text:
Julia Cameron
Finding Water
The Art of Perseverance
Издано с разрешения David Black Literary Agency, P&R Permissions & Rights
Copyright FINDING WATER: The Art of Perseverance © 2006 by Julia Cameron
© Издание на русском языке, оформление. ООО "Манн, Иванов и Фербер", 2016
Художникам, что прошли этим путем прежде меня, оставив за собой тропу надежд и стойкости духа
Помните?
Меня не было рядом, когда вы явились на свет,
Вы были мокры и кричали от голода.
Так бывает всегда.
Вы явились оттуда, откуда приходим мы все,
Из темной пучины душ,
Что вздыхает и посылает нас в путь,
А затем призывает обратно. Нас всех.
Но если все так - и никак не иначе, и даже для вас, -
Отчего вы подобны стеклу, что упало на пол,
Разлетевшись осколками? Отчего - не траве
Океанского ложа? Отчего - не гальке, не иве,
Склоняющейся на ветру? Отчего вы ломаетесь, а не гнетесь, и даже
Сломавшись, не обретаете цельность вновь? Вы ведь знаете, как это сделать.
Пойдемте со мной на окраину города.
Снимите обувь, ступите на землю.
Она мягче женского тела.
Она надежней отца.
И вода. И воздух.
И вы возвращаетесь к ним
В этой жажде, которой названия нет.
Сбросьте стыд, будто старый плащ.
Вспомните, кто вы. Вы - звезда,
Вы - гора, что тянется к солнцу,
Ваше сердце - промытая влагой пещера,
Где поют птицы.
Вы помните?
Пролог
Лишь у пересохшего колодца узнаёшь цену воде.
Середина дня. Середина недели. Середина зимы. Кружится легкий снежок. Зачарованный этим снегом Манхэттен погружается в тишину. Городской пейзаж приобретает черты рождественской литографии. Замотанные в шарфы, укутанные в пальто горожане бегут по улицам, по-детски улыбаясь падающим снежинкам. В снегопад город всегда затихает, и в тишине этой таится ощущение ожидания.
Укрытый тончайшей снежной пеленой Центральный парк превращается в кружевной кусочек волшебной страны. Под этим мягким серым небом возможно любое чудо - и вот откуда ни возьмись возникает орел, взмывает меж парковых сосен, звучно бьет крыльями. У американских индейцев есть поверье: увидеть большую птицу - к удаче.
Я готова видеть добрые предзнаменования во всем. Начиная новую книгу, хочу верить, что строки, которые я напишу, будут кому-то полезны, будут благословенны. Я иду по дорожке, совсем рядом взлетает орел, и при виде этой огромной птицы мгновенно возникает ощущение узнавания. "Это орел, - думаю я. - А вокруг - Нью-Йорк". (Я много лет прожила в Нью-Мексико, где орел - зрелище хотя и нечастое, но все же вполне обыденное.) За пять лет жизни в Нью-Йорке вижу орла третий раз. Одолеваемая сомнениями (да живут ли на Манхэттене орлы?), поискала информацию и узнала, что они и впрямь обитают в Центральном парке: их специально выпускает Служба охраны лесов. Но и после этого появление орла остается для меня чудом. Что ж, я верю, что это сулит большую удачу. Верю, что моя новая книга будет под покровительством Высших Сил, и благодарна им за столь добрый знак.
Мне 58 лет. Писателем стала в 18. Стало быть, ремеслом своим занимаюсь уже 40 лет. Довелось писать пьесы, романы, рассказы, песни, стихи, обзоры и статьи. Бывали годы тощие и годы тучные. В активе у меня 20 книг, а значит, я пишу достаточно долго и достаточно много и заслуживаю того, чтобы зваться писателем. Я давно сжилась с двумя всадниками-близнецами, которые преследуют любого писателя: с желанием писать и со страхом, что на сей раз ничего не получится.
За эти 40 лет писательство перестало быть непосильным трудом и превратилось в нечто привычное, повседневное. И все же нередки дни, когда для борьбы со страхом перед чистой страницей приходится призывать на помощь всю свою отвагу. "Господи, пошли мне идею", - молюсь я, а потом прислушиваюсь и записываю то, что услышу. Вдохновение - это всего лишь умение слушать и готовность поверить негромкому голоску, звучащему внутри. В иные дни я готова верить. В иные - не готова. В такие дни приходится молиться еще раз: "Господи, пошли мне готовность лишь слушать и записывать". А потом я прислушиваюсь и начинаю писать.
За годы писательства я узнала, что существует поток идей, к которому способен подключиться любой из нас - любой художник. Этот творческий поток никогда не иссякает. Иссякаем лишь мы - отвлекаемся, поддаемся страху. Я узнала, что мое творческое состояние и духовное суть одно и то же. Создание произведения есть акт веры, шаг к тому, чтобы стать больше. Когда работа заводит в тупик, дух тоже оказывается в тупике. Когда я сознаю себя как художника, получается, ставлю себе духовные границы. Приходится молиться об избавлении от эгоцентричных страхов. Приходится просить Бога, чтобы он помог отбросить саму себя и превратиться в проводника, в канал, по которому хлынут идеи. В такие времена я вновь вешаю над столом надпись "О'кей, Бог, ты позаботься о качестве, а я - о количестве". Иными словами, настает пора отказаться от себя-писателя и превратиться в путь, по которому идет Нечто или Некто. О, как моему эго ненавистно подобное смирение! Но ничего не поделаешь - великие произведения вырастают из великого самоуничижения.
"Музыку этой оперы ["Мадам Баттерфляй"] мне наиграл Господь. Сам я - лишь инструмент, роль которого в том, чтобы перенести эту музыку на бумагу и передать публике", - заявлял Джакомо Пуччини.
"Замыслы приходят ко мне свыше, прямиком от Бога", - говорил Иоганн Брамс.
Они вовсе не пытались ловить души. Они просто рассказывали о том, как творят. Когда художник занят своим делом, одним ухом всегда прислушивается к Высшим Силам (хотя сам может называть их как-то иначе). Как заверял нас скрипач-виртуоз Стефан Граппелли, "великие импровизаторы сродни священникам - думают лишь о своем Боге".
Смиренная радость служить искусству - вот лучшая молитва, какую только может вознести творец. Благословенная возможность вновь - в очередной раз - стать неопытным новичком дарует художнику самую полезную отправную точку. Полезнее всего для нас не полниться "самостью", не вести счет своим заслугам и отбросить прочь регалии. "Покажи, чего ты от меня хочешь" - очень подходящая молитва. (Обращена она может быть к Богу, к Музе или даже ко всему Искусству.) Каждое великое произведение искусства несет в себе отзвук чего-то нездешнего. Это нездешнее так явственно смотрит на нас с работ Поллока или Ротко. Глядя на их картины, мы видим отсвет души автора. "Покажи, чего ты от меня хочешь" - вот какую молитву возносили они оба, обращаясь к Некоей Силе. Их картины - это ответ, который был им дарован и который они запечатлели на холсте.
Зачастую Бог хочет от нас не совсем того, что мы запланировали. Эго тянет нас в одну сторону, душа порывается идти в другую. Помню, как-то я брела по заросшим шалфеем лугам Нью-Мексико и выстраивала в уме будущий рассказ. И тут вдруг нечто приказало мне написать вместо этого небольшой молитвенник, сборник благодарственных текстов. "Это не для меня! Не хочу этим заниматься!" - попыталась было протестовать я. Но Высшая Сила выразила свое мнение ясно и недвусмысленно. Да ведь всякий, кто пишет книги такого рода, выглядит напыщенным позером - как же я за нее возьмусь? И вместе с тем - как не взяться, если книга рвется на свет, тычется в пальцы и в сердце, словно пушистый пес, выпрашивающий ласку? Пренебрегать указанием явно не стоило. И я написала эту книгу. А рассказ, который тогда планировала, появился на свет позже.
Высшие Силы открывают нам и нашим трудам путь к свершению, однако для того, чтобы узреть их план во всей полноте, мы должны пройти этим путем. Такие пути не проложены обычным порядком из точки А в точку В, а из В - в С. Они вдруг делают рывок в одну сторону и тут же - в другую. И мы должны им следовать. Мы должны стремиться совершить то, к чему побуждает нас Бог. Ради собственного спокойствия должны с охотой подчиниться силе, превосходящей нашу. Сейчас я часто выступаю на различных мероприятиях и очень востребована как оратор. На самом деле я вечно погружена в себя, и любые выступления перед публикой наводят на меня ужас - но приглашения не иссякают. За все надо платить. Были годы, когда я вдруг оказывалась журналистом, сценаристом, учительницей - занималась всем тем, к чему не особенно стремилась. Приходилось верить, что выбор делает за меня некая мудрая сила. Когда мы вкладываем слишком много сил в свою, одну-единственную, идентичность как художника - я сценарист! драматург! писатель! - и неистово за нее цепляемся, тем самым препятствуем потоку судьбы. А ведь гораздо лучше плыть туда, куда несет, и повторять при этом простую молитву: "Да будет воля Твоя". И нередко тогда Высшая Сила преподносит нечто такое, чего мы и вообразить не могли.
Как говорил Джозеф Кэмпбелл, в жизни человека просматривается траектория его судьбы. Он был убежден, что по достижении зрелого возраста в нас проступают контуры рока, становится видна твердая рука, под воздействием которой мы выбираем тот, а не иной путь. Кэмпбелл считал, что для каждого из нас заготовлен отдельный план, - и я тоже в это верю. Я верю в Сущность, которая заботится о нас с необычайной чуткостью. Именно к ней, этой Сущности, мы обращаемся, когда сознательно пытаемся выйти на связь с Высшей Силой. Эта Сущность бережет нас и ведет, учит и наставляет и всегда направляет к лучшему, если только мы готовы сотрудничать.
Как с ней сотрудничать? Известно несколько основных инструментов, позволяющих сознательно связаться с Творцом. Использовать эти инструменты нетрудно, они чрезвычайно практичны. Нет нужды искать путь к Создателю в самых дальних закоулках: путь к нему широк и прекрасно освещен. Стоит сделать несколько простых шагов к Богу, и Он сам выйдет навстречу. Стараясь стать больше, чем есть, мы вступаем в контакт с доброжелательной силой, которая всегда готова указать нам путь. Кто-то зовет эту силу Богом. Кто-то - Вселенной, Высшей Силой, Духом, Дао, просто Силой или даже Музой. Неважно, какое имя мы ей даем. Важно то, что ощущаем ее присутствие - ощущаем и будем ощущать.
Идя навстречу собственной творческой сущности, мы идем навстречу Творцу. Стремясь к духовности, усиливаем свое творческое начало. Наше творческое начало связано с духовным так тесно, что в итоге оба становятся одним. Говоря с Богом, мы зачастую называем его Творцом или Создателем, не сознавая, что все эти слова значат то же, что и "художник". Бог - Великий Художник. Мы - Его творения, и нас Он тоже наделил способностью творить.
Основы
Быть художником - это значит отказаться от расчета и счета, расти, как дерево, которое не торопит своих соков и встречает вешние бури без волнений и страха, что за ними вслед не наступит лето.
Я много раз писала о творчестве, но и сейчас, вновь затрагивая эту тему, считаю необходимым повторить то, что говорила прежде. Некоторые вещи настолько важны, что их невозможно не упомянуть. Вот уже 25 лет я преподаю. За эти годы мне удалось обнаружить некоторые основополагающие инструменты, которые всегда помогают обогатить и расширить нашу жизнь. Они никогда не подводят и потому заслуживают упоминания вновь и вновь. Многие из них я использую в своей творческой практике годами. Если эти концепции вам уже знакомы, пусть рассказ о них поможет освежить их в памяти и вновь начать ими пользоваться. Если же вы о них ничего не знаете, то все, о чем я буду говорить далее, пригодится для прочной основы на будущее.
Книга "Поиск источника" выстроена как курс, рассчитанный на 12 недель. Курс состоит из исследовательских эссе и рассказов о соответствующих им инструментах, или "волшебной лозе". Инструменты эти нужны для того, чтобы отыскать живой источник творческого начала, бьющий где-то в глубине нашей зачастую суматошной и непростой жизни. В эссе я буду шаг за шагом описывать собственные ежедневные "поиски источника". А инструменты, причем многие из них - мои неизменные фавориты, послужат той самой волшебной лозой, которая укажет нам путь к дальнейшему духовному росту.
Утренние страницы
Чтобы отыскать свое творческое начало - или, если уж на то пошло, свою духовность, - начинать надо со "здесь и сейчас". Великий Творец приходит к нам туда, где мы находимся - в "сейчас", - однако порой мы не знаем, где оно, это "сейчас". Возможно, какое-то - может быть, даже довольно долгое - время мы шли по жизни бездумно, и теперь нужно отыскать и освоить инструмент, помогающий понять, где мы стоим и что по этому поводу чувствуем. С этого начинается честность, а честность - первый шаг на пути к укреплению творческого начала.
Так где же мы стоим? И что на самом деле чувствуем? Отыскать свою душу поможет инструмент под названием "утренние страницы". Я пользуюсь ими вот уже больше 20 лет. Я писала об утренних страницах не раз и не два и пишу о них вновь, потому что это - та основа, опираясь на которую можно пробудить душу.
Так что же такое утренние страницы и зачем они нужны? Это три страницы свободного письма, потока сознания, который помогает обнаружить свое "здесь и сейчас". Утренние страницы следует писать сразу после пробуждения. Они говорят нам - и Вселенной - о том, что мы любим и чего не любим, чего хотели бы иметь побольше, а чего - поменьше, а также чего мы вообще хотим. Точка. Наши желания, наши невысказанные мечты - голос нашей души. Если поутру мы первым делом предоставляем слово душе, то тем самым соединяемся с Великим Творцом. За годы практики я привыкла считать утренние страницы действенной разновидностью медитации в той форме, какая, пожалуй, подходит именно представителям западной культуры, потому что они вечно куда-то спешат.
Утренние страницы позволяют прикоснуться к нашему просыпающемуся разуму, пока мы еще не выставили все те защиты, к которым прибегаем из самых лучших побуждений. Утренние страницы застают нас в тот миг, когда мы открыты и уязвимы. Они ловят нас в момент искренности и хрупкости, когда мы немного робеем, страшимся грядущего дня. Отточенный слог, позитивный настрой - редкие гости на этих страницах. Даже напротив - поначалу вам может показаться, что утренние страницы - одно сплошное ворчание, жалобы на психологический и физический дискомфорт, поэтому я иногда называю их записками пустой головы. Вот что в них может быть:
Ворчите, нойте, брюзжите, жалуйтесь - утренние страницы помогут вам слить негатив. Мы видим облако мрачных мыслей, нависающее над нами с самого начала дня. Мы начинаем понимать, что именно нам не нравится. Мы сознаем, что именно кажется неприятным или невозможным. Не будь утренних страниц, мы замечали бы такие вещи разве что на подсознательном уровне. Что-то нам не нравится, но мы этого практически не замечаем. Возможно, кажется, что это сущая мелочь или что замечать это - ниже нашего достоинства. "Крепись, - говорим мы себе. - Не веди себя как ребенок". Но эти увещевания редко дают плоды. Мы попросту проживаем день под непрестанное кап-кап-кап легчайшего негатива, зачастую даже не замечая этого вездесущего звука.
Впервые начав писать утренние страницы, мы бываем поражены, сколько у нас поводов для недовольства. Может даже показаться, что, признавая эти отрицательные чувства, мы их подкармливаем. Но это вовсе не так. Юнгианцы зовут это встречей с Тенью. Я считаю, что мы встречаемся с Тенью и просим ее налить нам чашечку кофе. Проработав негатив, освобождаем место для позитива.
Садясь писать утренние страницы, мы выплескиваем на них весь тот негатив, что завис внутри. Мы вытряхиваем его из головы и уже готовы вытряхнуть из жизни. Вместо того чтобы бессознательно пережевывать его и страдать, мы признаем его перед Вселенной. Можно, например, написать: "Меня просто взбесило поведение Джона вчера на совещании. Придумала все я, а он приписал заслугу себе".
Не делите мир на белое и черное. Вы видите, что столкнулись с чем-то неприятным, с тем, чему прежде, возможно, даже не осмеливались посмотреть в лицо. По утрам, встав с постели и еще не успев надеть броню, мы прекрасно сознаем собственные чувства. Мы знаем, как обстоят дела и что мы об этом думаем. Водя ручкой по бумаге, начинаем сознавать, что не стали жертвой обстоятельств. Мы сами выбираем свою реакцию. Утренние страницы помогают увидеть все возможные варианты. Можно "осознать", что тебя использовали и ты сам подыграл обидчику. Даже простое осознание этого может серьезно повлиять на вашу самооценку. Встретив в этот же день Джона, вы можете внезапно проявить ассертивность[1]: "Джон, спасибо, что поднял вчера мою идею реструктуризации. Я собираюсь ее немного доработать - есть кое-какие мыслишки".
Утренние страницы - это мануальный терапевт души. Они помогают расправить духовный хребет. Помогают скорректировать курс. Мы учимся стоять за себя, когда нас попирают. Мы учимся сдерживать язык, если склонны к необдуманным речам. Впервые, быть может, ощущаем чувство равновесия. И как же это восхитительно - чувствовать, что становишься собой - настоящим.
Утренние страницы - инструмент простой и в то же время глубокий. Мы с удовольствием обнаруживаем, что сам процесс уже исполнен мудрости. На своих страницах мы говорим с Богом, и Он отвечает нам посредством обострившейся интуиции и легких намеков. "Тихий голосок" становится так громок, что мы слышим все им сказанное. Мы всем существом тянемся в том направлении, в котором необходимо расти. Мы все честнее рассказываем Богу о том, чем недовольны, и тогда он получает возможность что-то предпринять. Бог работает над нами нашими же руками. Мы все чаще делаем нечто хорошее и нужное лично для себя.
Утренние страницы - это друзья, которые жестоки к нам из милосердия. Они раз за разом высвечивают повторяющиеся ситуации, от которых мы страдаем. Мы пишем: "Вчера я слишком много выпил". На следующее утро: "Вчера снова много пил". И потом: "Так напился, что на ногах не стоял". Страницы побуждают нас к ответственности и призывают к действию: "Надо с этим что-то делать, нельзя же столько пить". И потом: "Может, обратиться в Ассоциацию анонимных алкоголиков? А что, можно".
Утренние страницы дают передышку, но весьма практического свойства. Когда мы сходим с курса, то чувствуем укол совести и стремимся исправиться. Если не исправляемся, утренние страницы тут же указывают на бездействие и пилят нас до тех пор, пока мы не исполнимся готовности действовать. С виду это инструмент несложный и не слишком мощный, однако на самом деле утренние страницы подталкивают к радикальным переменам в жизни. Мы начинаем понимать, где и что у нас идет не так и что в связи с этим хотелось бы предпринять. утренние страницы становятся толчком к переменам, а потом сопровождают нас на пути к ним. Мы перестаем пить. Худеем. Выбираемся из созависимых отношений.
Однако утренние страницы отнюдь не всегда посвящены плохому. Иногда во время письма на нас снисходит озарение. Внезапно вспыхивает ясность: "Я поняла! Как же я раньше этого не видела!" В один миг мы начинаем понимать, как вредили себе. И в тот же миг видим, как это прекратить. Порой перед внутренним взором вспыхивает новая идея, мысль о том, что можно было бы изменить, чтобы добиться желаемого. Мы осознаем: "Я мог бы попытаться не так, а вот эдак". Иногда утренние страницы дарят идею творческого проекта. Перед нами вдруг разворачивается череда действий, какие прежде и в голову не приходили. Утренние страницы подключают нас к потоку новых хороших идей - и они же становятся для нас лодкой, в которой можно передохнуть, одолевая этот поток. Утренние страницы даруют чувство безопасности, и безопасности этой вполне достаточно, чтобы пойти на риск.
Я писала утренние страницы на протяжении 15 лет, но однажды в них проявилась мысль, что я могла бы попробовать писать музыку. Мне было 45, я твердо знала, что не отличаюсь музыкальностью, однако после стольких лет не могла не поверить утренним страницам. "И что мне делать?" - спросила я страницы. "Ты будешь писать зажигательные песни, - посоветовали они. - Вот, например, мюзикл о Мерлине - чем плохо?"
Я отнеслась к предложению скептически. "Да ну, - думала я, - будь я хоть самую капельку склонна к музыке, уже знала бы об этом". Я выросла в очень музыкальной семье, но родные считали, что я лишена способностей в этой области. Уроки фортепиано брала ровно шесть недель - этого хватило, чтобы разочаровать себя и всех родных. Но Страницы настаивали: "Ты будешь писать зажигательные песни".
И разумеется, не прошло и месяца, как я, не имея прежде никаких наклонностей к музыке, внезапно начала писать песни. Я привыкла верить, что не одарена музыкально, однако Страницы заставили задуматься, что, быть может, я ошибаюсь. И вот я уже десять лет пишу музыку, на счету три полноценных мюзикла и два альбома детских песен. Теперь я делаю это так же просто - и почти так же часто, - как пишу прозу. Я считаю свой поздно расцветший музыкальный талант плодом утренних страниц. Из этой истории я извлекла урок: каждый человек может быть значительно разностороннее и значительно одареннее, нежели предполагает. Стоит лишь прислушаться к утренним страницам, довериться им, и они помогут обнаружить в себе самые удивительные вещи.
"До того как начать писать утренние страницы, я был юристом", - признался недавно один очень успешный актер с Бродвея. Мало-помалу, по шажку, день за днем утренние страницы помогли ему отказаться от не приносившей радости карьеры юриста и добиться успеха в театре. Увидев его на сцене, вы думаете: "О, это прирожденный актер!" - однако он вовсе не родился актером. Актером он стал - благодаря утренним страницам.
"Знаете, Джулия, до того как начала писать утренние страницы, я попивала. А теперь не пью и пишу сценарии для Голливуда", - рассказала еще одна женщина. Утренние страницы привели ее к трезвости, а трезвость - к новой области деятельности.
Дама из Чикаго, изрядно за 50, всегда мечтала писать пьесы. Когда она стала практиковать утренние страницы, ее снедали страхи и тревоги. Она страстно желала и одновременно боялась писать. Страницы бережно и аккуратно подвели ее к осознанию собственной креативности. Сегодня эта женщина - драматург, получившая немалое количество наград.
Конечно, не все, кто практикует утренние страницы, сообщают о том, что их область деятельности радикально сменилась, однако многие утверждают, что стали получать более глубокое удовлетворение от своего дела. ("Я стал гораздо эффективнее вести процессы", - признался недавно один юрист.) Утренние страницы помогают многим из нас лучше справляться с работой и получать от нее больше удовольствия лично для себя. Проще говоря, утренние страницы позволяют осознать нашу потребность в переменах. Одним людям нужны более глобальные перемены, другим - менее. Утренние страницы помогают подстроиться ровно настолько, насколько нужно. Рассказывая Творцу, что именно мы сейчас ощущаем и каково нам на самом деле, получаем именно такой отклик, который наилучшим образом соответствует нашим потребностям. Когда пишем утренние страницы, мы устанавливаем личную, интимную связь с Великим Творцом, и он ведет нас теми путями, которые нужны именно нам.
Для начала пишите от руки без сокращений по три страницы. Пишите о том, как сейчас обстоят у вас дела. Делайте это каждое утро. "Доброе утро. Чувствую себя усталым. Мало спал. Снилось, что я утонул. Во сне я был японцем..." Каждое утро, вне зависимости от самочувствия, рассказывайте Страницам, каково вам. Пусть утренние страницы станут вашей повседневной привычкой, делом, которое вы делаете в первую очередь, эдаким "утренним отчетом", регистрацией в сегодняшнем дне. Очень скоро почувствуете, что что-то изменилось. Вам станет легче при мысли о том, что есть кому рассказать всю правду, пусть даже в роли слушателя сама Вселенная.
Утренние страницы - фундамент и основа творческого возрождения. Я пишу утренние страницы уже больше 20 лет. За все эти годы пропустила, наверное, дней 20, не больше. Изо дня в день я рассказываю бумаге о том, что делаю. Изо дня в день бумага говорит в ответ, что я совершаю еще один крошечный шажок вперед. "По крайней мере, я пишу утренние страницы..." Год за годом Страницы потихоньку подталкивают меня вперед. Они советуют написать мюзикл или еще раз попробовать себя в романистике. Они могут предложить покрасить спальню или решиться на ежедневные прогулки. Они могут подсказать, когда следует отдохнуть, а когда - больше пить воды.
Творчество похоже на бег: всегда начинаешь с того места, где стоишь в этот миг. Допустим, у вас десять килограммов лишнего веса и вы уже лет 15 ничего не пишете. Что ж, тогда первое заявление о готовности искать помощи может звучать так: "У меня десять килограммов лишнего веса. Вот уже 15 лет я ничего не пишу".
Понимаете, вы посылаете сообщение о своих координатах. Вообразите, что плывете по бескрайнему океану на надувном плотике. Вы хотите, чтобы на помощь прибыл большой корабль, но для этого он должен точно знать, где вы находитесь. Разумеется, вы постараетесь обозначить свое местоположение максимально точно. Когда вы пишете утренние страницы, то подробно объясняете Вселенной, где вас искать. Вы хотите, чтобы Вселенная пришла на помощь, а для этого она должна точно знать, где вы. Поэтому будьте как можно более точны. "Я перестала писать 15 лет назад, когда мой роман никто не покупал: какой в этом смысл? Если честно, я до сих пор так думаю: "Какой в этом смысл?""
Будьте скучны, будьте придирчивы, скулите, ворчите, стенайте, жалуйтесь. Утренние страницы помогут слить весь негатив, под грузом которого мы обычно встречаем новый день. Негатив переносится на бумагу и больше не остается нашим непременным спутником в повседневной жизни. "Скучная писанина", - можете пожаловаться вы. Что ж, так или иначе, продолжайте писать.
Порой мы слишком старательно выжимаем из себя слова. Мы отчаиваемся, но не хотим этого выдать. Мы нет-нет, да и стараемся принять красивую позу - даже на бумаге. Но толку от этих красивых поз нет ни малейшего. Лучше быть таким, какой ты есть. Возможно, к этой обнаженности на бумаге придется привыкать. Хочется сказать: "Я довольно долго ничего не пишу", - и никаких деталей. Хочется сказать: "У меня есть пара лишних килограммов". Но точность приносит гораздо больше пользы. Только благодаря точности Вселенная точно знает, где нас найти.
Поначалу эта обнаженность на бумаге может даваться тяжело. Нам хочется делать вид, что мы в куда лучшей форме, чем на самом деле. Хочется притвориться, что у нас наготове слова величайшей важности, в то время как на самом деле мы отчаянно жаждем сказать хоть что-нибудь, только не знаем, что именно. По правде говоря, мы можем чувствовать себя пустышкой, как спортсмен, который бежал вместе со всеми, но не занял призового места. Обо всем этом можем поведать бумаге. Или: "Мне просто нечего сказать, поэтому я потренируюсь ничего не говорить".
И тогда мы мало-помалу начинаем понимать, что и кому можем сказать. Истина, вся истина целиком - процесс постепенный. Хочется чувствовать, что мы точно знаем, кто мы на самом деле, но зачастую это не так. Обычно мы представляем себе какие-то довольно смутные и расплывчатые границы. Нередко этими полуправдами обходимся весьма долго. И потому, когда впервые садимся писать, пишем тоже смутно и неясно. Мы говорим: "Мне бы, наверное, не понравилось Х", - хотя на самом деле хотим сказать: "Терпеть не могу Х".
В самом начале этого пути лучше всего отнестись к себе со всем сочувствием. Да, завязшие в грязи колеса не сразу получится высвободить. Трудно проговорить: "Я очень хочу писать, но не пишу". Только скажешь это - и ставки тут же вырастут. Что же я за человек такой, если хочу писать, а не пишу? Притворщик? Бегун без призового места? Трус?
Выбираясь из этой трясины, мы испытываем искушение поддаться поверхностным суждениям. Именно они, эти суждения, так долго удерживали нас на месте. Мы говорим "я трус" вместо того, чтобы отнестись к себе бережно: "Ну разумеется, ты испуган. Способность писать для тебя очень важна". Именно такой сочувствующий настрой и помогают усвоить утренние страницы.
Решив писать ежедневно по три страницы без сокращений, мы ощущаем, что нечто отзывается на это решение и готово действовать в ответ. Можно назвать это нечто Вселенной. Можно - Великим Творцом или Богом. Неважно, как мы его обозначаем. Главное - ощущаем его присутствие. Мы ощущаем прикосновение некоей мудрости, более обширной, чем наша. Смотрим на собственную жизнь более внимательно и уже не так трагически. Начинаем видеть всю картину в целом и совершаем первые неуверенные шажки вперед. Все это весьма увлекательно и в то же время способствует смирению.
"Пусть ты не пишешь всего, что хотел писать до сих пор, но по крайней мере ты пишешь утренние страницы, - мы можем себе сказать. - Да, у тебя десять килограммов лишнего веса, но вчера ты вместо тоста с яйцом съел йогурт, а это уже шаг в нужную сторону".
Утренние страницы - деликатный наставник. Они не побуждают нас к громким заявлениям, помогая вместо этого слегка корректировать курс. Мы пишем страницы раз в день, и потому они зовут нас жить этим днем. Редко случаются дни, когда мы не можем совершить крохотного шажка вперед. Задача утренних страниц - в том, чтобы подмечать эти шажки и поощрять себя совершать новые.
Мысли бродят в голове; рука бродит по бумаге. Это одновременно очень просто и очень способствует сосредоточению. Мы записываем то, что любители медитации называют клубящимися мыслями. Мы записываем все, что придет в голову, строго следуя потоку своего сознания. Вместо того чтобы "ничего не делать" 20 минут кряду, мы "что-то делаем" те же 20 минут. Это вполне может соответствовать нашим представлениям о рабочей этике. Про утренние страницы часто говорят, что они "вызывают позитивное привыкание".
Утренние страницы - это простая, легко осуществимая и очень позитивная деятельность. Они открывают двери переменам и разбивают эти перемены на маленькие, легкоусвояемые кусочки. Сколько бы времени вы ни писали эти страницы, они всегда действуют как верный, но строгий друг. Если мы пытаемся закрыть на что-то глаза, они поднесут нам это под самый нос - и будут подносить снова и снова до тех пор, пока мы что-то не предпримем. "Знаете, Джулия, я прекрасно себя чувствовал, когда напивался, - сказал мне как-то один человек. - А потом начал писать утренние страницы..."
Когда мы пьем или совершаем нечто менее страшное, утренние страницы подталкивают к переменам до тех пор, пока мы не сделаем шаг в нужную сторону, а когда начинаем что-то менять, помогают пройти путь до конца. Самое главное в утренних страницах - они всегда с вами. В отличие от психиатров с Манхэттена, они не уезжают на две недели в летний отпуск. Они всегда рядом, идут шаг в шаг и подставляют плечо. С ними стоит иметь дело.
Не могу обещать, что утренние страницы непременно привнесут в жизнь ощущение волшебства, однако могу вас попросить попытаться. Попробуйте писать утренние страницы на протяжении нескольких недель. Если сможете, продержитесь 12 недель (именно столько требуется, чтобы укоренить новую привычку). Когда привыкнете, быть может, они станут для вас незаменимыми. Многие из моих учеников пишут утренние страницы по десять лет, а то и дольше. Стоит ли говорить, что причина проста - эта практика действительно помогает.
Творческое свидание
Сегодня так тепло, что снега ждать не приходится. Серое небо отливает тусклым серебром, в воздухе висит тончайшая влажная морось. Горожане вооружаются зонтами или подставляют лицо приятной освежающей дымке. Погода сырая, но не промозглая. Вдруг повеяло весной. Первым откликнулся Центральный парк - если присмотреться, увидишь бутоны нарциссов и гиацинтов, пробивающихся сквозь вчерашний снег.
Сегодня утром я выгуливала в Центральном парке двух собак - свою, непоседливого кокер-спаниеля по кличке Тигровая Лилия, и собаку своего соавтора, славного вест-хайленд-уайт-терьера Шарлотту. Собаки взрывали грязь и слякоть и изо всех сил дергали поводки, пытаясь ухватить белку. К концу прогулки шкурки совершенно промокли, они вернулись домой мокрыми и дикими и тотчас же бросились кататься и кувыркаться по восточным коврам, дабы поскорее высохнуть.
Собаки с удовольствием гуляют в любую погоду. Для счастья им каждый день нужна порция новых впечатлений. Скажешь: "На поводок!" - и они немедленно принимаются скакать и выделывать кульбиты. "Да стойте же!" - приходится просить, чтобы пристегнуть поводки к ошейникам. Сколько бы раз мы ни шли одним и тем же путем, собакам он никогда не приедается. Они всегда найдут что-нибудь новое - поглядеть, понюхать. Всегда шумная Тигровая Лилия лает на детей и бросается на шествующих мимо датских догов. Всегда дружелюбная Шарлотта радуется и детям, и собакам, извивается в радостном предвкушении: "Мы же можем подружиться, правда?.."
Не гулять с собакой хотя бы один день невозможно. В самый сильный снегопад, в самый трескучий мороз мы все равно отправляемся на улицу. Погода придает каждой прогулке неповторимый вкус. Польза подобных прогулок в том, что они объединяют в себе будничную деятельность и приключение. Гарантированное ежедневное приключение - великолепная вещь.
Гарантированные приключения нужны и для подпитки нашего творческого начала. Я называю эти приключения творческими свиданиями. Как и следует из названия, мы отправляемся лелеять и очаровывать своего внутреннего художника. Для этого идем каждую неделю в одиночку куда-то исключительно ради интереса. Для любого свидания планирование - уже часть приключения, и творческое свидание не становится исключением. Предвкушение придает ему особую прелесть. Всю неделю мы ждем того дня, когда наконец отправимся на это романтическое рандеву.
Я живу на Манхэттене - там, куда приходят на творческие свидания тысячи людей. Квартира моя расположена в Верхнем Вест-Сайде - рукой подать до Американского музея естественной истории. Я и сама часто поднимаюсь по его монументальным ступеням и вхожу под сумрачные пещерные своды. Минуя временные выставки, отправляюсь прямиком в залы постоянной экспозиции. Я обожаю диорамы, застывшие сценки с дикими животными в естественной среде обитания. Там десятки разновидностей газелей. Там угрюмые бурые медведи с Аляски, гиганты, рядом с которыми гризли кажется карликом. Там горные козы и бараны, бизоны и водяные буйволы. Прямо передо мной нежатся в воде гиппопотамы. Скачут по верхушкам деревьев человекообразные обезьяны.
Пожалуй, кто-нибудь привередливый сказал бы, что в этих застывших картинах слишком много смерти. А я вижу в них разнообразие жизни. Встреча со столь непохожими друг на друга существами наполняется ощущением встречи с Великим Творцом. Достаточно увидеть, с каким тщанием изогнут рог - единственно правильным образом, как нанесена на шкуру тающая к концу изящная полоска, - и начинаешь верить, что с тем же вниманием Бог позаботился и о нас. Взгляд Творца обращен не только на воробья, но и на людей.
Одним из первых плодов творческих свиданий становится инстинктивное понимание: мы связаны с силой, которая превыше нас. В тот миг, когда мы замедляем бег, в жизнь входит ощущение чуда. И чтобы ощутить пробуждение духовного начала, вовсе не обязательно любоваться живой природой.
Если выйти из Американского музея естественной истории и пересечь парк, то за ним, в конце Пятой авеню, вы обнаружите большой и величественный художественный музей Метрополитен. Творческое свидание в этом музее может начаться с отдела искусства Азии. Что может вдохновить сильнее кроткого взгляда Будды, который высечен в камне сотни лет назад, но по-прежнему смотрит на нас с неизменным бесстрастием? В душу снисходит покой. Древние каменные статуи не несут на себе имени скульптора, и все же он живет в своих работах. Статуи похожи на соборы - и в том, и в другом случае анонимность автора вносит свою лепту в высокий экстаз хвалебного славословия. На творческом свидании мы ощущаем экстаз творения. Мы - и художник, и плод его трудов.
Впрочем, творческое свидание вовсе не обязательно должно происходить в атмосфере высокого искусства. На Манхэттене есть квартал, где торгуют тканями, и мало какое свидание приносит столько же удовольствия, сколько поход в один из огромных тамошних магазинов текстиля. Желаете бархат? Извольте - багряный, цвета жженой умбры, королевский пурпур. Или вам больше по вкусу твид с вересковых пустошей? Сюда, вот он, рулон на рулоне, во всем своем сумрачном великолепии. А вот славная ткань в тонкую полоску, а вот щеголеватая "елочка". Нет предела разнообразию и творчеству. "Отличная штука", - замечает пожилой продавец, одобрительно проводя рукой по гладкому кашемиру. Можно шить пальто и килты. Лощеные костюмы для бизнесменов. Сногсшибательные вечерние платья из шифона. Костюмы на выпускной в колледже. Крестильное платьице. Любой наряд к любому случаю. От свадебного платья до банного халата - мысленно мы видим практически все, и в этот миг рождается чувство игры. Творческое свидание наполняет нас радостью изобилия. Мы понимаем, что узкие рамки известной нам жизни - не предел. О нет, возможности бесконечны. Взять хотя бы вон ту тафту...
Творческое свидание наполняет оптимизмом. Оно пробуждает ощущение возможностей - как наших, так и мира вокруг. Оно помогает понять, что мы не одиноки. Напротив - мы чувствуем, что бок о бок с нами шагает огромное и игривое Нечто. Мы видим, что жить можно гораздо полнее, чем мы жили до сих пор. Жизнь - это приключение, а не тяжкое испытание, и на творческом свидании мы начинаем это ощущать.
Творческое свидание дарит нам очарованность. Магия повсюду, и становится проще ее увидеть. На творческом свидании мы настраиваем внутреннее радио на прием и зачастую принимаем совет и усилившееся ощущение благополучия. Мы чувствуем, что находимся в гармонии с собой, что существует гармония превыше нашей, следующая рядом с нею шаг в шаг. Мы переживаем духовный опыт, и агностицизм наш начинает таять. Я не прошу вас поверить в это. Я прошу провести эксперимент и записать для себя его результат.
Творческое свидание - это приключение; жаворонок, летящий в неизведанное. Это приглашение к веселью и просьба заранее это веселье спланировать. Именно поэтому творческое свидание устроить очень трудно. Попробуйте запланировать приключение лично для себя, и вы увидите, как какая-то часть вас постарается убить предстоящую забаву. Внезапно окажется, что у вас слишком много дел и совершенно нет времени на пустые развлечения. Это внутреннее сопротивление - не что иное, как страх близости с собственным "я".
Чтобы вам было легче, попробуйте сравнить творческое свидание со временем, которое родитель после развода проводит с ребенком. Как этому родителю хочется привести с собой нового, значимого для него человека, так и вам захочется взять с собой друга. Мы пойдем практически на что угодно, лишь бы только не оставаться наедине с собой. Мы так же, как разведенный родитель, боимся того, что можем услышать, если уделим нашему внутреннему творческому ребенку толику времени и внимания и дадим возможность заговорить. Близость с самим собой может пугать, особенно если в течение какого-то времени мы были ее лишены. Будьте готовы услышать самые неожиданные вещи.
Когда вы решите отправиться на "полезную" лекцию о компьютерах, в голове может внезапно всплыть: "Хочу пойти на фотовыставку". "Мне здесь ужасно не нравится" - будьте готовы к такому ответу, если поведете своего внутреннего художника на очень серьезную современную постановку. Можете быть уверены: что-нибудь в таком роде произойдет обязательно и в самый неподходящий момент. Рассматривайте это как пищу для размышления.
Нередко на творческом свидании исцеляющий себя художник впервые отчетливо ощущает присутствие Бога - Благого Ориентирующего Голоса. По какой-то причине творческое свидание резко усиливает синхронность и рождает опыт, заставляющий физически ощутить руку Божью или перст Вселенной. Порой достаточно на волосок приоткрыть дверь, за которой скрывается наш внутренний художник, и тотчас происходит огромный и важный прорыв.
Темы для творческих свиданий подбираются сами собой. Вы интересуетесь Францией и идете посмотреть фильм на французском без субтитров. На следующей неделе отправляетесь на мастер-класс французской кухни. Проходит еще три месяца, и вы записываетесь на уроки французского языка при местной молодежной организации и подумываете, не объехать ли вам Францию на велосипеде. А началось все с того, что вы самую малость поскребли свое желание...
