовить умела. Даже соседи возмущались: "Так она же не родная дочка Анны Захаровны, это же Максима дочка. Так эксплуатировать ребенка нельзя!" Я считала, что все это нормально, но, тем не менее, начала рыться в документах и искать метрику.
Когда наступило время, родители отнеслись ко мне очень уважительно. Мама говорит отцу: "Спроси, куда она поступает?" - "Сама спроси". "Ты отец или не отец?" - все шепотом. Заходит отец: "Зинуха, куда мы идем поступать?" - "В артистки!" Врывается мама, начинает рыдать: "Мы же думали, из тебя человек получится, а ты в артистки идешь. Зачем тебе эта золотая медаль?" Я сказала: "Еду, и все!"
P.S. Василий Аксенов
Ильгиз Ибатуллин: Мы ехали на пароходе из Москвы в Казань и проезжали Кострому. А там стоит памятник этой сволочи Сталину, и Васька говорит: "Вот гад какой!" Я спрашиваю: "Почему гад?" Вася рассказал: когда забрали родителей, он попал в костромской детдом. И он там чуть не умер, от дистрофии его спас дядя.
Юрий Акимов: В 1948 году я приехал в Магадан так же, как и Вася Аксенов. Он спросил: "В баскетбол играешь? А мяч в прыжке можешь бросать? Пошли, проверим в спортзале". В зале школы мы нашли боксерские перчатки. Вася боксировал левой, я правой. Он до этого не знал, что я занимался боксом, но и я не знал, что он занимался борьбой. И как я ни крутился, все равно оказывался на лопатках. Вот так нас подружил спорт.
Ренат Зулкарнеев: Время было тяжелое. Все, кто с нами общался, были из семей репрессированных. Нами интересовались определенные органы. Мой дядя сказал маме: "Отдай Рената в консерваторию!", а мама сказала: "Нет, если он станет врачом - он даже в лагере не пропадет!" Это нас с Аксеновым и объединило. Вася приехал в Магадан на поселение. Мы жили на одной улице Карла Маркса и оказались в одной группе. Доходило до смешного. Преподаватель физики написал на нас докладную: "Зулкарнеев и Аксенов отвлекают девушек!" Нас вызвал доцент: "У вас лица интеллектуальные!" Он как в воду глядел. Один из нас стал профессором русской словесности, а другой - медвуза.
Юрий Акимов: После 9-го класса мы с ним забрались на сопку над Магаданом - сейчас там памятник жертвам репрессий. Разговорились о жизни, поведали друг другу о первой любви - это нас еще более сблизило. И он говорит: "А куда ты собираешься после окончания школы? Поехали в Казань! У меня там родственники - будет где остановиться. Я прикинул, посоветовался с родителями - и вот я с 1950 года живу в Казани. Мы приехали - и застали его тетушку врасплох. Пока она жарила картошку, мы пошли в столовую для спортсменов, взяли по бутылке Жигулевского пива и котлеты с пюре. Он успешно сдал экзамены в медицинский - со стипендией, я - в строительный, и началась наша студенческая жизнь. Мы сняли маленькую комнатку на улице Жуковского и прожили вместе четыре года. Он гулял на моей свадьбе, чего же более?
Ильгиз Ибатуллин: Вася - один из лучших представителей поколения. Порядочный человек, он никого не предавал. Но он не святой. Васька одевался лучше всех - тетя Женя не скупилась, и он выглядел, как европеец. Однажды он пришел в хороших ботинках, но с рваными носками, и высоко закинул ногу. Профессор подходит и говорит ему: "Вы молодой человек с запада?" А он отвечает: "Я с востока, я с Магадана!" Я на всю жизнь эту сцену запомнил. Васька был красивый молодой человек. У него всегда были женщины - суперзвезды.