Творческие свидания открывают путь в мир, который во много раз превосходит нашу привычную проторенную тропинку и несет с собой гораздо больше интересного. Они напоминают, что мы можем выбирать из множества вариантов и делаем это ежедневно. Практикуя творческие свидания, мы порой ощущаем себя в ловушке жизни, которая нам не нравится. Это тяжело. Но мы начинаем понимать, что в нашей власти изменить очень многое - сменить квартиру, район, даже город. Устраивая себе творческие свидания, начинаем ощущать, что нечто ведет нас за собой. И понемногу проникаемся новым чувством - доверием к нашему проводнику. Мы живем в чудесном мире, который куда богаче и разнообразнее, чем казалось. И именно на творческих свиданиях впервые ощущается все изобилие этого мира. На творческом свидании исцеляющий себя художник нередко впервые слышит свою интуицию и учится доверять ей. Вселенная зачастую ведет нас именно через интуицию, и неплохо быть готовыми откликнуться на ее зов, сделать шаг вперед. "Следуйте за тем, что доставляет вам удовольствие", - советовал студентам Джозеф Кэмпбелл. Творческое свидание, которое я провела в магазине карт и глобусов Rand McNally, подарило мне десять лет работы над историей великого первооткрывателя Магеллана.
Поглощенные работой, мы зачастую испытываем соблазн пропустить творческое свидание, потому что дела и так "идут очень хорошо". На самом же деле, когда мы усердно трудимся, количество творческих свиданий следует удваивать, ибо творя искусство, мы щедро черпаем из внутреннего колодца образов. Творческие свидания помогают наполнить колодец заново. Они питают нас, чтобы мы могли идти дальше. Они делают нас богаче.
Представьте, что вы собираете любительский радиоприемник. Когда пишете утренние страницы, переключатель стоит на передаче, и вы передаете в эфир: "Вот это мне нравится, это - нет, а вот этого хотелось бы побольше..." А когда переключаетесь на творческое свидание, сразу же начинаете прием. Вы обретаете способность слышать обращенные к вам наставления. Вот теперь ваш радиоприемник делает все, что должен. Утренние страницы напоминают работу, а творческие свидания - игру, и потому зачастую устроить их значительно труднее, нежели написать страницы. Это же Америка. Мы прекрасно понимаем, что значит "работать". В ступор приводит скорее "игра" - например, "жонглирование идеями", очень красноречивое выражение. Нам трудно позволить себе нечто столь несерьезное. Мы не видим, как "работает" творческое свидание. Но экспериментировать нужно, невзирая на весь скептицизм. Даже самое крошечное творческое свидание даст эффект.
Творческие свидания - что дрожжи: крохотная щепотка запускает бурную цепную реакцию.
Прогулки пешком
День сегодня ясный, солнечный. В воздухе вновь пахнет весной. Пальто нараспашку, головы непокрыты. В такой день приятно размять ноги - и жители Нью-Йорка, и без того отличные ходоки, толпами высыпали на улицу. Нынешняя зима выдалась самой холодной за последние 50 лет. А этот день - наоборот, приятный, ласковый. Столбик термометра подбирается к десяти градусам выше нуля. Солнце и свежий ветер кружат голову. В обеденный перерыв все вспоминают, что надо куда-то сбегать: в такой день приятно сходить проветриться.
Тем, кто стремится укрепить свое творческое начало, тоже всегда полезно проветриваться, особенно пешком. Ходьба - самый простой инструмент и одновременно один из самых мощных. Когда мы идем, то становимся больше, чем есть. Шагая, пробуждаем свое сознание, оживляем ощущения. Мы чувствуем, как славно жить. Мы переживаем "осознанный контакт" с силой, которая превыше нас самих. Голосок внутри звучит все громче с каждым шагом. Говорят, святой Августин однажды проронил: "Solvitur ambulando" - "решено на ходу".
Неважно, о чем идет речь, - ходьба помогает принять решение. Мы можем выйти из офиса совсем выдохшимися, уставшими от подковерных игр. Поначалу будем прокручивать в голове прошедший день: "А он тогда сказал... а мне надо было ему на это ответить..." Но очень скоро наше сознание прекратит глодать кость тревог. Когда тело в движении, негативный настрой просто не в состоянии закрепиться. Что бы там ни было, о чем бы мы ни переживали всей душой, прогулка неуклонно пробуждает оптимизм. Мы замечаем нарциссы в витрине зеленщика и огромные черные купы пушистых верб. Думаем - а не купить ли горшочек тюльпанов? Впрочем, нет, пожалуй, предпочтем хрупкие гиацинты. Весна идет - тоже красноречивая фраза. В каждом нашем пружинистом шаге отзывается весна.
Порой мы идем побродить, если хотим обдумать что-то запутанное, личное. Мы заметили нечто заслуживающее внимания, однако на протяжении всего безумного дня старательно заметали его под коврик сознания. И все же проблема свербит внутри, как мы ни отталкиваем ее. "Но как же быть с...? - зудит она. - Как же быть с...?"
На ходу мы начинаем разбирать проблему по косточкам. Мы не решаем ее - она просто идет прогуляться вместе с нами. Она добивается нашего внимания, а потом рассеивается по мере того, как нас захватывают встреченные на прогулке мелочи. Мы видим на подоконнике черепахового кота. Подмечаем вывеску нового магазина кружев. Радуемся, что какой-то оптимист уже выставил за окно ящик с рассадой, а потом хохочем, поняв, что торчащие из земли цветы - искусственные.
"Но как же быть с...?" - вновь всплывает в мозгу. Докучливая проблема все еще не решена. Мы переключаемся на нее, но она вновь уходит в глубину. Зато мы замечаем впереди мать с ребенком. Мать катит коляску с маленьким братишкой, ребенок - точно такую же коляску с "лялей". И мама, и малыш аккуратно переступают оставшуюся от вчерашних дождей грязную лужу.
"А может быть..." - внезапно приходит в голову. Хм, пусть решение и не идеальное, но тоже ведь вариант, и неплохой. Так ходьба поворачивает в голове у вас ключик.
Стремившиеся обрести духовность всегда ходили. Паломники идут в Кентербери, Мекку, Иерусалим. Идут пилигримы вокруг Кайласа - священной тибетской горы. Кочуют аборигены, стремясь уйти на время от мира белых людей и пожить традиционной жизнью. Американские индейцы отправляются на поиски видений. Есть в ходьбе что-то такое, что поворачивает некий главный ключ. Каждый шаг приближает нас к цели. Мы возвращаемся другими людьми.
Эффективная прогулка вовсе не обязательно должна быть долгой. Чтобы расширить и раздвинуть рамки сознания, обычно достаточно каких-нибудь 20 минут. Прогулка длиной в час - настоящая роскошь. Продолжительная прогулка раз в неделю помогает увидеть в перспективе все случившееся за это время. Мы видим картину в целом. Мы отрешаемся от случившегося. И - да, мы находим нужные слова.
Прогулки пешком нужны не только писателям, но писателям они особенно полезны. Ходьба запускает писательскую машину. Говорят, Данте любил гулять пешком. Поэты британской Озерной школы были отличными ходоками. (Неслучайно стихотворения принято делить на стопы.) Известнейшая преподавательница писательского мастерства Бренда Уэланд свято верила в пользу пеших прогулок как для себя, так и для своих учеников. Она говорила: "Знаете, что я узнала на собственном опыте? Лучше всего мне помогает долгая прогулка, миль на пять-шесть. Очень рекомендую гулять в одиночестве и каждый день".
Гуляя в одиночестве, мы не чувствуем себя одинокими. Мы пускаемся в путь в одиночку, однако вскоре ощущаем присутствие божественного начала. Оно приходит в образе догадки, озарения, внезапного вывода. На ходу мы начинаем видеть собственную жизнь во всей полноте. Мы подмечаем множество поводов для оптимизма. Нас никто не стыдит и не бранит - прогулка просто и мягко заставляет отрешиться от ситуации. И мы, почти того не замечая, вступаем в мир, который во много раз превосходит нас и наши заботы. Скачет по каменной стене голубая сойка. Вертится на ветке белка. Сознание следует за ними и не может оторваться. Мы выходим в путь бок о бок со своей насущной проблемой, но вскоре ходьба помогает посмотреть на нее повнимательнее. Почти не прилагая усилий, мы становимся мудрее. Прогулка - занятие совершенно незамысловатое, но в качестве побочного эффекта может принести с собой глубокую мудрость.
Философ Сёрен Кьеркегор сказал об этом так: "Прежде всего вaжно не утрaтить желaния ходить. Кaждый день я хожу, стремясь достичь равновесия, - тaк я избегаю любых недугов. Лучшие идеи посетили меня во время пеших прогулок, и я не знаю мысли, которая была бы столь тяжка, чтобы от нее нельзя было бы уйти на прогулку..."
Когда мы ходим, чувствуем себя более цельными. Высвобождая эндорфины - крохотные вестники оптимизма, - прогулка стягивает края пропасти между телом и мозгом. После краткой прогулки мы чувствуем себя лучше. Прогулка объединяет наш опыт в единое целое и помогает всесторонне рассмотреть ситуацию. Прогулка - это упражнение, которое учит нас чутко прислушиваться к духовному началу. Мы можем пуститься в путь, задавшись целью обдумать нечто конкретное, однако по мере того, как мы шагаем, стремление это ослабевает. Как считает учитель по движению Габриэль Рот: "Только заставьте человека двигаться, и он исцелится". С каждым шагом душа впитывает урок божественной своевременности. Быть может, вернувшись, мы будем хотеть все того же, с чем уходили, однако вместе с тем увидим, как наши мечты и желания сочетаются с общей картиной.
Ходьба настраивает на правильный лад. Мы ощущаем, что на самом деле мы куда больше, чем нам порой кажется, и все же есть Нечто, нас превосходящее. Мы чувствуем на себе доброжелательный взгляд этой Сущности. Шагая, проникаемся ощущением этой доброжелательности.
"Эту черную полосу надо перейти", - говорим мы, когда наступают тяжкие времена. Не понимаем при этом одного: "перейти" нужно всю жизнь. Воспринимая эти слова буквально, мы можем обрести помощь в решении множества разнообразных проблем и дилемм. Но ходьба - настолько простой и всем доступный инструмент, что мы не склонны считать прогулки тончайшим приемом, который можно применить для решения проблем.
А между тем прогулка как раз такой прием и есть.
Мы несем в себе мудрость тела. Мы несем воспоминания, а вместе с ними - лекарства от своих недомоганий. Пешком можно пройти весь путь к душевному равновесию. Пешком можно дойти до ясности. Запутавшись, ничего не понимая, можно пойти вперед - и понять, какой шаг нужно сделать следующим.
В трудные времена многие интуитивно начинают много ходить. Мы бродим пешком, когда разводимся, разрываем отношения, меняем работу. Мы можем уйти от одной идентичности и прийти к другой, более новой и более подходящей. На ходу приходят ответы - порой даже опережая вопросы. Отчего-то вдруг нам хочется ходить, а исполнив это желание, начинаем понимать, откуда оно взялось.
Карен переживает тяжелый разрыв отношений. Почти десять лет они были с Джимом не разлей вода - хотя друзья твердили ей, что на здоровые отношения это непохоже. "Я растворилась в Джиме, - описывает положение дел Карен. - Я от столького отказалась, только бы быть рядом с ним. Думала, он станет для меня очень многим. Не помню, каково быть собой без него, и все же я должна кем-то быть".
Пытаясь вспомнить себя, Карен начала ходить пешком. Мало-помалу на ходу стали всплывать частицы ее прежней личности. "Сегодня я начала думать, как бы мне снова выйти на сцену. Я бросила сцену года четыре назад, и этот огонь для меня погас".
Но то, что некогда погасло, может разгореться вновь.
"Я не прошла по конкурсу в студию актерского мастерства, и было так стыдно и обидно, что я бросила это дело. Но сейчас я понимаю, что многие проходят пробы далеко не с первого раза и все равно добиваются своего".
Шаг за шагом Карен все более уверенно отыскивала те частицы себя, которые некогда потеряла. Пройдя милю, уже стала задумываться, какой текст выбрать для проб.
Хорошая бодрая прогулка способна рассеять наитемнейшую ночь души. На ходу к нам приходят идеи и вдохновение. Ходьба "работает", даже если мы не в состоянии пройти пять-шесть миль, даже если гуляем не одни и не каждый день. Мы выходим из дому с проблемой, а возвращаемся если не с решением, то по крайней мере взглянув под новым углом на то, что нас так тревожит.
Сейчас я гуляю пешком, вынашивая идею новой книги. Я хочу написать книгу, причем такую, которая понравилась бы мне самой. А значит, должна спросить себя: "Что меня интересует в настоящее время?" И чтобы ответить на этот вопрос, я должна выйти из умственного и углубиться в телесное.
Тело мое знает многое из того, что еще не известно голове. Мы говорим о "телесном знании" - а ведь это абсолютно буквальное выражение. Наше тело хранит в себе знание. Знание "сидит в костях". Мы "нутром чуем". И ходьба - лучший способ, позволяющий воспользоваться этим телесным знанием.
Творческий контракт
Я, - обязуюсь регулярно использовать три основных средства. На всем протяжении этого курса я буду ежедневно писать утренние страницы и раз в неделю ходить на творческое свидание и на прогулку. Кроме того, я обязуюсь тщательно заботиться о себе, обеспечивать себе полноценный сон и сбалансированное питание, а также подобрать деликатных помощников для выполнения заданий.
- Подпись
- Дата
Неделя 1
Взращиваем чувство оптимизма
Эта неделя положит начало вашему творческому путешествию. Вы преисполнены надежды и готовы отправиться в путь. Кто-то ощутит головокружительное предвкушение, кто-то - смутный скептицизм. Впрочем, какие бы чувства ни гнездились в душе, настала пора оптимизма. Средства, которыми вам предстоит воспользоваться, помогли уже многим, а теперь помогут и вам. Вы ощутите свободу. Станете больше и сильнее. Чтобы возродить творческое начало, необходимо вспомнить, что такое игра. Мы отпустим воображение в свободный полет. Вы ощутите, что ваше творческое начало живо. Приникните к внутреннему источнику и предвкушайте появление благодати. Настройтесь на позитив и - приступайте.
Быть новичком
Даже малейший из всех, обладая целостностью, может быть счастлив и в своем роде совершенен.
Сегодня понедельник, мартовские иды[2]. Неделя начинается совсем по-весеннему, термометр показывает уже больше десяти градусов. Зимние пальто нараспашку развеваются за спиной у хозяев, словно плащи. Любители бега нарядились в футболки с короткими рукавами. Совсем рядом со входом в парк россыпь фиолетовых крокусов - первых весенних цветов. Одуревшие от теплого ветерка собаки суетливо нюхают землю. Смена времен года приводит их в восторг. Солнце высвободило все запахи, что так долго оставались замороженными зимой.
Весна - время начал. Сегодня после обеда у меня урок фортепиано. Я совершенный новичок в этом деле. Беру два урока в неделю и медленно, очень медленно продвигаюсь вперед. Моего учителя зовут Чейм Фрайберг. Это высокий симпатичный мужчина, добрый и с приятным нравом. Приходя на урок, он приносит крепкий кофе и домашнюю выпечку, обязательно делясь со мной глотком ароматного напитка и кусочком какого-то израильского деликатеса, приготовленного на ланч. "Мы готовы?" - спрашивает он, потому что всегда начинает урок с некой личной ноты.
"Давайте-ка попробуем вместе", - говорит он, подкатывает свое кресло к моему табурету и превращает простенькую мелодию в великолепный дуэт. Эти дуэты меня подбадривают.
"У вас очень хорошо получается, - уверяет Чейм, хотя, по-моему, из всех его учеников я самая старая и учусь медленнее всех. - Давайте попробуем еще раз... а вот здесь у нас ля", - ненавязчиво поправляет он.
Вот уже два года я учусь играть на пианино. Небольшой репертуар мелодий уже могу сыграть наизусть и каждую неделю проникаю на эту территорию чуть глубже. Большинство моих нот - адаптированные классические произведения. Я выбираю тему из Брамса или Дебюсси - извлеченную из цельного произведения красивую мелодическую линию.
"Давайте попробуем еще раз, - предлагает мистер Фрайберг. Он бесконечно терпелив, невзирая на все мои ошибки. - Вот эта нота должна быть чуть длиннее", - говорит он.
"Пожалуйста, сыграйте вы, а я послушаю", - прошу я. На слух я воспринимаю такие вещи лучше, чем зрением. Мистер Фрайберг играет, и тема звучит так, что просто дух захватывает.
Чейм Фрайберг не только учитель, но и композитор. Когда он хочет, чтобы я выучила новую последовательность, пишет мелодию как раз на те аккорды, которыми мне предстоит овладеть. Он записывает ее от руки на нелинованной бумаге. Ноты получаются крупные и неуклюжие. Иногда я думаю, что он специально так делает, чтобы мне было легче отыскать нужную ноту на клавишах. "Колыбельная для Джулии" - привязчивая мелодия, несущая на себе неуловимый отпечаток иудейской культуры: в этом она сродни самому мистеру Фрайбергу. Я играю "Колыбельную" и не могу поверить, что ее не играли сотни лет до меня. Но нет. Ее написали только что, вот прямо сейчас, специально для меня. Кто бы не мечтал о таком учителе?
Когда я наконец начала брать уроки фортепиано, мне было 54 года. Между 40 и 50 я твердила себе, что слишком стара для начинаний. А потом в один прекрасный день поняла, что год будет идти за годом независимо от того, научусь я играть на фортепиано или нет, и что я гораздо больше буду уважать себя, если стану самым старым новичком в мире, чем если останусь человеком, который сам перекрыл пути своей мечте. И начала искать учителя - такого, который сумел бы приспособиться к ученице моих лет, желающей учиться исключительно ради процесса, а не ради того, чтобы стать настоящей пианисткой. Я нашла объявление мистера Фрайберга, в котором он писал о своей любви к Бродвею и классике. Я тоже люблю и то и другое и потому решила, что мы можем друг другу подойти. Пока выходит, что я была права.
"У вас очень хорошо получается, - говорит мистер Фрайберг. - По-моему, вы далеко пойдете". И ему хочется верить! Я боготворю своего учителя, словно ребенок.
Нет такого возраста, когда нельзя оставаться молодым душой. А быть молодым душой лишь означает, что вы охотно становитесь новичком. У меня есть специальная папка для нот. Я держу ее в уголке у фортепиано. Этот уголок - только для нее. Я похожа на детсадовца, которому впервые в жизни купили школьный ранец.
Чтобы начать занятия любимым делом, мне потребовалось немало отваги. Пришлось позволить себе роскошь учиться. Пришлось сконцентрироваться на процессе, а не на конечном результате. О том, сколько мне предстоит преодолеть, чтобы назваться музыкантом, страшно было даже думать. Приходилось напоминать себе, что я учусь играть на фортепиано и что главное здесь - слово "играть".
Чтобы приступить к делу, важно было отказаться от всякой мысли о соревновании. Я перестала сравнивать себя со своими образцами для подражания. Мой брат Кристофер - пианист-виртуоз. Один из друзей, Роберт Макдональд, - великолепный исполнитель классики. Когда он касается клавиш, фортепиано открывает ему все свои тайны. Когда клавиш касаюсь я, передо мной лишь неизведанные земли.
"Пиано" - значит "тихо", и в мою жизнь этот инструмент вошел тихо, в точном соответствии со второй частью своего названия. Сегодня я могу играть мелодии, которые год назад приводили меня в ступор. Занимаясь, то и дело ловлю себя на мысли: "Господи боже мой, неужели я это играю!" Мистер Фрайберг - человек очень ровный, спокойный. Порой, когда я стараюсь изо всех сил, а пальцы путаются, словно макароны, он выуживает из памяти какой-нибудь новый трюк, ненавязчиво переключает мое внимание на новую написанную им мелодию, которую, по его мнению, я вполне способна освоить.
"Назовем это "Вариации"", - говорит он, а потом терпеливо набрасывает на листке пять вариаций на простую музыкальную тему. "Ну, что вы об этом думаете?" - может поинтересоваться. Музыка, которую он пишет, всегда успокаивает. Она специально создана для того, чтобы учить, один успешный аккорд цепляется за другой, и все вместе звучит приятно и органично.
"Мне нравится", - всегда отвечаю я, и мне действительно всегда нравится его музыка. У меня есть целый сборник, в котором собрано около 25 оригинальных композиций моего учителя. В начале урока мы всегда играем мелодии его собственного сочинения, а потом переходим к традиционной программе.
"Сегодня мы с вами очень хорошо позанимались", - говорит мне иногда мистер Фрайберг. Я заметила, что очень часто "хорошие" уроки выпадают на те дни, когда внутреннее сопротивление чувствуется сильнее всего, когда я ощущаю себя очень неуклюжей. Как писатель я знаю, что хороший текст и хорошее настроение не всегда идут рука об руку. Порой в худшие свои дни я пишу лучше всего. То же самое, как видно, и с музыкой - и я велю себе помнить об этом.
Перед каждым занятием пытаюсь настроиться на большие успехи. Я стараюсь полюбить сам процесс учебы игре на фортепиано. Главное - не фортепиано, главное - я учусь, говорю я себе. Я вспоминаю свою подругу Джулианну Маккарти. Ей 77 лет, и недавно она получила степень магистра в области поэзии. "Как дела?" - спрашиваю я. А она невозмутимо отвечает: "Идут". Когда что-то "идет", на нас снисходит ощущение потока. Нас несет река жизни. Может ли что-либо быть лучше, спрашиваю я себя. На ум ничего не приходит.
Моральная поддержка
Зима вернулась вновь. С неба сыплются мелкие обжигающие снежинки. Синоптики обещали снег с дождем и не ошиблись. В такие дни хорошо сидеть дома, но, увы, не получится. Сегодня я обедаю с Брюсом Помахаком, и повод для этой встречи особый. Ради свидания с Брюсом я, презрев погоду, отправляюсь в деловую часть города. Если повезет, поймаю такси с водителем, который не летит очертя голову. Удача на моей стороне: я ловлю такси. Виляя в потоке машин, включив на полную мощность дворники, мы добираемся на угол 29-й улицы и 8-й авеню. Здесь расположен итальянский ресторан Birrichino's, где у нас назначена встреча.
Вот уже почти три года мы с моим соавтором музыки Эммой Ливли раз в неделю обедаем с Брюсом. И это не просто совместный обед. Мы делимся друг с другом мечтами и планами. Всякому художнику нужны вдохновители, которые будут подбадривать его в начинаниях. Для нас таким вдохновителем стал Брюс. Всегда оживленный, обладатель острого ума и умения посмеяться над чем угодно, сам композитор, а для нас - источник опыта, силы и надежды. Он занимает должность музыкального директора Rodgers and Hammerstein Organization, а значит, через него проходят все проекты компании. Это нелегкая и ответственная работа. Брюс ее очень любит. В нашем представлении он - хранитель огня, и не только того, который он поддерживает в Rodgers and Hammerstein, но и нашего собственного. Он - истинный кладезь историй из жизни Бродвея. Благодаря должности он все повидал своими глазами.
Мы с Эммой работаем над собственными мюзиклами с полной самоотдачей, и у Брюса для нас всегда наготове слова поддержки и ободрения, основанные на его многолетнем опыте. Поддержка для художника бесценна. Сегодня нам особенно нужен неизменный оптимизм Брюса. Три недели назад мы организовали чтение со сцены мюзикла, над которым трудимся вот уже четыре года. Мюзикл называется "Медиум во весь рост". Чтение было "инвесторским", то есть предназначено побудить инвесторов вложиться в нашу работу. Состав подобрался звездный, сплошь ветераны Бродвея. Времени на репетицию было немного, но оба представления оказались довольно зрелищными. Мы надеялись, что в итоге обязательно придет некто с толстой чековой книжкой.
"За все годы, что я работаю в этой сфере, ваше чтение было одним из двух лучших", - заверил нас потом Брюс. Оба раза чтения шли при битком набитом зале. Инвесторы приходили и уходили, поздравляя нас. Мы были полны надежд: уже много месяцев жили надеждой "дотрубить до конца" - и этот момент настал. Мы были довольны проделанной работой, более чем довольны работой директора, актеров и музыкального редактора. Все прошло без сучка без задоринки. Никаких "а если бы было по-другому", никаких "ах, если бы только не...". Мы сделали дело и по праву им гордились. Так неужели это никого не заинтересует?
"Что же делать дальше?" - волновались мы после чтений.
"Теперь ждите, пока зазвонит телефон", - ответили нам. После многомесячной работы над мюзиклом внезапная пауза приводила в ужас. Не надо было больше бежать к пианино, чтобы наиграть мелодию. Не надо бросаться к компьютеру, чтобы набросать новую сцену. Беготня закончилась. Жребий брошен.
Инвесторам шоу либо понравится, либо нет. Оно либо подойдет им, либо не подойдет. Одна дама-продюсер написала, что шоу ей понравилось, но она предпочитает работать с более серьезными вещами. Наш мюзикл представлял собой романтическую комедию с привидениями: "Секс с привидением / Просто наслаждение..." Однако пока эта продюсер работала с постановкой, посвященной женщинам-боснийкам и угрозе ядерной войны. В общем, мы друг другу не подходили, но мюзикл ей все равно понравился. Мы постарались воспринимать ее послание оптимистично, однако оптимизм наш к тому времени успел подувять. Неужто мы проделали такую работу впустую?
Инвесторские слушания стоили нам около 15 000 долларов - аренда театра, плата директору и музыкальному директору, гонорар актерам, печать афиш и программок. Если инвестор найдется, значит, деньги потрачены не зря. Если не найдется - деньги вылетят в трубу, и точка. А ведь их не так просто было заработать.
Оказавшись перед лицом зловещей тишины, мы с Эммой старались чаще думать не о том, что отдали, а о том, что получили. Говорили себе: мы узнали, что наш мюзикл хорошо сделан; мы узнали, что наша музыка и впрямь похожа на музыку; мы узнали, что постепенное продвижение приводит к цели; мы узнали, что текст песен получился смешным...
Мы твердили оптимистичные фразы как мантры, но в дни, последовавшие за инвесторскими слушаниями, и меня, и Эмму одолевала депрессия. Показ закончился, и - все. Телефон не звонил. Почтовый ящик был пуст. Так много было людей, которым мюзикл явно понравился, - должны же они проявить хоть какой-то интерес, говорили мы себе. Но - тишина.
В поисках ободрения мы позвонили Брюсу, который деликатно напомнил, что когда Роджерс и Хаммерстайн представили свой мюзикл "Оклахома!", он не вызвал ни малейшего интереса. Авторы, что называется, пустились "по пентхаусам" - смиренно представляли свое творение 50 раз подряд, не получая за это ни цента. И это не кто-нибудь, это Роджерс и Хаммерстайн! (На тот момент Роджерс имел в активе длительное успешное сотрудничество с Лоренцем Хартом, а Хаммерстайн долго и плодотворно работал с Джеромом Керном.) Да, когда они объединились, их дуэт не был никому знаком, но должен же был хоть кто-то оценить их потенциал! Но нет, не оценили. Так почему же нам должно повезти больше? Быть может, мы просто примкнули к товарищам по несчастью.
"Вы в той же лодке, что и все остальные", - уверял нас Брюс.
Узнав, что дело не в нас самих, мы испытали некоторое облегчение. Услышав, что мы пали жертвой освященной временем традиции и что найти инвестора для шоу всегда было нелегко, мы опять подуспокоились. Было что-то освежающее в том, чтобы посмотреть трудностям прямо в лицо. Зная худшее, мы почувствовали себя лучше. Существует поверье, гласящее, что от первого замысла до завершения мюзикл в среднем созревает семь лет. По этим подсчетам мы с Эммой отлично укладывались в расписание, преодолели первую половину пути и намеревались идти до конца. Но как, как это кому-то удается? Как ухитряется человек сохранять оптимизм и отвагу? Нам требовалась помощь.
"Хорошо, что у вас есть другие проекты", - сказал Брюс. Это были слова истинно творческого человека. Он напомнил, что радость приносит процесс, а не результат. Работа - лучшее лекарство от трудностей работы.
И мы решили заняться знакомым делом: обратились к следующему проекту, который назывался "Магеллан". Стоило вновь сесть за пианино и погрузиться в творчество, как нервозность немедленно пошла на убыль. Сконцентрировавшись на работе, мы позабыли о недавних разочарованиях. Хотелось лишь одного: дописать "Магеллана", и этой задаче мы отдавали все время и силы.
И вот тут раздался звонок. Звонил продюсер, лауреат премии "Тони".
Продюсер спросил, не позволим ли мы предложить сценарий "Медиума" в Goodspeed Opera House - эдакую "грядку", на которой произрастают новые мюзиклы. Позволим ли? Позволим ли? Мы сказали, что позволим. Мы знали мюзиклы, которые ставил этот продюсер, и нам они очень нравились. Ему понравилось наше шоу - ура! "Ему понравилось! Ему понравилось!" - снова и снова восклицали мы с Эммой. Значит, не такое уж это было и безумство! Мюзикл и впрямь так хорош, как нам казалось. У нас теперь есть доказательство. И мы подготовили для продюсера все материалы.
Вскоре после этого звонка нас стал прощупывать другой продюсер. Потом еще один. Один хотел получить синопсис сценария. Другой - распечатку текстов и демонстрационный диск, чтобы показать партнеру. Никто не говорил с ходу - "я в деле", - но по крайней мере некоторый интерес мы ощутили.
"Держитесь, - сказал нам Брюс за обедом в этот раз. - Вы сейчас на том этапе, когда многие испытывают разочарование и прекращают работу. Хорошо, что у вас есть другой проект. Ждать вообще тяжело. В нашей области легко не бывает, нет, не бывает..." Брюс умолк и отломил корочку итальянского хлебца. Он симпатизировал нам, но не хотел скрывать правду. Одно его присутствие уже напоминало, что мы ввязались в долгое дело.
За окном ресторана по-прежнему бушует буря. К снегу с дождем добавился пронизывающий ветер. Мы с Брюсом и Эммой заказываем по тарелке горячего горохового супа. Я вдобавок прошу принести домашних сосисок.
"Что же нам теперь делать?" - спрашиваю я Брюса, хотя думаю, что сама знаю ответ.
"Не терять веры, - отвечает он. - Не терять веры". С этими словами он подносит ко рту ложку супа. Я тоже пробую. Суп горячий и вкусный. Внезапно и буря начинает казаться не такой страшной, и день не таким тусклым. Брюс сумел вернуть нам оптимизм. Пожалуй, мы сохраним веру. Быть может, инвесторские чтения прошли не впустую.
Концентрация
Прошлым вечером я вела занятия в Сохо. Студенты сдали мне каталожные карточки, на которых записали, куда ходили на творческое свидание за прошедшую неделю. "Я ходил на выставку Чака Клоуза в Метрополитен-музее". "Я ходила в магазин кружев и лент в районе, где торгуют тканями". "Я впервые пошел на занятия йогой". Чего только не найдешь на Манхэттене, если верить этим карточкам! "Я ходила на фильм про самураев". "Я одна, без детей, ходила на детское шоу фокусов". "Я посетил цветочный рынок на 28-й улице". "Я ходил на "Продюсеров"". Преподавая на Манхэттене, я ощущаю его ауру, мимолетно касаюсь тех жизней, которые можно здесь прожить.
Но у меня только одна жизнь, и ее следует целиком и полностью устроить так, чтобы художник во мне процветал. Иногда трудно окунаться в жизнь Манхэттена. Я скучаю по Нью-Мексико, по иззубренным сиреневым горам, по бескрайним лугам серебристо-зеленого шалфея. Мне не хватает ветра, напоенного ароматом сосен. Я скучаю по поросшим елями каньонам.
Манхэттенские каньоны сложены из бетона. Красиво, но, чтобы увидеть их красоту, приходится себя приучать. Прошлым вечером водитель такси, который вез меня на занятия, выбрал путь через Гринвич-Виллидж. Шел снег, и из окна машины я увидела уставленную цветами стойку корейской зеленной на углу. Сквозь серебристую пелену снега соцветия полыхали необычайно ярко.
"Как красиво!" - ахнул мой спутник. И это действительно было красиво - если остановиться на миг и приглядеться. Мне пришлось силой заставить себя сконцентрироваться. Взяв себя за воображаемую шкирку, встряхнула: "Вот! Смотри!"
Я творец. Я обязана уметь остановиться и увидеть. Взгляд человека искусства не должен замыливаться. Мне, как художнику, вредно быть настроенной исключительно на внутренний канал и вечно смотреть всевозможные "ах, если бы только", которые показывают на внутреннем экране. ("Что если бы я не стала продавать ранчо в Нью-Мексико?" "Ах, если бы у меня остались лошади!")
"Что если бы" и "если бы только" - яд для творца. Эти мысли отбрасывают нас в прошлое. Они притупляют нашу способность видеть кипящую вокруг жизнь. А ведь именно в ее течении нас поджидает вдохновение. Чтобы художник жил полной жизнью, чтобы работа не стояла на месте, первым делом надо жить здесь и сейчас. Я это знаю, но чтобы это проделать, в последнее время приходится прикладывать усилия. Если вместо "сейчас" я живу в "тогда", мой творческий колодец пересыхает. Слог теряет живость и силу, становится невнятным и невыразительным. И я уже не замечаю ведра нарциссов, сияющих золотым светом в сырой городской ночи.
В последнее время внутреннее кино занимало все мое внимание. Я ощущала, что некий отлив тянет меня прочь от реальной жизни, в сумеречный мир страхов и сожалений. Трудно было сохранять оптимизм. Я чувствовала, что ускользаю от той жизни, которой живу, ухожу в полумир жизни, которой я жила бы, если бы... Если бы я только выбрала это, а не то... Если бы я только лучше выбирала...
Я обеспокоена - это может быть первым отблеском на клинке депрессии. Чувствую, что разум подбирается все ближе к краю, и мне становится страшно. В моей семье были депрессии. Отец много раз лежал в больнице с маниакальной депрессией. Маму тоже госпитализировали с депрессией, вот так-то. Мои родители были люди уязвимые, одаренные, и порой кажется, что от них я унаследовала и уязвимость, и одаренность. Чтобы поддерживать оптимизм, приходится прикладывать усилия, цепляться за приятные мелочи: гулять с собаками, покрывать бумагу буквами, подолгу сидеть за фортепиано. Мне нельзя браться за крупное и сложное: это слишком трудно.
Пережив три срыва, я вынуждена была научиться проживать каждый день очень старательно. Нужно писать. Нужно ходить. Нужно молиться. Нужно отмечать каждый шажок вперед. А главное - нельзя скатываться в страдания и отчаяние, как я это делала в свои мрачные 20 лет, когда пила напропалую. Сегодня я - непьющий алкоголик. Но для того чтобы не пить и сохранить здоровье, я каждый день должна что-то делать. Жалея себя, я проторяю дорожку к стакану. Я не могу окунаться в жалость к себе, потому что сразу после этого окунусь в бутылку.
Устоять на ногах
Звездная ночь. Даже на Манхэттене, где огни небоскребов спорят с созвездиями, звезды видны так отчетливо, что наш мир в их скопище кажется просто пылинкой. Окно моей манхэттенской квартиры - одна светящаяся точка из миллионов. В масштабах галактики же Манхэттен - не более чем горстка огоньков на боку планеты, которую зовут Землей. Все дело в том, откуда смотреть. Я сижу за письменным столом, гляжу на мерцающие звезды и силюсь не утратить оптимизма, чувства, что, как я ни мала, в моих масштабах мои усилия что-то все же значат.
Оптимизм - это отчасти счастливый выверт психодинамики, а отчасти выученная реакция. Бывают люди, которые словно рождаются оптимистами. Всем остальным приходится немного поработать над собой. У меня есть несколько способов поддержания оптимизма, и один из них - разговоры с другом, Ларри Лонерганом. Ларри - медиум-спирит. Одной ногой он стоит в этом мире, второй - в том. Оптимизм он черпает из Духа и тщательно соблюдаемых спиритических практик. Когда мне нужно взбодриться, я набираю номер Ларри и получаю свой заряд оптимизма. Взгляд Ларри всегда обращен вдаль: он пронизывает будущее.
"Ты ведь сейчас на грани? - сказал мне Ларри сегодня днем. - Много незаконченных дел, нерешенных вопросов. Сохраняй веру, и пусть дела идут своим чередом". К сожалению, Дух не в ладах со временем. "Духи говорят, что это будет скоро, но никогда не уточняют, что значит "скоро"", - с сожалением заметил Ларри. Он словно чувствовал вину за то, что его потусторонние друзья не захотели высказаться более определенно. Впрочем, "скоро" - это уже немало. Это и есть та поддержка, которая мне сегодня нужна.
Для меня "скоро" означает, что надо продолжать попытки. Не сдаваться, потому что в следующий миг может произойти чудо. Продолжать писать книги. Продолжать упражняться на фортепиано. Стиснуть зубы и сосредоточиться. Я работаю над мюзиклом под названием "Магеллан": надо уделять ему больше внимания. Надо прислушаться и добавить музыки там, где требуется. Если я сяду за фортепиано, музыка придет. Надо лишь захотеть и опустить руки на клавиши.
Нельзя сдаваться только потому, что сейчас нелегко. "Скоро" станет интереснее. Я должна быть готова к грядущим интересным событиям, должна хранить веру. А значит - противостоять подступающему разочарованию. Верить, что мои 58 лет не просто возраст, а годы, наполненные бесценным опытом. Как нелегко бывает поддерживать в себе это состояние!
Наша культура ориентирована на молодость. Телевизор и СМИ приучают смотреть на тех, кто молод. Наши поп-звезды - совсем дети. У них огромные состояния и светлое будущее. О творческой жизни старшего поколения мы и читаем, и слышим очень мало. Образцов для подражания, у которых мы могли бы учиться тому, что должно, мало, и картина не спешит меняться.
Я дружна с пианистом, который давно и активно делает, по всей видимости, долгую и блестящую карьеру. Сейчас ему за 50. Раньше он с удовольствием ездил в турне, но теперь сами поездки стали его утомлять. Он по-прежнему ездит много и долго, однако распоряжается своей энергией значительно осмотрительнее, нежели в 20, 30 и 40. Когда его накрывает джетлаг[4], он говорит себе: "Это чисто химический процесс. Жизнь вовсе не так плоха, как кажется". Зрелый исполнитель, давно привыкший быть на виду, он научился говорить сам с собой. Когда его охватывает сильнейшая усталость или ощущение бессилия, он сам себе читает лекции: "Не руби сгоряча. Не выходи из себя. Стоит ли случившееся твоих нервов?" В тех или иных выражениях говорит себе одно и то же: "Смотри на картину в целом. Смотри в будущее". Когда мы беседуем, он и мне советует поступать так же.
Смотреть в будущее проще, если у нашего духа есть какая-то опора. Так, ощутить нечто большее и отличное от нас самих помогает медитация. Мой друг-пианист занимается бегом и плаванием - и то и другое можно назвать формами активной медитации. Еще он считает медитацией долгие часы за роялем: в это время он ощущает связь с высшими мирами. Когда мне нужен совет свыше, я решаю пройтись. Кроме того, у меня есть утренние страницы - они позволяют установить связь с Высшими Силами и с тем, что можно называть высшим замыслом, неким подобием высшей благодати, на которую я полагаюсь, когда дела идут неважно.
Когда я была младше, даже не подозревала, как часто дела могут идти неважно. Сейчас я писатель в годах, но работать предпочитаю над крупными проектами, которым для того, чтобы прорасти и дать плоды, нужны не недели и не месяцы, а годы. Петля мгновенной обратной связи здесь отсутствует. Нет никаких признаков, которые часто и внятно говорили бы: "Ты все делаешь правильно". Чтобы получить поддержку, я нуждаюсь в духовных практиках - утренних страницах, творческих свиданиях, прогулках - и в разговорах с друзьями. Я звоню Брюсу или другу-пианисту. Когда моя вера дает осечку, цепляюсь к ним на буксир. А моя вера и впрямь дает осечку.
Она дает осечку, и когда я исполнена наилучших намерений и скрупулезнейше соблюдаю все положенное. Трудно сохранять веру, когда ты устал. Трудно сохранять веру в бесконечной круговерти дел. Трудно сохранять веру, когда слишком много или слишком мало пребываешь в одиночестве. Точно так же влияют на нас голод, избыток работы, да что угодно, если оно в избытке. Вера произрастает из рутины. Чтобы понять это, достаточно взглянуть на уклад жизни в любом монастыре. Вера живет там, где изо дня в день совершается необходимое.
Нынче мне живым примером для подражания по части веры служит моя сестра Либби. Она художник-анималист. Либби почти год страдала от травмы рабочей руки, которую заработала, когда ее сбила с ног испуганная лошадь. Животное было напугано видом обыкновенного крупного пуделя в снежно-белом защитном воротнике (пудель тоже был нездоров). Сестра не винит ни лошадь за пугливость, ни пуделя за то, что он эту лошадь напугал, - просто говорит, что ей на руку внезапно рухнула тысяча фунтов живого веса. Ослепленная страхом лошадь налетела прямиком на сестру, и рука у той выгнулась под странным углом.