Юрий Акимов: Казанский дом ученых в то время - это центр, где собиралась "золотая молодежь", любители потанцевать и послушать запрещенную комсомолом музыку - джаз. К "золотой молодежи" относились продвинутые городские ребята, как сейчас принято говорить. Они выделялись стилем одежды, самыми смелыми нарядами. На Аксенове был костюм, сшитый по его эскизам, который опережал моду на десять лет. Когда там присутствовали товарищи из комсомола, ребята играли заунывную песню "Льется вдаль тропа лесная". Как только они исчезали - тут же звучал джаз. Оркестр Лундстрема.
Они учились в консерватории, а по вечерам играли в ресторанах. Естественно, денег на жизнь им не хватало, и они подрабатывали в ресторанах, а перед началом киносеансов развлекали публику. Многие из них продавали вещи. Одна из таких вещей - шикарное пальто цвета кофе с молоком - оно долго висело в комиссионке, пока его не приглядел Вася. И когда он проходил по улице Баумана, то все на него оглядывались в изумлении: что за человек? Он предпочитал в одежде смелые тона. Достаточно сказать, что у него было два пиджака в крупную клетку. Это был нонсенс, в продаже таких не было. Расчесывались мы тоже по-особенному - как стиляги. У него был своеобразный галстук - голубое поле, песчаный откос, пляж, пальма и девушка в бикини. Все это было вышито по его эскизу, а вышивала сестра.
Юрий Акимов: В то время считалось, что сын врага народа не может выглядеть благополучным. А он был заметный студент и раздражал определенные круги. Два раза по совершенно надуманным предлогам его исключали из института, и оба раза Министерство просвещения его восстанавливало. Но потом добрый человек шепнул ему: "Уезжай, если есть куда уехать. Здесь тебе не дадут закончить институт!" И он поехал в Ленинград. Его впечатления того периода - основа повести "Коллеги".
Юрий Акимов: Он начал писать еще в Магадане. У него была особая тетрадь с именной надписью, ему подарила тетка. Это ранние рассказы - их можно назвать первой рукописью. А рукопись "Коллег" он мне прочитал в Москве на Метростроевской. Для меня тогда казалось как-то дико: Вася - писатель. Трудно поверить, что твой вчерашний друг вдруг становится писателем. Я к этому отнесся настороженно, не зная, хвалить или что-то нейтральное сказать, чтоб не обидеть. Но в целом мне вещь понравилась. Хотя я не верил, что это может пойти - настолько это казалось нереальным. Я тогда еще не верил, что мы вступаем в большую жизнь.
Ильгиз Ибатуллин: Наше знакомство состоялось на первом курсе. В нашей школе была собрана элита 60-х, наши родители пережили репрессии и мы - их дети - жили в неврозе. Глубокое восприятие окружающего отличало нас от других поколений, у нас произошла колоссальная трансформация мировоззрения. Мы понимали: Сталин - людоед. Сомнение рождало в нас не нигилизм, а иное мировоззрение. Вася является индикатором. Он был на корню диссидент, а в диссидентстве рождал великую литературу. Самородок Вася много для меня сделал. Я написал первую научную статью, но я был неучем, и первым, перед кем я отчитывался, был он. Я принес ему полуграмотную статью, а он мне сказал: "Так статьи не пишут!" И научил меня, как это делать. У меня до сих пор еще лежит эта копия.
Бонус. Елена Санаева и Ролан Быков
Так же, как привычно для детей врачей, что дома говорят о каком-то случае в больнице, об операции, точно так же и в актерских семьях говорят о процессе, участником которого ты являешься. Поэтому оно входит в тебя уже с молоком матери. Мне, наверное, было годика два с половиной, и родители меня взяли в кино на "Сельскую учительницу". У нас была крохотная 9-метровая комнатка, а у меня за шкафом был буквально метровый уголок с игрушками. И я туда после фильма забилась. Мама знала точно, что я одна в комнате, и вдруг слышит мой голос. Ребенок сам с собой разговаривает? Она тихонько открыла дверь - и слышит слова: "Они пришли ко мне как слепые котята, я научила их читать, я научила их писать! Вы хотите меня убить - что ж, убейте, убейте меня!" Она подошла - у меня была кокеточка платья вся зареванная - такое мощное детское впечатление было от игры Марецкой.