"Было очень больно, - вспоминает сестра. - Я думала - перелом". Ей сразу же сделали рентген. Все-таки правая рука, рабочая - как без нее обходиться? По мнению врачей, хуже всего пришлось локтю. Сестре велели пить ибупрофен и заниматься лечебной физкультурой. Либби лечилась год, но это не помогло: стоило начать рисовать, как через несколько минут рука принималась подрагивать. Сестра пробовала работать с рукой на перевязи. Пробовала надевать лангету. И все же в иные дни она едва удерживала кисть.
Рисование было единственным источником ее дохода, и потому сестре не раз приходилось бороться с паникой. Либби звонила мне и говорила: "Я твержу себе, что надо прожить этот день, не заглядывая в будущее". В голосе ее слышались страх и тревога. "Сегодня я немного поработаю, а потом дам руке отдохнуть".
Наконец, по совету своего друга, человека в годах, она обратилась к мануальному терапевту, и тот сказал, что все дело отнюдь не в травме локтя - боль идет из плеча. Плечо сместилось, оно было выбито из правильного положения. Мануальный терапевт вправил плечо, и ситуация улучшилась - однако не до конца. Возможен разрыв капсулы плечевого сустава. Сейчас Либби ждет результатов МРТ, которую следовало сделать с самого начала. "Теперь я могу по полчаса работать", - говорит она.
Либби привыкла проводить за мольбертом многие часы, поэтому полчаса для нее - это только раскачаться. И все же она сумела подстроиться и продолжить работу. Сестра каждый день работает над заказами - понемногу, по чуть-чуть, но работает, и заказы каким-то образом оказываются выполнены, хотя она и не может избавиться от страха не успеть.
Кроме того, когда у Либби внезапно образовалось свободное время, которое можно было заполнить разве что переживаниями, она решила начать новую страницу в жизни и принялась писать книгу. "Мне нужно было куда-то направить творческую энергию, не то меня разорвало бы, - говорит она. - Не знаю, что из этой книги выйдет, но по крайней мере я делаю нечто осязаемое".
Делать нечто осязаемое независимо от результата - тоже акт веры. Делать нечто небольшое, если большое не под силу, - это, пожалуй, тем более акт веры. Верить - значит идти вперед изо всех имеющихся сил.
"Просто сделай то, что следует", - советует программа реабилитации алкоголиков. Совет этот прекрасно подходит и художникам. Для алкоголика быть трезвым означает воздерживаться от спиртного каждый новый день. Точно так же строит творческую карьеру художник. Моя сестра каждый день по шажку движется к завершению очередного портрета. Это все, что она может, и все, что ей нужно сделать. Девиз "поспешай медленно" подходит ей в точности так же, как человеку, который сражается с алкоголизмом, именно сегодня, и так - каждый день.
Над городом встает молодой месяц - тонкий серебряный проблеск надежды. Говорят, что он благословляет новые начинания. Я в это верю. Моя сестра в городе Расине смотрит на этот месяц, льющий серебряный свет на поля. Я смотрю, он встает над Манхэттеном, над крышами особняков, и звоню сестре.
"Продолжай продолжать", - говорю я ей и себе. Передо мной - чистая страница, перед ней - чистый холст. Юный месяц встает в окне студии. Сестра готовит холст, чтобы начать новый портрет. Она верит.
Возможности
На газонах в Центральном парке по-прежнему слой снега, и все же видно, что рядом с сиреневыми крокусами распустились золотисто-желтые. Под прикрытием каменной стены пестрые цветы пробиваются сквозь снег. "Добро пожаловать в парк, - словно говорят они. - Добро пожаловать в весну".
В семи метрах от них полыхает, готовясь зацвести, форзиция. Несмотря на холод, ее ветви усеяны зелеными с золотом бутонами. Очень скоро эти бутоны превратятся в желтые цветы, и форзиции по всему парку засияют золотом, словно праздничные костры, разожженные в знак прихода весны. Вот уже прыгают по снегу четыре красногрудые малиновки, ищут пищу под смерзшейся коркой. Малиновки - тоже знак весны, как бы ни ярилась зима.
Сегодня я кутаюсь в необъятное пальто. Под ним много слоев одежды, и оттого мне жарковато - вдобавок я похожа на какого-нибудь персонажа из "Доктора Живаго". Со мной две собаки на поводках. Собаки тоже закутаны в пальтишки. Пока я любуюсь первыми цветами, Тигровая Лилия бросается преследовать малиновку. Посмеиваясь, я говорю себе, что она прекрасная собака для художника - всегда стремится к чему-то недостижимому, к новым возможностям.
Это утро я провела в погоне за оперными партиями. Музыка "Магеллана" звучит у меня в голове, внутренним зрением я вижу музыкантов, которые ее играют, и все же придется потрудиться, чтобы перенести услышанное на бумагу в виде нот. Я вожусь с "Магелланом" вот уже почти шесть лет - тут добавлю пару нот, здесь - пару слов. Путешествие самого мореплавателя длилось долго и было поистине великим предприятием. Я изо всех сил стараюсь сделать так, чтобы мое творение соответствовало величию экспедиции, но вперед приходится идти медленно, шаг за шагом, то и дело пытаясь достичь недостижимого. Я, как Тигровая Лилия, гонюсь за неуловимой птицей. Но однажды я ее поймаю. Или по крайней мере попытаюсь.
Мы, художники, должны учиться пытаться. Мы должны учиться уверенности действий. Мы должны учиться действовать так, словно весна уже настала, - потому что так оно и есть. Весна, которой мы так ждем, - это мы сами. Где есть творчество, там распускаются цветы. Любой акт творчества - рывок вперед. Всякий раз, когда играем на концерте, оттачиваем плие, пишем роман или набрасываем скетч, мы начинаем из ничего - с "пустого места" - и оплодотворяем его своей творческой искрой. И рождается искусство - но ради этого приходится потрудиться.
Чтобы творить, нужно хотеть трудиться. Нужно со всей охотой устремляться внутрь себя и извлекать наружу то, что там отыщется. Внутри мы соединены с чем-то большим, нежели мы сами. Эта связь с чем-то, что превосходит нас многократно, называется вдохновением. Но начинается все там, где мы сейчас, с того, кто мы сейчас. Все начинается с возможности.
А возможность начинается с честности. Честность же - с точности. Я печатаю эти строки, сидя за маленьким лакированным столиком работы китайского мастера, и гляжу в окно на север, туда, где раскинулся Манхэттен. Я живу на одиннадцатом этаже - редкий таунхаус может быть помехой моему взору. Если сдвинусь влево, увижу Центральный парк. Увижу пруд в окружении вишен, которые с переменой погоды покроются бледно-розовым цветом. Впрочем, сегодня вечером парк темен и смутен. Вчерашний снег растаял. Моему взору открываются лишь угольно-черные ветви деревьев. Вскоре им предстоит покрыться свежей зеленью, но это время еще не настало. Этим вечером деревья напоминают рисунок пером.
Я смотрю в окно за письменным столом, на север. Взгляд мой минует крыши таунхаусов и останавливается на двух огромных небоскребах с большими квадратными окнами. Во многих мерцает серо-голубой свет - там смотрят телевизор. Я держу на столе бинокль, чтобы разглядывать птиц. При желании могу рассмотреть в бинокль своих соседей, но не делаю этого. Если я могу подглядывать за соседом, значит, и сосед может подглядывать за мной. Стараюсь об этом не думать, но ведь это вполне возможно. Мысли же о возможном - епархия искусства. Именно возможности заставляют крутиться наш творческий двигатель.
"Возможно, - думает художник, - я смогу написать пьесу".
"Возможно, я смогу изваять скульптуру".
"Возможно, я смогу снять фильм".
Из "смогу" рождается следующая мысль: "Пожалуй, я так и сделаю". Эта мысль - пока еще игра. Мы не думаем о трудностях. Наш порыв рожден чистой верой. Художника посещает видение будущего, где он обозревает успешное воплощение пришедшего ему на ум замысла. Художник - как влюбленный, который не задумывается о том, что может быть отвергнут. Он не может не следовать за своим замыслом. Он весь - стремление любить.
Как крокус волей-неволей пробивает себе дорогу в весну, так и художник пробивает себе путь к росту. Крокус спит под снегом, но пускается в рост, стоит ощутить первое дуновение тепла. Так и художник не раздумывает, ко времени ли его труд, будет ли он принят благосклонно. Порой недоброжелательный прием обжигает холодом, словно весенний снегопад, но художник, как крокус, способен это пережить.
Проверка
1. Сколько раз за эту неделю вы писали утренние страницы? Если пропустили день, то почему? Что вы ощущаете благодаря этому упражнению? Быть может, ясность? Многообразие эмоций? Большую отрешенность, целеустремленность, спокойствие? Было ли что-нибудь такое, что вас удивило? Не всплывали ли "повторяющиеся" темы, которые так и просят, чтобы вы с ними разобрались?
2. Были ли вы в эту неделю на творческом свидании? Почувствовали себя лучше и благополучнее? Что делали, что при этом ощущали? Помните, что поход на творческое свидание может даваться нелегко; возможно, придется уговаривать себя сходить.
3. Выбирались ли вы на еженедельную прогулку? Как себя почувствовали? Какие всплыли эмоции, инсайты? Возможно, удалось погулять больше одного раза? Как подействовала прогулка на оптимизм и на видение будущего?
4. Произошло ли за эту неделю что-либо еще, что вы считаете важным для самопознания? Опишите в подробностях.
Неделя 2
Взращиваем чувство реальности
По мере того как вы исследуете свой внутренний мир, мир внешний будет становиться все яснее и отчетливее. Сталкиваясь с воображаемыми барьерами, встретитесь и с реальными препятствиями. Задача этой недели - помочь вам тверже встать на ноги и посмотреть вдаль. Когда вы обратитесь внутрь себя за внутренней поддержкой, а также приметесь искать поддержки друзей, ваше творческое начало окрепнет. Когда приметесь совершать для себя малое - поливать, так сказать, сад, - более реальными покажутся и более крупные начинания. К вам вернется ощущение собственной силы.
Клаустрофобия
В окна яростно хлещет дождь. Небо отливает свинцом. Облака несутся с такой скоростью, словно кто-то нажал на кнопку быстрой перемотки. Опять пришел пронизывающий холод. В такие дни сидишь дома безвылазно. В такие дни приходит клаустрофобия.
Карьера художника во многом зависит от убеждения, что он куда-то движется и не замурован безвылазно в четырех стенах, где бы эти четыре стены ни находились. Ради своего творческого здоровья я должна верить в то, что надо лишь сделать нужный следующий шаг, и передо мной откроется путь. Мне нужно верить, что у Высших Сил есть свои планы на меня и мою работу.
Как художнику мне нужна вера в Высшие Силы, источники вдохновения, поворотные моменты судьбы. Я должна верить в нечто, которое больше и мудрее меня. Некоторые художники верят в Бога. Некоторые - в Искусство. Но, как бы мы ни звали эту силу, верить в нее необходимо во имя выживания творческой натуры.
Если я верю в то, что мое творчество меня куда-то ведет - куда-то очень далеко, даже не могу разглядеть, куда именно, - тогда сумею выдержать "болезнь четырех стен" в такой день, как, например, сегодня. Если в самой моей работе уже достаточно чувства приключения, нет нужды мчаться на улицу и искать приключений там. Нужно лишь перевернуть страницу. Нужно найти приключение в собственном творческом сознании. Нужно держать текст в тонусе.
Сегодня мне позвонила одна молодая писательница. Она звонит уже в третий раз, но после предыдущего разговора прошло очень много времени. Всякий раз она рассказывает о каких-нибудь новых неприятностях. Ее друзья ведут себя неправильно. Да и вообще жизнь устроена неправильно. Все идет не так, как надо, и она, писательница, не может сесть за работу из-за постоянного стресса. Мне знакомо это ощущение, однако я не могу избавиться от смутного подозрения. Художники обожают драму, и в те моменты, когда не творят ее на бумаге или на сцене, нередко создают в собственной жизни. Подозреваю, что стрессы и драмы в жизни писательницы сойдут на нет, только когда она снова сядет за работу. Стоит ей заняться делом, и драма пойдет на убыль.
"Ах, вы ничего не понимаете!" - так и слышу я ее страдальческий голос.
Я все понимаю, и очень ясно. Сколько бесценных рабочих часов сама потратила на драматические переживания! Думая о вещах, которые мне неподвластны, не использовала ту власть, которая у меня была, - власть творить. Опыт подсказывает, что когда все вокруг вдруг начинают вести себя неправильно, это значит, я слишком мало работаю. За прошедшие годы не раз с сожалением отмечала, что, когда я пишу в хорошем темпе, все вокруг ведут себя значительно приличнее.
Как часто приходится слышать, что художники по натуре люди беспокойные, раздражительные, недовольные. Все это чистая правда - когда мы не работаем. Но дайте нам удачный день за столом или мольбертом, и мы просто душки, милее не найдешь. Всем недоволен тот художник, творческое начало которого не получает выхода. Творческую чесотку художника не унять ничем - только работой.
"Но я слишком расстроена и не могу работать", - говорит молодая писательница. И это чувство мне известно, однако я знаю, что если она просто-напросто сядет за работу, ее жизнь разом придет в норму, а эмоции утихомирятся. "Вы просто не знаете, как со мной обращаются, - твердит писательница. - Просто ужас какой-то!"
Но я понимаю: она не работает, поэтому пребывает в раздражении. Большую часть времени ее друзья ведут себя вполне нормально. Большую часть времени она может позволить им вести себя так, как им хочется. И только когда она не работает, у ее друзей внезапно вылезают всяческие загадочные пороки и недостатки. Только когда она не работает, ее вполне милый в обычное время бойфренд разом превращается в чудовище. Когда ее голова не занята работой, она начинает пристально обдумывать деятельность окружающих. Запускает эту карусель она сама, хотя и не замечает этого.
- У вас всегда работа - лучшее лекарство, - обвиняюще говорит она.
- В целом - да, пожалуй.
- А вот будет у вас тоже плохой день... - обижается писательница.
Я слушаю ее и верю. Драматизм заразителен. Я и сама уже хочу, чтобы ее друзья приняли человеческий облик и перестали дурить. Я хочу, чтобы ее жизнь стала легче. Слушая жалобы, сама расстраиваюсь. Мне хочется "исправить" ее жизнь. И я не сразу понимаю, что исправлять на самом деле, пожалуй, нечего. Все встанет на места само собой, как только она сядет за стол. А я только и могу, что сама сесть за стол. Утопая в красной клетчатой пижаме, устраиваюсь за письменным столом. Пусть день сегодня в самый раз для клаустрофобии - писательская работа всегда приключение и избавление от этой напасти.
Жить настоящим
День выдался холодный и звонкий. Цветы в Центральном парке дрожат на ветру. Близится апрель, зима возвращается все реже, но сегодня она снова тут как тут. Сквозь оконные рамы просачивается мерзкий сквознячок. Вдобавок ко всему сегодня я переживаю прошлое. Моя сестра Либби прислала рукопись - отрывок из книги, которую она пишет. В нем подробно рассказывается о поездке в Европу 20 лет назад. Она приложила к рукописи массу писем, которые тогда писала мне, и, читая, я вдруг понимаю, что дело было в те годы, когда моей дочери Доминик было всего семь лет. Воспоминания бередят душу.
Я просматриваю письма и вижу дочь. Она тогда едва доставала мне до кармана джинсов. Вспоминаю нашу с ней фразочку, которую я говорила всякий раз, когда нужно было пересечь улицу или пройти какой-нибудь опасный участок: "Ну-ка, к маме на бочок!" В этих письмах моя сестра живет в Италии. Вокруг много красивых кареглазых детей, и эти шоколадные глазки напоминают ей глаза Доминик. А та я, которой она пишет, живет в Голливуд-Хилс. В имении обитает лошадь с шелковистой черной шерстью по имени Джаз. Я молода и необузданна. Та я, которой пишет Либби, жива до сих пор, но теперь она заточена в теле 58-летней женщины. Ах, эти сладкие воспоминания!
Я захожу на опасную территорию. Разум порывается покрыть воспоминания позолотой, представить былое в нежном свете, сделать из него расплывчато-сентиментальный рисунок на поздравительной открытке. Он не хочет вспоминать долгие дни с бутылкой, опасные скачки в сумерках, пьяную езду верхом. Мой разум хочет помнить не неразбавленный обжигающий виски, который я заливала в себя каждое утро, а охлажденное белое вино и элегантные званые ужины. Нет, я не могу себе позволить романтизировать прошлое. Мне это вредно. Чтобы сохранять эмоциональную трезвость, я должна сконцентрировать свое восприятие на нынешнем моменте. Это полезнее мне как художнику и просто человеку.
Чтобы действовать как настоящий художник, я должна любить настоящее. Я должна действовать в настоящем и наслаждаться теми дарами, которые оно мне преподносит. Пусть Голливуд-Хилс останется позади. Сейчас я живу на другом берегу и в другом времени. Я должна научиться дорожить тем, что вижу в окно своего кабинета: красными кирпичными таунхаусами, садиками на крышах, тыльными сторонами многоквартирных домов с пожарными лестницами по бокам. На крышах - стаи голубей, но я должна уметь разглядеть в вышине над ними морских чаек: все-таки Манхэттен - порт, не надо об этом забывать. А это что? Что-то шуршит у меня под ногами. Я должна улыбаться собакам, которые пришли отвлечь меня от работы и напомнить, что сегодня предстоит прогулка в парк. "А как же мы? - нудят собаки. - Забудь о прошлом".
Настоящее и так достаточно сложная штука. Мало прочесть книгу сестры - вот звонит дочь, которой сейчас 29. Надо ответить на звонок. Она надеется, что не помешала мне писать. Радостно рассказывает, что ей предложили работу на полдня - обучать лошадей, и думает согласиться, ведь надо же найти себе какое-нибудь приятное занятие между прослушиваниями. Моя дочь - актриса, писательница, продюсер. Она живет близ Голливуд-Хилс. Она скачет на мустанге по каньонам меж высоких скал. По тем же тропам, по которым скакали когда-то мы с Джазом.
Учиться - всегда
Через десять дней я еду в Париж и пробуду там неделю. Чтобы подготовиться, учу французский - язык, на котором не говорила уже почти 40 лет. Каждый день мы с Эммой причаливаем на одинаковые кожаные кушетки и целый час, пристально щурясь, повторяем за аудиодиском для изучающих французский: "Bonjour, Madame. Bonjour, Monsieur". ("Добрый день, мадам. Добрый день, мсье".) Мы учимся спрашивать, как пройти к гостинице, учимся соглашаться, если пригласят на ужин, учимся заказывать вино и пиво. Я все жду, когда же наконец чтец перейдет к заказу минеральной воды или кофе. Но вместо этого он учит меня торговаться по мелочам: "Onze euros? C'est trop cher". ("Одиннадцать евро? Это слишком дорого".) Сегодняшнее занятие у нас с Эммой еще впереди. Если все будет в порядке, мы доберемся до диска ближе к вечеру, устроимся на кушетках и будем наблюдать, как за окном садится солнце. Если повезет, урок будет приятным. За годы творческой работы я научилась ценить малейшие достижения.
Как художник я должна ценить каждый пройденный сантиметр пути. Написала две страницы книги? Очень хорошо. Два телефонных звонка насчет мюзикла? Тоже хорошо. Я должна постоянно искать следующий правильный шаг и делать его, как бы скромен с виду он ни был. Надо пестовать свою карьеру. Надо о ней заботиться. Каждый день должен приносить небольшой шаг вперед. Как действовал бы художник, знающий себе цену? Вот и вы действуйте так же. Сегодня я поеду в Ист-Виллидж послушать дуэт, мужчину и женщину. Мы дружим, и я хочу их поддержать. Оба могут по праву считаться звездами Бродвея, и выступать по вечерам им незачем, однако эти выступления позволяют заполнить дни продуктивной деятельностью и заниматься ею исключительно ради любви к искусству. Он не сегодня завтра займется постановкой шоу в Линкольн-центре. Она собирается в Европу, где ей предложили заглавную роль в новом мюзикле. Вечерние же выступления с романтическими дуэтами позволяют раскрыть ту сторону таланта, которая остается незадействованной. Я пойду на выступление и буду слушать, как они поют, чтобы дать понять: я всецело на стороне их мечты.
Как легко бывает художнику поддаться и позволить другим выстраивать его творческий путь. Как легко ждать, пока тебя выберут. Но пассивность такого рода влечет за собой отчаяние. Чтобы быть здоровым и полным жизни, художник должен сам проявлять активность. Писатель должен писать из любви к делу, а не потому лишь, что заключил контракт с издательством. Актер должен сознательно искать возможность играть не только на прослушиваниях. Певец должен стремиться петь не только по вечерам в мюзиклах.
Художники очень похожи на спортсменов. Как художник я должна тщательно следить за эффективностью тренировок. Я словно триатлонист от искусства - нуждаюсь в гармоничном развитии. Мне следует вооружиться собственными талантами и потратить время и силы, чтобы в полной мере их использовать. Именно это и делают мои друзья-певцы. Именно это должна делать и я.
Сейчас я пишу нон-фикшн. Это очень специфическая область письма, и чтобы справиться с задачей, нужно внимательнейшим образом следить за совершенно определенными вещами. Требуется постоянно настраивать окружающий мир на прозаический, информативный лад. Чтобы писать нон-фикшн, нужно уметь ухватить факты. Конкретика во всех видах тоже полезна, однако она порождает нечто вроде эмоциональной миопии. Для противовеса я слушаю оперу - бурную, романтичную, безудержную: это помогает моему внутреннему мечтателю выйти на передний план, в самый центр. В дни, когда я позволяю себе переходить от одной из этих двух форм к другой, чувствую себя более уравновешенной. Слишком много нон-фикшн - и я словно в стену упираюсь. Слишком много оперы - и начинаю бояться, что меня просто унесет прочь от жизни в том виде, в каком я ее знаю. А вот чередуя обе формы, я делаю по шажку тут и там и ощущаю гармонию и даже оптимизм.
День близится к вечеру. Меж створок окон сочится холодный ветерок. В гостиной окно вообще не закрывается, если не привязать его специально ленточкой, но даже и тогда холодный воздух проникает внутрь, и ленточка пляшет на сквозняке. Пора приступать к ежедневной порции французского. Мы с Эммой устраиваемся поудобнее и сосредоточиваемся. "Bonsoir, Madame". Оконная створка со скрипом открывается. Звонит телефон: это моя сестра Либби, у нее очень хорошие новости насчет больной руки. После МРТ ей поставили новый диагноз. "Я просто пляшу от радости, - говорит она. - Капсула сустава цела, у меня просто бурсит. Это лечится. Я вылечусь".
"Très bien, Либби" ("Хорошо, Либби"), - отвечаю я. Вскоре она вновь сможет часами работать за мольбертом.
"Très bien", - со смехом повторяет она.
Перфекционизм
Небеса послали еще один весенний день. Неистово-синее небо. Свежий ветерок. Вот-вот зацветет форзиция на краю парка. Собаки сходят с ума - столько запахов! Столько приключений! Как мало им нужно для счастья.
Мне труднее. Я была бы счастлива, если бы... Сожаления тянутся за мной вереницей. Чтобы вернуть оптимизм, придется потрудиться. Каков должен быть мой следующий правильный шаг, спрашиваю я себя. Ах, да.
Сегодня я преподаю, а значит, день начинается с того, что я просматриваю материалы к вечернему уроку. На этой неделе мы занимаемся перфекционизмом и тем, как разрушительно он влияет на творческое начало. Как всегда, просматривая материалы, вижу, что не слишком хорошо усвоила собственный урок. Творчество идет по спирали; мы снова и снова сталкиваемся с одними и теми же вопросами, только поднимаемся каждый раз чуть выше. Я написала 20 книг, и одни писать было легче, а другие - сложнее. Мой собственный перфекционизм никуда не делся, лишь замаскировался. Теперь я говорю, что у меня "есть стандарты".
Совсем недавно я выбросила 200 страниц текста, решив, что они "недостаточно хороши". Быть может, я доработала бы этот текст, имей больше снисхождения к самой себе. Но перфекционизм нетерпелив и лишен снисходительности. Он - жестокий судья. Ему неведома любовь. Он выпускает на волю внутреннего критика и дает ему право последнего слова. В эти дни мой критик определенно рулит процессом.
Сейчас мне приходится бороться со своим внутренним критиком каждый день. Писать при этом нелегко. Критик прописался в моем творческом пантеоне так прочно, что я даже дала ему имя. Его зовут Найджел. Я его представляю серым человечком с непомерно высокими эстетическими стандартами. Что бы я ни сделала, Найджел неизменно скажет, что это недостаточно хорошо. У него всегда наготове красный карандаш. Если верить Найджелу - а приятных вещей он не говорит никогда, - критик должен критиковать.
"Критик должен критиковать", - твердит мне Найджел. Он стремится наложить лапу на любую мою работу - и чем скорее, тем лучше (так думает он, не считаясь с моим мнением). Наверное, свой Найджел есть у каждого творца. И каждому этот Найджел внушает, что творец недостаточно хорош.
Как и у моего Найджела, у чужих критиков случаются сомнения; критик может передумать, а потом передумать еще раз. Он анализирует все вокруг до победного конца. Все на свете следует причесать и перекрасить. Все должно соответствовать неким таинственным и никому не ведомым стандартам.
Критик лишен великодушия. Он заставляет нас как можно скорее выдать окончательный вариант, отточенный результат. Он не согласен подождать и посмотреть, куда идет мысль. Какие еще наброски! Какие еще очаровательные иносказания! Критик предпочитает скучные повествовательные предложения. Он обожает логику и страшится вдохновения.
Иногда критик представляется мне осколком пещерной эпохи - тех времен, когда человеку только и нужно было, что выжить. Критик тайком подбирается к краю поляны и оттуда глядит на опасных пришельцев. Если мы вышлем вперед оригинальную мысль, он прогонит ее прочь. Критику оригинальная мысль может казаться тревожной и даже опасной. Он хочет видеть только то, что уже видел. Он видел корову, но никогда не видел зебры. Не пытайтесь объяснить ему, что на зебру интересно смотреть. Выдумали еще какие-то полоски, ха! Уберите эту вашу зебру! Нам на творческую поляну подавай старую привычную корову. Вот это нашему критику по вкусу.
Когда мы расслаблены, критик ощущает в этом нечто чужеродное - и преисполняется подозрений. Работа есть работа! Где это видано, чтобы все было легко и просто? Долой разговорные выражения! Тщательно взвешивай каждую мысль и каждую фразу. Никогда не начинай, если не знаешь, что будет в конце. Никаких исследований, никакой неясности. Критик - человек нервный. Критик любит знакомые маршруты.
Критик верит не в процесс, а в результат. Даже не думайте делать наброски. Какие еще предварительные варианты? Они никуда не годятся. Критик не хочет, чтобы мы наслаждались радостью творчества. Он не хочет создавать - он хочет исправлять. И он уверен, что всегда найдется что-нибудь, подлежащее исправлению.
Недавно я перечитывала прекрасную книгу Доротеи Брэнд "Стать писателем". Автор тщательно разделяет две функции писателя: творческий импульс и критический. Доротея считает, что эти функции следует приучать работать раздельно. Она убеждена, что критика можно научить молча стоять в сторонке, что мы можем научиться сначала свободно писать, а потом приглашать критика, чтобы тот помог переписать текст наново - тут его вечная рассудительность может быть очень кстати.
Чтобы разделить эти две функции, Доротея рекомендует практику раннего письма по утрам. (Она не использует название "утренние страницы", и сама я, когда придумывала их как творческую практику, ничего о ее теории не знала.) Как и мои утренние страницы, ее раннее письмо по утрам не бывает "плохим". Мнение критика не учитывается. Так критик начинает понимать, что иногда должен отойти в сторону и что ему не позволено душить творческий порыв в зародыше, пока тот пытается прорваться наружу.
Я убеждена, что с помощью утренних страниц можно научить критика уходить в тень. Его можно приручить и укротить, просто не навсегда. У меня случались долгие периоды, когда Найджел по большей части безмолвствовал и я спокойно работала над черновиками. Такие периоды - чистое наслаждение. Однако рано или поздно им всегда наступал конец, поскольку критик терпелив. А еще - хитер, коварен и силен. Он ни за что не замрет навсегда. Он дождется, пока мы не устанем, пока не ослабим оборону. Он будет ждать до тех пор, пока не ощутит слабину, а потом снова постарается взять верх. "По-моему, вот это никуда не годится", - влезет он. Поначалу его замечание покажется вполне оправданным. Но за ним последуют все новые и новые придирки.
Моя подруга, непревзойденная актриса Джулианна Маккарти, считает, что поддаться первому сомнению для художника смерти подобно. Критик убедит нас испить этот яд до конца. Ему нравится, когда мы покалечены и зависимы. Ему нравится копить силу и обрушивать ее на нас. Конструктивная критика исходит из его уст крайне редко. Его мир делится на черное и белое. Он никогда не скажет, что в работе есть отдельные недочеты или что ее можно улучшить. Вся работа ужасна. Порицание - вот его основной инструмент.
Вспоминаю последний случай, когда я вела занятие, посвященное перфекционизму, - или, точнее, методам, позволяющим его избежать. Перед его началом со мной поздоровалась нервная молодая женщина. Она хотела поговорить: видно было, что ее что-то мучает.
- По-моему, я совершила ужасную ошибку, - сказала женщина. - Я джазовая пианистка. На этой неделе выбрала для творческого свидания встречу музыкантов, исполняющих импровизации. Когда раздались звуки первой композиции, я подумала: "Он так хорошо играет! Мне никогда с ним не сравниться! Это просто невозможно!" И весь вечер просидела в углу, понимая, какой я плохой музыкант. Наверное, можно было попробовать встать и что-нибудь сыграть, но я все думала: "Какой смысл?" - и просто ушла. Как вы думаете, что со мной?
- По-моему, у вас приключился приступ перфекционизма, - сказала я ей. - Вы взяли с собой на свидание критика.
- Да, пожалуй.
- Видимо, вы стали слушать своего критика и подняли планку слишком высоко.
- Наверное, да.
Видно было, что уже от постановки диагноза ей стало легче.
Перфекционизм лишен веры в пользу тренировок. Он не верит в возможности совершенствования. Перфекционизм слыхом не слыхивал, что хорошее дело стоит того, чтобы сделать его плохо, - и что если мы позволим себе делать что-то плохо, то со временем научимся делать это довольно хорошо. Перфекционизм сравнивает работу новичка с завершенными творениями мастеров. Перфекционизм обожает сравнение и соревнование. Ему незнакомы выражения "Для первого раза неплохо" или "Хорошо получилось". Критик не верит в радость творчества - он вообще не верит в радость. Вот перфекционизм - это да, это серьезно.
Как художники мы должны приучиться настораживаться, если работа вдруг становится слишком серьезным делом. Есть такая закономерность: если мы не можем остановиться и посмеяться, то не можем и творить. На передний план выходит перфекционист, а критик щелкает кнутом и заставляет нашего художника сжиматься от страха. Чем пышнее цветет перфекционизм, тем меньшим кажется талант. А ведь уменьшать надо именно перфекционизм. Достаточно чуть посмеяться - и вот уже все возвращается к своим истинным размерам.
Когда я становлюсь слишком серьезна, на помощь приходят мои питомцы. Я могу сколько угодно хмуриться, но Шарлотта все равно будет приставать ко мне и требовать, чтобы я с ней поиграла и побросала крыску. Мои собаки не верят в перфекционизм. Выйдя гулять в весенний день, они не критикуют себя. Они не говорят: "Ах, как ты растолстела за зиму". Они дергают поводок, гонятся за белкой, которую все равно не поймают, и все это - с неизменным энтузиазмом. Собаки неплохо разбираются в искусстве быть счастливыми. А я смотрю на них и учусь.
Действовать
Сегодня над Манхэттеном висит легкая дымка. Воздух влажный, душистый, но прозрачным его не назовешь. День так и разрывается между дождем и солнцем. Можно и так, и эдак. Я чувствую, что эта погода очень точно отображает терзающую меня дилемму. Хочется идти вперед, но я не знаю толком - как, и все не найду ответа на этот вопрос. А когда я не могу найти ответ, расстраиваюсь. В последнее время я часто бываю расстроена.
Отчаявшись, я пыталась быть к себе внимательнее. Напоминала, что так уже бывало, чистилище для творческих натур мне не в новинку, и рано или поздно что-нибудь да изменится. Так всегда бывает - переменится погода, появится новый путь. Главное - терпение, говорила я себе. Но сегодня не в состоянии терпеть. Я похожа на этот день: подступает турбулентность, погода нелетная.
В десять утра сажусь в такси и еду на юг. Там назначена встреча с моим соавтором Эммой и с продюсером Рэнделлом Майлером. Мы собрались встретиться в The Big Cup и устроить мозговой штурм - подумать, что делать дальше с мюзиклом "Медиум во весь рост".
The Big Cup - это название кофе-бара в Челси. В этом баре много геев, громкой музыки и крепкого кофе, а еще - лепешек, маффинов, печенья, брауни и круассанов. Из динамиков грохочет рок, утренние посетители читают газету под кофе или проверяют электронную почту. Мы с Эммой заказываем кофе с миндальным сиропом и чай-латте.
- Как у тебя дела? - спрашивает Эмма.
- А у тебя? - вопросом на вопрос отвечаю я.
Обе мы расстроены и чувствуем, что путей, ведущих вперед, больше не осталось. Мы надеялись на Рэнди - вдруг у него возникнет какая-нибудь идея. Когда делаешь своей работой творчество, важно уметь сохранять оптимизм и двигаться вперед. Очень многое зависит от способности сделать следующий верный шаг, пусть и самый маленький. Зачастую мы испытываем разочарование, поскольку не в силах нащупать этот шаг сами, без посторонней помощи. Разочарование - словно шоры. И тогда на помощь приходят друзья: тут-то и требуется мозговой штурм.
У друзей нередко возникают идеи, которые нам и в голову не пришли бы. Иногда полезно поговорить с человеком, который работает совсем в другой области и не знает, по каким правилам играем мы сами, причем порой неосознанно. "А вы пробовали...?" - спросит кто-нибудь и скажет что-нибудь простое - простое настолько, что нельзя даже и представить. Есть множество способов убить кошку[5], и некоторые из них лежат за пределами нашего периферийного зрения. Обратиться к хорошему другу - все равно что взять напрокат радар: вдруг слышишь лавину сигналов там, где прежде была тишина.
Появляется Рэнди - в просторной клетчатой рубашке и голубых джинсах. Он продюсер, а про-дюсер - это человек про-ницательный. Он наклоняется над столом, чтобы не кричать, и начинает рассыпать идеи. "А вы пробовали...? - спрашивает он. - А вот об этом думали?.." Очень часто мы отвечаем: "Нет". Разговор длится целый час, и мы с Эммой не успеваем записывать.
Рэнди считает, что мы далеко еще не исчерпали имеющиеся возможности. У нас масса путей, ведущих вперед. При желании, а оно у нас есть, мы можем сделать очень и очень многое. Кстати, о терпении. Рэнди вынашивал свой мюзикл 19 лет. По сравнению с этим наши четыре года возни с "Медиумом" - чепуха. Мы только пяткой воду потрогали. А вот если готовы промочить ноги... Покидая The Big Cup, мы уже звеним от кофеина и идем, не касаясь земли, потому что нас поддерживает энтузиазм Рэнди.
Можно сказать, что к моменту, когда мы ловим такси для возвращения домой, погода успевает улучшиться, да и я чувствую определенную ясность. Вижу впереди кое-какие вполне практические пути. Мы с Эммой можем поучаствовать в драматургическом конкурсе. Можем позвонить другому директору. А вот на Лонг-Айленде есть театр, который мог бы отлично подойти для небольшой постановки. Есть продюсер, с которым имеет смысл связаться...
И мы с Эммой вновь принимаемся действовать по чуть-чуть. Мы знаем, какой шаг делать следующим. Садимся на телефон и делаем звонки, от которых сами робеем, но они необходимы. Готовим материалы к конкурсу...
Ближе к вечеру мы гуляли в парке. Утренняя дымка уступила место ясному светлому вечеру. В парке было полно бегунов и родителей с колясками. Вдоль озера не спеша прогуливались собачники. Мы заметили, что к сиреневым и золотистым крокусам добавились синие. Видели несколько форзиций в цвету. На укрытом от ветра склоне холма виднелись бутоны нарциссов: вскоре расцветут и они.
Мы стали участниками драматургического конкурса. Позвонили продюсеру. Ждали звонка от другого директора. Нашли в интернете страничку того самого театра. Когда уходили гулять, смело могли сказать, что день прожит не зря.
- Просто поразительно, - говорит Эмма, - насколько сильно все меняется, когда ты можешь что-то сделать. Буквально переходишь от отчаяния к оптимизму.
По каменной стене скачет белка. Мой кокер-спаниель Тигровая Лилия бросается вдогонку, а мы с Эммой весело смеемся. О да, на пути к сияющим карьерным вершинам порой и нам достается толика веселья.
Проверка
1. Сколько раз за эту неделю вы писали утренние страницы? Если пропустили день, то почему? Что вы ощущаете благодаря этому упражнению? Быть может, ясность? Многообразие эмоций? Большую отрешенность, целеустремленность, спокойствие? Было ли что-нибудь такое, что вас удивило? Не всплывали ли повторяющиеся темы, которые так и просят, чтобы вы с ними разобрались?
2. Были ли вы в эту неделю на творческом свидании? Почувствовали себя лучше и благополучнее? Что делали, что при этом ощущали? Помните, что поход на творческое свидание может даваться нелегко; возможно, придется уговаривать себя сходить.
3. Выбирались ли вы на еженедельную прогулку? Как себя почувствовали? Какие всплыли эмоции, инсайты? Возможно, удалось погулять больше одного раза? Как подействовала прогулка на оптимизм и на видение будущего?
4. Произошло ли за эту неделю что-либо еще, что вы считаете важным для самопознания? Опишите в подробностях.
Неделя 3
Взращиваем чувство поддержки
В любом творческом путешествии особенную важность имеет чувство поддержки. Доверьтесь интуиции, выполите все ненужное и пестуйте лишь те побеги, которые хотите сберечь. Задачи этой недели помогут сознательно взаимодействовать с теми, кто в вас верит. Обращаясь к этой вере, вы одновременно обратитесь внутрь себя и обретете более стабильную уверенность в собственных силах. Что бы вы сделали, будь у вас эта уверенность? Исследования, которыми мы займемся на этой неделе, помогут разобраться в ваших мыслях.
Привлечем к делу друзей
Рано утром запиликал телефон. Звонила коллега по писательскому ремеслу. Мы договорились, что в течение какого-то времени будем подпитывать друг друга своей энергией. Коллеге сейчас нелегко - она пишет синопсис[6] книги. Мне тоже нелегко - я просто пишу, и точка. Ее последний синопсис никого не заинтересовал, и коллега потеряла веру в себя. Она не в состоянии работать - садится за стол, но не может написать ни строчки. Изо всех сил сражается с этим упрямым блоком. Я тоже стараюсь справиться с блоком и потому охотно помогаю ей преодолеть возникающие препятствия.
Мне нравится замысел ее нового синопсиса, и я уверена, что книга быстро найдет своего покупателя. Коллеге нужно лишь закончить набросок, а потом слегка подправить его, сдобрив несколькими забавными эпизодами, чтобы легче читалось. Охваченная страхом и разочарованием, она никак не может этого сделать, хотя обычно такая работа ей вполне по плечу. Я прекрасно знакома с подобными блоками и со всем сочувствием наблюдаю за ее творческими усилиями. Ее регулярные звонки и мне помогают взяться за работу. Мы справляемся с делом вместе, а наше "дело" сейчас - жизнь в творчестве.
Принято считать, что художник всегда одинок. Мой друг, романист Тим Фаррингтон, описал этот миф весьма едко: "Стереотип одинокого гения, одаренного недоаутиста, который истово и страстно трудится в благородном одиночестве". Какое точное описание - и какая чушь. Художнику вовсе не нужно пребывать в одиночестве и отдалении от других - нас просто приучили в это верить. А вера такого рода способна превратиться в самоисполняющееся пророчество. Художник, нуждающийся в помощи и поддержке, может отказаться от мысли просить о них. В конце концов, разве "настоящий" художник не выше таких мелочей? Ответим коротко - нет.