У мамы была абсолютно персиковая кожа, очень вздернутый носик, хорошо поставленная голова - она всегда шла такая гордая. Абсолютно некрашеная яркая блондинка, что довольно редко было и в те времена, не говоря о сегодняшних. Мама была девушка очень тянущаяся к искусству, но когда она приехала в Москву, у нее не было друзей, а папа день и ночь работал. Рядом жили артист Масальский, сын Качалова, и Григорий Конский. Это была мамина отдушина, она ходила к ним, разговаривала, дружила. А я очень любила маму и никогда не давала уйти. Такая была маленькая зараза: цеплялась за маму и не пускала ее. Только я уснула вроде бы - она на цыпочках к двери с туфлями в руках. Я: "ААА! Я видела, ты реснички накрасила!" "Нет, я не ухожу!"
Когда наконец она меня отдала в детский сад и хотела устроиться на работу, я там так орала и цеплялась за ноги, что меня было не оторвать. Я туда буквально полгода походила, потом заболела инфекционной желтухой в тяжелейшей форме, и чуть не умерла. Мама еле меня спасла и, естественно, что, потеряв первого ребенка, у нее был дикий страх и за меня. В общем, она осталась без профессии и очень горевала от этого. У нее было достаточно сил и интересов, чтобы не связывать свою жизнь только с кастрюлями. Она очень много читала, и соседи вспоминают ее как эрудированную женщину. У нее был острый язык. Я однажды ей сказала: "Мама, ну что же ты меня хаешь, а каких-то пустых девиц защищаешь - зачем ты это делаешь?" "Ты не понимаешь, похвала расслабляет, а проклятие воодушевляет!" Я не знаю, насколько это правда. Она безумно меня любила и хотела мною гордиться. Но я никогда не могла угодить. Допустим, если она видела, что я мою пол, то говорила: "Я думала, что вырастила актрису, а я вырастила домработницу!"
Когда я поступала, меня допустили на 3-й тур, и только тогда я сказала: "Папа, я поступаю, и мне сказали поменять репертуар!" Рядом с нами в подъезде жил профессор Раевский - они были в дружеских отношениях по МХАТу. Папа пришел к нему, говорит: "Моя Лапа поступает в театральный институт, посоветуй!" Тот попросил меня почитать - я зажалась и не смогла прочитать ему ничего. Профессор посоветовал басню и стихотворение. Я их с удовольствием выучила, прочитала. Когда я вышла из аудитории, все кинулись ко мне: "Что ты читала?" Многие за дверью слышали смех. Думали, что я чем-то всех насмешила. А я ничего смешного не читала, я просто была очень зажатая, и для того, чтобы меня немножко раскрепостить, педагог сказал: "Вы пройдитесь, пожалуйста, по аудитории!" - "Будут смотреть, нет ли горба, не хромаю ли... Надо пройтись!" - "Посмотрите на потолок - что вы там видите?" - "Да ничего я там не вижу. Вижу трещины на потолке". - "О чем это вам говорит?" - "Ремонта давно не было!" Комиссия хохотала, а все подумали, что у меня уникальный репертуар! Вот за непосредственность, граничащую с идиотизмом, меня и допустили до следующих туров.