Нас приучили видеть вокруг одинокой судьбины художника стойкий романтический ореол. В воображении рисуется мансарда из "Богемы"[7], одинокий голодающий художник, который борется с депрессией и страдает крайней эксцентричностью. Мы привыкли считать, что таковы все художники. В прошлые выходные на занятиях в Сан-Франциско я попросила поднять руку всех, кто считает, что художник должен быть одинок. В зале было две сотни людей, и вверх взлетело около двухсот рук. Но если мы верим в этот принцип, то можем реализовать его - перспектива, которая причинит нам немало боли. Кому охота писать роман, если за это придется заплатить утратой всех друзей? И роман остается не начат, и художник не может преодолеть стоящий на пути блок.
Истина же заключается в том, что творчество любит не одиночек, а группы. Возьмем Париж 20-х годов и группу творцов, собиравшихся у гостеприимной Гертруды Стайн[8]. Возьмем "Блумсберийский кружок"[9], члены которого по четвергам собирались за коктейлем и который просто не мог не превратиться в целое направление. Можно утверждать, что успешное творчество строится на успешных дружеских связях. Можно точно сказать, что преодолеть дистанцию художнику помогают именно друзья. Позвольте привести пример.
Недавно я побывала на автограф-сессии наипопулярнейшей нью-йоркской писательницы. Трем ее романам поет дифирамбы даже желчная The New York Times. По ее книгам поставили пьесу в Москве и еще одну - в Нью-Йорке. Ее карьера взлетела на недосягаемые высоты. После автограф-сессии, которую посетило немыслимое количество народу, меня пригласили поужинать с ее друзьями. Мы заняли длинный стол на 16 человек в модном бистро Ист-Сайда - в число приглашенных вошли члены не одной, а целых двух писательских групп, которые посещала эта наипопулярнейшая писательница, причем посещала все те годы, что работала над снискавшим ей славу романом.
"Всем этим я обязана вам", - в какой-то момент сказала она сидящим за столом. Ее друзья зафыркали и замахали руками, но, когда я расспросила их подробнее, признались, что и в самом деле читали черновики важнейших фрагментов книги и делали замечания. Они были "волшебными зеркалами", в которых писательница видела отражение своих возможностей и таланта. Они подбадривали ее шаг за шагом, черновик за черновиком. Они делились с ней предложениями, сомнениями, поддержкой, советами.
Значит ли это, что творить нужно целой командой? Да нет же. Писательница, если помните, работала сама, но пользовалась поддержкой друзей. Всякий раз, когда она показывала им черновик, их энтузиазм заряжал ее и подавал сигнал "Вперед!". Друзья верили в ее книгу. Друзья верили в писательницу. А когда ее собственная вера иссякала, она, в свою очередь, могла верить в их веру. Друзья стали для нее группой поддержки, которая торжествовала победу писательницы. Без них она не справилась бы с задачей.
Недавно мне довелось на себе испытать, как дружеская поддержка помогает в работе двигаться вперед. Я писала роман, небольшую любовную историю двоих аутсайдеров, живших на Манхэттене. Завершив первый вариант, отправила его редактору и двум моим друзьям. С редактором мы много раз работали вместе над нон-фикшн. Друзья уже почти 20 лет читают мои рукописи, сначала написанные начерно, а потом отшлифованные.
- Хорошее начало, продолжай, - ответили друзья. - Отличная книга, приятно читается.
Моя маленькая книга понравилась им еще на стадии семечка. А вот редактор, наоборот, очень мрачно отозвалась о центральной линии - да, впрочем, нашла массу проблем и во всем остальном. Ее замечания угодили мне в самое сердце - но там уже стояли наготове друзья со словами поддержки.
- Она ничего не поняла. До нее просто не дошло. Наверное, у нее никогда не было дисфункциональных отношений, - уверяли они. - Не сдавайся. Книга отличная.
- Правда?
- Ну, Джулия, нельзя же сдаваться только потому, что одному-единственному человеку что-то не понравилось.
И вот, побуждаемая друзьями, я отложила замечания редактора и вернулась к работе. На смену первому варианту пришли второй, третий, четвертый, пятый. Книга пошла по профессиональным чтецам, а заодно и по друзьям. Она понравилась другим издателям. Под влиянием порыва я послала законченную работу тому, первому редактору.
- Ах, теперь я поняла! - воскликнула она. - Отлично! Наверное, урок тут такой: никогда не шлите мне первый вариант!
Я не стала говорить ей: "Как легко вы сменили точку зрения! После вашего первого отзыва я чуть не повесилась!"
Меня эта история научила ценить дружбу - и понимать, насколько важны для моей работы друзья. Я поняла, что без их поддержки бросила бы книгу, сказав себе, что нечего слишком много о себе воображать и думать, будто я способна написать романтическую комедию. Скорее всего, я бы даже не поняла, что это саморазрушительное поведение, и назвала бы его прагматичным. (Но я была упорна, и мой роман вышел в издательстве St. Martin's Press.)
С сожалением вспоминаю о своем раннем романе, который бросила, не доверившись силе дружбы. Я отослала эту книгу двоим друзьям и редактору. Последний отписал: "Срежь розы и закаты вдвое и публикуй!" Мне его замечание показалось саркастическим, и, несмотря на заверения друзей, что книга им понравилась, а количество роз и закатов действительно можно урезать, я сунула роман на дно ящика, где он и окончил свои дни.
Из всего этого можете сделать вывод, что я как писатель излишне чувствительна. Да, пожалуй. Но подозреваю, что повышенная чувствительность - или, говоря словами знаменитой преподавательницы писательского мастерства Натали Голдберг, "чуткость", - свойственна большинству художников. Дело не в том, что мы неспособны воспринимать критику: просто зачастую мы неспособны воспринимать ее взвешенно. Тут-то и приходят на помощь друзья.
Друзья помогают взвесить позитив и негатив. Они помогают разобраться и понять, когда нас действительно подвергли резкой критике, а когда нам только кажется, будто это произошло. Они помогают отделить осмысленную критику от бессмысленной. Они помогают осознать, когда нас обижают и когда кажется, что обижают. Самим отличить одно от другого бывает нелегко.
Людей, которым мы верим всей душой и не без причины, я зову друзьями "до, во время и после". Они как никто хотят нам добра, они - наши "волшебные зеркала", которые показывают наши сильные стороны и возможности. В число таких друзей человек входит не сразу. Он должен быть проверен временем, доказать, что не только мягок сердцем, но и тверд разумом. Он должен быть тверд, но не настырен. Он должен быть дружелюбен, но не слащав. Чтобы стать "волшебными зеркалами", такие люди должны, подобно настоящим зеркалам, иметь чистую ясную поверхность, которая позволит без искажений отражать все, о чем их попросят поразмыслить. Набор хороших "волшебных зеркал" - лучшее, что может помочь в работе. Я убедилась в этом на собственном нелегком опыте.
В работе нами не всегда руководит вдохновение. И не всегда мы идем верным путем. Друзья, которые знают, как устроена и из чего состоит наша работа, сразу заметят, если мы повернем в новом направлении. Они прекрасно и взвешенно поговорят с нами о том, насколько хорошо это избранное направление и что означает наш отход - что мы успешно осваиваем новые земли или случайно отклонились от избранного пути. Со временем у друзей возникнет собственное мнение относительно нашей золотой жилы - той творческой области, в которой мы работаем наиболее успешно. "Напиши еще один детектив", - попросят они. Или скажут: "Нам так нравятся твои романтические комедии".
Писательское дело не единственная область искусства, выигрывающая от дружеского внимания. "Я вижу, ты серьезно поработал над фоном", - могут сказать друзья портретисту. А хореограф услышит: "Мне особенно понравилось второе па". В идеале друг-наблюдатель учитывает и проделанную работу, и ту, которая еще предстоит. Ощущение прошлых достижений соседствует в нем с ощущением новых возможностей. А иногда расположенный к нашей работе друг активно стремится открыть для нас новые двери.
Даже если друзья не лучше нашего знают, в каком направлении должна пойти работа, они могут ничуть не уступать нам в этом понимании. Когда я работала над поэтическим сборником "Эта Земля" совместно с композитором Тимом Уэзером, он подбивал меня больше внимания уделять стихам на политическую, а не романтическую тему. В результате получившийся сборник удостоился звания "Лучшее музыкальное произведение" от Publisher's Weekly. Будь в сборнике больше про чувства, вряд ли он имел бы такой успех.
Друзья всегда скажут, если мы работаем спустя рукава, и предупредят, если наш внутренний критик совсем разбушевался. Сказанное без обиняков "по-моему, неплохо" способно дать понять, что мы на правильном пути, а вовсе не блуждаем, как могли подумать, ослепнув от страха. Увы, когда дело заходит об оценке качества работы, внутренний критик нам не помощник. Иногда - правда, редко, - он может пропустить второсортную работу, но чаще будет безжалостно нападать на то, что совсем не заслуживает нападения. Тут и становится необходима помощь друзей, способных оценить вашу работу.
"Барахло!" - скажет внутренний критик.
"А по-моему, нет. Нормально", - возразит друг.
Умению больше прислушиваться к друзьям, чем к гиперактивному внутреннему критику, можно научиться. Слишком уж часто страх мешает художнику выйти в самый центр сцены. Застенчивый творец охотно творит, но бежит света софитов, которые вспыхивают, когда он окончит свой труд. И опять на помощь приходит дружеская поддержка. Нам, художникам, нужны те, кто станет болеть за нас, когда мы сосредоточимся, чтобы совершить невероятный рывок, акт веры творца. Им можно позвонить и сказать: "Я боюсь отправлять статью, но все равно отправлю". А потом перезвонить: "Отправил". На языке разнообразных пошаговых программ это называется "бутербродный звонок": трудная задача окружена поддержкой, словно колбаса двумя ломтями хлеба.
Вера заразна, и порой, когда мы не в состоянии поверить в себя, как минимум, можем поверить в веру окружающих. "Может, я не так уж и плох, - нет-нет, да и подумаем мы. - Может, надо попробовать еще". И вот уже идем и пробуем.
Упадок духа
Мы, художники, редко бываем довольны собой. Мы почти никогда не думаем: "Это лучше всего", - хотя, возможно, "это" и впрямь лучше. Все время нужно быть начеку, дабы не скатиться в недовольство или заурядную апатию. Приходится призвать всю свою отвагу, чтобы поверить, что с течением времени мы становимся лучше, а не сползаем вниз по склону. А чтобы удержаться на этом склоне, нужны две вещи: энергия и решимость, и их мы можем поискать во внешнем мире. Романист Тим Фаррингтон говорит, что работать изо дня в день - все равно что "толкать в гору камень". И он прав - у многих художников практически всегда бывает именно так.
Очень часто наши дни проходят под флагом упорства, а не таланта. Вооружившись поддержкой друзей, мы держимся из последних сил, подаем очередную заявку, стучимся в дверь очередной галереи. Уильям Кеннеди предлагал свой роман "Железный бурьян" в разные издательства 50 раз, прежде чем добился успеха, - после чего его книга получила Национальную книжную премию!
Упадок духа - личный ад большинства художников, и об этом мы предпочитаем не говорить. Так, сейчас я переживаю упадок духа сразу по двум причинам. Первая связана с "Авалоном" - мюзиклом, над которым я работала семь лет. Он в подвешенном состоянии - говоря словами моего менеджера, вызывает "осторожный интерес", однако не привлекает заинтересованных лиц. Вторая причина - роман, который уже давно "вот-вот купят". Жить в состоянии "вот-вот" нелегко. Сколько еще раз мне предстоит услышать, что "редакторам книга очень понравилась, но отдел продаж и маркетинга зарубил проект"? Что толку уговаривать себя - "зато редакторам очень понравилось"? Если мне не сказали "да", значит, я осталась с "нет". А с "нет" жить трудно. Я стараюсь научиться этому искусству. Каждый день читаю стихи Эрнеста Холмса. Молюсь, чтобы Бог избавил меня от цинизма. Молюсь, чтобы сердце мое не ожесточилось.
Быть может, завтра "Авалон" обретет своего продюсера. Быть может, завтра роман уйдет в печать. А сегодня моя задача - верить, вести себя так, будто все уже произошло, писать, как бы трудно ни было, сохранять оптимизм и не поддаваться унынию, продолжать двигаться дальше. Для этого мне нужна помощь. И я научилась о ней просить.
"Есть новости?" - спрашивает Ларри Лонерган, когда я ему звоню. Я настроена пессимистично, но он упорно твердит, что хорошие новости еще впереди. Он верит, что роман купят, а "Авалон" найдет исполнителя. В дни, когда от моей веры ничего не остается, я буквально выезжаю на убежденности Ларри. Прикоснувшись к его вере, обретаю собственную. Я не бросаю работу. Я упорно тружусь. Надо двигаться дальше - значит, будем двигаться.
Дело к вечеру. Я только что поговорила с подругой - той самой писательницей, переживающей сложный период. Она отчиталась, что написала целую страницу, и работа над синопсисом движется. "Спасибо тебе большое, - сказала она. - Я смогла писать, потому что знала - вечером мы с тобой поговорим".
"Я тоже сегодня поработала, - отвечаю я. - И еще, может быть, мне удастся спасти кое-что из тех двухсот страниц, что я выбросила. Это было бы просто чудом". Мы смеемся. Потому что истинное чудо - это облегчение, которое один художник испытывает, делясь с другим. Мы - два писателя в одной лодке.
Быть как все
Весна подмигнула нам и снова спряталась. Сегодня холодно, сыро, серо. В парке стало гораздо меньше гуляющих. Толпы на улицах тоже поредели - словно люди предпочитают сидеть дома и заниматься своими делами. Что до меня, то по плану нынче обычный рабочий день. Позвонила подруга-писательница и сказала, что сегодня будет работать, но меньше обычного. Мы постоянно перезваниваемся, и мне это начинает нравиться. Благодаря этим звонкам дневные труды кажутся не такими неподъемными - мы словно разделяем ношу друг с другом.
Эго коварно нашептывает, что мы, художники, всегда должны быть особенными, не такими как все. Эго любит стоять особняком. Ему нравится смотреть на всех вокруг сверху вниз. Но подобная самоизоляция губительна. Она похожа на прикосновение Мидаса[10], только наоборот, потому что вечно превращает золото в трудности. Если мы, допустим, чего-то боимся - как любой человек, эго превратит это в "страхи творческой натуры" и выдаст за нечто особенное, совладать с чем мы сможем только и исключительно с помощью специалиста, причем дорогостоящего.
Если нас терзает простой и заурядный страх, значит, у проблемы есть решение. На протяжении тысяч лет страхи были верными спутниками рода человеческого, и мы прекрасно научились с ними справляться - молиться об избавлении от них, проговаривать их, проживать и все равно делать то, что необходимо. А вот "страхи творческой натуры" - о, это, наверное, куда хуже и заразнее, и простые решения тут не работают - хотя на самом деле работают и начинают работать ровно в тот миг, когда мы преисполняемся смирения и пробуем простые решения.
Смирение - вот единственное, на что мы, художники, можем надеяться. Когда вместо того чтобы встать особняком от всех, мы решаем признать свою человеческую природу, сразу же становится легче. Если перестаем называть творческий ступор творческим ступором и говорим просто "внутреннее сопротивление" или "прокрастинация", то окружающий мир внезапно теряет изысканную сложность.
К числу худшего, что мы как художники можем с собой сотворить, относится вера в то, что наша работа - особенная и не похожа ни на какую другую. Вероятность того, что работа будет продуктивна и приятна, прямо пропорциональна тому, насколько наш день будет похож на день любого другого человека. Выбор есть всегда. Мы можем поддаться внутреннему сопротивлению - у меня творческий ступор! - или просто сказать: "Работать сегодня не хочется, но я далеко не один такой на свете, это уж точно".
Признавая себя частью человечества, мы выбираем верный путь. Но стоит противопоставить себя остальным - и приходят неприятности. При мысли, что мы, художники, совсем не такие, как обычные люди, приходят ощущения обездоленности и безнадежности. Когда же мы понимаем, что, пожалуй, имеем дело со всеми теми же трудностями, что и окружающие, на горизонте начинает маячить решение. Заключается оно в том, чтобы быть частицей человечества. А желание стоять особняком лишь порождает проблемы.
Вместо того чтобы говорить: "Как трудно начать новый роман!" - можно в полном согласии с большинством сказать: "Как трудно начинать любой новый проект". "Как бы мне успеть дописать этот портрет к сроку?" превращается в "Как бы мне успеть выполнить работу к сроку?" Сочиняете ли вы романы, пишете ли портреты - все это совершенно не важно, важнее думать просто и по-человечески: "Не знаю, уложусь ли я в сроки на этот раз". Этот страх известен любому, кто что-то делает. И это нормально.
"Мне трудно начать, пожалуйста, помолись за меня", - просим мы друзей, и внутреннее сопротивление превращается из огромного препятствия в решаемую задачу.
"Мой критик как с цепи сорвался, пожалуйста, помолись, чтобы он хоть на время умолк", - просим мы, и критик лишается своего почти божественного могущества, превращаясь просто в помеху на пути.
Если рабочий процесс идет так, что мы способны рассказать о нем "нормальным" друзьям, - значит, мы на пути к исцелению. Пусть творческий ступор знаком не всем, но с внутренним сопротивлением сталкивался каждый. Когда мы перестаем разыгрывать из себя не такого как все, "художника", становимся способны принять заурядные традиционные решения, которые друзья могут предложить нам в изобилии. Надо лишь попросить о помощи.
Нет на свете такого человека, который ничего не откладывал бы на потом. Многие придумывают целые стратегии для борьбы с прокрастинацией. Мы вдруг понимаем, что можем воспользоваться поддержкой окружающих. Чтобы нас поняли, вовсе не нужно искать такого же писателя. "Я знаю, что надо, но никак не могу себя заставить" - эти слова знакомы любому. И вдруг оказывается, что начать новый роман - совершенно заурядное дело, ничуть не более величественное, нежели, к примеру, уборка в кладовке. Постарайтесь в это поверить, и почувствуете себя лучше. А поверить может каждый, особенно если в этом слегка помогут друзья.
"Поработай полчаса, а потом позвони и скажи, что ты начал", - скажет подруга, которая целыми днями редактирует нудные юридические документы и кое-что понимает в прокрастинации.
"Пообещай себе награду или какое-нибудь удовольствие, - предложит друг. - Сначала работа, потом удовольствие. Я всегда сначала приберу в ванной, а потом позволяю себе полчасика почитать таблоиды".
"Возьми лист бумаги и запиши все, что тебя сердит или не нравится в этом проекте, - вмешается еще одна подруга. - Когда начальник дал мне невыполнимое задание, этот метод очень помог". И внезапно мы оказываемся на пути к исцелению. Наша творческая дилемма превратилась в обычную человеческую проблему.
Все наделены творческими способностями. Чем глубже мы осознаем и чем быстрее примем этот факт, тем более естественно будет выглядеть наше творческое начало. Если творить "нормально", значит, об этом можно поговорить с кем угодно. Если об этом можно поговорить с кем угодно, значит, вокруг множество людей, которые помогут в момент упадка духа. И друзья нас поймут.
Мысль о том, что творческая деятельность ничем не отличается от любой другой работы, не по вкусу нашему эго. Оно, эго, предпочитает загадочные и велеречивые заявления типа "для того чтобы творить, необходимо вдохновение". Чушь! Любой честный художник скажет, что в творчестве вдохновение чаще бывает не причиной, а побочным продуктом.
Мы можем не ощущать ни капли вдохновения, но все равно начинаем работу, и этот первый шаг каким-то образом открывает шлюз, из которого льется поток идей. Задним числом мы называем эти идеи вдохновением, но при возникновении они выглядят куда более обыденно. Одно влечет за собой другое, за другим следует третье, и не успели мы толком понять, что это и есть вдохновение, как наступает пора отдохновения - конец рабочего дня. И единственным вдохновенным моментом этого дня было самое начало, когда мы решили действовать в соответствии со слоганом Nike - Just do it ("Просто сделай это").
За окном кабинета серые сумерки сгущаются в непроглядную черноту. Подступает ночь. Сегодня не было красочного заката, последнего привета дня. Просто был еще один день, и он прошел, работа сделана, и это тоже хорошо. Короткий звонок подруге-писательнице - она тоже поработала вполне плодотворно. Вечером она отправится на собрание группы писателей не с пустыми руками. Приятно набросать еще несколько страниц синопсиса, сделав еще шаг вперед. "Как я рада, что работаю", - смеется она. Как приятно быть трудягой среди трудяг, другом среди друзей. А завтра нас снова ждет письменный стол.
Размеренность
Вот уже месяц мы с одной молодой писательницей заняты тем, что адаптируем один из моих романов к экранизации. Каждый день созваниваемся и записываем результаты часовой работы. Мало-помалу мы избавляемся от проблем и прорабатываем решения. В настоящее время работаем уже над третьей версией, и с каждым разом будущий фильм проступает все четче. На самом деле, чтобы улучшить фильм, вовсе не требуется ничего особенного - только время и тщательность. Нет ничего проще. Нет ничего благодарнее. И все равно каждый день, когда наступает время для разговора, ужасно хочется просто позвонить и поболтать ни о чем. Мы смеемся над внутренним сопротивлением, но от этого не легче заставить себя работать. Эго не любит, когда его заставляют следить за временем и трудиться по графику. Эго любит таинственность и дешевые эффекты.
Эго очень старается избегать мысли, что величайший секрет творчества заключается попросту в том, чтобы творить. Эго хочет, чтобы перед творческим процессом мы как минимум настроились. Но любой занятый работой художник скажет, что ждать настроя - чаще всего означает впустую терять время. Мы "женаты" на своем творчестве, и как первое же ласковое прикосновение может пробудить у давно женатых людей интерес друг к другу, так и первого же подхода к работе может быть достаточно, чтобы проснулся к ней аппетит. Иными словами, настрой чаще не порождает действие, а следует за ним.
А эго хочет, чтобы все было наоборот!
Эго вовсе не в восторге от мысли о существовании высшего разума, который проявляется во всем, что нас окружает, и доступен каждому. О нет, говорит эго, запас творческой энергии не бесконечен. Мы подключаемся - или не подключаемся - единственно к собственному творческому потенциалу, и молиться о его увеличении бессмысленно, ибо его размер предопределен заранее. Да и вообще, кто в здравом уме верит, что Богу интересно наше творчество? Так эго принижает и обесценивает реальный духовный опыт бесчисленного множества творцов.
Но художник знает: когда мы делаем лучшее, на что способны, возникает ощущение, будто нами руководит нечто большее, нежели мы сами. Мы - трубопровод, канал, и текущая по этому каналу энергия превосходит наши ограниченные ресурсы. По сути, мы подключены к бесконечному потоку творческих идей, которые приходят через нас, но нашими их назвать нельзя. Эго не одобряет саму мысль об этом. Что же, выходит, можно попросить о приросте творческой энергии? Да. Значит, можно рассчитывать на то, что приток творческого начала станет больше? Да. И что, мы все обладаем творческим началом и можем его увеличить? Да.
Эго не в восторге от таких идей. Они слишком демократичны, слишком эгалитарны[11] - ему их не переварить. Эго любит не товарищество, а конкуренцию. В своем воображении оно рисует небольшое племя "настоящих" художников - "особенных" и "не таких как все". Прислушиваться к этим идеям опасно - можно вылететь на обочину. Творчеством заниматься будет труднее, потому что нам и так нелегко - мы заняты, мы делаем из себя художников. Мы начинаем думать не "что я делаю", а "как я это делаю". Внимание переключается от процесса к продукту - и мы начинаем творить не столько свое дело, сколько самих себя. "Ах, похож ли я на художника?" - задумываемся мы.
Эго нравится держать нас в неведении. Эго любит неуверенность, потому что там, где есть неуверенность, могут произрастать обсессии[12], в особенности - эгоцентризм, любимая игрушка эго. Оно не хочет, чтобы мы были художниками; ему надо, чтобы мы думали о том, как быть художниками. Эго не хочет, чтобы главным для нас в конце концов оставалось само искусство.
Если мы согласимся, что творческое начало есть в каждом, тогда быть творческим человеком станет нормально. А если быть творческим человеком нормально, тогда можно надеяться, что наши друзья - не только официально творческие, но и все вообще, - подбодрят и поддержат нас в этом стремлении.
Избавляясь от мифов о творческом начале, мы изгоняем множество демонов. Нам не нужен демон, который заставляет нас чувствовать себя не такими как все, особенными, одинокими и в противопоставлении всем. Если творческое начало есть у всех, значит, его можно отыскать в сердцах друзей и близких - то есть именно там, где мы стремимся его найти. Я написала первый роман в спальне на втором этаже родительского дома. Родители лежали в больнице, я была на хозяйстве и заботилась о сестрах и братьях, а в те часы, когда младшие могли обойтись без меня, писала роман.
"Пойду побуду наверху" звучало для нас так же привычно, как "пойду в подвал, запущу стиральную машину". Работа над романом была такой же обязанностью, как все остальное, только я сама ее себе назначила. Я готовила обеды, стирала, помогала младшим с домашней работой и писала книгу. Нельзя было пропускать стирку, нельзя было не мыть посуду, и не писать тоже было нельзя. Нужно было писать регулярно, определенными порциями.
Когда работа над книгой стала для меня не чем-то особенным, а частью обычной жизни, это оказалось очень удобно. Писательская жизнь стала "размеренной", хотя тогда я ее так не называла. "Размеренная" - значит, без перегибов. В 1978 году, когда я в буквальном смысле слова зажила размеренной и трезвой жизнью, избавившись от зависимости, одной из первых вещей, которую помогли наладить новые друзья, была эмоциональная размеренность в работе. Они сказали, что работать надо ежедневно, а работу делить на выполнимые кусочки. "Живи текущим днем" и "Ешь слона по кусочкам" - вот мои тогдашние девизы, которые вполне можно применить и к писательскому ремеслу. Я страстно стремилась исцелиться и зажить размеренной жизнью - и потому последовала этим советам.
Я научилась писать каждый день, думая только об этом дне и об этой странице. Я научилась реалистично планировать работу - для меня это три страницы в день, - и когда норма была выполнена, считала свой рабочий день законченным. Мне посоветовали повесить у письменного стола табличку с надписью: "О'кей, Бог, ты позаботься о качестве, а я - о количестве". Табличка должна была удерживать меня, не давая скатиться в отрицательные эмоции. Меня научили, что эмоциональная работа "запоем" никому не нужна. Работа должна идти размеренно. Эго лучше держать от нее подальше.
Когда я писала пьесу, также установила норму: три страницы сценария в день. Если роман, то те же три страницы прозы в день. Когда занялась нон-фикшн, трехстраничная формула пригодилась и там. Три страницы - это довольно много, чтобы почувствовать, что я потрудилась, но довольно мало, чтобы оставалось время на что-то еще - сходить, например, в гости к друзьям или посмотреть кино.
Я не давала работе завладеть всей моей жизнью целиком, и потому работа не мешала мне жить. Работа - это три страницы в день. Если я напишу эти три страницы с утра, то весь остаток дня могу заниматься любыми другими делами и заботами, не чувствуя вины.
В первые годы взвешенной работы я научилась делать "бутербродные" звонки - сначала "Я сажусь писать", а потом - "На сегодня норму сделала". Обращалась я со своими обязательствами отнюдь не только к другим писателям. Иногда звонила актеру, певцу или просто другу нехудожнику. В работе мне помогали друзья всех мастей. В работе не было ничего сверхъестественного. Просто еще одна ежедневная обязанность. Я садилась за пишущую машинку так же, как моя подруга Джеки шла на работу в свой магазин одежды. Я выводила себя на чистую воду. Игнорировала собственное внутреннее сопротивление. Писала свои три страницы. А когда они были написаны, откладывала их в сторону вместе с ролью напряженного писателя. Остаток дня я была любовницей, матерью, сестрой - кем угодно, но только не художником.
Высвободившись из-под груза всей личности разом, я стала работать более легко. Писать получалось легче, я уже не так мучилась и не надувалась от собственной важности. Я перестала быть писательницей и стала женщиной, которая пишет. Самоощущение себя как писателя перестало меня душить, и я обнаружила массу идентичностей, которые гораздо легче выносились. У меня появилось больше друзей. Я могла подружиться с юристом и воспитательницей из детского сада. С художницей и домохозяйкой. Не нужно было быть художником, чтобы стать моим другом. И мне не нужно было вести себя как художнице, чтобы подружиться. Нас объединяло одно - принадлежность к роду человеческому, и этой отличительной черты было вполне достаточно.
Мне и сейчас ее достаточно. Я осталась художником, но постарела, и сегодня все чаще приходится бороться с соблазном рисоваться, подчеркивая, что я настоящий художник. Обладая изрядным послужным списком, я должна изо всех сил стараться не воспринимать себя слишком серьезно. Правила творчества у меня прежние, и, когда я их придерживаюсь, работа идет ровно и уверенно. Три страницы в день. Не спеши, ешь слона по кусочкам. Сделал дело - гуляй смело.
Работая по шажку и живя сегодняшним днем, я написала 20 книг, а теперь еще и немало музыкальных произведений, пьес и сценариев. И все это - в полном соответствии с методом поедания слонов по кусочкам. Я стараюсь быть трубопроводом, каналом. Я стараюсь раствориться в процессе творчества, не тревожась, успешно ли трудится мое "я". Каждый день я три страницы кряду "слушаю" и записываю "услышанное". Можно, пожалуй, сказать, что мои достижения вовсе не мои. Своей плодовитостью я обязана совместным трудам. Я - образец этих трудов, которому могут подражать молодые художники. Я "прихожу" на работу. Они могут делать то же самое.
"Есть! Закончили!" - воскликнула сегодня молодая писательница, с которой мы работали. Да, мы действительно закончили еще один вариант. Наш фильм начал воплощаться в словах. Герои ведут себя как герои. Сцены разворачиваются, как положено сценам. Это восхитительно - до того восхитительно, что меня так и подмывает с головой уйти в работу. К счастью, я не так глупа. Я уезжаю в Париж и пробуду там восемь дней, а моя коллега пока напишет некоторые пропущенные сцены. Потом я вернусь, и мы снова будем писать вместе, понемногу, по чуть-чуть. Un peu, как говорят в Париже - то есть, кажется, говорят, если я хоть что-то еще помню из моего университетского французского.
Самые лучшие друзья
Кто бы мог подумать, что в Париже главным для меня станет не город, а друзья? Что может быть восхитительнее Эйфелевой башни, переливающейся огнями в ночном небе, или Сены, бликующие воды которой струятся через весь город? Что может быть соблазнительнее придорожных лавочек, торгующих тончайшими горячими блинчиками, или кафе на углу, где подают кофе со сливками и горячий шоколад? Все это чудесно, и все же для меня Париж стал городом дружеских связей.
В апреле Париж утопает в цветущих деревьях и поражает великолепием садов, однако внимание наше нередко приковывают вовсе не чудесные виды, а замысловато освещенные помещения галерей, в частности - музея д'Орсе, где хранится изумительная коллекция полотен импрессионистов. Здесь нас встречает летопись, хранящая воспоминания о драгоценной дружбе и о талантах, щедро вскормленных верно выбранными друзьями. Гоген и Ван Гог, Пикассо и Матисс - художники, которые помогали друг другу открыть в себе лучшее и были достаточно мудры, чтобы это понимать. Работая, они словно опыляли друг друга. Они прошли свой путь благодаря дружбе. Что больше всего любили изображать импрессионисты? Завтраки в компании друзей.
Пестуя свой талант, мы должны делать множество вещей, например искать тех, кто будет достаточно щедр и отразит в себе наш образ одаренного человека. Творческое начало процветает в атмосфере принятия. Стоит научиться подбирать друзей, в кругу которых хочется работать, как плоды трудов станут ощутимо лучше и пышнее. Можно даже сказать, что процветающую карьеру от неудачной отличает один-единственный, но очень важный фактор - друзья. Мы сами выбираем, с кем дружить.
Когда мне было за 20, я была замужем за молодым кинорежиссером Мартином Скорсезе. В число его друзей входили Джордж Лукас, Стивен Спилберг, Брайан де Пальма и Фрэнсис Коппола. Никто из них не был еще знаменит, но все они очень живо и щедро подпитывали раскрывающиеся таланты друг друга. Они показывали друг другу фрагменты своих первых фильмов и выслушивали советы и комментарии. Помню, как Скорсезе по совету Джорджа Лукаса поменял местами и перекроил эпизоды фильма "Нью-Йорк, Нью-Йорк". Со временем все члены этого творческого кружка пошли вверх, однако по-прежнему объединяли ресурсы. Один продюсер вполне мог рекомендовать другому талантливого начинающего актера, которого он нашел. Именно так Скорсезе предложил Копполе для "Крестного отца - 2" молодого Де Ниро. От взаимной щедрости выигрывали все. И все поначалу не были известны - хотя со временем и благодаря дружеской поддержке добились славы.
Полезно помнить, что знаменитости вовсе не родились знаменитостями - поначалу они были просто одаренными и интересными людьми. У всех есть друзья, которых мы считаем одаренными и интересными. Нам особенно нужны те из них, кто не только одарен и интересен, но еще и великодушен - да так, что готов послужить зеркалом, в котором мы тоже предстанем одаренными и интересными. Так и появляются "волшебные зеркала".
Многим из нас мысль о "волшебном зеркале" может показаться непривычной. Мы нередко вырастаем в окружении кривых зеркал, в которых наши мечты кажутся эгоистичными, непомерными, даже абсурдными. Только великодушный человек не станет принижать другого. Люди, выполняющие роль истинного "волшебного зеркала", всегда великодушны.
Как распознать при встрече истинное "волшебное зеркало"? В его присутствии вы ощутите воодушевление и увидите открывающиеся возможности. Быть может, ваше "волшебное зеркало" скажет слова, которые вы будете хранить в памяти и вспоминать снова и снова. ("Ого, девушки, эта песня тянет на "Оскар"", - заметил один друг-"волшебное зеркало", услышав нашу с Эммой мелодию. Мы были в восторге.) В его словах не будет ни грамма цинизма, ни намека на то, что ваша мечта безумна. В них будут звенеть лишь искренность и счастливый оптимизм.
Самое главное и самое лучшее в "волшебных зеркалах" - их умение верить. Они не страдают элегантным скептицизмом, они исполнены оптимизма и заражают им окружающих. Они верят, что того, кто изо всех сил старается, ждет успех. Что еще важнее - они верят, что всегда можно предпринять вторую попытку. Они реалисты. Они предполагают лучшее, но знают, что для этого придется потрудиться. Они верят, что вы потрудитесь, потому что ваши мечты осуществимы и того заслуживают. И они помогут вам, если смогут.
Они не могут знать только одного - как сильно помогают нам уже одним своим существованием. Иногда, чтобы мы не свернули с пути, достаточно бывает присутствия одного-единственного друга-оптимиста. Приведу случай из жизни в качестве примера.
В 1946 году Теннесси Уильямс заболел и решил, что вскоре умрет. Утратив перед лицом смерти всякое стеснение, он вызвал к себе письмом Карсон Маккалерс, которую очень уважал. "Я хотел повидаться с ней прежде, чем умру", - писал он позже. Теннесси пригласил ее к себе в Нантакет, где проводил лето. "По сходням спустилась высокая девушка в бейсболке и широких брюках". Так началась их дружба.
Лето прошло в долгих беседах, долгих купаниях в океане, долгих часах за работой по разные стороны кухонного стола - он писал "Лето и дым", она работала над сценарием для пьесы по "Участнице свадьбы". Для обоих писателей эта дружба стала своевременным толчком и щедрым источником поддержки, исходившей от уважаемого человека. Уильямс остался жив. Более того - испытал творческое возрождение. Маккалерс предложила ему свою дружбу и "картошку а-ля Карсон" - блюдо, состоявшее из печеных картофелин с начинкой из оливок, лука и сыра. И то и другое пошло ему на пользу.
И для Уильямса, и для Маккалерс этот случай стал своевременной встречей с "волшебным зеркалом". Дружба освежила и возродила и его, и ее. Позже Маккалерс вспоминала, что то лето было наполнено "солнцем и дружбой". И солнце, и дружба обоим им были очень нужны.
И Уильямс, и Маккалерс поначалу завоевали признание, однако затем многие годы подвергались жестокой критике, которую принимали слишком близко к сердцу. Делясь друг с другом своими чувствами, сумели залечить раны, нанесенные критически настроенными ценителями, и вновь полюбили свою работу, ощутили радость и самоуважение, которые она приносила. В переписке с другими своими друзьями Уильямс вновь и вновь вспоминал, что "сотворила" Маккалерс. Умение восхититься художником, героически творящим вопреки всему, - дар истинного "волшебного зеркала". Некоторое время назад обрела этот дар и я.
Вот уже 20 лет мы дружим с Соней Чокет. Когда работа вызывает уныние, когда Ларри не в силах убедить меня в моих достоинствах, я частенько звоню Соне. Она верит в меня, верит в то, что плоды моих трудов ждет успех. "Вспомни, сколько ты всего сделала за прошлый год, - напоминает она. - Ты написала роман, молитвенник, работала над оперой. Ты работаешь лучше, чем тебе кажется".
Задача "волшебного зеркала" - всегда ориентировать нас на позитив, на веру в то, что "ты работаешь лучше, чем тебе кажется". Когда внутренний критик говорит, что я пишу плохо, Соня не позволяет забыть, что я все-таки пишу. Она говорит, что мои тексты могут представлять опасность для критика - оттого-то он и становится так зол. "Волшебное зеркало" не игнорирует наш негатив - скорее, учитывает его, но само всегда остается на стороне позитива.
Отвергнутый роман "просто пока не нашел своего читателя". Мюзикл, который пребывает в подвешенном состоянии, "просто ждет, пока на рынке наступит подходящий момент". Оба эти утверждения заставляют меня смотреть вперед и не позволяют раскисать. Самое главное в "волшебном зеркале" - это его упорство. Зеркало верно вам и смотрит далеко вперед. Оно внушает чувство собственного достоинства. Оно говорит: "Посмотри, сколько ты уже сделала".
"Волшебное зеркало" смотрит на рабочий процесс как художник. Оно убеждено, что достоинство - в творчестве, а не в том, чтобы творить, как художник, - хотя, впрочем, оно всегда готово поверить, что мы и на это способны. "Волшебное зеркало" не верит, что мироздание своенравно и скупо. Оно убеждено, что за хорошо сделанной работой всегда следует награда. "Ты сделала так много, что это просто не может не дать результата", - говорит оно.
Творчество - это акт веры, и "волшебное зеркало" дарит нам веру в нашу веру. "Уловку-22"[13] 22 раза отказывались печатать и лишь потом издали как роман. Чтобы подавать рукопись в издательства снова и снова, автору нужна была очень крепкая вера. "Крепкая вера" - дар "волшебного зеркала". Для писателя "волшебным зеркалом" может стать литературный агент. Для художника - галерист. Впрочем, нашу веру в себя зачастую питают люди, с которыми мы связаны отнюдь не по работе. Друзья, супруги, братья, сестры, родители - любой из них может подарить взгляд, исполненный веры.
В сердце каждого художника живет некое здоровое начало; нечто, живо откликающееся на вдохновенное "ага!", в каком бы виде оно ни прозвучало. Взять хотя бы странный союз Ирвинга Берлина и Коула Портера[14], объединенных исключительно восхищением, которое каждый из них испытывал к гению другого. Берлин вырос в нищете гетто. Семья Портера принадлежала к привилегированному сословию. Берлин жил в традиционном браке. Портер был известен как гомосексуалист и женился из соображений практических. Их представления о музыке - и те ни в чем не были схожи; тем не менее оба композитора высоко ценили друг друга и состояли в длительной оживленной переписке. Стороннему наблюдателю их дружба казалась невероятной. Но друг для друга они были "волшебными зеркалами" - каждый видел и отражал талант, который стремился развить в себе другой.
В отношениях друзей, служащих друг для друга "волшебными зеркалами", есть некая цельность, способность за внешними различиями разглядеть скрывающуюся внутри божественную искру. Этой способностью проникать взглядом вглубь отмечены многие известные союзы творцов. Так, в поворотный момент самого начала творческого пути стали друзьями и "волшебными зеркалами" друг для друга Фицджеральд и Хемингуэй. Вот уж воистину - противоположности притягиваются! Фицджеральд был тонкой натурой, склонной к саморазрушению. Хемингуэй источал удаль и подчеркнутую мужественность. А объединяло этих писателей уважение, которое каждый испытывал к работе другого. Фицджеральд привел Хемингуэя в издательство Scribner's и помог встать на ноги и начать зарабатывать литературными трудами. Хемингуэй подбивал Фицджеральда довериться воображению и писать свободно. "Бога ради, пиши и не тревожься о том, что скажут парни - шедевр там или не шедевр".