Для каждого человека очень большую роль играет семья. Мама Ролана была очень интересная личность, она мечтала быть актрисой, и даже поступила в театральный институт, но поскольку ее папа держал в Киеве паштетную, ее выгнали из института за непролетарское происхождение. И желание быть актрисой, свою мечту, она старалась воплотить в Ролане. Мама учила его стихам, когда он был совсем малюсенький. У него был замечательный рассказ: он смотрел какой-то детский спектакль, и там была премудрая сова, которая говорила: "Я - премудрая сова!" Он был совсем махонький, а окно у них было большое. Он уместился в форточке и на весь двор говорил: "Я премудрая сова!", пока кто-то из мальчишек не запустил ему камнем в лоб. Отец и мать его были очень темпераментные люди, поэтому и у него темперамент такой.
В квартире, где он вырос, было 44 комнаты при одном туалете. Две ребячьих ватаги бились во дворе за голубей. Отец испугался, что Ролан с этими голубями может попасть в нехорошую историю. Однажды Ролан пришел из школы и отец предложил ему суп. И спросил: "Вкусный суп?" Он сказал: "Да!" И вдруг Ролан понял, что что-то случилось с голубями. Он рванул на чердак, а там было только несколько перышков. Это травма мощная, конечно, и первое желание у него было просто убить отца. Но папаша и сам был человек решительный, он рубил людей до седла в коннице Буденного, бежал из австрийского плена.
Отца его звали Антон Михайлович, а он - Ролан Анатольевич, потому что когда мама была больна, его пошла записывать родственница. В загсе написали "Анатольевич", а когда он пошел получать паспорт, отец уже не жил с семьей. И Ролан не стал менять отчество. Мама настаивала, что она его родила 12 октября, а выписывали ее дней через 10, когда вовсю шла подготовка к 7 Ноября, а Жовтень по-украински - ноябрь. И революция была "Жовтнева". И когда Ролан сказал, что он родился в октябре, в милиции ему ответили: "Не морочь голову, ты родился в ноябре!" Он не стал спорить и праздновал свой день рождения в октябре и в ноябре.
У дворовых ребятишек было не так много путей. Можно было стать и бандитом, и вором, и кем угодно. Мама никогда не ругала его за порванную одежду, за разбитые ботинки, она ругала только за плохие отметки. Она говорила, что знания - это то, что вас никогда не предаст. Жила она трудно и болела много, и для нее было очень важно, чтобы он выучился и стал человеком. Огромное дело сделал дом пионеров: Ролан ходил в театральную студию с ранних лет. И неудивительно, что он был лидером, любимцем девочек, руководителя. К ним на спектакли приходил Берсенев. Как было важно для этих нищих мальчиков, что приходит красавец артист в бабочке и серьезно с ними разговаривает! А в квартире Ролан и стихи читал для гостей, и в коридоре выступал. Его так и звали - "Артист".
Он очень рано кончил школу и поступил сразу. Он не поступил во МХАТ, в ГИТИС, но он поступил в Вахтанговское училище. И это было его счастьем. А потом попал в ТЮЗ. Его репертуарная книжечка - это пятьдесят два спектакля в месяц, не считая репетиций. И еще нужно было вести кружок, потому что зарплата была в два раза меньше, чем стипендия. И поскольку он начал заниматься режиссурой еще в городском доме пионеров, то продолжил это и в ТЮЗе. А потом потихоньку он из коротких штанишек вырос. Парадокс в том, что в то время, когда учился Ролан - учились. А через некоторое время стали не учиться, а устраиваться. А эти люди учились, и учились всю жизнь.
"Яблоко от яблони..."
Нани Брегвадзе: К огда я родила свою дочь, я была так счастлива, что вышла на улицу и внутренне кричала: "Я - мама! У меня дочь!" В жизни самое главное - это семья.
Эдита Пьеха: Я планировала родить троих детей, но у меня не получилось. Как поется в одной из моих песен: "Работа, песни, города, и только так, и не иначе...". Я три года уговаривала свою свекровь, чтобы она разрешила мне родить. Выйдя замуж в девятнадцать, я родила свою Илоночку только в двадцать четыре. Самый счастливый момент в моей жизни - когда я увидела комочек, который весил два кило четыреста, это была моя дочка Илона. Сначала я подумала, что она родилась мертвая. Но когда ее шлепнули по попочке, она заорала таким громким голосом, что мне захотелось взлететь на небеса от счастья и закричать: "Я стала мамой!"