Можно сказать, что "волшебные зеркала" обладают такими общими чертами, как практицизм, стремление концентрироваться на применении таланта и выносить за скобки все остальное. Общаясь с романистом Тимом Фаррингтоном, я могу говорить о том и о сем, но в конце концов он всегда спрашивает: "Ты пишешь?" Как сформулировал Тим, "письмо все спишет". И потому я могу говорить с ним о моих страхах, опасениях, сомнениях, а он всегда сведет разговор к вопросу о моих талантах и о том, использую ли я их на практике.
Общаясь с "волшебным зеркалом", мы сознаем: Бог хочет, чтобы мы пользовались нашими талантами. Это весьма радикальная мысль. В детстве нас нередко приучают к ложной скромности. Нас учат, что лучше и нравственнее быть не большим, а маленьким. Внушают, что мы должны прервать свой творческий полет и усомниться - да прилично ли вообще летать? А "волшебное зеркало" хочет, чтобы мы воспарили. В его глазах наше большое "я" и есть настоящее, то "я", к которому следует стремиться.
Чтобы выразить себя, человек должен поверить в существование доброжелательной заинтересованной Вселенной, которая хочет, чтобы мы росли и развивались. В отсутствие этой веры мы поддаемся сомнению и строго ограничиваем перечень возможных достижений. Мы думаем: "Ах, как было бы здорово", - а потом автоматически отмахиваемся от мечтаний привычным: "Но это невозможно". Но ведь вполне может быть, что и возможно. Задача "волшебного зеркала" - именно заставить нас думать: "А ведь это вполне возможно".
Друг-"волшебное зеркало" никогда не скажет: "Это слишком хорошо, чтобы быть правдой". Он духовен, даже если и не религиозен, и всматривается в первую очередь в божественную искру гения, присутствующую в каждом из нас. Искра эта дарована Богом, а значит, с ней возможно все. Обратившись к таящейся в нас Высшей Силе, мы можем достичь всего, чего пожелаем.
Элмер Грин, известный миру первооткрыватель биологической обратной связи, пишет о существовании так называемых жизнетронов, крошечных частиц энергии, которые активизируются под воздействием намерения. Жизнетроны запускают поток благоприятных совпадений. Полагаю, когда мы создаем союз "волшебных зеркал", тем самым побуждаем жизнетроны работать нам на благо. Именно это имел в виду Христос, когда говорил: "где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них".
Содружество "волшебных зеркал" обладает важнейшим свойством. Мы стремимся увидеть друг в друге исключительно духовный потенциал, не обращая внимания на личности, недостатки, промахи. Мы смотрим исключительно на общую картину, в которую складываются наши достоинства, но не замечаем более мелкой картины недостатков, способной стать помехой творчеству. В глазах друга-"волшебного зеркала" наши недостатки - просто помехи, но никак не исполинские чудовища, какими кажутся нам.
Сегодня я говорила с одним таким "волшебным зеркалом" о страхах и сомнениях, которые испытала в связи с нынешним проектом. Друг выслушал и сказал: "Ну вот что. У твоего нынешнего проекта сейчас такой период, просто нужно потерпеть, и все". Заметьте, насколько оптимистичный диагноз. "Период" (то есть это не навсегда), "твоего нынешнего проекта" (то есть одного из многих, что ты сделала), "просто нужно потерпеть" (то есть ты достаточно эмоционально зрелый для этого человек). Когда разговор был окончен, я повесила трубку и вернулась к работе, вновь чувствуя спокойствие и решимость. Просто нужно еще немного потрудиться - а уж терпения у меня достанет.
Эта решимость - "еще немного потрудиться" - очень часто возникает в результате общения с "волшебными зеркалами". Они уверены, что в конце концов нас ждет успех, и потому не подгоняют нас и не нервничают. Они просто напоминают, что нужно сделать следующий шаг в нужном направлении, и искренне верят при этом, что все будет в точности так, как нам нужно. Если вы признаетесь "волшебному зеркалу", что внезапно произошел невероятный прорыв, друг может повести себя так, словно в этом нет ничего неожиданного или невероятного. С его точки зрения, ситуация просто разворачивается правильным и должным образом.
У веры "волшебного зеркала" есть еще одна отличительная черта: оно и вашу мечту считает "правильной и должной". Оно хочет, чтобы вы добились успеха, и потому любые обстоятельства, способствующие вашему успеху, воспринимаются им как правильный и естественный ход событий. "Волшебное зеркало" не боится, что вы слишком много о себе возомните. Оно скорее побеспокоится, не слишком ли плохо вы о себе думаете. Это не может не вдохновлять.
В Париже, городе дружеских связей, вы по-прежнему можете пойти в кафе Deux Magots и выпить горячего шоколада за тем самым столиком, где сидели Хемингуэй и Фицджеральд. Можете пойти в книжный магазин Shakespeare and Company и почтить память дружбы Джеймса Джойса с владельцем этого магазина. А можете купить парижских открыток и отдать должное собственным "волшебным зеркалам", которые уж точно это заслужили. Напишите им - и, возможно, ощутите, как в вас растут благодарность и надежда.
Как работают "волшебные зеркала"
Разница во времени между Парижем и Нью-Йорком составляет шесть часов. Поэтому, вернувшись в Нью-Йорк, я испытала все прелести джетлага. С трудом заставила себя погулять с собаками по парку, оскверняя тяжелым шагом душистую прелесть весеннего дня. Но, когда села за работу, стало еще хуже. Джетлаг на рабочем месте подозрительно напоминал творческий ступор. К счастью, зазвонил телефон.
"Ну, как пишется?" - осведомилась Ронда, моя подруга. Я призналась, что кое-как, через пень-колоду. "И это теперь надолго", - подпустила я трагизма.
"Ой, а я помню, что с прошлым проектом у тебя было то же самое, - хихикнула Ронда. - А потом ты и оглянуться не успела, а работа пошла полным ходом, и проект закончился. Уверена, и в этот раз будет так же".
Я не стала спрашивать Ронду, откуда у нее такой безумный оптимизм. И так знала. Подруга с симпатией относится к моей работе, причем уже далеко не первый год. Ронда - безудержный оптимист и верит, что и я, и Вселенная выполним свою задачу в совершенстве. Ну разумеется, я сумею справиться с этим, как она говорит, "мелким ступором" и буду писать дальше. "Волшебное зеркало" не ждет, что творчество будет даваться вам легко и просто, но верит, что вы справитесь с помехами. Нет, в компании Ронды жалеть себя решительно невозможно.
Я отправила письмо Тиму Фаррингтону по электронной почте, в котором писала, что работа над новой книгой идет "м-е-е-е-едленно и печа-а-а-а-ально". Ответ пришел быстро и гласил: "Ме-е-е-едленная и печа-а-а-а-альная работа - это все равно здорово". Мне просто убить его захотелось. А потом он добавил: "Наплюй на внутреннего критика; он никогда не отвяжется". Хотелось ответить: "Знаешь, бывают дни, когда наплевать на внутреннего критика труднее, чем обычно", - но я понимала, что он и сам прекрасно об этом осведомлен.
Все еще мучаясь жалостью к себе, я позвонила своей подруге Натали Голдберг, известной преподавательнице писательского мастерства.
"Мне сегодня не пишется", - заныла я.
"Но ты ведь знаешь, что таковы правила игры, - парировала он. - Брать приходится все разом, как блинчик есть, - и те дни, когда пишется, и те, когда работа совсем не идет".
Слова Натали пробили брешь в моих страданиях. Ну да, разумеется. Как же я могла забыть, что дни, когда не пишется, - такая же часть игры? Я пишу уже очень давно, и мои друзья ждут, что буду писать и дальше. Вот почему Ронда почти весело напомнила мне о неудачных днях из прошлого. Вот почему Тим Фаррингтон уверял, что у меня прекрасный этап в работе. Вот почему Натали выслушала мое нытье и бодро напомнила, что таковы правила игры и что я согласилась брать все разом.
Я бегала по друзьям в надежде устроить драму, но мне не позволили это сделать. Ларри и Соня упорно желали быть оптимистами. Говоря, что не идет работа, я имела в виду, что хочу выбросить белый флаг. А они напомнили, что рабочие проблемы означают лишь то, что я занята делом. Я злилась, что никто не хочет разделить со мной страдания, но "волшебные зеркала" выполнили свою задачу на все сто и не дали мне шанса всерьез сойти с рельсов. Если работа не идет день или даже несколько дней подряд, это еще не повод для переживаний. Когда Тим Фаррингтон говорил, что внутренний критик никогда не отвяжется, это был голос его опыта, который и мысли допустить не мог, что я перестану писать. Да, мне и впрямь нужно было не зализывать раны, а взять себя в руки и в очередной раз вернуться к эмоциональной трезвости.
Джетлаг - чистейшей воды биохимия, и, вероятно, под ее влиянием я, будучи трезва, стала вести себя словно пьяная, по крайней мере в том, что касалось эмоций. Из этого состояния нужно было выходить, если только я не желала заработать срыв - или запой. Хорошенько разглядев себя в "волшебном зеркале", поняла, насколько спутанны мои мысли. Так и подмывало взвинтиться, добавив ситуации драматизма, но я напомнила себе, что в этот момент попросту лишена способности мыслить здраво. Такое бывает со всеми, не только со мной. И чтобы вовремя вынырнуть из этого состояния, нам нужны "волшебные зеркала". "Волшебные зеркала" нужны всем.
Даже если художник и не имеет непременной природной склонности к саморазрушению, приступы безжалостной самокритики случаются с любым, и в эти периоды следует полагаться на взвешенность суждений наших "волшебных зеркал". Что касается меня, то я обнаружила, что самые язвительные комментарии мой внутренний критик приберегает для работы, которая впоследствии окажется самой сильной из всех. Когда я трудилась над недавно вышедшей книгой "Долгие прогулки"[15], критик просто из кожи вон лез, твердя, что пишу я отвратительно и зря вообще взялась переносить свой замысел на бумагу. Страдая от его нападок, упав духом, измучившись от необходимости все время преодолевать себя, я в конце концов отдала свои эссе другу-"волшебному зеркалу" и попросила прочесть.
"По-моему, все хорошо, очень сильный текст, - был диагноз озадаченного друга. - Объясни еще раз, что тебе здесь не нравится?"
Конечно, я не могла точно сказать, что не так с моей работой. Внутренний критик не был готов к аргументированному спору. Он предпочитал бросаться всевозможными обтекаемыми, неопределенными обвинениями вроде "слабо".
"Ну, я думала, получается слабо, что-то в этом роде".
"Да нет же! По-моему, сильные эссе".
Показав эти же эссе еще одному другу-"волшебному зеркалу" и вновь получив похвалу вместо колотушек, слегка воспряла духом. Может, мой критик так оживился не потому, что работа плоха, а как раз потому, что она хороша? Мои "волшебные зеркала" считали, что эссе удались, а я давно убедилась, что их оценки неизменно соответствуют действительности.
"Волшебные зеркала" не льстят. Они очень хорошо понимают, что мы ждем от них объективности. Среди моих друзей-"волшебных зеркал" есть весьма суровые критики. Я знаю: чтобы удовлетворить их взыскательный вкус, я и впрямь должна соответствовать. "Волшебные зеркала" не всегда выносят суждение в нашу пользу. Друг-"волшебное зеркало" может сказать: "Гм, знаешь, тут во второй половине текст провисает". Или: "У тебя голос как-то приглушенно звучал. Это специально так задумано?" Или: "По-моему, вот тут ты уходишь от темы". Такие замечания, которые делаются исключительно в наших интересах, означают: "Поработай еще, здесь что-то не так".
Сегодня днем у меня зазвонил телефон. Это был Эд Тоул, один из моих самых старых друзей и самых верных читателей. Он звонил из машины, откуда-то из Лос-Анджелеса. Эд угодил в пробку и, вынужденно остановившись, понял, что все думает о моей книге.
"Тоже стою в пробке, - рассмеялась я. - У меня куча идей, но я никак не могу их записать, хоть в каком порядке".
"Господи боже мой, да ведь это только первый вариант текста! Зачем тебе вообще думать о порядке? Откуда ты знаешь, что с чем будет сочетаться, если у тебя еще ничего нет? О порядке подумаешь позже".
Сам Эд относится к числу лучших из известных мне писателей. Мысль о том, что он не считает, будто первый же вариант текста должен быть строго выстроен и выверен, несколько меня ободряет. Беседуя с ним, я начинаю расслабляться. В голову приходит мысль: "Хм, а ведь мои книги всегда поначалу выглядели сущей путаницей. Чтобы все расставить по местам, всегда нужно написать еще несколько вариантов текста".
Слово "всегда" действует на меня успокаивающе. Оно напоминает, что я уже писала в прошлом и продолжу писать в будущем. Работа над текстом - дело путаное, причем от дела в нем столько же, сколько от путаницы. Расслабленно вспоминая прошлые вехи своего писательского опыта, я отпускаю напряжение. Эта книга идет ничуть не хуже и не тяжелее, чем любая другая. Мне просто кажется, что она хуже и тяжелее, но это только потому, что я работаю над ней прямо сейчас.
Мы с Эдом Тоулом дружим 25 лет. Мы читаем рукописи друг друга с тех самых пор, как окончили Университет Джорджтауна. Эд прочел "Путь художника" одним из первых, и благодаря его комментариям эта и следующие мои книги обрели свою форму. "Пожалуй, следует ему поверить, - думаю я. - Он советует идти дальше".
Вера - вот одна из важнейших вещей, без которых не обрести "волшебное зеркало". Мы должны доверять здравому смыслу друга, к помощи которого прибегаем. Не может быть "волшебным зеркалом" человек, который, как мы подозреваем, несет вздор или потакает нам. Нам не нужны потакания. Нам нужны друзья, которые достаточно суровы, чтобы прямо сказать, что они видят.
Девять часов вечера, Страстная суббота. В Париже уже три часа ночи, почти Пасха, а я, по ощущениям, нахожусь где-то посреди Атлантики. На моих внутренних часах примерно полночь. Не буду больше пытаться писать, лягу пораньше. Маленький кокер-спаниель, словно почувствовав мой настрой, уже свернулся на краю кровати, в гнездышке из одеяла. У меня заготовлена кипа таблоидов - проверенное снотворное. А прошлой ночью мне снился чудесный сон - будто я пишу роман.
Проверка
1. Сколько раз за эту неделю вы писали утренние страницы? Если пропустили день, то почему? Что вы ощущаете благодаря этому упражнению? Быть может, ясность? Многообразие эмоций? Большую отрешенность, целеустремленность, спокойствие? Было ли что-нибудь такое, что вас удивило? Не всплывали ли повторяющиеся темы, которые так и просят, чтобы вы с ними разобрались?
2. Были ли вы в эту неделю на творческом свидании? Почувствовали себя лучше и благополучнее? Что делали, что при этом ощущали? Помните, что поход на творческое свидание может даваться нелегко; возможно, придется уговаривать себя сходить.
3. Выбирались ли вы на еженедельную прогулку? Как себя почувствовали? Какие всплыли эмоции, инсайты? Возможно, удалось погулять больше одного раза? Как подействовала прогулка на оптимизм и на видение будущего?
4. Произошло ли за эту неделю что-либо еще, что вы считаете важным для самопознания? Опишите в подробностях.
Неделя 4
Восстанавливаем чувство равновесия
В любом творческом путешествии жизненно необходимо умение удержаться на краю пропасти и не скатиться в трагедию. Всех порой подмывает отдаться негативным переживаниям. Двигаться дальше и продуктивно трудиться помогает лишь бережное взращивание в себе оптимизма. Методы духовной работы на этой неделе будут посвящены изгнанию демонов страха и недоверия, отравляющих ваш колодец. Вы объединитесь с Высшей Силой, которая проявляет себя наиболее благожелательным для вас образом. Вооружившись блокнотом, потренируетесь пребывать в "сейчас" - в месте, где вам ничего не грозит и где вы можете достичь внутреннего равновесия.
Край стакана
Я давно уже оставила Париж и вернулась в Нью-Йорк, но организм все никак в это не поверит. Я по-прежнему живу по парижскому времени, и это создает массу неудобств. Просыпаюсь ночью и начинаю перебирать свои страхи. Молюсь. Пишу. Снова ложусь спать. Как же мне не нравится лежать без сна и перебирать дурные мысли. Это ужасно напоминает времена, когда я пила и по утрам вставала дрожа, превозмогая отчаяние и ненависть к себе. "Я больше не пью, - напоминаю. - Я уже много лет не пью ни капли и начинать не собираюсь. Я просто напугана". Позвонить бы кому-нибудь из близких друзей, но на дворе ночь, и они спят. А я не могу заснуть, не могу успокоиться и сажусь за компьютер. Знакомое прикосновение к клавишам дарит покой.
Я уже упоминала о тесной дружбе с Ларри Лонерганом. Он умеет видеть смешное и возвышенное там, где я вижу лишь катастрофу. Угодив в неприятности, я частенько отправляюсь к Ларри, чтобы поглядеть, что на сей раз скажет о моих бедах Дух. А Дух, как уверяет Ларри, нередко бывает прямолинеен.
"Ты изводишь себя попусту, - сказал он мне сегодня. - Все в порядке, просто ты чересчур мрачно на все смотришь. Может, пора уже выбираться? Дух считает, что ты слишком старательно грызешь себя. Это так?" (Так.)
За годы нашего знакомства Ларри тысячу раз попадал точно в цель. Он говорит: "Прежде чем браться за большую книгу, ты напишешь маленькую, а о чем - вскоре узнаешь". Я могу ныть: "Да у меня и идей-то никаких нет", - но тут как раз и приходит идея, замысел для небольшой книжки, которую я и впрямь напишу прежде, чем браться за более масштабный труд. За эти годы я научилась доверять Ларри. Он не всегда говорит то, что хочется услышать, но его слова, как правило, подтверждаются на практике. Иногда эта точность кажется мне сверхъестественной.
"Идея придет к тебе нежданно-негаданно, - сказал он как-то раз. - Что-то вроде романтической комедии. Ты случайно не подумывала в последнее время о романтической комедии?"
Я могла бы сказать: "Ларри, вообще-то я думала о трагедии", - но какой в этом был бы толк? Я отправилась гулять в Центральный парк, любовалась толстенькой малиновкой - и тут мне в голову пришла идея: замысел романтической комедии.
Порой кажется, что я где-то сплутовала, что не может быть такой удачи - иметь в друзьях сразу и Ларри, и Соню Чокет. Они - словно ограда с двух сторон дороги, не позволяющая моей машине сойти с трассы. Они приходят на помощь, когда у меня барахлят фары. Они освещают дорогу ровно настолько, чтобы я снова могла двигаться вперед.
"Меня беспокоят финансы", - ною я.
"С финансами у тебя все в порядке. Ты просто испугана нарушением рабочего распорядка", - слышу я в ответ. (Соня очень любит говорить, что мне полезен строгий распорядок. И она права.)
Изнемогая в попытке написать эту книгу - написать о том, как важно хранить веру и беречь дружбу, я обращаюсь за верой и поддержкой к своим друзьям. Пишу своему другу Тиму Фаррингтону, что с трудом продираюсь сквозь первый вариант и ненавижу эту тяжелую работу. Тим мгновенно отвечает мне письмом, достойным истинного писателя.
"Мне кажется, ненавидеть тяжелую работу вполне естественно. Собственно, для этого она и существует. Я помолюсь о том, чтобы к тебе поскорее вернулись оптимизм и радость творчества... чтобы ты нашла свой родник... Скажу одну вещь - будет, правда, как в "Поллианне"[16], ну да ладно: ты в руках Божьих, и Дух сдвинется с места тогда, когда сдвинется. Главное быть наготове, а уж в этом ты преуспела. На все прочее воля Божья, она и только она... Просто будь на рабочем месте, в руках Божьих. Жди, слушай, полюби тишину, и однажды тишина зазвучит для тебя - так было и будет всегда".
"Тишина зазвучит для тебя..." Как повезло мне иметь друга, который верит в это и делится своей верой со мной. Мне везет на друзей, однако я тщательно их выбираю. Стараюсь не связываться с людьми, наполненными негативом, - мне хватает собственного, с которым я и без того слишком хорошо знакома. Я прекрасно знаю, что, если пущу дело на самотек, плохой день превратится в плохую неделю. Следует всеми силами сохранять оптимизм и распоряжаться своей энергией умело и осторожно, чтобы у меня всегда было достаточно веры и она могла меня поддержать.
Поэтому я и ищу оптимистов, людей, способных себя подтолкнуть и умеющих смотреть далеко вперед. Я ищу тех, кто искушен в трудном деле веры в себя и все-таки научился верить, невзирая ни на какие препятствия. Соня и Ларри - настоящие ясновидящие, им пришлось научиться жить, невзирая на то, что они не такие, как все. Когда то, что они видят, и то, сколько они видят, идет вразрез с общепринятой реальностью, им приходится полагаться только на собственное суждение.
Как художник я тоже должна уметь смотреть в будущее. Я должна уметь послать мысль в полет и увидеть, как мое творение обретает плоть и встает на собственные ноги. Любая книга, фильм или пьеса начинаются с идеи, наброска, и чтобы произведение набрало вес, набросок этот следует держать в уме. Для меня как писателя книга должна стать "реальной" еще тогда, когда никто другой не может ее видеть. Если я смогу удержать в себе образ "реальной" книги, то найду и других - тех, кто тоже ее увидит. Чтобы посмотреть на костяк творческого проекта и внутренним взором увидеть его во всем великолепии, требуется особая разновидность созидательного воображения. Ее я и искала все эти годы, медленно и бережно собирая вокруг себя друзей - "волшебные зеркала".
На часах пять утра. Мне одиноко - я не сплю, по-прежнему пребываю в парижском часовом поясе. Я испугана, но пишу, чтобы обрести отвагу. Я снедаема беспокойством, но пишу о том, что приносит мне покой. А покой приносят друзья. Звонить им все еще рано. Они в других часовых поясах и сейчас спят. Я лежу в постели и перебираю в уме все то, чем одарил меня Господь. Знаю, что следует доверить свои горести Богу, но сейчас кажется, что он слишком далеко от меня. "Бог говорит с нами через людей" - так наставляли меня, когда я бросила пить. Прошло 25 лет, я вновь ищу трезвости, на сей раз - эмоциональной, и Бог по-прежнему говорит со мной через людей. Мне нужно услышать такой знакомый голос Сони, хотя я и так знаю, что она мне скажет: "С тобой все в порядке. Джетлаг - это попросту биохимия. Это пройдет".
"Это пройдет" - вот основа, на которой покоится трезвость рассудка. "Это пройдет", - говорю я себе. И, поверив в это, уплываю в благословенный сон.
Вера
Цветущие деревья вдоль Коламбус-авеню усыпаны белыми и розовыми соцветиями. Все вместе похоже на торчащие вверх огромные палочки с сахарной ватой. Днем, возвращаясь с урока музыки, я прошла мимо лоточника, бодро торгующего солнечными очками. Да, это явно весна, а судя по ассортименту на лотке торговца, не за горами и изнурительное нью-йоркское лето, которое только и ждет своего момента. Все к тому идет. Сегодня в лифте со мной ехала женщина с большой лохматой собакой.
"Боюсь, ему даже сейчас уже слишком жарко, - доверительно сказала владелица. - Эту породу выводили, чтобы приносить птиц на морозе, а не затем, чтобы выдерживать жару". Она явно была взволнована. А ведь на улице едва-едва потеплело, и назвать это жарой было никак нельзя. Но пес уже мучился. Он уселся на пол и шумно дышал, высунув язык.
"Может, привыкнет понемногу, если с погодой повезет", - предположила я. Я и сама очень рассчитывала на такой расклад, собираясь приспособиться к легендарному жаркому лету Нью-Йорка.
"Может быть", - с сомнением ответила владелица пса, словно мой оптимизм был абсолютно неуместен в реальном мире, который она видела вокруг себя. Она была похожа на свою собаку - смотрела тем же печальным меланхолическим взглядом. Я едва дождалась своего этажа. Мне и без того вечно приходится держать в узде свой негатив. Хотелось сохранить оптимизм. Выбор был - либо грядущее страдание, либо грядущая радость. Я выбрала радость.
Оптимизм - это разновидность эмоциональной отваги и результат нашего выбора. Это привычка, которую можно и нужно приобрести, если хочешь сохранить в себе художника. Как часто все вокруг кажется слишком мрачным. Книгу не покупают. Пьесу все никак не поставят. Прослушивание прошло крайне удачно, но роль достается кому-то другому. Чтобы пережить эти разочарования, мы должны научиться оптимизму, причем не тому, что служит разновидностью отрицания, а глубокой вере в незримую поддержку. Во всем нужно искать светлую сторону и помнить: она есть у всего.
Мы как художники должны растить в себе веру. Мы должны учиться смотреть глубже. Должны поверить, что помимо многочисленных помех на пути существует нечто большее, более благожелательное. Чтобы выжить, мы, художники, должны глубоко, всем сердцем верить в собственную работу и в то, что она важна - независимо от того, примет ее мир или отвергнет. У нас как у художников есть призвание. Есть Нечто, что призывает нас к работе. Когда мы отвечаем на этот призыв и творим, наша часть сделки оказывается выполнена. И наши усилия будут вознаграждены, пусть, может быть, и не так, как мы планировали.
Художник должен быть нацелен не на преходящий шумный успех, а на долгую работу. Нас, художников, то ласкают, то отвергают. Унылые времена сменяются плодотворными, а потом наоборот. Впереди нас ждут успехи и неудачи. Мы не можем заставить публику проявить благосклонность к плодам наших трудов. Мы должны обрести достоинство в работе. Должны научиться признавать, что наш труд, даже невоспетый, чего-то все же стоит.
Творить - уже повод для гордости, вне зависимости от того, как наше искусство будет воспринято. Значительная часть моих лучших работ так и не была опубликована или поставлена. Вера подсказывает, что на это должна быть какая-то причина, которой я пока не вижу. Я цепляюсь за эту веру и гоню горечь прочь. Я работаю, хотя мой труд так и не увенчался "успехом". У меня есть готовые романы, которые никто так пока и не захотел издать. У меня есть неплохие пьесы, которые так и не были поставлены. Но вера художника настаивает, чтобы я продолжала писать, повторяет, что должны быть способ и причина продолжать движение вперед. Веру не смущает, если моя карьера вдруг отклоняется от курса. Вера даже разрешает уходить куда-то совсем в другие области. Вера смотрит далеко в будущее. Она отделяет нашу творческую деятельность от того приема, который эта деятельность встречает в настоящее время.
Мы, художники, должны быть упорными. Мы - натуры тонкие, но вместе с тем должны быть непоколебимыми. Будем учиться у природы, уподобимся многолетним цветам, которые каждую весну упрямо вылезают на одном и том же месте. Есть какая-то бесхитростная гордость в том, чтобы творить искусство не ради надежд на славу и признание, а ради самого искусства. Я - писатель, а писатели пишут. Каждый день, когда пишу, я выполняю свою часть сделки.
Часто бывают дни, когда не работается. В такие дни мне нечего сказать, хочется махнуть рукой - "Ах, да зачем все это", - и решить, что больше не буду писать, ведь мои работы все равно никому не нужны. "Зачем? Все равно ничего из этого не выйдет" - вот на каких мыслях я себя ловлю.
Но и в эти дни все равно пишу. Мысли мои - словно край стакана отчаяния. А отчаяние - яд, и художнику нельзя даже пригубить этот напиток. Чтобы двигаться вперед в такие дни, я должна стремиться стать не больше, а меньше. Мой труд должен быть служением по доброй воле, а не просто следствием того, что писателю положено писать. Неизменные попытки быть совершенным до добра не доводят. Именно стремление к совершенству и порождает творческий ступор. Нет, чтобы писать, я должна быть готова писать плохо и верить, что если даже и пишу плохо, все равно выполняю какую-то задачу.
Все мы созданы Творцом и, в свою очередь, сами должны творить. Мы словно плодовые деревья, нам предназначено цвести. Дерево одевается кипенным цветом, не задумываясь, увидит ли кто-либо его прелесть. Так и мы должны цвести искусством, пусть даже оно не встретит благосклонного приема. Мы должны творить искусство исключительно ради того, чтобы творить искусство. Такова наша природа. Таков наш путь.
Не усложняйте
Солнечный день сияет новенькой монеткой. На небе ни облачка, и от горизонта до горизонта простирается лишь бескрайняя голубизна. Дерево за деревом в Центральном парке просыпаются от прикосновения весны. Радостно проносятся мимо бесчисленные бегуны. Молодые мамы и папы, кто поодиночке, кто парами, толкают детские коляски по усыпанным мелкими камушками дорожкам. Погода дурманит, кружит голову, объявляет непререкаемо: "Вот теперь зиме конец". Два дня назад, вечером, возвращаясь на такси из Сохо, я проезжала церковь, над воротами которой склонилась великолепная цветущая магнолия. И вот я пишу эти строки, а дерево под окном моего кабинета спешно одевается листвой.
Этим утром мне позвонила писательница в творческом кризисе. Ей опять пришлось заняться синопсисом, с самого начала пройтись по тексту и внести правки. Она сказала, что знает, что нужно написать, но не хочет начинать без вдохновения. Она подумала, что, пожалуй, почитает немного, чтобы ощутить великолепие писателей прошлых лет, пусть даже их труды не зажгут в ней собственной искры.
"Я вот подумала, почитаю великих, может, вдохновлюсь", - сказала она. При этих словах у меня упало сердце. "Нужно найти что-нибудь реально интересное, - продолжала она. - Синопсису нужно броское начало, такое захватывающее". Неудивительно, что у нее случился творческий ступор - с такими-то планами!
Я тактично сообщила ей, что в погоне за совершенством можно лишь усугубить свой ступор и что лучше бы ей просто начать писать - пусть плохо, если без этого никак, - а потом посмотреть, что получится. В "плохом" тексте очень часто скрываются семена "хорошего". Мы не стараемся добиться совершенства, оно приходит незваным и тайком. Главное - отключить самооценку. Для этого существует несколько способов, и основной - в стремлении быть полезным.
"Ты никогда не пыталась писать, проникнувшись духом служения?" - спросила я ее.
"У меня с духовностью как-то не складывается, - ответила она с явной ноткой раздражительности в голосе. И через мгновение добавила: - Но я в таком отчаянии, что уже готова на все".
Я предложила ей повесить над столом тот же девиз, которому когда-то научили меня: "О'кей, Бог, ты позаботься о качестве, а я - о количестве". В трубке замолчали. Я практически вживую слышала ее мысли - "как слащаво!". На этом месте она вежливо свернула разговор и повесила трубку.
Что ж, для того, чтобы преодолеть творческий ступор, я готова быть слащавой. На своем жестоком опыте я узнала, что с моим внутренним художником нужно обращаться как с ребенком. Ему требуется чувство безопасности. (К счастью, детские стихи слащавы по определению.) Быть может, мне хотелось бы, чтобы все было иначе, но та часть меня, которая занята творчеством, юна и уязвима. Чтобы работать плодотворно, я должна оберегать внутреннее невинное существо. А значит, не усложнять.
Я не могу контролировать мир вокруг, но мне подвластен мой внутренний мир, в котором я творю. В моих силах сделать этот мир утопично простым. Пусть правила в нем будут ненавязчивы и справедливы, словно в детском саду. Незамысловатость эта сослужит добрую службу. Благодаря ей я могла и могу плодотворно творить. Пусть будут слащавые девизы. Пусть будут очень скромные рабочие нормы. Я не хочу обескураживать своего внутреннего художника хотя бы в том, что мне подвластно.
Как художник я лучше всего работаю, смиряясь. Я должна стремиться быть не более чем одной трудягой из множества, одним художником из многих. Конкуренции в этом раскладе места нет. Конкуренция порождает стресс. Стресс порождает зажимы, а зажимы порождают ступор. Считайте своего внутреннего художника эмоциональным подростком. Ему страшно очутиться в центре внимания. Свет софитов может вызвать у него паралич, ступор.
Чтобы свободно творить, я должна отказаться от стремления к победе, желания быть самой-самой, отказаться от ярлычков "потрясающе" и "великолепно", которые услужливо подсовывает мне эго. (Пусть эти эпитеты останутся критикам, когда настанет их час. Мне надо держать оборону.) Для работы требуется безопасное место, где нет никакой критики. Определив для себя правила игры, я не спеша двинусь дальше. Да, это прозвучит слишком просто, но я буду писать - по слову, по предложению, по абзацу, по странице. Установлю себе ежедневную и вполне реальную норму. Мало-помалу, изо дня в день: в итоге получится довольно солидно. Все, что мы делаем, всегда можно сделать лучше, но это не повод к бездействию. Призыв есть слона по кусочкам и слащавый девиз о количестве в противовес качеству помогают творить.
Разговор с пребывающей в творческом ступоре писательницей пошел мне на пользу, потому что в ее словах прозвучала подоплека моих собственных творческих кризисов. У писательницы все время находится оправдание, чтобы не писать прямо сейчас. Слушая ее, я узнаю собственный соблазн удариться в трагедию и осознаю, что трагизм будет уместен в рукописи, но не в жизни. Делясь с писательницей приемами, я и сама начинаю использовать найденные мною хитрости. Один из способов удержаться от погружения в трагедию - это Утренние страницы, которые я пишу ежедневно. Заполняя утренние страницы, я рассказываю о своих страхах, а потом кратко перечисляю, что могла бы сделать, чтобы от них избавиться. Вот, например, можно беспокоиться о деньгах или писать - и зарабатывать. Я в своем списке всегда выбираю вариант "писать". Когда пишу, денежные вопросы каким-то загадочным образом утрясаются без меня.
Нам неподвластно очень многое, но над собственным творческим процессом мы имеем полную власть. Всегда найдется какое-нибудь мелкое творческое дело, которое можно совершить, если мы готовы двигаться вперед, не зная наверняка, ждет ли нас удача. Пусть мы не сможем работать на том уровне, на каком хотелось бы, но сделать хоть что-то способны всегда.
Я не знаю, понравится ли моя книга издателю, но пишу каждый день. Актер не знает, примет ли его аудитория, но всегда учит новый монолог, и этот монолог пригодится ему на следующем прослушивании. Певец может распеться. Сочинителю песен никак не предлагают контракт на запись диска, но можно ведь написать еще одну песню. Иными словами, мы всегда можем работать из любви к делу. А когда мы распространяем любовь на творчество, в нас рождается гордость. Отдаваясь процессу созидания, а не потребности произвести товар на продажу, начинаем ощущать радость творчества.
Этот дивный день клонится к закату. Заходящее солнце золотит молодые листья. Кажется, будто мир окутан дымкой оптимизма. Снова поговорив по телефону с писательницей, которая переживает ступор, я слышу прекрасные новости - она решила не садиться за чтение, а все-таки попробовать писать. Она повесила над столом мой слащавый девиз и, к собственному величайшему удовлетворению, проработала целых две страницы, вновь обретя понимание, куда ей двигаться завтра. Когда она рассказывает о победе над ступором, голос ее ровен, в нем слышится собранность. Сегодня весь трагизм ушел в работу. Должно быть, есть все же Бог на небесах.
Ни о чем не жалеть
Прошлым вечером я была приглашена на званый ужин в самом утонченном обществе - настолько утонченном, что после общения с этими людьми так и подмывает перерезать себе вены. Застольная беседа состояла сплошь из свежих сплетен, "инсайдерских сведений" о книгоиздательском мирке и о гадостях, мерзостях и пошлостях, которые в нем творятся. Я слушала эти разговоры, и в груди что-то сжималось. Я ведь как раз писала эту книгу, и позволь я себе хоть на миг задуматься о том, как тщетны мои потуги, оказалась бы, пожалуй, на грани самоубийства.
Я тянусь к людям светлым, легким, а вместо этого пришлось сидеть за обеденным столом, немея от нарастающего ужаса. Имена, имена, каждое - громче и известнее предыдущего. В ушах эхом отдавались гаденькие смешки. Ощущая себя неотесанной деревенщиной, проклинала свое провинциальное происхождение. Да я в жизни не сумею поддержать беседу с этими "настоящими" нью-йоркцами! Что вообще можно сказать людям, которые веруют в The New York Times и всегда знают, с кем вы знакомы? The New York Times не печатает рецензий на книги вроде моих - из категории "помоги себе сам", да еще с упоминанием Бога, - и все же до сих пор я вполне успешно издавалась. Может, по чистой случайности? Как ни крути, а модной литературой мои творения не назовешь.
А ужин все тянулся и тянулся. Звучали новые имена. Вы знаменитый писатель? Забудьте! Эти писатели так знамениты, что на короткой ноге со знаменитыми издательствами. Представьте, каково это - позвонить в редакцию и попросить к телефону Жаклин Онассис! У меня-то все было совсем не так: я тыкалась туда-сюда и уж точно не имела высоких связей. Я не знала "больших" людей. Я знала и умела только одно: писать, да и в том порой сомневалась.
Чтобы писать, мне нужно верить в существование Бога, силы, которая больше и сильнее, чем The New York Times. Без этого Бога мне конец. Моя карьера - пшик, мои мечты - пустышка, и обстоятельства всегда будут сильнее меня. Но если этот Бог существует, значит, у меня еще есть шанс. Нужно бережно собирать в душе крохи оптимизма. Нужно вспомнить слова Оскара Хаммерстайна, называвшего цинизм причиной печали, а печаль - врагом творчества. "Все, что убивает во мне энтузиазм, - мой враг", - заявлял он. Как художник я должна верить, что у меня есть шанс. Все мы, как художники, должны верить в то, что у нас есть шанс, - ведь он и вправду есть. Я верю, что Великий Творец любит подобных ему, художников, и всегда изыщет для них лазейку. И верю я в это не только потому, что не могу не верить, - в истинности своей веры убедилась на опыте.
Мысли о стоящих перед нами преградах, мысли о людях, с которыми мы некогда могли бы познакомиться, о временах, когда следовало быть хитроумнее и дальновиднее, - эти мысли опасны, они порождают застой. Если мы сравниваем себя с другими, всегда найдется кто-то, у кого дела идут лучше, чем у нас. Всегда найдется человек поудачливее, который "правильно" разыграл свои карты, в то время как мы своими так и не сумели распорядиться. Если мы сравниваем себя с другими, обязательно отыщется человек, у которого на каждую нашу неудачу приходится по успеху. Повстречав такого, мы приходим в уныние. Уныние нас "выключает". Когда мы "выключены", наступает ступор, и мы теряем возможность плодотворно трудиться. О, сравнивать себя с другими - опаснейшее дело! Я понимала, что сравнивать не следует, и все же, сидя за столом, судорожно сравнивала и сравнивала. И каждый раз безнадежно проигрывала.
Мы, художники, должны гораздо сильнее стремиться к простоте. Нам будет намного лучше, если мы станем сравнивать себя с собой, и только. Оценивать себя полезно, истязать себя - вредно. И даже не обращаясь к своему "я", все равно можем вполне внятно ответить на целый ряд вопросов. Как развиваюсь я-художник? Способствует ли моя нынешняя работа созреванию? Работал ли я сегодня? Да? Вот и хорошо. Сегодняшняя работа приносит деньги и самоуважение. Этого никто не отнимет. Работа - достойное занятие. А если художник не работает, он сходит с ума. Художник, который не работает, может угодить в массу неприятностей. И они будут похуже, чем какой-то там нью-йоркский званый ужин.
Всегда найдется повод не работать. Всегда есть какое-нибудь дело, требующее внимания. Кроме того, очень приятно поддаться сладостной грезе о том, что если мы и не поработаем сейчас, потом будет легче, появится "рабочий настрой", дивная уверенность в себе и радость жизни. Но опыт подсказывает, что это волшебное "потом" не наступит никогда. Работа не зря зовется работой. Она может быть приятной, может приносить радость, но нередко бывает трудна. Да и настрой - опасный друг.
Когда писать было труднее всего, оказалось, что я написала самое лучшее. Иногда работа идет легко и просто, но в ней появляется излишняя легкость: я невнимательно слежу за тем, что пишу. При перечитывании эта поверхностная бойкость, или как минимум небрежность, сразу бросается в глаза. Если уж мы пишем, давайте писать старательно. Мы должны говорить правду. Как иначе завоевать уважение читателя? В самые трудные мои дни нет-нет, да и вылезет внезапно наружу что-то вполне пристойное. Я же все-таки старалась, а старание чего-нибудь да стоит. Собственно, в сравнении с отсутствием старания оно стоит очень даже много.
Вчера мне позвонил один старый любимый коллега, который сейчас не работает. Подумать только - он хотел подсчитать, сколько денег мы бы заработали, если бы лет десять назад я приняла другое решение. Вот если бы мы поступили так и эдак, то заработали бы целое состояние. Такой был шанс, а мы его упустили. Ах, если бы я только прислушалась к его совету, я была бы сейчас гораздо, гораздо богаче... Кому же не хочется быть богаче? Почему я сглупила? Оказывается, мой коллега в последнее время много над этим думал. Голос у него был грустный и сердитый. Я бы даже сказала - он был горько разочарован.
Я слушала, а сама тем временем думала, как нужно верить, что нас всегда направляет Высшая Сила и что мы делаем самое лучшее, что можем, исходя из того, что способны разглядеть вокруг в данный момент. Если Бог всемогущ - а я верю, что так оно и есть, - непоправимых ошибок не существует. Если попрошу о совете и если мой курс следует подкорректировать, я получу необходимый совет. И никаких громких обвинений. Никакого копания в прошлом, никаких попыток понять, что же было сделано не так. Если десять лет назад вы приняли то или иное решение, давайте считать, что это лучшее решение на тот момент. Да и вообще, десять лет прошло, и изменить уже ничего невозможно. Сегодня вы, наверное, справитесь лучше, но прошлого все равно не вернуть. Если бы мой коллега придумывал что-нибудь конструктивное на будущее, он бы, наверное, это осознал. Но он ничего не делал и лишь цеплялся за прошлое, снова и снова прокручивая его в голове, словно собака, которая то и дело скребет лапой за ухом.
Чтобы идти вперед, нужно жить нынешним днем. Нужно принимать данный нам день и проживать его в меру своих сил. Мы не в состоянии изменить прошлое. Мы можем лишь жалеть о нем, тем самым отнимая радость у дня нынешнего. Печаль о былом - еще один путь к застою, и, к сожалению, весьма эффективный. Ах, если бы... Если бы все сложилось не так, а по-другому - но нет!
Поговорив со своим опечаленным коллегой, я вновь почувствовала, что соскальзываю. Прошлое исполнено соблазна. Чтобы оно оставалось в прошлом, приходится стараться. Как легко зацепиться мыслью за чудесные мгновения прошлого и поверить в лживую мысль о том, что больше вы такой радости никогда не знали. "К чему?", "Зачем стараться?" - вот результат этих обманчивых представлений. Чтобы не приукрашивать прошлое, все время приходится быть начеку и всякий раз искать радость в нынешнем дне.
Сегодня уже около 30 градусов, и ньюйоркцы на улицах недовольно ворчат. Возвращаясь с урока фортепиано, я слышу, как за спиной переговаривается какая-то парочка: "Вот вечно у нас никакой весны, бах, и сразу лето". На какой-то миг я разделяю их недовольство. Грядет нью-йоркское лето, а это не для слабонервных. Но тут же одергиваю себя и стряхиваю эти мысли. День прекрасный, хотя и жарковато. Страшное и ужасное лето еще не наступило. Деревья едва-едва оделись листвой, а у их подножия цветут нарциссы. Разве это не весна?
Проверка
1. Сколько раз за эту неделю вы писали утренние страницы? Если пропустили день, то почему? Что вы ощущаете благодаря этому упражнению? Быть может, ясность? Многообразие эмоций? Большую отрешенность, целеустремленность, спокойствие? Было ли что-нибудь такое, что вас удивило? Не всплывали ли повторяющиеся темы, которые так и просят, чтобы вы с ними разобрались?
2. Были ли вы в эту неделю на творческом свидании? Почувствовали себя лучше и благополучнее? Что делали, что при этом ощущали? Помните, что поход на творческое свидание может даваться нелегко; возможно, придется уговаривать себя сходить.
3. Выбирались ли вы на еженедельную прогулку? Как себя почувствовали? Какие всплыли эмоции, инсайты? Возможно, удалось погулять больше одного раза? Как подействовала прогулка на оптимизм и на видение будущего?
4. Произошло ли за эту неделю что-либо еще, что вы считаете важным для самопознания? Опишите в подробностях.
Неделя 5
Взращиваем чувство самоценности
Чтобы творить, необходимо понимание того, куда вы намерены идти. Создать подлинник может только тот, кто и сам обладает "подлинностью". Упражнения этой недели помогут осознать, кто вы и на каком этапе находитесь, отследить пронизывающие вашу жизнь мощные течения. Внимательно присмотревшись к своим предпочтениям, вы станете ближе к тому, что любите. Присмотревшись к страхам, сможете их одолеть. Бог кроется в деталях, в конкретных и известных фактах вашей жизни. Погрузитесь в исследование собственной души и места, которое она занимает в окружающем мире, и ваш внутренний компас все точнее станет указывать на истинный север.
То, что доктор прописал
День сегодня был неустроенный: прямо посреди моего рабочего времени нагло втиснулся визит к врачу. Взяв такси, поехала на прием - 60 кварталов к югу по запруженным улицам. В воздухе разлито очарование весны. Я нашла нужный дом и бочком протиснулась мимо желтой ленты - идет ремонт тротуара. Поднялась на лифте. Я пришла за несколько минут до назначенного времени. В разложенных по приемной журналах нашлась статья про Google. Подумала: если бы мне пришла фантазия поискать себя в интернете, поисковик наверняка выдал бы портрет растрепанной нервной женщины с комментарием: "Лучше бы она писала".
- У вас угнетенный вид, - заметил доктор вместо приветствия и мрачно меня осмотрел.
Я действительно была угнетена. Хотелось оказаться дома и чтобы день тек по незамысловатому расписанию, а вовсе не проводить его где-то в городе. Хотелось оказаться за столом и писать слово за словом. Я всегда угнетена, когда мало пишу. А визиты вроде этого отрывают немалый кусок от времени, которое я намеревалась посвятить работе.
- Я слишком мало пишу, - сдержанно жалуюсь. - От этого и напряжение.
Доктор внимательно смотрит на меня, а я - на него. Мне здесь не нравится.
- Попробуйте снять домик в деревне и уехать туда на лето поработать, - безрадостно советует доктор. - В деревне жилье недорогое, - добавляет он, заметив, вероятно, как у меня в глазах начинают прыгать многозначные цифры.
Что? Он что, с ума сошел, этот врач? Перед внутренним взором всплывает картинка: забытая богом деревня, где нечего делать, кроме как таращиться на лист бумаги перед собой. Это же верный путь к творческому ступору! Да мне будет в сто раз лучше, если я останусь где есть и буду делать то, что делаю!
Мне не хотелось снимать домик в деревне. Мне хотелось писать там, где я привыкла, - в самом сердце Нью-Йорка. Хотелось писать о красотах улицы цветочников, улицы одежных магазинов, улицы антикваров. Хотелось писать о месте, в котором я укоренилась, о жирной почве бурлящего мегаполиса. Хотелось писать - и точка. Мне страстно хотелось проторить какую-нибудь тропу, облечь свой опыт в слова, перенести увиденное на страницу и достичь равновесия и оптимизма. Но нормы в три страницы ежедневно на это хватить не могло. Благодаря этим трем страницам я стояла на ногах, но и только. Все прочее в жизни вдруг разом пришло в негодность, однако опыт подсказывал, что если я буду продолжать упорно работать, в конце концов все наладится. "Трагедиям место в тексте", - твердила я себе. Но трагедия шла за мной по пятам, куда бы я ни направилась, даже к врачу.
Последние несколько дней мне то и дело оставляют на автоответчике длинные и трагические сообщения люди, утратившие способность работать над своим творчеством. "Позвони мне", - просят они, но если я позвоню, их трагедия хлынет и в мою жизнь тоже.
Не следует искать безмятежности где-то еще, я должна обрести ее там, где укоренилась. Сейчас это место - центр Манхэттена. Мне трудно выслушивать все эти сообщения с бесконечным перечислением всего, что можно предпочесть работе. То есть я хочу сказать, даже не работе, а эмоциональной взвешенности, простой и исполненной позитива жизни здесь и сейчас. В этой жизни нет места суете, нет места безумной спешке, пожирающей покой. Чтобы сохранить эмоциональное равновесие, нужно двигаться в собственном комфортном ритме. И я пытаюсь, однако в последнее время это становится все труднее и требует все больше напряжения. Мир так и лезет ко мне со всех сторон.
Вчера я ужинала с одной шикарной писательницей, и та порекомендовала массу всевозможных вещей, которыми я просто обязана заняться, живя в городе. "Но когда же писать?" - подумала я. На свете есть много приятного, но мало что доставляет мне больше удовольствия, нежели созидание. Нет, пожалуй, я лучше буду придерживаться своего плана и жить очень-очень простой жизнью. Я повторяю это как мантру. Как ни борюсь, сколько всего ни "знаю", а все равно соскальзываю в трагизм и отчаяние. "Не усложняй", - изо дня в день твержу я себе с утренних страниц. Садись за пианино. Садись за клавиатуру. Пойди погуляй. Сделай маленький шажок вперед. Не поддавайся отчаянию. Постарайся поспать. Если просыпаешься ночью и не можешь уснуть, перебирай в памяти радости, а не страхи. И первая радость - это трезвость, пусть не эмоциональная, но хотя бы физическая. Не прикасайся к стакану, как бы плохо тебе ни было.
Бездна
Очередная бессонная ночь дала горькие плоды. Сон латает расползающиеся дыры тревоги; бессонница эти тревоги создает. Я твержу себе, что все в порядке, однако мозг мой в это не верит. Он измучен, едва жив от усталости и перебирает тревогу за тревогой. Я говорю себе, что не надо проецировать. Я говорю себе, что надо жить здесь и сейчас, но мозг не желает слушать моих советов. Он не обращает внимания на заборчики, которые я для него возвела. Я прокручиваю в уме катастрофы, поджидающие меня в будущем. В этом будущем я бесприютно скитаюсь по лабиринтам улиц Манхэттена.
Я понимаю, что мыслю негативно и ударяюсь в трагедию. Я знаю, что всего этого, скорее всего, не произойдет. Но знаю и то, что, когда в Лондоне со мной впервые случился нервный срыв, я и впрямь отправилась бродить по улицам. Меня остановила полиция. Меня увезли в участок. Я едва могла вспомнить собственное имя.
Что случилось раз, может произойти снова. Я боюсь. О да, я боюсь. Мой мозг твердо вознамерился бесконечно прокручивать наихудшие сценарии будущего. Я этого не хочу - и все же упиваюсь картиной бед. Не хочу, но стою на самом краю пропасти.
В эту минуту я не могу похвалиться длительным сопротивлением. Не могу похвалиться длительной верой. Я стою на самом краю пропасти. Эту пропасть я зову бездной. В бездне живет дьявол, он хватает меня за ноги, лишь стоит приблизиться к краю. Он крепко держит меня вот уже неделю, а я сопротивляюсь, не давая стащить себя вниз. Меня переполняют страх и тревога.
Дьявол приходит тогда, когда я охвачена отчаянием. Дьявол рассказывает, сколько преград у меня на пути и как глупа я была. Он любит говорить: "Какой в этом смысл? Игра кончена". Дьявол приходит ко мне в образе тревоги, в образе того, что нельзя исправить. И главное - он приходит ко мне со стаканом в руке. Он хочет, чтобы я думала, будто стоит мне выпить, и все станет прекрасно или хотя бы сносно. Лучшее средство для этого - стакан. Дьявол говорит, что я вот-вот потеряю все, и я начинаю ему верить. Дьяволу очень хочется, чтобы страх меня парализовал - ведь тогда утрата всего станет еще вероятнее.
Сползая к краю, я сумела потянуться за помощью, в поисках руки или ветви дерева, за которую можно ухватиться. Мало-помалу поняла, что ищу. Я говорила со своей подругой Бернис, мудрой женщиной и психотерапевтом-юнгианцем. Она сказала, что выбираться следует понемногу, восстанавливая эмоциональное состояние так же, как в те дни, когда я впервые боролась с алкоголизмом. Это значит, что я должна хотеть воплотить в жизнь все лозунги общества трезвости - "Живи нынешним днем", "Живи и давай жить другим", "Отпусти и отдайся на волю Божью", "Ешь слона по кусочкам". Я ем слона по кусочкам прямо сейчас, когда пишу это мини-эссе о бездне. Я стараюсь создать небольшой рассказ, посвященный тому дню, в котором живу. Что же меня так пугает?
Должно быть, бездна распахнула свою пасть в тот миг, когда я читала новую книгу о Билле Уилсоне, одном из основателей Ассоциации анонимных алкоголиков. В этой книге Билл был представлен неисправимым бабником и даже на смертном одре умолял дать ему выпить. Прочитав об этом, я была потрясена. Неужели и я стала бы просить стакан виски даже перед смертью? Неужели эта страсть непобедима? Неужели нет на свете милосердия? Я позвонила друзьям, поговорила, но они сказали: "Ну и что? Он всего лишь человек". Сомнений больше не было. Я чувствовала, что главный мой страх - не "он всего лишь человек". Главный мой страх был связан с тем, что не устоял даже самый главный столп.
"Ты что же, полагала, что он выше других?" - спросили меня. Я подумала, что вряд ли.
"Все, кто учили меня, как отказаться от алкоголя, умерли", - сказала одна женщина.
Мысли об этом не приносили покоя. Меня и без того пугают мысли о возрасте людей, которых я люблю. Большинству из этих людей за 70. В голове крутятся всевозможные негативные сценарии, я уже мысленно иду на похороны. Сколько же моих близких друзей уже немолоды!
"Но сегодня они со мной", - говорю я себе. Сегодня вы можете позвонить и услышать их голос. В замершем сегодня вы вместе. Вы не одиноки.
Возвращаясь к азам
Я только что поставила в углу спальни пишущую машинку. Компьютеру пришлось потесниться - я сказала себе, что сейчас он мне не нужен, но когда-нибудь снова к нему приду. Прямо сейчас мне нужно вернуться к азам. А азы - это убаюкивающее клацанье клавиш пишущей машинки и медленный, неуклонный рост стопки отпечатанных страниц.
Хочу воспользоваться разумным советом, который дала мне Бернис, и оттащить себя от края пропасти. Чтобы исправиться от гнетущего страха, заведу ненавязчивую и знакомую рутину. Чтобы чувствовать себя здоровой и твердо стоять на ногах, я должна вести себя так, словно уже здорова. Следует взять себя в руки, отставить мысли о худшем и не позволять сознанию приближаться к краю пропасти. "Живи нынешним днем", - твержу я себе. А сегодня у меня есть крыша над головой и работа, которую нужно сделать. Я не скитаюсь по улицам. Я не сломлена и не отчаялась. Пусть неподалеку вновь маячит срыв, но пока он еще не настал. А может, и вовсе не настанет. Я не могу позволить себе трагедий. Мне нужны ясность и деликатность. А еще - и это пришло с опытом - мне нужна простота.
В том, что касается творчества, я завишу от привычек. Мои повседневные обыкновения складываются в каркас, за который я теперь должна уцепиться. Нужно делать несколько простых вещей, повторять их снова и снова. Я пишу утренние страницы. Хожу на творческие свидания. Гуляю. Стоит мне отлепиться от этого простого каркаса, и я падаю. Стоит поддаться малейшему сожалению и позволить ему по спирали увлечь меня в отчаяние, как я немедленно ощущаю нужду в простых действиях, позволяющих вновь обрести эмоциональную трезвость. Потому-то я и достала пишущую машинку и заправила в каретку чистый лист бумаги. Мне нужно физически ощущать рост книги, видеть, как старомодно и размеренно прирастают страница за страницей. Живи нынешним днем, живи нынешней страницей. Так я и буду жить.
Чувствую себя ужасно старомодной. Я пыталась писать на компьютере, но ничего не вышло. Слишком уж это современно, слишком запутывает. Одним нажатием клавиши можно перемотать рукопись до любого места. Я нажимала клавиши, а потом блуждала, потерявшись в лабиринте найденных слов. Как разум мой перескакивал от одного страха к другому, так и компьютер перескакивал от главы к главе. Нет, безусловно, многие умеют правильно пользоваться этой машиной и извлекают из этого пользу - многие, но не я. Компьютер лишь отражает и усиливает мое смятение.
Сегодня я испытала настоящее облегчение: отыскала магазин, все еще торгующий пишущими машинками, и продавец по имени Марк, помогавший выбрать модель, выслушал мои панические возгласы, а потом мягко спросил: "Вы ведь писатель?" Я призналась - да, писатель. "У нас покупают машинки писатели со всего города, - заверил Марк. - Очень многие говорят, что не могут работать на компьютере". Тут он назвал имя автора, к которой я испытываю глубочайшее уважение. Она давно числится в клиентах этого магазина. Не знаю, какая у нее модель машинки - у меня Selectric, но знаю, что она приходит сюда и обращается к Марку, а тот выслушивает ее рассказ о страстном желании иметь старую удобную машинку и достает с полки подходящую модель.
Моя подруга Натали Голдберг пишет от руки. Мой друг Эд Тоул пользуется блокнотами с небеленой бумагой. Я пишу утренние страницы от руки, но, когда приходит пора заняться книгой, "пересаживаюсь в карету" - берусь за пишущую машинку. (Мне пришло в голову, что у пишущей машинки даже деталь такая есть - каретка. Это наверняка не совпадение.) Стоящая в углу комнаты пишущая машинка излучает спокойствие, и ужас мой потихоньку рассеивается.
Сегодня после обеда я еще раз поговорила со своей подругой Бернис. Она вновь выслушала мои рассказы о страхах, а потом в тысячный раз сказала: "Ты еще не вышла из эмоционального запоя. Тревога похожа на алкоголь. Твоя нервная система от нее опьянела. Делай небольшие шажки, уходи от бездны по чуть-чуть".
Нужно вымыть голову. Нужно прибрать в комнате. Нужно сложить одежду и разгладить простыни. Нужно делать небольшие результативные действия в жизни, которая у меня есть, а не в том кошмаре, который, как мне представляется, подступает все ближе. Так что же нам говорят факты? Факты, в отличие от страхов, всегда трезвы. А факты таковы.
Я сижу у окна, выходящего на северную сторону. На дереве под окном распускаются листья, яркие и нежные. Они раскрываются каждый день и походят на крошечные флаги. Написав предыдущую книгу, я переехала из старой тихой квартиры на Риверсайд-Драйв в новую, в более оживленном районе. Пожалуй, проблема в том, что я теперь все время в гуще событий. Мне не скрыться от мира. Он меня гнетет, мне нужно место, где можно тихо и бестревожно мечтать и работать. Нью-Йорк исполнен шума и тревог. Это яркий город, до краев полный жизнью, кипящий шумом и суетой. Тихим его не назовешь. Придется искать в нем тишину самой. Понемногу, изо дня в день.
Прямо сейчас я иду по лезвию ножа. Стараюсь вновь обрести умение удерживать равновесие в любой ситуации, однако искать приходится очень аккуратно. Я твержу, что со мной все будет хорошо, нужно просто жить нынешним днем, делать по чуть-чуть, ставить реальные задачи, которые снова и снова будут дарить ощущение стабильности.
Сегодня я ужинала в греческом ресторанчике на углу квартала. Там была пожилая женщина со спутником. Она шла, опираясь на палку. "Мне 88", - сказала она, не обращаясь ни к кому конкретно. Лицо у нее было славное и живое. У меня в доме на восьмом этаже живет похожая женщина. Ей 92 года, но она всегда с легким макияжем и изящно повязанными шарфиками. Мысль о старости в Нью-Йорке меня пугает. Город и так трудно выносить, а уж старику? Какой же надо обладать отвагой, чтобы здесь жить! Но я живу и в обозримом будущем буду жить именно здесь. Будущее кажется неохватным, оно пугает. "Господь посылает лишь те испытания, что нам под силу", - говорят мне, однако я гадаю, не переоценил ли он меня. Или наоборот - и даже скорее всего: это я недооцениваю Бога?
Внимание на позитив
Дерево за окном кабинета уже полностью покрылось листвой. Листья ярко-зеленые, свежие, так и пышут жизнью. Я живу на одиннадцатом этаже многоквартирного дома, но дерево почти достает до моего окна. Не знаю, что это за дерево. Листья у него угловатые, а с небольшого расстояния кажутся пальчатыми, словно листья клена. Меня больше занимает другое - то, что это дерево вообще растет здесь, в самом сердце Манхэттена.
Когда я хочу помечтать, смотрю на это дерево. Листва его подрагивает на вечернем ветерке. По верхним веткам туда-сюда скачет скворец. Дерево это - благословение, подарок природы, ласковое подмигивание Бога: да, Я здесь, даже посреди этих бетонных джунглей. Мне нужно, чтобы Бог был рядом.
Бернис говорит, что во времена отчаяния мы разрываем связь с Богом. А Бог, говорит она, прикасается к нам через небольшие позитивные дела. Если хочешь найти Бога, говорит она, сделай что-нибудь практическое и однозначное. Ты можешь найти Бога, если вычешешь собаку. Можешь найти Бога, отмывая как следует раковину. Можешь найти Бога, загружая стиральную машину. Ну, а я могу найти Бога, когда печатаю на пишущей машинке.
"В абстрактном Бога нет", - говорит Бернис. Как писатель я верю, что Бог живет в перестуке клавиш моей машинки, в звоночке, который раздается всякий раз, когда я достигаю конца строки. Быть может, Бог живет и в пачках снежно-белой бумаги. Одна моя подруга клянется, что Бог живет у нее в ящике с губками и щетками. Всякий раз, когда ей трудно верить, она делает уборку в доме. Когда мне трудно верить, я сажусь писать.
Этим вечером я пишу, и работа меня успокаивает. Я собираю слова, и это - маленькая молитва. "Найди меня здесь, Господи", - молюсь я. Словно нарочно, моя собачка по имени Тигровая Лилия издает долгий легкий вздох. Она тихонько спит, свернувшись на краю моей постели, дышит глубоко и ритмично. Животные дышат естественно, а нас такому дыханию учат специальные мастера медитации. Быть может, поэтому нам становится так спокойно от прикосновения к морде лошади, от ее отдающего сеном ароматного дыхания. Запряженные лошадьми кэбы чередой стоят на южном краю Центрального парка. Пролетают мимо трубящие торопливые такси, а лошади стоят, как в полудреме, дожидаясь, пока возница щелкнет поводьями. Человеку тоже пристало ждать и отдыхать, прислушиваясь, пока прозвучит сигнал Бога. Бог знает и любит нашу животную часть.
Одна моя подруга говорит, что медитирует, когда гладит свою кошку Келли. "Я знаю, это не по правилам, так обычно не делают, но честное слово, у меня только так и получается", - говорит Эйприл. Поглаживая кошку, она устремляется в духовные пространства бескрайнего мира вокруг. "Нас сам Бог свел, - говорит Эйприл о своей спасательной кошке. - Нам суждено было встретиться".
В монастырях монахи каждый вечер один за другим возносят молитвы. Это же чувство служения Богу я вижу в своих соседях, которые выгуливают собак. Каждый вечер между девятью и одиннадцатью владельцы собак выходят на прогулку. Только у нас в доме живут два маленьких веселых вест-хайленд-уайт-терьера, золотистый ретривер с блестящей шерсткой, крепкий пятнистый боксер, огромный шоколадно-коричневый чесапик-бей-ретривер, да еще Рови - темненький приземистый питбуль, которого по очереди выгуливают трое.
Даже если Тигровая Лилия и понимает, что я ее слуга, то мудро не подает виду. Вместо этого она бурно приветствует меня всякий раз, когда я вхожу в дверь. "Слава Богу, ты вернулась", - говорят ее прыжки и кульбиты, которые она выделывает в воздухе. Наверное, Бернис права: Бог живет в конкретике. Прыжки веселой собачонки - это исполненная радости молитва.
Кусочек булки
День стоит пасмурный, прохладный. Легкий ветерок чуть отдает влагой. Кажется, будет дождь. Красные кирпичные дома, что видны из окна моего кабинета, совсем приуныли. Утром я видела одного оптимиста - он расстелил полотенце на крыше и улегся загорать, - но потом небо стало совсем пасмурным, и оптимист ретировался. Сейчас крыша пуста. По карнизу прогуливаются голуби. Еще несколько птиц машут крыльями, направляясь к парку.
Этим утром по дороге в парк Тигровая Лилия подобрала кусочек булки. Отобрать его оказалось решительно невозможно. Она твердо решила не сдаваться. Она вцепилась в этот кусочек, как старик в сигару. Именно об этом кусочке она мечтала. В парке не стала гоняться за белками, не бросалась в шутку на проходящих мимо собак. Все ее внимание принадлежало кусочку булки, а прочее было как в тумане.
Мучаясь неотвязными страхами, мы цепляемся за них, словно Тигровая Лилия за кусочек булки. Мы снова и снова обсасываем пугающую нас мысль и ни за что на свете не позволим себя от нее отвлечь. Мы твердим себе, как мантру: "Боюсь, со мной случится Х". Дрожа от страха перед Х, мы не замечаем Y. Мы полностью сконцентрированы на Х, и это усиленное внимание к Х заставляет чувствовать, что нас загнали в ловушку.
Но мы вовсе не в ловушке. У нас всегда есть выбор. Есть свобода воли и передвижения, к которым мы можем прибегнуть. Мы можем сделать шажок вперед и разжать пружину капкана. На самом деле весь вопрос - в способности воспринимать мир как он есть, но когда разум зациклится на кусочке булки, все бесполезно. Тут остается лишь отпустить ситуацию и уповать на Господа. Но как?
В моем случае в дело идет ходьба. Очень трудно одновременно идти и цепляться мыслями за страх, как за кусочек булки. Можно, конечно, последовать примеру Тигровой Лилии и всецело сконцентрироваться на своей обсессии, но очень скоро в голову полезут другие мысли, и под их влиянием мы ослабим хватку. Вон в окне сидит кот - толстый, трехцветный. А вон идут два мопса-близнеца, а из корзин корейца-зеленщика торчат пушистые веточки вербы. В магазине поношенной одежды обновили витрину. Мелочи завладевают нашим вниманием, и идущие по нейронным путям сигналы становятся чуть-чуть иными. У нас есть о чем подумать и кроме того кусочка. И в какой-то момент, отвлекшись, мы его роняем.
Роняем - и что дальше? Поначалу может нахлынуть ужас. Мы немедленно впериваем взгляд в мостовую в поисках еще одного кусочка. Свобода дезориентирует. Вокруг столько вариантов на выбор - что же делать? И тут на помощь снова приходит прогулка. Если мы принимаемся двигаться, пусть хоть по шагу, то шаг за шагом видим, за чем идем. Сначала примечаем трехцветного кота. Потом думаем, что хорошо бы, пожалуй, завести кошку. Или не кошку, но что-нибудь толстенькое и уютное. Например, вышитую подушку. Она, конечно, не мурлычет, зато сколько угодно будет лежать на коленях. Мало-помалу, шаг за шагом мы начинаем понимать, чего нам не хватает. Мне в городе часто не хватает природы. Когда я выбираюсь в парк, эта жажда природы начинает стихать. Шагая вперед, понимаю, чего мне не хватает.
Чтобы быть здоровым и счастливым, нужно просто делать вещи, способствующие здоровью и счастью. Это значит, что надо приучить себя думать не о большом, а о малом. Когда надо принять "крупное решение", мы пугаемся. Но крупные решения можно принимать понемногу, по шажку. Вот опять, видите, этот шажок. Гуляя пешком, мы по шажку движемся вперед. Ходьба помогает найти путь, которым будет приятно идти. На ходу слышим, как с нами что-то говорит. Мы слышим совет. Он исходит изнутри нас и из мира вокруг нас. Ходьба - это мощная разновидность молитвы. "Веди меня, укажи мне путь", - молимся мы, шагая, и идем, слушая совет, туда, куда ведет Высшая Сила.
Гуляя в парке, Тигровая Лилия отвлеклась и уронила свой кусочек булки. И сейчас же принялась выпрыгивать из шлейки в погоне за наглой белкой - затявкала, задергала поводок. Надо же было в конце концов пугнуть черно-белого джек-рассела по кличке Ханна!
- Она из Ирландии, - весело сообщила владелица Ханны.
- Какая красивая!
- Да, пожалуй.
- Ханна - жесткошерстный джек-рассел-терьер.
- А Лилия - кокер-спаниель, только хвост не купирован, - ответила я.
А наши собаки носились и играли, не испытывая нужды ни в именах, ни в официальной процедуре знакомства.
Тигровая Лилия, белая красотка в бисквитных пятнах, скакала и извивалась, дергая за поводок. Она принимала эффектные позы - гордо, напоказ. "Только пустите, я ей задам!" - говорила она всем телом. Я ослабила поводок. Обнаружив, что больше ее ничто не удерживает, Тигровая Лилия внезапно принялась вилять хвостом, сделала шаг вперед и с фырканьем обнюхала нос Ханны. Избавившись от застившего взгляд кусочка булки, она обрела друга.
Проверка
1. Сколько раз за эту неделю вы писали утренние страницы? Если пропустили день, то почему? Что вы ощущаете благодаря этому упражнению? Быть может, ясность? Многообразие эмоций? Большую отрешенность, целеустремленность, спокойствие? Было ли что-нибудь такое, что вас удивило? Не всплывали ли повторяющиеся темы, которые так и просят, чтобы вы с ними разобрались?
2. Были ли вы в эту неделю на творческом свидании? Почувствовали себя лучше и благополучнее? Что делали, что при этом ощущали? Помните, что поход на творческое свидание может даваться нелегко; возможно, придется уговаривать себя сходить.
3. Выбирались ли вы на еженедельную прогулку? Как себя почувствовали? Какие всплыли эмоции, инсайты? Возможно, удалось погулять больше одного раза? Как подействовала прогулка на оптимизм и на видение будущего?
4. Произошло ли за эту неделю что-либо еще, что вы считаете важным для самопознания? Опишите в подробностях.
Неделя 6
Взращиваем чувство решимости
Творчество строится на конкретных действиях. В мире художника нет феечек с волшебными палочками. Этим миром нужно управлять. Чтобы творить, необходимо энергично трудиться. Ключ к успеху - в действии. Выполняя задания этой недели, вы уделите внимание малым действиям, из которых вырастают крупные. Ведро наполняется по капле - так и творческая жизнь расцветает с каждым крохотным действием. Вы вновь обратитесь к Великому Творцу, чтобы он помог действовать. И совершая все то, что так давно откладывали, вы, возможно, ощутите, как растет ваша самооценка.
Наслаждение вкусом
Стоит прекрасный день - ясный, прохладный, солнечный, - однако я слишком занята сомнениями в себе и не замечаю всей его прелести. Как легко завязнуть в сравнении невидимых вариантов: а может, следовало сделать так? А правильно ли я поступила? А сейчас я все правильно делаю? В такие минуты мы превращаемся в Пруфрока[17] и гадаем, осмелимся ли закатать брюки по последней моде. Нет, я намерена забрать этот день себе.
Жизнь разворачивается перед нами по дню, день за днем. То и дело встречаются в ней ситуации, которые разрешатся сами, если мы дадим им на то время и позволим Богу проявить свою волю. Главное, не паниковать. Главное, не принимать близко к сердцу. Жизнь разворачивается по дню, и это нужно принять. Такой я назначила себе урок.
Сегодня телефон зазвонил раньше обычного. Это была моя подруга. Она очень нервничала. Она набросала "прыжки", которые ей предстояло совершить в этом месяце, и оказалось, что их многовато, и все - не из простых. Я предложила несколько упростить дело. Но мой совет пропал втуне. Подруга была слишком занята, чтобы думать о дне нынешнем. Мыслями она унеслась далеко в будущее, и оно до крайности ее тревожило.
Ах, как легко устремиться вперед, к страху и панике. Как легко не заметить красоту, которая окружает нас здесь и сейчас. А ведь источником радости могут стать сущие мелочи. Сегодня утром, гуляя с собакой в парке, я видела семью с фотоаппаратом. Мы повстречались в той части парка, где цветущие вишневые ветки сплетаются над головами прохожих розовым балдахином и свешиваются так низко, что почти касаются земли. Проходя мимо, я увидела, как мама помогает ребенку влезть на пень и встать, удерживая равновесие. Ребенок очень старался и растопыривал руки, чтобы не упасть. "А теперь улыбнись", - сказала мама. И конечно, лицо ребенка тотчас же осветилось широкой залихватской улыбкой - и готово, вот она, фотография смешливого шестилетнего малыша, навеки запечатленного в пышном розовом облаке. "Какая замечательная фотография", - заметила я вслух.
В нашей жизни очень многое похоже на фотографию. Нужно лишь остановиться, уловить момент и в полной мере насладиться дарованной радостью. Наслаждение - это искусство из тех, которым можно научиться, но для достижения совершенства в нем постоянно надо практиковаться. Должно быть, мама ребенка приметила розовые цветы и решила принести с собой фотоаппарат. Ее малыш каждый день растет, и другой такой весны в его жизни не будет. И ей захотелось запечатлеть эту весеннюю субботу на фотографии.
На этой неделе ко мне ненадолго приезжала из Калифорнии дочь. Мы два дня подряд обедали в маленьком греческом ресторанчике на углу квартала, а потом рука об руку прогуливались по окрестностям. Поднявшись вверх по улице на три квартала и перейдя четвертый, оказались у школы верховой езды "Клермонт". В старой конюшне бурого песчаника стояли лошади. Здесь дочь училась ездить верхом, когда ей было четыре года. Сейчас она гораздо старше, у нее уже свой четырехлетний ребенок, поэтому мы просто стояли бок о бок, смотрели, как занимаются дети, и вспоминали прошлое. Дочь погладила меня по руке.
- Ты была поменьше, - сказала я ей, глядя, как ребенок объезжает на лошади манеж.
- По-моему, я едва дотягивалась до стремян, - припомнила дочь.
- Как хорошо, что я научила тебя ездить верхом, - сказала я. Это было правильное решение.
- Да, верховую езду я любила больше всего, - ответила она, и ее голос дрогнул от нахлынувших чувств. Ребенок пустил лошадь рысью и стал подниматься и опускаться в седле.
У меня хранится одна памятная фотография, где мы с дочерью. Ей два года, мне - 31. Она сидит на маленьком пегом пони. Я шагаю рядом, держа повод. Дочь улыбается храбро и широко, в точности как тот малыш в парке. Обе эти фотографии - и та, что хранится у меня, и та, которую снимали в парке, - представляют собой трогательную смесь защищенности и восторженной радости. Наверное, этого мы всегда и ищем - защищенности вкупе с радостью.
Мне как художнику полезна та защищенность, которую даруют ежедневные утренние страницы. В них есть какая-то стабильность. Они меня "баюкают". Еще мне полезно ходить на творческие свидания, где меня неизменно поджидает маленькая порция приключений - крохотное дерзание, сродни тому, чтобы править пони или стоять, пошатываясь, на пне. Мне не нужно больших приключений. Мне хватит малого. И когда приключение наконец наступает, сердце мое парит, словно на крыльях, и улыбается широкой детской улыбкой.
Чувства не есть факты
Прекрасный день наполнен дивными ароматами. В Центральном парке бурно и торжествующе цветут плодовые деревья. В воздухе кружатся крошечные розовые лепестки. Люди целыми семьями выходят на прогулку, прихватив с собой воздушных змеев, и взрослые наперегонки с детьми бегают туда-сюда, запуская змеев в воздух. "Папа, моя очередь!" Желтые и белые нарциссы уже отцвели. По траве привольно разбросаны одуванчики. Друзья неторопливо прогуливаются парами. У ворот, выходящих на Западную 86-ю улицу, я натыкаюсь на счастливую семейную пару - знаю, что они любят бегать вместе. На них короткие шорты и футболки. Они заразительно улыбаются. "Как у вас дела? - осведомляется жена. - Все хорошо?" Перед лицом этой сияющей жизнерадостности не нахожу в себе сил признаться в истинном положении дел.
А каково же оно, истинное положение? Я переживаю не самые легкие времена. Меня терзают страхи и тревоги. Я мучаюсь бессонницей, а город - Нью-Йорк, Нью-Йорк! - кажется огромным и пугающим. Это, наверное, называется "плохая неделя". Ко мне все время придирался Найджел, мой внутренний критик, никак не хотел уняться и твердил, что я глупая и мои мечты бессмысленны. Я говорила со старой подругой Бернис, и она очень точно заметила, что у меня эмоциональный запой - то, что я называю "без вина пьяна". Я чувствую себя пьяной, лишенной трезвости рассудка, не могу воспринимать разлитую вокруг красоту и надежду и мучаюсь вместо этого отчаянием.
"Чувства не есть факты", - твержу я себе. Утренние страницы снова и снова напоминают, что не нужно ничего усложнять. Я боюсь ложиться спать, потому что знаю: буду лежать без сна, в то время как передо мной станут вереницей проходить мои страхи в самых омерзительных и правдоподобных обличьях. В эти дни я окружена негативом, как облаком дешевых духов. "Только не пей, - напоминаю я себе. - Если не будешь пить, переживешь любой срыв". Каждый день, прожитый в трезвости, - это небольшая победа. Каждый день - это еще шаг назад от бездны. Проходя мимо газетного киоска на углу, я стараюсь не смотреть на броские заголовки в прессе. Новости ведь в основном плохие, да? Похоже на то.
Я не настолько утонченна, чтобы находить прибежище в цинизме и сбросить дурное со счетов. Ничего не понимаю в понтах. Я не умею быть "суперсовременной". Порой я вообще думаю, что так и не выросла. Не понимаю, как можно выслушать дурные новости, а потом отряхнуться и весело пойти дальше. Я говорю женщине, что боюсь и чувствую приближение срыва, а она мне отвечает: "Этот город многих свел с ума". И что на это прикажете отвечать? "Большое спасибо"? Такое ощущение, что она целенаправленно подтолкнула меня к обрыву, каким я вижу его в своем воображении.
Бернис считает, что достичь трезвости мышления можно, если думать о малом. "Не замахивайся на крупное, - советует она. - Придумай маленькие шажки и делай их. Бог не в абстракциях, а в конкретике. Вымой голову".
И я мою голову - чистые волосы и впрямь выглядят лучше, приятно блестят. Разбираю хлам, скопившийся на крышке бюро в спальне. Застилаю постель. Каждое крошечное действие вновь вселяет в меня оптимизм, а вместе с ним приходит надежда. Я надеюсь, что вскоре этот отрезок моей жизни закончится и я вновь обрету чувство равновесия. Надеюсь, начну видеть все то небольшое и красивое, что есть в моем мире. Надеюсь, сумею стряхнуть трагичность, которую несут с собой чужие замечания. Просто нужно как-то прожить вторую половину дня и не упасть. Я - здесь, и здесь мне нужно найти красоту, здесь мне нужно найти веру. Я живу в одном квартале от Центрального парка. В парке красиво. Да и прочей красоты вокруг предостаточно, и я увижу ее, если последую совету Бернис - не буду замахиваться на крупное и сконцентрируюсь на мелочах. В одном квартале от моего дома, если идти по Коламбус-авеню, есть славный цветочный магазинчик. Там живет красота. Как-то раз, выбравшись на небольшое творческое свидание, я купила там букет турецких гвоздик и маленькую узамбарскую фиалку в горшочке. Фиалку поставила на стол в столовой. Ее нежные, как папиросная бумага, лепестки отливают яркими глубокими цветами. Бархатистые зеленые листья покрыты тончайшим пушком: фиалка прекрасна.
"Напиши для своего цветка стихи, - советует Бернис. - А компьютер накрой яркой тканью". Она хочет, чтобы я прониклась духом игры.
Когда я поддаюсь игре, вновь ощущаю в себе детскую веру, и вера эта говорит мне, что я удержусь. "Думай о малом, стремись к малому, будь маленькой", - говорю себе я. Все большие достижения состоят из множества маленьких шажков. Если не можешь сейчас охватить все сразу, охвати хоть что-нибудь. Сделай еще один правильный шаг. А каков мой следующий правильный шаг?
Меня одолевают воспоминания. Всякий раз, когда я лежу в постели без сна, в голове прокручивается хит-парад мыслей, неизменно принимающих дурной оборот. Вспоминаю, как мне было плохо и как я испугалась. Но если я не хочу, чтобы было плохо снова, нужно держаться простейшей мысли: "Только не пей, не поддавайся отчаянию и не убивай себя. Это уже было - мне просто нужно прожить этот день, эту ночь и по шажку идти вперед. Я это уже делала - и выжила. И в этот раз тоже выживу. Ко мне вернется мой всегдашний настрой, а вместе с настроем придет смелость".
Сад начинается с семечка. Семена невелики и вид имеют скромный. И все же именно из семян вырастают цветы, а из цветов - надежда. Надежда - это то, что твердит нам: просто живи нынешним днем, и нечто направит твой шаг. Надежда говорит, что всегда есть какая-то, пусть самая крохотная, но возможность; всегда есть такое место, где мы повстречаемся с Богом.
Дождь
День сегодня пасмурный, дождливый. Крыши коричневых домов у меня под окном мокрые, в лужах, соединяют блистающее серебро и черноту. Бесстрашные любители загара сидят по домам. Все засели в тепле и уюте и ждут, пока минует ненастье. Птицы, и те прячутся - нахохлились под карнизами крыш, забились в кроны высоких деревьев. Никому не хочется промокнуть - даже тем, кто уже мокрый. Сегодня приключения никому не нужны.