Людмила Иванова: У меня два сына, внуки, и это большое счастье. Я глубоко семейный человек, я бы без детей не могла, я не могу одна, я живу с мужем больше 40 лет.
Саша Ширвиндт, внучка Александра Ширвиндта: В детстве я в основном жила у тети, так как у родителей все время были гастроли, и у бабушки с дедушкой - тоже. Я до сих пор очень редко вижусь с дедушкой, потому что он приходит очень поздно, усталый, и только, когда он в отпуске, у нас получается вместе пожить на даче. И порыбачить!
Эдита Пьеха: Родив Илонку, я оставалась эгоисткой в пользу сцены, к сожалению. Я не могла быть хорошей матерью, но всегда старалась напомнить ей, что я ее мама. Илона меня и называет мамой. А внуки почему-то по имени: Стас раньше звал меня Дита, а теперь - бабон. Я не воспитывала Стаса, я вынуждена была попросить чужих людей, чтобы они принимали участие в его воспитании. Увы, это было не самое лучшее, что я в своей жизни сделала, и я считаю, что согрешила. К этому надо было отнестись серьезнее, потому что Стас вырос таким же одиноким, как и я - и по моей вине. В одном из своих интервью он сказал, что его воспитывала улица, случайные знакомства, случайные друзья, которые не всегда оказывались настоящими друзьями. Мне надо было бросить все и воспитывать его. Но, увы, очень еще хотелось выступать.
Татьяна Васильева: Были даже такие ситуации: когда моему сыну делали операцию, а я в этот момент стояла на сцене, хотя я должна была бы быть с ним. Моим детям моя профессия мешает, они очень скучают, в доме есть дефицит меня. Я могла бы добиться гораздо больших результатов, если бы я была хорошей матерью. На это нужно очень много сил, нервов, нужна огромная выдержка. Она часто кончается в самый ненужный момент.
Людмила Иванова: Я стояла в углу с утра до вечера: за то, что не поздоровалась, за то, что показала язык, за то, что поздно пришла, за то, что долго гуляла. Мама была очень строгая. Зато мне легко жить теперь.
Александр Ширвиндт: Я ужасно учился, к сожалению, но со мной ничего не могли сделать. У меня матушка работала в филармонии, и когда назревало, что уже меня пора гнать из школы, в школе тут же устраивался концерт: Качалов, Обухова, Рихтер. Потом я стал папой, и уже сам давал при необходимости такие же школьные концерты.
Михаил Ширвиндт, сын Александра Ширвиндта: Мне разрешали все, но меня мучили игрой на скрипочке. Я почти закончил музыкальную школу, меня выгнали в начале шестого класса. Я совершенно ничего не мог. Я сломался на сольфеджио - я даже не знал, что это за слово, но из уважения к папе, который там преподавал, меня держали в музыкальной школе из последних сил. Я скрипач относительный, но муки были страшные. Я был любимым сыном, единственным ребенком. А еще надо мной страшно тряслись, потому что я был поздний ребенок: моя старшая сестра погибла от операции, когда ей было девять лет. Потом родители решились и родили меня. Представляете, какое это было кудахтанье надо мной?
Эдита Пьеха: Я знала, что у моей дочки есть привычки курить, пробовать портвейн и так далее, и я ей всегда говорила: "Как себе постелешь, так и выспишься". Есть такая польская пословица. Она поняла меня правильно. Я ей сказала: "Ты можешь делать, что хочешь, но запомни: если будет очень трудно, первый, кто тебе поможет в трудную минуту - только я". Мы всегда соблюдаем это правило, и Илона своим детям все разрешает.