Меня дождь не пугает. Я все равно пойду в Центральный парк. Собакам там понравится, особенно когда они перестанут брезгливо фыркать на дождь и лужи. Мы пройдем вокруг пруда, минуем благоуханные деревья в розовом цвету. Повседневные дела недооценивают, а между тем в слове "рутина" скрыта масса достоинств. Жизнь соткана из маленьких радостей, а приходят они тогда, когда мы готовы умалять, а не возвеличивать себя.
Что значит - умалять себя? Это значит, в пасмурный день помнить о том, как красивы капли дождя на перекладине пожарной лестницы. Мы слушаем песни птиц, даже когда этих птиц не видно. Серый день отлично подходит, чтобы почистить ботинки, вставить новые шнурки в кроссовки, протереть мокрой тряпкой оконные рамы, стирая осевшую грязь. В серый день мы похожи на детей, и, пожалуй, в этот день самое время вести себя по-детски.
В моем кабинете стоит высокий шкаф, в котором одна полка занята детскими книгами. У меня есть книги о рыбках, об Африке, поездах и - книжка для этого дня - о птицах. Подобные книги дают детям лет 12 в школе, чтобы прочли их и подготовили доклад. Под стук дождя в окно я медленно переворачиваю страницы. Я узнаю, что самая маленькая птица в мире весит всего 14 граммов, а самая крупная - больше 120 килограммов.
Свернувшись в большом кожаном кресле под лампой, разгоняющей серые сумерки, я читаю о том, что у птиц полые кости, упроченные внутренними перегородками. У голубя скелет такой легкий, что его вес составляет всего 1/20 веса всей птицы. Голубю часто приходится срываться с места, чтобы избежать опасности, поэтому у него очень сильная мускулатура крыльев, на которую приходится целая треть общего веса. Благодаря сильным мышцам крыльев голубь способен быстро взлететь и почти сразу набрать скорость до 80 километров в час. Голубь создан для того, чтобы избегать опасностей.
А вот сапсан, наоборот, - воплощенная опасность. Он может пикировать на скорости 280 километров в час, падает на добычу, валит наземь и рвет когтями. В Нью-Йорке сапсаны гнездятся в северной оконечности Центрального парка. В парке множество любителей наблюдать за птицами; они пробираются по его лесистым частям, крадутся по заболоченным участкам. С собой у них бинокли, часто - справочник Сибли[18]. Они увлеченно негромко переговариваются и быстро записывают все увиденное за день. По-моему, эти люди сами похожи на какой-то экзотический вид.
Хмурый день становится светлее. Окутывающий высокие здания серый туман начинает таять. На перекладинах лестницы все еще висят капли, но новые уже не появляются. Нам обещали дождь до вечера, но дождь прошел, и, быть может, теперь немного развиднеется. Собаки уже скачут у двери в ожидании прогулки в парк.
Порой нам приходится играть с самим собой в детектива, выяснять, что нам по душе. Идти туда, куда тянет, отдаваться на волю любопытству. Пробираться по заболоченным землям, стараясь не спугнуть птиц, которых мы ищем. Такими вещами хорошо заниматься на энтузиазме. Вот, допустим, мы интересуемся Парижем, как я недавно. Для начала можно поискать в интернете путеводитель по городу. Можно его заказать. Потом можно попробовать себя во французском языке. Мы с Эммой перед тем, как поехать в Париж, учили французский по дискам Pimsleur Method. Внимательно слушали диски в нужном порядке и отвечали диктору, который спрашивал: "Где находится гостиница?" или говорил: "Я хотел бы поужинать с вами в девять". Правда, нас несколько обескуражило количество способов заказать вино, но я честно учила все положенное. К счастью, в конце концов выучила, как отказаться от бокала. Мне как непьющему алкоголику было необходимо научиться говорить "нет". И это "нет" я говорила на протяжении всего путешествия, которое и стало нашим следующим шагом. "Non, merci, merci bien" ("Нет, спасибо, спасибо большое"), - выговаривала я, отказываясь и от красного вина, и от белого, и от розового.
Еще только планируя поездку, мы стали учить названия еды, с которой предстояло иметь дело. Узнали, что горячий шоколад называется chocolat chaud. Ветчина с сыром - jambon et fromage. Когда мы приехали в Париж, проверять новые познания на практике было ужасно волнительно. В киоске у подножия Эйфелевой башни я заказала блинчик. В уютном бистро - малиновое суфле и отказалась от десерта - блинчика с начинкой, в которую был добавлен ликер Grand Marnier. Каждое утро на завтрак заказывала café crème (кофе со сливками). А к кофе - pain chocolat (булочку с шоколадом). Было невероятно приятно чувствовать себя новичком в языке, выговаривать слова по слогам. Я учила французский в старших классах почти 40 лет назад, и спустя столько лет слова стали всплывать в памяти снова.
К вечеру тучи разошлись. Мы с "девочками" гуляем в парке. Ветер дует совершенно парижский - легкий, свежий, с ноткой тумана. Проходя мимо скамеек, выстроившихся вдоль ведущей на запад дорожки, я слышу, как хозяйка зовет собаку: "Fifi. Ici. Ici, Fifi". ("Фифи. Ко мне. Ко мне, Фифи".) Фифи - кремовая собачонка со славной мордочкой, - послушно пристраивается у ноги хозяйки. "Bonjour" (добрый день), - говорю я и шагаю с моими подопечными к выходу.
Упорство мечты
У подруги депрессия. Она долгое время старалась обнародовать свою мечту, но та поманила ее и ускользнула. Подруга не знает, что делать дальше. Без мечты, которая была путеводной звездой, она чувствует себя потерянной. Что же она такое без мечты?
- Я уважаю тех, кто не сдается, - говорит она. - Уважаю людей, которые идут вперед, невзирая ни на что. - В ее тихом голосе слышится печаль.
- Может, надо просто решить, что ты тоже такая? - предлагаю я. Я говорю ей то же, что и себе: - Действиями можно исправить мысль.
- Я не прочь, - вздыхает она. И голос усталый, тихий и грустный.
- Делай самые простые вещи, - говорю я. - Выстрой необременительный распорядок и держись за него. Вернись к азам. - Я советую ей писать утренние страницы, ходить на творческие свидания, гулять. Я говорю, что мало-помалу оптимизм к ней вернется, - именно это я твержу себе и именно в это верю. У меня самой сейчас темный период, черная полоса, но я верю, что когда-нибудь она кончится. Я говорю подруге все то, что больше всего хочу услышать сама.
Мечты ниспосланы нам из божественного источника. Если мы станем им следовать, они вновь приведут к божественному источнику. Работая над осуществлением своей мечты, мы трудимся, чтобы приблизиться к Богу. Ища совета относительно мечты, мы ищем Бога. Наши мечты - отнюдь не пустяк. Они рождаются вовсе не из нашего эго. Их корни уходят в нашу душу. Моя подруга не зря испытывает страх перед крахом мечты. Мечты нужно беречь, словно детей, и словно детей, их нужно питать и утешать.
Художнику часто очень трудно бороться с разрушающим действием критики. Когда мы получаем неопределенный или попросту не имеющий отношения к делу отклик о своей работе, с трудом можем наскрести в себе достаточно стойкости, чтобы снова встать на ноги. Мою же подругу отказы, связанные с мечтой, ранили особенно сильно, потому что она знает - ее работа сделана хорошо. Она пользуется поддержкой и одобрением двух достойных уважения авторитетов - к сожалению, предложить ей практическую помощь ни тот, ни другой не имеют возможности. "У тебя отличное шоу, - сказали они ей. - Продолжай стараться".
Сейчас подруге требуется дар исцеления. Ее раненое сердце должно отыскать способ восстановиться. Я посоветовала больше ходить: при ходьбе боль ослабевает и уже не застит собой все вокруг. Ходьба - это способ восстановить картину мира. Но подруга смеется. Она и так часто ходит. Но на ходу ей становится лишь больнее, потому что она сознает реальность своих мечтаний.
"Я шла от Таймс-сквер до самого дома, - рассказала подруга. - Но чем дольше шла, тем сильнее становилась моя мечта".
"Значит, ты не можешь сдаться", - говорю я.
Мы идем вперед по шажку, причем порой - в буквальном смысле слова. Если мечта моей подруги лишь крепнет, значит, ей следует попытаться еще раз. Она просила совета - и получила рекомендацию гнуть свою линию. Чтобы быть художником, нужно быть изрядным упрямцем. Нам нужен внутренний осел, которого нельзя забодать, как быка, или напугать, словно корову. В глубине души всегда должен жить голосок, который твердит: "Я своего добьюсь". "Я все равно придумаю, как это сделать" - вот мантра, которую мы должны твердить как молитву.
Успех частенько входит в двери, о существовании которых мы и не подозревали. Когда стандартные варианты исчерпаны, успех показывается в невиданном обличье. Сколько раз срабатывал самый маловероятный вариант и сдвинуть дело с мертвой точки помогала какая-нибудь "двоюродная сестра зубного врача"? Сколько раз мы обнаруживали, что некая Высшая Сила провела нас по лабиринту из удачных случайностей и совпадений? И во имя мечты моя подруга готова вступить в этот лабиринт вновь. "Укажи мне путь, Господи" - так могла бы звучать ее молитва.
Еще один мой друг - проповедник. Он предостерегает нас, советуя не уповать на единственный источник благополучия. "Бог может повстречаться с вами тысячью способов", - говорит он. И предупреждает: "Не ждите, пока кто-нибудь разрешит вам идти дальше. Решив, что все случайные удачи должны исходить из одного источника, вы тем самым отрицаете силу Господа, который может идти самыми разными путями. Доверьтесь Богу и не пропустите указаний свыше".
В издательском мире не переводятся истории о популярнейших авторах, которым поначалу приходилось издаваться за собственный счет. Когда мой знакомый издатель слышит очередную байку на этот счет, он горько смеется. "Да уж, доля истины в этом есть, и немалая, - говорит он. - Очень часто случается, что книгу везде отвергают, потом автор публикует ее за свой счет, сам развозит по магазинам и в конце концов добивается ошеломляющего успеха".
Каждый художник должен быть готов стать Дон-Кихотом и сражаться с ветряными мельницами, как бы глупо он при этом ни выглядел в глазах окружающих, да и в своих собственных. В каждом художнике живет Внутренний Мечтатель. Эту часть души можно назвать верящей - это она всегда готова идти вперед, опираясь на одну лишь веру. Еще в каждом художнике живет Внутренний Цензор, скептик, или Дьявол, - та часть, что твердит нам, будто игра окончена и пора ее бросать.
Дьявол умен и заходит с разных сторон. Он всегда хочет, чтобы мы усомнились в Божьей силе. Один из наиболее распространенных обликов Дьявола - стремление к самодостаточности. Мы рассчитываем на себя и перестаем рассчитывать на Высшие Силы. Мы полагаем, что должны все постичь самостоятельно, а когда не удается, называем себя никчемными людьми, лицемерами, безумцами. Дьявол умеет нащупать нашу ахиллесову пяту и не стесняется бить по слабому месту. Допустим, нас беспокоит финансовый вопрос. Дьявол подскажет, что скоро мы лишимся крыши над головой. Нас волнует престиж? Дьявол тут же начнет прокручивать варианты будущего, в котором мы получаем один плохой отзыв за другим. Вы специалист в какой-то области? Дьявол скажет, что все ваши познания и опыт ничего не стоят. Всякий раз, когда решение проблемы буквально под носом, но мы ослеплены страхом и потому не можем протянуть к нему руку, Дьявол уверяет, что решения не существует. Мой Дьявол похож на опьянение. У меня алкоголизм, а бывших алкоголиков не бывает. Приходя ко мне, Дьявол твердит: "Что толку сопротивляться? Налей мне. Налей. Налей выпить".
А между тем помочь нам готовы очень многие. Многие охотно протянут руку. Помощь придет по первому зову. Мысль о том, что помогать никто не станет, - наше собственное изобретение. Сердца закрыты для той ненавязчивой помощи, которую могла бы получить страждущая душа. А мы всего-то хотим, нам всего-то и нужно, что глоток воды. Задача и трудность заключаются в том, чтобы, мучаясь духовной жаждой, этот глоток найти. Требуется легкое дуновение поддержки, вода духовной истины. Нужно услышать, что Бог существует. Нужно поверить, что Он заботится о нас.
Проверка
1. Сколько раз за эту неделю вы писали утренние страницы? Если пропустили день, то почему? Что вы ощущаете благодаря этому упражнению? Быть может, ясность? Многообразие эмоций? Большую отрешенность, целеустремленность, спокойствие? Было ли что-нибудь такое, что вас удивило? Не всплывали ли повторяющиеся темы, которые так и просят, чтобы вы с ними разобрались?
2. Были ли вы в эту неделю на творческом свидании? Почувствовали себя лучше и благополучнее? Что делали, что при этом ощущали? Помните, что поход на творческое свидание может даваться нелегко; возможно, придется уговаривать себя сходить.
3. Выбирались ли вы на еженедельную прогулку? Как себя почувствовали? Какие всплыли эмоции, инсайты? Возможно, удалось погулять больше одного раза? Как подействовала прогулка на оптимизм и на видение будущего?
4. Произошло ли за эту неделю что-либо еще, что вы считаете важным для самопознания? Опишите в подробностях.
Неделя 7
Взращиваем чувство стойкости
Как правило, мы плохо знаем свои сильные стороны. Эссе и задания этой недели помогут сконцентрироваться на теме вашей стойкости. Уделив особое внимание доступным ресурсам, вы увидите, что у вас достаточно топлива, чтобы преодолеть дистанцию. Если вы не пожалеете времени на уход за колодцем вашей души и, заботясь о себе, все время будете наполнять его, этот колодец не пересохнет никогда. Вы прошли уже половину курса, связь с Великим Творцом стала глубже и интимнее. Она поможет найти внутренние силы, о существовании которых вы, скорее всего, и не подозревали.
Поддержка
Сегодня утром я навещала Терезу - пожилую женщину, которая живет в уютной квартире в нескольких кварталах к югу от меня. В глазах Терезы светится живой и острый ум. Терезу не обманешь.
"Беда в том, что люди слишком часто считают себя самодостаточными, - сказала Тереза. - Мы начинаем полагаться на себя, а не на Бога, а потом удивляемся, отчего так одиноки. Сначала закрываемся, а потом жалеем, что рядом никого нет. А ведь на самом деле мы не одиноки".
Тереза знает, о чем говорит. Она сама - живой пример того, чего можно достичь с Божьей помощью. Бывший запойный алкоголик, она сумела завязать и ведет трезвый образ жизни. Некогда беспомощная пьянчужка, сейчас помогает другим.
- Мне трудно писать, - говорю я Терезе. - Слова никак не находятся. Я будто онемела.
- Иногда немота может быть полезна, - отвечает Тереза. - Когда мы обращаемся к самым глубинам души, болтовня ни к чему. Время от времени полезно побыть немым.
- Но если я онемею, то не смогу зарабатывать на жизнь, - возражаю я, хотя в глубине души понимаю, что в словах Терезы есть своя правда. Интересно, каково было бы на время перестать говорить и начать просто жить, покоиться в потоке жизни, словно блестящий серый камень, омываемый текучими речными струями.
- Тебя терзают страхи о самой себе, - говорит Тереза. Вот уже в который раз ее безыскусные слова точно очерчивают состояние, в котором я пребываю.
Меня мучают страхи, главный герой в которых - я сама. Я боюсь снова пристраститься к выпивке, остаться без денег, потерять кров, оказаться выброшенной на улицу и бродить бесприютно, как те заблудшие души, что в изобилии бродят по Манхэттену. Я борюсь, но мое воображение все равно подсовывает самые черные тона. Снова и снова снится сон: дочери четыре года, мы скитаемся с ней по улицам Нью-Йорка, и нам негде приклонить голову.
"Это всего лишь плохой сон, - говорю я себе. - Просто сон".
И все же боюсь, что он может стать реальностью. Я знаю: чтобы это случилось, мне достаточно взяться за стакан и пойти туда, куда он меня поведет.
Снова слышу голос Терезы:
- Тебе нужно рассказать о своих чувствах. Выпусти их наружу.
- Тереза, я сама должна знать все ответы. Я не пью уже 28 лет. Люди приходят ко мне за ответом. А у меня ответов больше нет. Мне нужна помощь.
- Тебе нужна поддержка, - поправляет Тереза.
И вновь ее слова точно описывают то состояние, для характеристики которого у меня не находилось слов. В душе все смешалось и перепуталось. Мне нужно почувствовать, что Высшие Силы меня не бросили. Я отчаянно нуждаюсь в помощи и чувстве безопасности, которое могут подарить окружающие. Говорят, алкоголизм - это болезнь одиночества. Все правильно, так оно и есть. И мне в очередной раз придется из этого выбираться.
Проницательность
День сегодня солнечный, но прохладный, очень, очень прохладный. С запада дует резкий пронизывающий ветер. Люди на улице придерживают пальто и куртки. Куда делась весна? Неужели всего день или два назад на носу было лето? От этого внезапного похолодания возникает такое чувство, словно нас предали.
В парке дрожат на ветру бледно-розовые цветы вишни. Цветущая слива от холода кажется почти фиолетовой. И все же день стоит славный, и в пышных вишневых зарослях установили свои мольберты художники-пейзажисты. Одна художница ставит ровнее зеленую чашечку с водой. Она работает акварелью, легчайшими мазками пишет миниатюру.
После обеда я получила письмо от Ронды. Она пишет, что получила мою последнюю книгу и с удовольствием ее читает. Письмо написано на красивой почтовой бумаге. Ронда украсила свое послание замысловатыми сердечками и цветочками. Она пишет, что ждет не дождется лета, чтобы гулять вместе со мной. Ронда привыкла, что я каждую весну возвращаюсь в Нью-Мексико. Я тоже к этому привыкла, и потому ее письмо наполняет меня печалью.
"Ах, боже мой, - думаю я. - Не будет больше прогулок с Рондой. Не будет долгих походов по Эль-Сальто-Роуд мимо буйволов и лам". Нет, это лето я проведу дома. Я стану гулять вокруг пруда и порой буду уходить к небольшому озерцу на юге Центрального парка. По нему катаются на лодках. Если повезет и если избегать часа пик, в парке почти никого не будет и я смогу любоваться цветами и животными.
Если повезет, я сумею обуздать свой пессимизм. Я буду гулять тогда, когда того требуют мои не слишком строгие планы. Это лето станет экспериментом, попыткой обогнать беду. Прошлым летом в Нью-Мексико на меня "нашло" внезапно и сильно, так, что я едва выстояла. Надвигался срыв. Врачей в округе не было, диагноз мне поставили по телефону. Оставалось только принимать лекарства ударными дозами да долго-долго ехать до Манхэттена, где было сравнительно безопасно. На Манхэттене всегда неподалеку найдется врач. И еще друзья, которым уже случалось видеть мои мрачные периоды. В Нью-Мексико есть лишь красота и страх. Нет, в этом году я не поеду в Нью-Мексико. Я намереваюсь наслаждаться той природой и красотой, что удастся отыскать на Манхэттене.
Только вчера Эмма рассказывала, что видела какую-то крупную птицу. "По-моему, не орел, но большая такая, очень большая. Голова коричневая, а не белая, а на ногах - пышные перья".
Как по мне, эта новость - безусловно, повод выбраться в парк и поискать там странную птицу. Может быть, это сапсан, а может, какой-нибудь ястреб. Можно взять с собой бинокль, с которым я хожу смотреть на птиц, - вдруг да повезет. Это, конечно, не экспедиция на Рио-Гранде, где можно день напролет любоваться кружащими над головой орлами. Тут приключение поменьше, покамерней. Но все равно сойдет.
Чтобы вернуть равновесие, нужно каждый день делать все те небольшие дела, с помощью которых я возрождаю в себе оптимизм. Проснувшись, удобно устраиваюсь в большом кожаном кресле и, подобрав ноги, пишу утренние страницы. Я молюсь. Читаю Эрнеста Холмса. Сажусь за компьютер и работаю. После работы отправляюсь в небольшое путешествие.
Взяв на поводок Тигровую Лилию и повесив на шею бинокль для наблюдения за птицами, отправляюсь в парк. Я ищу ту большую птицу, которую видела Эмма. А нахожу множество малиновок и одного красноплечего трупиала. Ближе к вечеру, вновь сидя за компьютером, бросаю взгляд в окно и вижу пролетающую мимо цаплю. Мой покойный отец любил цапель, и в гостиной у меня висят две репродукции с рисунков цапель кисти Одюбона. Птица, летящая высоко в небе в сторону Центрального парка, кажется мне добрым предзнаменованием. Я готова видеть добрые предзнаменования во всем.
На крыше дома через улицу от нашего устроен садик. Его сторожат две большие глиняные совы: они призваны отпугивать голубей. Замершие совиные фигуры как бы говорят: "Опасность. Вы проникли на вражескую территорию". Этот садик голуби облетают по широкой дуге.
Мы, художники, тоже должны уметь различать, кого и что следует обходить десятой дорогой. По возможности следует избегать людей, которые иссушают наш энтузиазм, обрезают крылья воображению. Острый язык критика подобен острым шпорам на ногах у совы и с их легкостью способен изорвать в клочья наш оптимизм. Мы живучи, но нас легко задеть. Нужно быть настороже.
Мы, художники, должны быть бдительны. Контролировать всех вокруг мы не в силах, но можно ведь понять, чье общество благотворно на нас влияет, а чье - иссушает и устрашает. Когда мы примемся устанавливать новые границы, непременно пробудим в ком-то ярость и вызовем сопротивление. Когда скажем: "Руки прочь!" - кто-нибудь обязательно ущипнет нас напоследок.
Вот она, горькая истина: многие из тех, кто обращается к нам, художникам, понятия не имеют о том, как вообще обращаться с художником. Эти люди не хотят плохого, но никакая благонамеренность не в силах сгладить ущерб, который они нам наносят практически походя. Нас, американцев, учат разбирать, а не собирать. Школьная система учит критиковать, а не строить. В результате человек умеет высказаться о том, что плохо, но не научен уравновешивать свою критику упоминанием о хорошем. А художник, который слышит лишь критику, словно бы выключается. Как бы ни были разумны замечания, художника они чуть ли не вгоняют в гроб. "Ах, к чему все это?" А может взыграть мрачное упрямство: "Ничего не буду менять". И тут опять нужны друзья - пусть помогут проанализировать критику и найти в ней здравое, хотя и горькое зерно.
Опыт подсказывает, что любой художник весьма отзывчив на справедливую критику. Если слова критика бьют точно в цель, нас охватывают азарт и желание поработать, особенно если интуиция подсказывает, что от этого наш труд станет только лучше. Хочется сказать не "Ой", а "Ага!" - и вот уже двигатель фырчит, колеса творчества крутятся, и мы "чиним" то, что нуждается в починке, при этом почти неважно, хочется нам того или нет. Но иногда, чтобы верно воспринять критику, нужен друг в роли переводчика. "Может быть, на самом деле он имеет в виду то-то и то-то", - может заметить друг, и замечание критика покажется уже не таким обидным. Или друг скажет: "Ой, Джулия, не обращай на него внимания, он какую-то чушь несет", - и хотя сказать легче, чем сделать, но и сделать с помощью друзей тоже вполне можно.
Молодой писательницей я жила в квартире рядом с Вашингтонским зоопарком. Каждое утро, просыпаясь, и каждый вечер, встречая сумерки, слышала рев диких зверей, перекрывавший даже шум дорожного движения. То ревели львы, тигры и медведи - много-много медведей. Под этот экзотический аккомпанемент я писала рассказы. А звери всегда были рядом - звери и неумолчный первобытный звук, за которым не был слышен гул большого города. Это и успокаивало, и пугало.
В те дни лучшей моей подругой была Джуди Бахрах. Она тоже и успокаивала меня, и пугала. Она тоже была начинающей писательницей и всегда имела твердое мнение по поводу любой моей работы. Мы обе писали статьи для The Washington Post. Она была штатным автором и, следовательно, принадлежала к числу небожителей. Я была мелким писакой, фрилансером на побегушках, и в газете не работала, а подрабатывала. Джуди была гибкой и высокой и удивительно походила на Лорен Бэколл в молодости. Джуди была моей группой поддержки и моим же суровейшим критиком. "Это печатать нельзя, - сказала она об одном рассказе. - Этим ты себе загубишь всю карьеру".
То, что карьеры как таковой у меня тогда не было, Джуди вовсе не смущало. Она верила в меня и мое творчество и ничуть не сомневалась, что и карьера у меня тоже будет. Она чувствовала, что должна - вместе со мной - оберегать это будущее. Я не стала публиковать тот рассказ. Я сунула его в нижний ящик и принялась за рассказы, которые заслужили бы одобрение Джуди и не нанесли ущерба моей карьере. Всем нам нужна такая Джуди - друг, который достаточно бдителен, чтобы заметить, когда работа провисает (а это неизбежно). Такие друзья - словно сторожевые совы, и мы можем воспользоваться их помощью для защиты своего творческого сада.
Исцеление
Солнце играет с нами в прятки. Высунется - и вокруг тепло. Спрячется за облако - прохладно. Дети напялили шорты и футболки и носятся на скейтбордах. Взрослые поплотнее запахивают куртки. Вздыбилась на ветру шерсть пушистого колли. У входа в парк цветет чубушник. Одеваются листвой клены. Цветущие плодовые деревья - яблоня, слива, вишня - нарядились в белое, сиреневое и розовое, кто во что горазд. Весна уже близко, с каждым днем все ближе, но теплая погода все никак не установится.
Сегодня днем я созванивалась с Бернис. Она живет в Боулдере штат Колорадо. "У нас тут сильный снег, - сказала она. - Это, конечно, хорошо, потому что прошлым летом была засуха. На земле слой снега от силы в дюйм, зато в горах настоящие завалы".
Мы созваниваемся с Бернис каждую неделю. Я нуждаюсь в мудрости и юморе моей подруги. Она старше меня на десять лет. Она выслушивает мои рассказы о жизни и с высоты своего возраста делится присущей ей мудростью.
Сегодня я сказала Бернис, что никак не приду в себя, Нью-Йорк меня подавляет, и мне ужасно хочется в Нью-Мексико - туда, где видно на мили вдаль, где расстояние делает вещи такими, какие они есть. Мне нужно убедиться - ведь правда же, что сейчас я так же близка к срыву, как тогда, в прошлом году, в Нью-Мексико?
"Нет. По-моему, сейчас все лучше, чем тогда, - ответила Бернис. - Но до полной победы еще далеко. По-моему, ты горюешь. У тебя было много потерь в сфере творчества, ты насквозь измучена. Лучше тебе пока сосредоточиться на малом. Помнишь, что я тебе говорила? Будь маленькой".
Быть маленькой - хороший совет, означающий, что двигаться вперед предстоит по сантиметру. В программе "12 шагов" рекомендуют "сделать следующий правильный шаг". Переживая потери в сфере искусства, мы нуждаемся в небольших позитивных действиях, которые станут для нас шагом вперед. Я страшно разочарована тем, что происходит с "Медиумом во весь рост", но могу снова и снова слушать мюзикл, напоминая себе, что он удался, как бы там его ни приняли. Иногда приходится действовать во внешнем мире - например, в очередной раз отправлять в издательство стихотворение. А иногда требуется действие во внутреннем мире. Можно написать детский стишок, чтобы успокоить внутреннего творческого малыша. Иногда нескладный стишок становится для нас мостом через пропасть.
Когда я страдала над плохим отзывом в воскресном номере The New York Times - единственным плохим отзывом на книгу "Темная комната" (The Dark Room), которая всем остальным понравилась, - справиться с депрессией мне помог наспех написанный стишок. Я адресовала его автору того самого неприятного отзыва:
Уважаемый Билл Кент,
Неприятный есть момент:
Вы критиковали Юнга,
А вовсе не мою книгу.
Сочиняя этот стишок, я ощутила какую-то озорную власть над происходящим. Это было все то же проказливое ощущение игры, свидетельствующей, что мы смотрим на вещи здраво. Когда жизнь становится убийственно серьезна, мы теряем чувство соразмерности и придаем вещам больше или меньше значения, нежели они того заслуживают. Особенно ясно я понимаю это сейчас, когда перед глазами все время маячит стакан. Порой кажется, что главной чертой моего алкоголизма можно назвать склонность жалеть себя. Если периодически навещающие меня депрессии порождены биохимическими процессами в организме, сражаться с ними следует любым оружием, от таблеток до укрепления духа. Но стоит оказаться на краю стакана, и искушение пожалеть себя становится почти неодолимым.
Днем я давала интервью журналисту из крупного канадского журнала. "Каково это - носить ярлык автора книг о самопомощи?" - пожелала узнать она. Вопрос попал прямиком в одну из моих самых болезненных точек - я страшно боюсь, что всегда буду известна в первую очередь как учитель и моему таланту художника не суждено будет воссиять. Я честно ответила той женщине, что не могу позволить себе думать о том, как меня видят другие. "Для меня это все равно что выпивка, - объяснила я. - Только начни думать, что меня не ценят и не будут ценить, как немедленно услышишь: "Ах, бедняжка, бедняжка, выпей, бедняжка, стаканчик!""
Я объяснила этой женщине, что главным моим учителем была необходимость воздерживаться от алкоголя. Все стратегии, которые я научилась использовать в творческой жизни, берут начало в методах, освоенных в стремлении перестать пить. Когда Бернис говорит: "Будь маленькой", - я слышу: "Да, делай по шажку за раз". Когда Бернис говорит, чтобы я составляла маленькие списки дел и выполняла перечисленное, я думаю: "Да-да, просто нужно сделать следующий правильный шаг. Только не забегать вперед".
Сейчас опять чувствую, что растекаюсь в пространстве. У меня нет "я", от имени которого можно было бы писать. Мое эго, а за ним и проза, пошли трещинами. Я смотрю на книги, которые написала в прошлом, и лишь удивляюсь тогдашнему слогу и мудрости, которая в этих книгах заключена. "Куда же исчезла эта мудрость? - гадаю я. - Откуда вдруг такое косноязычие?"
Пятница, вечер, Манхэттен. По Коламбус-авеню рука об руку прогуливаются парочки. Банкомат на углу не устает трудиться. Но нигде, ни в одном лице я не вижу и следа утраченного слога. Люди заняты своими делами. Люди счастливы. Мое косноязычие - мой грустный маленький секрет. Я оставляю молодых влюбленных бродить по улицам, а сама поднимаюсь в квартиру - писать. Бернис сказала, что привычный темп и качество я наберу через несколько недель. Она считает (и я тоже), что мне сейчас полезно делать все по простому расписанию, жить скучной повседневной жизнью - и тогда душа моя успокоится. Я же, в свою очередь, страстно стремлюсь окунуться в рутину. Пусть у меня не будет лета с долгими прогулками в Таосе[19] - зато будет лето с долгими прогулками по Манхэттену. Нужно как следует размять ноги, а заодно и воображение. Нужно найти исцеление - и исцелиться.
Не сдаваться
Сегодня первое мая. Погода под стать календарю - солнце, легкий ветерок, 20 градусов выше нуля. В парке, куда ни взгляни, расположились любители пикников. У поворота дорожки - там, где кончается Большой луг и начинается сосновая роща, - стоят два складных столика с пирожными и газировкой. Скучающий взрослый держит майский шест в лентах, а вокруг скачет в буйном танце целая ватага ребятишек.
У Черепашьего пруда кишат черепахи, всю зиму спавшие под скованной льдами поверхностью. Теперь водная гладь блестит на солнце. Нарушает ее лишь след, оставляемый плывущими утками. Черепахи взбираются на камни и бревна и лежат, блаженно впитывая солнечное тепло, которое сменило долгие зимние морозы. На выдающемся вперед помосте стоят отец с сыном и разглядывают пруд сквозь прутья ограды.
- Смотри, черепаха! - говорит отец, показывая на панцирь разнежившейся ленивицы. Черепахи похожи на бесчисленные блестящие речные камни: с берега их нелегко разглядеть.
- Вижу, вон она! - радостно вопит шустрый пятилетка и тычет пальцем в черепаху, неспешно бредущую к воде.
- Ну, там их вообще-то много, - говорит отец. - Можешь разглядеть?
- Нет! - голос ребенка звучит сердито. - Хочу мороженое!
Неподалеку виднеется поставленный как раз для таких случаев киоск. Там продают крендельки, хот-доги, полужидкий фруктовый лед и мороженое.
- Давай лучше кренделек, - отец гнет в сторону более здорового питания.
- Нет, я хочу мороженое!
- Какое у вас есть мороженое?
Продавец указывает на большой щит, на котором перечислена добрая дюжина разных сортов.
- Ясно, - сердито бросает отец. Встреча с нездоровым сахаром неизбежна. Ребенок подпрыгивает на одной ножке: уж не надо ли ему в туалет?
- Какое ты хочешь? Апельсиновое? Радужное? Ванильное?
- Радужное! - Ребенок указывает пальчиком на разноцветную картинку.
Ему вручают радужное мороженое. Малыш радостно хватает рожок с неестественно ярким содержимым - закрученными по спирали розовыми, оранжевыми, ядовито-зелеными и белыми полосами.
- Вкусно? Доволен? - с ноткой беспокойства спрашивает отец. Я бросаю взгляд на его левую руку. Кольца нет. Очередной разведенный папа стремится выжать максимум из еженедельного визита. Видеться с ребенком раз в неделю - это мало, но он очень старается.
Ничуть не меньше старается немецкая овчарка, ковыляющая навстречу, - передние лапы перебирают бодро, задние приподняты и закреплены на некоем подобии велосипеда. Немецкие овчарки подвержены болезням тазобедренных суставов, но хозяин, по-видимому, не захотел усыплять своего питомца.
"Иди, Макс, давай, иди сюда", - зовет хозяин, судя по виду - бегун. Чтобы подождать отстающую собаку, он бежит на месте. Макс быстро трусит вперед. Он уже привык к приспособлению, которое помогает ему вести нормальный образ жизни.
Разведенного отца и хозяина собаки по имени Макс объединяет одно качество - несгибаемая решимость. Оба попали в сложную ситуацию, но намерены сделать все, что в их силах. Оба не пожелали покориться судьбе. Оба обратились внутрь себя и отыскали там резервы, позволившие достичь равновесия.
Если мы разобьем жизнь на посильные фрагменты, то обнаружим, что у нас куда больше сил, чем казалось. В самой трудной ситуации мы можем сделать все возможное - "есть слона по кусочкам", назначить распорядок дня и рассматривать ровно такой кусочек жизни, с каким в силах управиться.
Здесь и сейчас мы можем как можно лучше провести время с ребенком. Здесь и сейчас можем вывести собаку на прогулку. Здесь и сейчас можем стоять и не сдаваться.
Художнику умение не сдавать позиции бывает нужно очень часто. Порой мы не видим ни единого просвета, ни единого верного пути, по которому могли бы следовать в своей работе. "К чему все это? - шипит внутренний критик. - Все равно ничего не выйдет". Шипение критика - это голос Дьявола. Он всегда подталкивает нас к отчаянию, старается сделать так, чтобы мы видели не то, чего добились, а дальнюю дорогу, которая нас еще ожидает. "Никакой надежды на успех", - объявляет внутренний критик, одним взмахом руки руша все наши надежды.
И все же надежда есть. Если мы готовы не сдаваться и идти дальше, впереди еще будут солнечные дни, и будут дождливые. Если соберемся с духом и продолжим путь, то надежда на успех останется с нами. Сконцентрируемся на возможности успеха. Положимся на себя и на благожелательную Высшую Силу, которая желает нам добра. Что же для этого потребуется?
Работая над утренними страницами, мы словно отмахиваемся от того негатива, что вертится в голове. Мы изливаем его на страницу и вновь возвращаемся вглубь себя, как в тихий оазис. "Не спеши", - говорим мы себе и слушаем, насторожив внутреннее ухо, прислушиваемся к совету, который, возможно, сейчас появится из ниоткуда. Совет этот нередко звучит твердо, негромко и деликатно. И пусть здесь и сейчас мы не в силах ответить на главные вопросы жизни, у нас есть ответы на множество вопросов помельче.
Проверка
1. Сколько раз за эту неделю вы писали утренние страницы? Если пропустили день, то почему? Что вы ощущаете благодаря этому упражнению? Быть может, ясность? Многообразие эмоций? Большую отрешенность, целеустремленность, спокойствие? Было ли что-нибудь такое, что вас удивило? Не всплывали ли повторяющиеся темы, которые так и просят, чтобы вы с ними разобрались?
2. Были ли вы в эту неделю на творческом свидании? Почувствовали себя лучше и благополучнее? Что делали, что при этом ощущали? Помните, что поход на творческое свидание может даваться нелегко; возможно, придется уговаривать себя сходить.
3. Выбирались ли вы на еженедельную прогулку? Как себя почувствовали? Какие всплыли эмоции, инсайты? Возможно, удалось погулять больше одного раза? Как подействовала прогулка на оптимизм и на видение будущего?
4. Произошло ли за эту неделю что-либо еще, что вы считаете важным для самопознания? Опишите в подробностях.
Неделя 8
Взращиваем чувство истинности
У каждого есть собственный внутренний компас, эдакая духовная волшебная лоза. Когда мы ведем себя в соответствии с нашими ценностями, компас показывает точно на север. На этой неделе я предложу сосредоточиться на обретении себя и своего места в мире. Вы будете планировать и исполнять ритуалы, которые призваны действовать успокаивающе и в то же самое время наполнять вас силами, и стрелка вашего компаса все чаще будет обращена на север. Узнать собственное положение в пространстве можно и иным образом: обратившись к окружающим. Отдавая друзьям свое сопереживание, мы чувствуем себя щедрыми и отзывчивыми.
Перемены
Этим утром на улице серо, сыро и промозгло, но Тигровая Лилия и Шарлотта тем не менее отправляются на ежегодный осмотр в Вестсайдской ветеринарной клинике. До чего же безрадостное место эта клиника! Окна забраны толстыми решетками - хоть лечебницу для наркоманов открывай. Воздух полон отчаяния. В приемной слышится тявканье - это маленькая гаванская болонка то и дело подает голос из недр переноски с эмблемой Louis Vuitton. Лхасская собачка с лукавой мордочкой вся подбирается и задорно разглядывает нас с хозяйских коленей. Хозяин всхлипывает.
- Ему гораздо, гораздо лучше, - выдавливает он между всхлипами. - Но все-таки ему уже 15 лет. А вашим сколько?
- Тигровой Лилии пять лет, - говорю я, показывая на свою спаниельку, сердито пожирающую глазами лхасскую собачку. - А Шарлотте, - я киваю в сторону терьера, - четыре.
- Ах, совсем еще молоденькие, - шмыгает носом владелец собачки.
В смотровой Шарлотта попадает к милой женщине-ветеринару. Собаку сотрясает дрожь. Она стоит на серебристом блестящем столе и колотится от страха. Тигровая Лилия, напротив, рычит и огрызается. Уж она-то не даст себя вертеть и тыкать! Медсестра вручает мне намордник и просит надеть на собаку. "Вас она, наверное, не укусит", - неуверенно говорит она. Я напяливаю на Лилию намордник, медсестра быстро тянет за ремешок - готово. Ветеринары, с которыми моей собаке приходилось иметь дело, всегда были исключительно милы - отчего же она так на них взъелась? Ветеринар излагает свою точку зрения.
"У нас бывают собаки, которым тысячу раз делали операции, а они все равно, проходя мимо, тянут хозяев к нам - надеются, что тут их угостят вкусненьким, - усмехается она. - А бывают такие, как Тигровая Лилия: сделаешь им один укол, и все, больше они возвращаться не желают".
Эта ветеринар считает, что и то и другое очень мило. Она сопереживает и дрожащей от страха Шарлотте, и яростно огрызающейся Тигровой Лилии.
Сталкиваясь с переменами, мы, художники, нередко ведем себя так же, как эти две собаки. Перемены во благо? Но это все равно перемены, к которым так трудно приспособиться.
Сегодня утром у меня зазвонил телефон. Это была молодая писательница и продюсер, которой вот-вот предстояло подписать контракт. Она жаловалась на будущих партнеров. "Я им не доверяю. И даже не могу сказать, в чем тут дело, - то ли интуиция вопит, то ли с персоналом что-то, то ли с процессом. Наверное, все дело в том, что я вот-вот окунусь в сотрудничество с людьми, которых не слишком хорошо знаю. Но есть ведь и хорошая новость - я в деле".