Илона Броневицкая: Школа находилась в 200 метрах от дома, а гастроном был между школой и домом. Портвейн был португальский, натуральный, стоил 2,60. Рекомендую всем. Это было давно, и кстати, все школьные экзамены были уже сданы.
Стас Пьеха: Меня воспитывали все понемногу, как такового воспитания не было. Когда я был у Эдиты, вот там маленькими кусочками шло стопроцентное воспитание. Естественно, я не успевал всего этого принять в должной форме. А так - меня воспитывали домработницы: Верочка, Леночка. Что-то мне дали, чего-то не дали. Иногда Эдита была предельно строга, даже применяла физические приемы. Но я за это ей благодарен, потому что я рос без отца, и кому же еще было меня побить, как не бабушке? Большое ей спасибо.
Людмила Иванова: Один раз я иду в школу и вижу, как сына обижает маленький мальчик, а сын у меня длинный, выше всех. Ваня сначала растерялся, потом побежал, а за ним - этот маленький с кулаками. Я кричу: "Ваня, обернись и дай ему сдачи, дай ему сдачи!" Сама понимаю, как ужасно я выгляжу, но не могу остановиться.
Татьяна Васильева: Я никогда не подняла руку ни на одного из своих детей. Меня мама лупила, и лупила больно. Я не знаю, хорошо это или плохо, но решила вести себя иначе.
Бруно Фрейндлих: У нее недостатков нет никаких, я их не вижу. А, впрочем, постойте! Есть один огромный недостаток: курит, и много курит! И что ни говори, толку никакого, курит.
Александр Ширвиндт: Я помню, в прессе началась страшная полемика по поводу того, что в театральных институтах учатся актерские детки: "В то время как страна наводнена талантами, и в далекой сибирской заимке сидит будущая Ермолова, но она не может пробиться, потому что актерские детки занимают все места!" Почему-то хлеборобы - это династия, металлурги - это династия, а актеры - это детки. Бред собачий, сколько замечательных династий: возьми Райкиных, возьми Лазаревых. Актеры - это единственная профессия в мироздании, в которой после работы говорят о работе. Представьте: слесарь приходит домой, жене говорит: "Сегодня попался такой унитаз, ну ты знаешь, красота!" Его тут же госпитализируют. А мы отыграли, пришли домой, и опять говорим о том же самом. И, естественно, дети с молоком матери все это впитывают, ну как они могут пойти учиться в фармацевтический институт?
Эка Брегвадзе, дочь Нани Брегвадзе: Мама не хотела, чтобы я пела. Это очень серьезная профессия, иногда даже страшная, и она не хотела, чтобы я прошла такую же дорогу, как она.
Нани Брегвадзе: Всегда бывает сравнение мамы с дочкой, и это очень плохо. Я своей дочке на сцене, можно сказать, мешаю. Она певица совсем другого плана, но обязательно идет сравнение.
Илона Броневицкая: Стасик поет, и я слышу, что у него неплохой голос, но он поет все время. Он поет дома, и мы уже орем на него: "Заткнись, замолчи, ты надоел!" А человек все равно поет все время. Ну, пусть поет.
Стас Пьеха: Одному богу известно, чем я буду заниматься. У меня есть два направления: парикмахерская и пение, у меня даже есть своя группа. Я больше склоняюсь к эстрадному искусству, но не знаю, что будет дальше.
Эрика Пьеха, внучка Эдиты Пьехи: Раннее детство у меня ассоциировалось с праздниками: концерт, бабушка- красавица в стучальных туфлях... Так раньше я называла туфли на каблуках. И я всегда мечтала о том, чтобы надеть их и выйти, прицокать к ней на сцену. Раньше я сто процентов собиралась пойти по ее стопам. Стучальные туфли, шуршальные платья, всяческие женские штучки брали верх над всем, а теперь я не знаю.
Татьяна Васильева: У моей дочки Насти это не получится, я думаю. Этого и не может быть, все-таки никуда не денешься: природа на детях отдыхает. Это редкий случай, когда в актерской семье рождаются дети, которые могут полноценно существовать в этой профессии. И мне бы не хотелось, чтобы моя дочка и мой сын стояли где-то в третьем ряду за главным исполнителем.
Спартак Мишулин: А как я буду против, если моя дочь с 4-х лет на сцене? Она играла девочку в "Беге" с Папановым, она играла в детском спектакле театра сатиры. Когда ей был год, шел спектакль "Пеппи длинныйчулок", и я подумал: отведу ее, покажу кусочек. Она глядела на сцену, как на какое-то чудо. Я говорю: "Пойдем", а она: "Нет, нет, нет!"
Алиса Фрейндлих: Я не знаю почему, но дочь скрыла от меня свои намерения. Она поступала в театральный институт потихоньку, хотя у нас с ней были разговоры на эту тему. Она говорила: "Я хочу быть в театре - неважно кем", потому что была отравлена атмосферой театра, она в нем возрастала и ребенком болталась за кулисами.
Заглядывать вперед опасно. Два поколения служения театру могут быть обозначены как династия? Давайте подождем. Хотя мой внук - абсолютный лицедей. Внучка - девочка пластичная, душевная, но очень застенчивая, а мальчик наоборот: публичный, контактный. Я не знаю, достаточно ли этого для того, чтобы быть актером. Но он очень смешно высказался: "Я хочу быть на сцене ребенком!"
Людмила Иванова: Кто что хочет, то пусть и делает. У меня младший сын - психолог, а сейчас - садовод, это его вторая профессия. Ну что же теперь делать?
Алиса Фрейндлих: Это было в детском саду. Я очень сильно полюбила одного мальчика. Нас вывозили всем садиком на дачу, и когда родители привозили сладости, они собирались в одну корзинку, а потом делились между всеми, это было такое время. И я нахально потребовала от воспитательницы, чтобы она этому мальчику дала такую конфету, потому что я знаю, что эти конфеты мне привезла мама. Она мне сказала: "Алиса, встань и выйди вон", взяла меня за руку и потащила из комнаты. И я разъехалась на шпагат с текстом: "Не на-а-а-до". И это при нем! Я помню это состояние всю мою жизнь. Как только я попадаю в какую-то стыдную для меня ситуацию, я вспоминаю это "не на-а-а-до". Вот так сильны впечатления детства.
Александр Ширвиндт: Со Смирновой мы жили в одном доме. Когда она была молодой красавицей и снималась в фильме "Моя любовь", она работала в театре киноактера. И я был в нее патологически влюблен, я был в восьмом классе. Вместо школы или после школы я стоял у театра и ждал Лидию Николаевну. Через 25 лет мы встретились уже как коллеги, и она вспомнила, что у театра все время стоял испуганный сопляк, замерзший мальчонка с ее фотографиями, и она небрежно говорила ему: "Ну ладно, иди, гуляй". Вот это была влюбленность.
Татьяна Васильева: Я сама себя чувствую во многом еще совсем маленькой. Это свойственно актерам, актеры должны быть неумелыми детьми. Ну, мастерство - это само собой. Но все остальное должно быть на уровне детского восприятия - настолько неожиданного, светлого, радостного, чистого - этим обладают только дети.
Александр Ширвиндт: Это все фразочки: "Артисты - это взрослые дети". Просто подразумевается, что чем непосредственнее актерская физика, организм, тем лучше. Недаром говорят, что переиграть на сцене ребенка или животное невозможно.
Спартак Мишулин: Помните монолог Карлсона: "Взрослые, вечно занятые взрослые, вспомните, у всех вас был такой же колокольчик! Вы слышите нас? Откройте окна настежь, чтоб я мог влететь к каждому из вас, потому что все взрослые были когда-то детьми, но многие об этом забыли!"