Когда мы стремимся к заключению творческого союза, без нервотрепки обойтись невозможно. Мы сомневаемся в будущих партнерах и сомневаемся, что сами им подходим. На самом деле просто хочется контролировать ситуацию. Нет партнеров - мы не можем идти дальше; это ранит, но не лишает контроля над происходящим. Мы чувствуем себя в безопасности и даже испытываем некоторое самодовольство: мы-то всегда знали, что обстоятельства против нас.
Когда же ситуация меняется, когда кости домино одна за другой падают в нужную сторону, мы внезапно понимаем, что больше ничего не контролируем. Раньше мы тонули в переживаниях, теперь, что еще хуже, - в ощущении собственной уязвимости. А чувствовать себя уязвимым очень неприятно. Мечта опять не выдержала встречи с реальностью. Мечта вновь доказала, что способна разбивать сердца.
И неважно, что происходящие с нами перемены к лучшему. Мы огрызаемся и кусаемся, как Тигровая Лилия. Мы дрожим и трясемся, как Шарлотта. Вынужденные идти вперед, отчаянно тоскуем по безопасности прежнего пристанища. Мучимые паранойей, в каждом углу видим грозные тени. Новые благожелатели кажутся нам зубастыми волками.
- Ты же знаешь, как я хорошо воспринимаю хорошие новости, - шутит моя собеседница.
- Тебе бы заняться чем-нибудь рутинным, - советую я. - Уцепись за те кусочки старой жизни, что у тебя остались.
- Наверное, можно писать утренние страницы. И пообедать со старым другом.
Для начала - очень неплохо.
Утренние страницы дают опору, когда нас штормит. Они заставляют ослабеть тот ужас, через который мы проходим. Они возвращают в границы возможного: тэк-с, что можно сделать сегодня?
Если есть любые перемены, как слона, - по кусочку, чаще всего они прекрасно усваиваются. Утренние страницы дарят нам время и место, необходимые, чтобы приспособиться. "Я боюсь", - пишете вы, а потом, через несколько предложений: "Надо купить наполнитель для кошачьего туалета".
Вспомнив о повседневной жизни, мы обретаем почву под ногами. Заключим мы сделку на миллион или нет, а наполнитель покупать все равно придется. И туалет на втором этаже надо починить, потому что тянуть уже некуда. Вызови сантехника, велят нам утренние страницы.
Какие бы перемены ни поджидали, наша задача - по-хозяйски управлять данной нам жизнью. Покупать наполнитель, звонить сантехнику, покрывать буквами лист бумаги - все это наша работа.
Когда подруга спустит пар и вволю нажалуется на своих потенциальных партнеров, утренние страницы дадут возможность еще раз поразмыслить над ее словами: "Быть может, не такие уж они и чудовища? Может, они делают все, что могут, и так, как могут?"
Утренние страницы помогают смотреть дальше. Они дарят балласт, без которого невозможно удержать равновесие. Если же добавить к утренним страницам долгие прогулки, мы получим такую желанную возможность отрешиться от происходящего. Утренние страницы ставят вопрос, а прогулка помогает найти ответ. Мы выходим из дому, думая: "Господи боже мой, ну как можно довериться этим людям", - а возвращаемся с мыслью: "Может, это я виновата, надо просто чуть больше им верить".
Когда пришла пора расплачиваться с ветеринаром, Тигровая Лилия уже превесело жевала собачье лакомство. Она была совершенно спокойна. Мир вокруг больше не казался ей враждебной территорией. Так и мы, если отыщем время и приспособимся, обнаружим, что мир вовсе не так враждебен, как казалось прежде.
Вглядитесь
Сегодня после обеда я отправилась к окулисту. Мой врач - человек славный и дружелюбный. Мы премило поболтали, он рассказал о своих многочисленных поездках в Париж, о том, как он любит этот город и как ему нравятся французы.
- Там можно прожить целый месяц, и все равно не успеешь всего повидать. Вы были в Сакре-Кёр[20]? Мне так нравятся тамошние улочки - всюду сплошь художники. И из знаменитых художников там много кто жил.
- Да, я была в Сакре-Кёр, - пробормотала я в ответ. Не переставая говорить, врач вел осмотр, а теперь я щурилась, пытаясь разглядеть таблицу для проверки зрения. Она по-прежнему расплывалась. При чем тут Париж, я пришла глаза лечить!
- С какой лучше, с первой или со второй? - спросил врач.
- Наверное, со второй.
- Так-так, - ответил он таким довольным голосом, словно я подтвердила какую-то его догадку. - А вот так? Первая или вторая?
- Сейчас первая.
- Правда?
Мне послышалось или он и впрямь разочарован?
- Да. - Не позволю себя отвлечь.
- В прошлый раз мы жили неподалеку от Трокадеро[21]. Вы там были? - С этими словами он поправляет таблицу для проверки зрения. Я вижу все до последней буквы.
- Да, но совсем недолго. - О да, мы там были.
- Какие там сады! - мечтательно говорит он.
- О да. Сады. Мне они очень понравились.
- Апрель в Париже. Все в цвету, - вздыхает врач.
- Да, - вздыхаю я в ответ. - Как красиво.
- А сейчас как лучше? С первой или со второй?
Со второй. Врач добивается идеального соответствия. Но теперь я вижу в нем человека, а не просто специалиста, который мне помогает. Ведь он поделился со мной своей страстью.
Моя подруга Эйприл распахивает объятия каждому, с кем сведет ее судьба. Зайдет в греческий ресторан - и тут же узнает, как зовут жену хозяина и сколько лет их детям. На улице поздоровается с бездомным и назовет его по имени. "Все мы люди. Все мы видим и узнаем друг друга. Почему бы тогда не звать друг друга по именам?" - говорит она.
Генри Миллер рекомендовал художникам больше интересоваться жизнью. Сам, как человек жизнелюбивый и такой же открытый, как Эйприл, он до конца своей долгой жизни охотно общался с новыми людьми и получал новый опыт. На этом строилось его творчество. Достойный подражания пример.
Закрывая двери новому опыту, мы, художники, рискуем застыть в неподвижности. Пусть каждый день будет исследовательской экспедицией. Будем туристами на собственной земле. Будем верны духу приключения. А для этого нужно беречь свою любознательность и понемногу ее подкармливать. Когда прогуливаешься, текущий мимо мир никуда не спешит и легко поддается восприятию. Можно рассмотреть новые цветы у лавки зеленщика и новые растения в ящике под окном. Можно заметить, что дорогой французский ресторан в квартале от вашего дома закрылся и на его месте теперь турецкое заведение. Можно полюбоваться длинной шелковистой шерсткой таксы, которая вертится у ног хозяина, пока тот покупает в угловом киоске бульварную газету.
Когда прогуливаешься, город превращается в череду соседствующих друг с другом районов. Сам по себе каждый район невелик, его можно пройти целиком. Каждые несколько кварталов встречается продуктовая лавочка на углу, химчистка, багетная мастерская, копировальный салон, ремонт обуви, цветочный магазин. И тут, и там людям нужно одно и то же. Нужны зеленная лавка и мясная, нужен угловой киоск со свежими фруктами и овощами. Каждый район - вещь в себе, крохотный самодостаточный мирок.
Проверяя, как я вижу на расстоянии, окулист рассказал о районах Парижа, по которым гулял с женой. "У нас была маленькая книжечка с пешими маршрутами. Мы, наверное, половину из них прошли", - сказал он.
На носу у меня красуется хитроумная конструкция. Врач вставляет в нее подходящие линзы и продолжает рассказ. Впервые он побывал в Париже еще в 60-е, но с тех пор возвращался добрую дюжину раз. Он считает, что французы очень гостеприимно относятся к женщинам, особенно красивым. А кроме того, они очень милы с теми, кто пытается говорить на их языке.
- Мы пытались, - говорю я врачу. - Мы везде говорили по-французски. Но французы хорошо знают английский!
- Да-да, совершенно верно, - согласился врач.
Тут я отметила, что он - мужчина среднего возраста, лет, пожалуй, на пять младше меня. Яркие глаза за маленькими очками. Лихая бородка. Я без труда вообразила, как он сидит в парижском кафе и заказывает круассан с горячим шоколадом. Неудивительно, что ему так нравится Франция.
- А моя жена туда больше не хочет, - внезапно признался он. - Ей не нравится, как французы относятся к проблеме Ирака. И еще она боится террористов. Она у меня такая, как решила - так и будет. Женщина с принципами. - В его голосе звучит легкая грусть подкаблучника.
Вспомнив жену с ее принципами, врач немедленно становится крайне деловит.
- Я выпишу вам другие очки, - говорит он. - Если будут проблемы, звоните.
Обещаю, что позвоню.
Выходя от окулиста, я на мгновение зажмуриваюсь от бьющего в глаза вечернего солнца. Этот врач много лет был для меня анонимной функцией, но мы заговорили о Париже - и я увидела в нем человека. Вдруг оказалось, что у него есть собственное "я" и собственные вкусы. Жаль, что его жена не любит Париж. Надеюсь, они как-нибудь между собой договорятся.
Будьте вместе
День сегодня прохладный, ветреный и солнечный. Начали отцветать вишни, растущие вокруг пруда. Ветер играет розовыми лепестками: они устилают землю толстым розовым ковром. Уже скоро цветов на деревьях не останется, а розовые конфетти под ногами побуреют, но сегодня дорожка выглядит совершенно празднично. Бегуны вздымают перед собой зефирные облака. Настроение у всех прекрасное. Мимолетная красота дня никого не оставляет равнодушным. Повсюду видны улыбки, кто-то восклицает: "Вот здорово, да?" О да, здорово.
По дорожке вдоль северного края пруда трусит за хозяином огромный пес породы акита-ину. Шкура у него словно молью побита: летняя шерсть еще не успела полностью сменить зимнюю, и вылинявшие пятна чередуются с кусками густого меха. Еще неделя тепла, неделя вычесываний - и пес вновь превратится в красавца и будет готов встретить лето. Но сегодня в его исполненной достоинства морде видится что-то сконфуженное: "Подумать только! Собака моего положения - и в столь непрезентабельном виде!"
У самой северной оконечности пруда отгорожен кусок земли. Там выставлены деревья, которые вскорости будут высажены. Корни их обернуты мешковиной. На ветвях одного из них сидит, внимательно следя за людьми, сапсан. Сидит, не шелохнется, лишь изредка бдительно поворачивает голову. Он видит всех, и, конечно, нас с Эммой тоже - вот идут две блондинки с маленькими забавными собачонками на поводках.
- Говорят, собаки похожи на своих хозяев, - замечает Эмма. - Как по-твоему, с нами тоже так?
- Да, пожалуй, - отвечаю я. Платиновые волосы Эммы по оттенку точь-в-точь челка ее терьера. У меня оттенок тот же, что у Вероники Лейк. Он совпадает по цвету с шелковистыми ушами моего спаниеля.
Мы обходим пруд и сворачиваем на юг. Вот опять аллея цветущих вишен, розовый коридор ветвей, смыкающихся над хоженой-перехоженой тропинкой. Кое-где ветви почти достают до земли.
- Надо будет прийти с фотоаппаратом, - говорит Эмма.
- Да. Деревья скоро отцветут.
В этом году я не поеду на лето в мой любимый Нью-Мексико. Не увижу собственными глазами мимолетную прелесть диких роз, которые пылают вдоль Эль-Сальто-Роуд, наполняя воздух тяжелым ароматом. Этим летом меня ждет более скромная флора и фауна - никаких бизонов и лам, за которыми я привыкла наблюдать в Таосе. Там мне доводилось видеть буйволов, таких же облезлых, как тот акита-ину в парке. И застывших, словно изваяние, орлов - родных братьев встреченного утром сокола.
"Не сравнивай. Просто радуйся", - приказываю я себе. Пусть здешние красоты далеки от дикой природы, к которой я привыкла, Центральный парк все равно необычайно хорош. К примеру, здесь растут платаны - такие же горожане, как мы, огромные, в пятнистой коре, с широким размахом ветвей.
"Цвети там, где растешь", - повторяю я себе назидательно. Надо поработать над собой, впустить внутрь царящую вокруг красоту. Чтобы отыскать красоту в бетонных джунглях города, придется сделать над собой усилие. Но когда мимо окна моего кабинета стремительно проносится снежно-белый голубь, его полет - словно напоминание: "Красота повсюду".
Мы, художники, всегда должны быть готовы. Готовы ценить красоту каждого мига. Готовы подметить текущее мимо торжество. Продавец на углу любит заигрывать с покупательницами. У него сияющая улыбка и лукавая манера подмигивать любой женщине, остановившейся купить свежую газету.
В греческом ресторанчике на углу работает официант Джордж - человек с сердцем святого. "Желаете меню? - спрашивает он, дабы не оскорбить ненароком постоянных посетителей, которые и так знают, что будут есть. - Воды? Кофе? Холодного чая?" Джорджу невыносима сама мысль о том, что вы мучаетесь жаждой. Скажите ему: "Я буду спанакопиту[22]", - и лицо его озарится таким восторгом, словно вы сделали наилучший возможный выбор (впрочем, возможно, так оно и есть). Шпинатная начинка в пироге нежная и воздушная. Поданный к нему греческий салат терпко пахнет и хрустит во рту. Джордж обслуживает расторопно и готов уловить любое ваше желание.
"В той кофейне я бросил пить, - рассказывал один мой друг. - Весь первый год я буквально прожил в ней. Если брался готовить сам, все время думал о выпивке. А в кофейне я знал всех, и все знали меня. Я был молодой и немного с придурью. Они меня буквально нянчили поначалу, лишь бы я не пил. Изо всех сил заботились".
Только копни - и найдешь в Нью-Йорке настоящую доброту и заботу. Не беги с суматошной толпой - и у тебя окажется предостаточно времени, чтобы устанавливать связи. Связи нужны всем, и художникам, и просто людям. Задержимся на мгновение, подметим, что продавец газет опять строит нам глазки, и улыбнемся в ответ. Продавец примется отсчитывать сдачу, а у ваших ног будет виться юлой длинношерстный йоркширский терьер, тычась любопытным носом.
"Какая красивая собака", - негромко скажете вы. Владелец кивнет: "Спасибо". И между вами внезапно возникнет связь, еще одна чудесная нить той сети, что нас объединяет.
Только вперед
С девяти утра в квартире над нами громко и неумолчно стучит молоток. Стучит ритмично, заунывно, но время от времени его стук достигает крещендо. Крещендо случается часто.
Жить на Манхэттене - значит то и дело к чему-то приспосабливаться. По вечерам, гуляя с собакой, уворачиваешься от людей, разговаривающих по мобильному. В дни, когда выбрасывают мусор, приходится пробираться меж пластиковых мешков со всякой дрянью. Или вот, как сейчас, иметь дело с громким шумом. И напоминать себе: "Люди имеют право делать ремонт". Они не специально шумят, просто так вышло.
Окно моего кабинета выходит на выстроившиеся в пять рядов таунхаусы из бурого песчаника. Я вижу, как в погоне за лучиком солнца соседи выбираются загорать на крышу. Вижу, когда кто-то поднимается покурить в одиночестве. В такие унылые пасмурные дни, как сегодня, ни курильщиков, ни любителей загара на крышах нет. Этот день из тех, которые хочется поскорее оставить позади. Продавец в газетном киоске, любитель флирта, и тот приуныл. В такие дни, как сегодня, нужно просто идти вперед.
Как часто оказывается, что магия, которая нужна нам для творчества, не более чем отвага идти вперед. Певец должен петь гаммы. Актер - учить монологи. Писатели, как я, должны сидеть за письменным столом. Нам хочется, чтобы погода переломилась. Хочется перерыва, и точка, - но перерыв если и наступит, то всяко не сегодня. Сегодня надо идти вперед.
Боязнь успеха
Вчера снова позвонила моя знакомая, писатель и продюсер. Новости у нее были хорошие, но все равно их трудно было переварить. По-видимому, предложенный ею сценарий преодолел все барьеры и был одобрен. Начало съемок запланировали на сентябрь.
- Кажется, по моему сценарию и вправду что-то снимут, - произнес дрожащий голосок в трубке. Радости в нем слышно не было.
- И замечательно! По твоему сценарию сделают фильм.
- Да, замечательно. - В голосе при этом звенело невысказанное сомнение - а замечательно ли?
Мы привыкли идти вперед и не сдаваться. Привыкли делать свое дело, невзирая на препятствия, привыкли плыть против течения. Но вот течение меняет свое направление, обстоятельства неожиданно складываются в нашу пользу - и приходится заново учиться держаться на ногах. Мы не без удобства сидели на трибунах и критиковали игроков - и вдруг нас самих приглашают сыграть. Подающий уже занес руку с мячом, а нам суют в руки биту.
Когда приходит время перейти из наблюдателей в игроки, полезно взять с собой кое-какие привычные дела из прошлой жизни. Утренние страницы по-прежнему готовы помочь. Месяц за месяцем они поглощали наши жалобы - и теперь вновь сослужат службу, поглотив страхи. Самый главный страх - это, конечно же, мысли вроде "А если окажется, что я не гожусь?", "А вдруг я вовсе не таков, как все считают?" или "А вдруг я здесь совершенно не к месту и вот-вот выдам себя?"
Утренние страницы не дают ответов, но с ними у нас появляется место, где можно глубоко вздохнуть и успокоиться. Они помогают устоять. Они дарят всю ту приватность и интимную атмосферу, какие нам нужны, чтобы излить свои тревоги, навалившиеся именно в тот миг, когда мы вроде бы "должны" быть благодарны.
Ставки сделаны - и теперь очень полезно урвать часок и прогуляться, дабы прочистить мозги. Прогулка тоже поможет крепче стоять на ногах - шаг за шагом мы идем от паранойи к новым перспективам.
"Если контракт будет одобрен, мой сценарий официально пойдет в работу, - удивленно заметила подруга. - Как-то все так быстро!"
В те дни, когда мы только и могли, что идти вперед и не сдаваться, казалась фантастической мысль о том, что проект дал плоды слишком быстро. Мы и так уже ждали "целую вечность"! Но вот происходит прорыв - и мы понимаем, что этого не вынести. Моя знакомая писательница и продюсер мечтала, что по ее сценарию снимут фильм, и шла к своей цели два года. И вот когда дали зеленый свет, оказалось так страшно жить.
Страх стреноживает, вырваться на творческое свидание становится невероятно трудно, и все же это именно то, что нам необходимо. Творческое свидание помогает почувствовать себя частью огромного мира. В этом мире есть место и нашим мечтам, и нашим устремлениям.
"Мне нужно найти лошадь, - призналась писательница. - Буду ходить к ней на творческие свидания и гладить по шелковистой морде. Вот что мне нужно".
Я сказала писательнице, что диагноз она себе поставила абсолютно верный. Ей нужна была порция заурядной жизни. "Найди себе лошадь и гладь сколько угодно. Или собаку, и ходи с ней на прогулки. Найди себе что-нибудь такое, от чего тебе будет хорошо и спокойно".
"Пожалуй, так и сделаю. А что это у тебя там стучит?"
Я рассказала, что у соседей ремонт. Писательница, сама в прошлом жительница Нью-Йорка, расхохоталась во весь голос. "Господи! Бывают вещи и похуже, чем внезапно заключить миллионную сделку!" Мы договорили - и молоток волшебным образом утих.
Проверка
1. Сколько раз за эту неделю вы писали утренние страницы? Если пропустили день, то почему? Что вы ощущаете благодаря этому упражнению? Быть может, ясность? Многообразие эмоций? Большую отрешенность, целеустремленность, спокойствие? Было ли что-нибудь такое, что вас удивило? Не всплывали ли повторяющиеся темы, которые так и просят, чтобы вы с ними разобрались?
2. Были ли вы в эту неделю на творческом свидании? Почувствовали себя лучше и благополучнее? Что делали, что при этом ощущали? Помните, что поход на творческое свидание может даваться нелегко; возможно, придется уговаривать себя сходить.
3. Выбирались ли вы на еженедельную прогулку? Как себя почувствовали? Какие всплыли эмоции, инсайты? Возможно, удалось погулять больше одного раза? Как подействовала прогулка на оптимизм и на видение будущего?
4. Произошло ли за эту неделю что-либо еще, что вы считаете важным для самопознания? Опишите в подробностях.
Неделя 9
Взращиваем чувство перспективы
Чтобы творить, нужно думать одновременно о большом и малом, о глобальном и локальном. Помните, что и Рим не за один день строился. Эссе и задания этой недели будут посвящены теме расширения своей личности. Вы должны будете вообразить, что больше и устойчивее, чем, возможно, кажется. Я попрошу вас целенаправленно подумать, как вы могли бы укрепить свой сознательный контакт с Великим Художником. Бог входит в вас тогда, когда вы ощущаете собственную связь с некоей Силой, которая больше вас самих. Вот эту связь с Творцом, как с собратом-художником, мы и станем укреплять.
Времена года
Отцвели вишни. Деревья сбросили кипенную розовую пену и окутались легкой зеленой дымкой. В следующий раз мы увидим их великолепный наряд лишь через год. Дело идет к лету. Зеленые листья показались даже на платанах, которые всегда распускаются последними. На лужайках бушуют одуванчики, и некоторые уже успели поседеть. Бегуны выбегают на пробежку пораньше, до жары. Сегодня изрядно припекает.
Вынашивая творческий замысел, мы тоже проходим сквозь череду времен года. Поначалу идет суровая зима - мы оглядываемся и понимаем, что никаких идей не осталось, хотя на самом деле их предостаточно: они просто залегли в спячку. Но вот в скованное зимой сердце врывается весна - и идеи внезапно расцветают пышным цветом надежд. Они цветут празднично и ярко, словно стремительно вспухающие облака вишневого цвета. Они раскрываются решительно и неодолимо, как форзиция, храбро выбрасывающая цветы в положенное время. О да, наши идеи прекрасны, их существование неоспоримо. Мы цветем, как цветет весна. Что же дальше? А дальше свое берет природа: с неотвратимостью сменяющих друг друга времен года наши пышно цветущие идеи превращаются в плоды и начинают зреть. Весна уступает место лету. Нарядный розовый и золотой уступают место трудяге зеленому. Начинается долгая пора трудов. Теперь нам придется постараться, дабы нарисованный некогда в сознании плод поспел.
Прошлым вечером в Лос-Анджелесе проходили чтения моей пьесы "Любовь в ДМЗ". Утром позвонили несколько присутствовавших там человек. Первая сказала, что пьеса прекрасная, но, пожалуй, немного тяжелая, чуточку затянутая. Моя собеседница не могла точно сказать, где именно затянуто и в чем это выражается, но, по ее мнению, лучше было бы чуть урезать пьесу. Надо ведь учитывать возможности аудитории. Не могла бы я внести некоторые изменения?
Я подождала следующего звонка. На сей раз слово "урезать" вовсе не звучало. Пьесу прочли, пьеса отличная, заявил звонивший. Очень современная вещь - действие происходит в эпоху войны во Вьетнаме, но весьма явственно затрагивает тему дурных предчувствий относительно войны в Ираке. Пьеса имела фурор, заверил меня собеседник. Что я собираюсь делать с ней дальше? Можно ее как-то распространить?
Я не призналась в этом собеседникам, однако на самом деле уже долгое время думала, что делать с ней дальше. Закончить я ее закончила, а вот плодов мой труд все никак не приносил. Никто не стоял наготове, спеша сорвать пьесу с ветвей, едва та поспеет. Она осталась лежать в поле - спелая, зрелая, но никем не принятая за желанный плод. Порадовало, что ею наконец-то вообще заинтересовались.
За развитие собственного таланта отвечаем только мы сами. Наша задача - вырастить плод из вложенной в нас кем-то идеи. Но кто-то так и остается навсегда в зиме и не может сделать ни шага вперед, ибо не уверен, что его идеи чего-то стоят. Кто-то добирается до весны, взрывается бурным ростом, но не может довершить дело и вложить в будущий урожай необходимые силы. А кто-то, и я сама в том числе, исполняет всю работу до конца, однако, будучи лишен решимости и показной отваги, не умеет продать свое творение. Настигающее в последний момент жгучее сомнение заставляет усомниться в ценности нашего детища. Отправляется в ящик стола роман. Простаивает на полке пьеса. Гниет брошенная тыква.
Как сделать следующий шаг? Что нужно, чтобы успешно пожать плоды наших трудов? В первую очередь, поверить в то, что детища нашего разума ценны и хороши. Их не следует бросать в безвестности. О них нужно заботиться. Пусть их отвергают - мы не должны сдаваться. В конце концов, все сводится к вере. Давайте считать, что наш труд по природе своей божественен. Давайте верить, что благой путь для него предопределен свыше. Когда нам отказывают, вопрос будет не "Почему я?", а "Что мне делать дальше?".
Всегда можно найти способ двигаться вперед. Пусть временами нас слепит собственная вера в условности. Пусть мы говорим: "Дальше я не справлюсь без продюсера" или "Дальше я не справлюсь без режиссера", - истина в том, что и продюсер, и режиссер наш - сам Бог, а если мы хотим двигаться дальше, должны еще раз положиться на его волю и на молитву.
Немало существует драматургов, которые добились успеха, лично сняв место для репетиций и вложив в постановку собственные деньги. Тревожась о совершенстве этой "тщеславной постановки", мы совершенно забываем одно: если хочешь, чтобы в тебя поверили другие, прежде всего надо всей душой поверить в себя самому. Если творчество - это акт веры, первым делом следует этой веры достичь и приготовиться сделать все, что потребуется, чтобы мечты стали реальностью. Очень часто снять собственный фильм удается за совершенно смешные деньги. Но откуда взять веру, откуда взять дерзость, что нужны для такого отчаянного предприятия? Зачастую источником этой веры может стать - и становится - молитва.
"Господи, дай мне смирения принять то, чего я не могу изменить, отваги изменить то, что я не могу принять, и мудрости, чтобы отличить одно от другого". Это молитва, которой учат участников программы реабилитации алкоголиков. Но годится она для всех. Слишком уж мы часто считаем ответ "нет" окончательным и не слышим голоса отваги, побуждающего нас искать иной путь вперед.
Когда мне не на кого положиться кроме себя самой, я склонна слишком легко сдаваться. Именно этот дефект творческого начала позволяет ясно увидеть, что зачастую вся проблема всего лишь в недостатке веры. Причем неверие это обращено только на нас самих. Мы с легкостью готовы поверить в успех чужих начинаний и теряем веру лишь в отношении себя.
Можно спросить себя: "А что бы я сделал, если бы в такую ситуацию попал человек, которого я люблю?" Ответ может удивить. Возможно, мы поймем, что охотно сняли бы место для постановки пьесы, которую написал любимый человек. Или набрались бы отваги и опубликовали его работу за свой счет. Или сняли бы место для танцевальной репетиции, или договорились бы с галереей о совместной выставке. В общем, мы были бы готовы на многое.
Но если мы готовы бороться за другого, то должны стремиться бороться и за себя. Нужно найти в себе готовность выложить деньги на бочку. Когда я продюсировала собственный художественный фильм "Божья воля", то пустила в ход деньги, полученные за работу над сценариями для "Полиции Майами". Я могла бы положить эти деньги в банк, сберечь на черный день, но вместо этого сделала ставку на себя и свой талант. Я вспоминаю "Божью волю" с удовлетворением. Урожай стоил тех трудов, что я в него вложила.
Приливы и отливы
Розовых лепестков нет больше нигде - ни под ногами, ни над головой. Вишневые деревья стали анонимами в зеленом наряде. Правда, кое-что еще цветет - деревья, кусты, в основном чубушник. Но лето все ближе, и деревья по большей части одеты в зеленое. Близ западной части пруда мужчина дрессирует щенка бирманской горной собаки. Кудлатый щенок с толстыми лапами не хочет учиться: он валится на траву и норовит затеять веселую потасовку. По гравийной дорожке не спеша трусит взрослый пес. Он занят, ему не до щенячьих игр. Подходит немецкая овчарка, сама совсем недавно еще щенок, но хозяин одергивает ее: "Нет, нет", - и пес, вняв его голосу, послушно возвращается и бежит рядом. Зато мой кокер-спаниель Тигровая Лилия не в силах устоять. Она мчится к щенку, рыча в притворной ярости. Щенок бросается наутек.
Как много в творческой жизни зависит от умения вовремя выступить вперед и вовремя отступить. Как часто победа в долгой гонке достается тому, кто знает, когда следует поднажать, а когда - ослабить хватку. В том, чтобы одновременно работать сразу над несколькими проектами, есть глубокий смысл - отказ, полученный одним из них, просто переключает вас на работу над другим. Мы с моим соавтором Эммой снова вернулись к работе над "Магелланом". Новости, а точнее, тишина вокруг мюзикла "Медиум во весь рост" слишком нас тревожит, и двигать вперед эту тему мы не решаемся.
Очень часто мы, художники, получаем отзывы жестокие или просто необдуманные. Последняя наша попытка с "Медиумом" доказала это в полной мере. "Я понял, что темой вы избрали общение с покойниками, диктующими свою волю, - так начинался адресованный нам отзыв одного режиссера. - Музыка в мюзикле очень хороша. Но вот история о двух сестрах... понимаете, она мелковата. Тут нужно другое". Мы вежливо выслушали его совет и даже не выбежали из комнаты с криком: "Вокруг одни идиоты!" Но ощущали мы именно это.
Нет, мы не стали из-за одного-единственного плохого отзыва выбрасывать в корзину готовый мюзикл, однако решили, что пора отойти в сторонку. Пусть мир совершит пару-тройку оборотов - тогда и вернемся к теме мюзикла. Но стоило отступиться - и что же? Внезапно на горизонте возник новый продюсер. На сей раз не было и речи о том, чтобы выбросить весь сюжет. На сей раз все в нем было более-менее к месту. "Я хотел бы вам помочь", - сказал этот продюсер. Мы жадно его слушали. Мы тоже очень хотели, чтобы нам кто-нибудь помог.
Но мы постарались сохранить равновесие. То время, что прежде уходило на работу над "Медиумом", мы теперь тратили на работу над "Магелланом". Я написала новую музыку для вступления. Мы поменяли местами начальные сцены. Отточили некоторые действия, вывели их к развязке. Устояв благодаря "Магеллану", мы вновь были готовы воспринимать отзывы на "Медиума".
Через несколько дней после того, как "Медиум" был представлен потенциальным инвесторам, наш друг Брюс Помахак посоветовал затеять еще какой-нибудь творческий проект. "Повезло, что у вас в работе сразу несколько вещей. Это сильно выручит", - сказал он. И напомнил про продюсера Хэла Принса, который после премьеры очередного шоу неизменно на следующее утро собирал совещание для обсуждения следующего проекта.
"Вам сейчас нужна стойкость", - напомнил Брюс. Именно стойкость и понадобилась нам, когда впервые после пережитого разочарования мы попытались вернуться к работе. К счастью, сработал эффект синхронности. История Магеллана в нашем изложении начиналась с того самого мига, когда он страдал от разочарования и чувства собственного бессилия. За вдохновением далеко ходить не пришлось - мы просто зачерпнули из собственного творческого запаса.
Стоит лишь признать, что творчество есть акт духовности, как подобные совпадения перестают казаться чем-то невероятным. В мире существует добрая Сила, расположенная к нам и нашему творчеству. Великий Творец сам художник и любит других художников. Высшая сила и впрямь прикладывает руку ко всему, что мы создаем. Мы же можем сознательно пригласить эту силу в соратники, попросить помощи и совета и получить то, о чем просили.
Не стоит полагать, будто наши мечты и Божья воля на наш счет противоположны друг другу. Можно ведь решить иначе: что наши мечты дарованы Богом и что Бог уже спланировал их воплощение в жизнь. Высшая сила, на помощь которой мы уповаем изо дня в день, помогает совершить следующий шаг в творчестве. Иногда это очень маленький шаг. Иногда совет звучит так: "Подожди. Не сейчас". Иногда: "Займись пока чем-нибудь другим". Когда мы готовы воспринять совет Высших Сил, он не заставит себя ждать. Он явится в виде интуитивного ощущения, слабого подозрения, скрытого побуждения. Он примет облик беседы, которую очень кстати затеет какой-нибудь человек. Совет придет в тысяче разных обликов - но придет, так или иначе.
Когда мы стремимся творить искусство, не бываем брошены и одиноки. Искусство - это акт роста и веры. Мы - чада не знающей границ силы, которая приходит на помощь, когда в своих действиях мы опираемся на веру. Когда мы открыты добру, к нам приходит добро. Порой для того, чтобы случилось нечто хорошее, поначалу должно произойти нечто плохое. В такие минуты Высшая Сила особенно ждет от нас веры. В такие минуты требуется отыскать светлую сторону в чем угодно. "Плохие" отзывы о проекте помогают услышать и оценить те отзывы, что будут "хороши". "Нет" из уст А помогает услышать "да" из уст Б. Нас неизменно ведут вперед. Может казаться, что громоздящиеся помехи преграждают путь к мечте - а на самом деле они нужны лишь для того, чтобы закалить нас. Некая сила лепит нас в соответствии с высшей целью. А уж мы можем помогать ей или сопротивляться.
Прошлым вечером на последнем занятии цикла, который я вела в Сохо, один из учеников прислал мне письмо. "У меня очень хорошие связи в мире театра, и я очень хочу помочь вам с "Медиумом во весь рост", - говорилось в нем. - Если вы не против, пожалуйста, свяжитесь со мной".
Мы с Эммой смеялись, читая письмо. Мы так отчаянно искали помощи, а помощь все это время была у нас под самым носом. Конечно, мы тут же схватились за телефон.
Дружба
Половина мая позади. Погода чудесная. День так хорош, что словами не описать. На тротуарах повсюду коляски, и капюшоны у них опущены, чтобы и маленьким горожанам досталось солнышка. Сегодня рабочий день, но по парку этого и не скажешь. Повсюду бегуны, которые удрали с работы проветриться. Гуляющие окружили пруд так, что и не протолкнуться, - наслаждаются погодой. На нашей улице знакомятся боксер и померанский шпиц, обнюхивают друг друга деликатно, но едва сдерживая энергию. Белоснежный самоед, припав на передние лапы, заигрывает с симпатичным ротвейлером. Тигровая Лилия и Шарлотта, получив свою долгожданную прогулку, тянут поводки и извиваются всем телом, приветствуя идущего навстречу мраморного дога. Сегодня у всех отличное настроение. Манхэттен превратился в деревню всеобщей дружбы.
Этим утром я отправилась повидать свою подругу Терезу. Тереза была мне рада. Она только что вернулась из спортзала, и лицо до сих пор было раскрасневшимся.
- Устраивайся поудобнее, - сказала она, подводя меня к диванчику на двоих. - Хочешь пить?
- У меня все хорошо, - сказала я ей. - Такой славный день.
Здесь, в уютной Терезиной гостиной, на меня нахлынула волна счастья. Может быть - ну вдруг, - я все-таки возвращаюсь потихоньку на прежний курс. Кажется, Тереза уловила мое настроение.
- Ты чувствуешь, что не одна? - спросила она. - Чувствуешь, что, когда работаешь, вместе с тобой трудится Высшая Сила?
- В хорошие дни - да, - ответила я.
- Ты же знаешь, что с Богом можно говорить как с другом, - снова сказала она. Глаза ее поблескивали. - Совсем не обязательно быть в одиночестве. Ты всегда можешь обратиться к Богу.
- Я стараюсь, - ответила я. Тереза повторяла то, что я и сама знала, вот только никак не могла воспользоваться этим знанием в дурные минуты жизни.
- Сознательный контакт - это не ощущение, - говорила Тереза. - Это решение: я хочу дотянуться до Бога. Надо только постараться. Если постараешься, Бог никогда не откажет.
- Я в это верю, - сказала я. Я и впрямь в это верю. В самые мрачные времена, когда вера не приносила утешения, я все же верила. По средам, занимаясь с группой жаждущих просветления, сообщала им благую весть: мы связаны с Богом духовно, - пусть даже сама этой связи не ощущала. Пусть эмоционально я едва держалась на краю - но знала, что меня страхует великая невидимая сеть. Я не могла ее разглядеть, но знала, что она есть. Я знала, что она там, я полагалась на эту сеть, я на нее надеялась.
Как непьющий алкоголик, я тренировалась не браться за стакан "за пять минут до чуда". Меня учили просто держаться и помнить, что самая темная ночь когда-нибудь проходит, достаточно лишь воздерживаться от выпивки. Меня учили, что в трезвом состоянии я подаю добрый пример другим. Что всякий день, прожитый без выпивки, - уже повод для гордости. Беседа с Терезой освежала мое давнее решение: не пить.
- Я везде замечаю винные лавочки, - пожаловалась я. - Они так и шепчут мое имя. Противно! - Я рассказала Терезе, что работаю с женщиной, которая недавно бросила пить, и стараюсь научить ее всему тому, чему когда-то учили меня.
- Ты - женщина крайне трезвая, - сказала мне Тереза. - Ты очень стараешься не пить. Смотри же, держись, не меняй решения.
- Это, как ты говоришь, "решение" на самом деле - правда, - сказала я Терезе. - Отчаяние - гигантская ложь, ей верить никогда нельзя. - И на мгновение отчаяние испарилось. Я вновь ощутила, как душой погружаюсь в знакомое спокойствие. Моя трезвость и творческое начало находились под охраной Высшей Силы.
Рядом с нами, художниками, всегда идет Великий Художник. Он мягко и бережно подталкивает вперед, побуждает продолжать делать то, что мы делаем. Пусть в представлении многих художник всегда одиночка - мы никогда не остаемся одни. В духовном плане - тем более. Мы всегда способны услышать музыку свыше. Надо только держать ухо востро. Вот, слышите: вот он, этот тихий тайный голосок. Он приходит в образе интуиции или подозрения. Он принимает вид верной догадки. Он приходит повсюду, где бы мы ни были, в любое время дня и ночи. Мы никогда не остаемся одни, и даже если досужему глазу кажется, будто мы одиноки, мы никогда не творим "в одиночестве".
Мы можем позабыть об этом голосе рядом. Мы можем закрыться от света Духа. Можем работать так исступленно, что всякая радость от труда нас покинет. У нас - как у меня в последнее время - бывают темные времена. Порой мы теряем бодрость духа, и тогда потери приумножаются.
Мы можем забывать просить о вдохновении. Можем убедить себя полагаться лишь на собственное вдохновение. Можем выскребать свое сердце досуха, пока в нем не остается одна лишь пустота. И что тогда? Тогда мы отчаиваемся и падаем. Каменеем и теряем силу духа. Забываем, что есть на свете Великий Творец и все мы - его творения, которых он создал, дабы они творили сами. Забываем об истинном порядке, забываем, что у Высшей Силы есть некий план для нас и нашей работы, забываем, что в погоне за "большим" можем вычерпать себя досуха. Разве когда-нибудь мы скажем "достаточно"? Мы сравниваем себя не с собой, а с другими, и в результате чувствуем, что чего-то не хватает. Всегда найдется человек, который достиг большего в том, о чем мечтаем мы. Утомившись душой и переутомившись сердцем, мы забываем о тех благах, что нам дарованы. Порой мы их даже не замечаем. Чудесный день, дружелюбные кивки незнакомцев - все проходит незамеченным. Мы думаем только об одном: о своей цели, и остаемся слепы ко всему, что происходит вокруг.
А если в какой-то миг мы вспомним?
Стоит вспомнить, что мы не одни, как работа вдруг наполняется легкостью. Свободнее становится слог. Вдохновеннее летает над холстом кисть. Через нас в мир рвется нечто - или Некто, - многократно нас превосходящее. Мы - его двери, его врата, его порог. Через нас в мир проникает нечто великое. Мы - проводники высшей воли. Говоря словами Пита Мондриана, мы "смиренны", и мы же - "канал", по которому течет Высшая Сила. Действуя в унисон с этой силой, мы ощущаем, что работа идет правильно и легко.
Когда, вместо того чтобы рваться к победе, мы действуем в унисон с Высшей Силой, нас словно бы несет волна нашего же творчества, поток энергии, в котором мы движемся вперед. Перед нами открывается все то, что мы хотели бы создать. Пьесы, рассказы, песни, танцы, картины и скульптуры начинают жить собственной жизнью. Детища нашего разума, они стремятся родиться через наше посредничество. Мы - всего лишь врата, через которые они входят в мир. Мы открываем наши сердца тому, что хочет быть рождено. Мы готовы принять то, что явится, и нам является нечто чудесное.
Любой художник расскажет, как забывает о времени, проведенном за мольбертом. Танцовщица забывает о времени, когда танцует. Писатель садится писать и уходит в работу с головой, переставая замечать окружающий мир. Истинный художник отдается чужой воле, и движет им отныне само Искусство.
Сегодня утром Тереза спросила, случалось ли мне ощущать подъем, чувствовать, будто мое "я" полностью растворилось в работе.
"В хорошие дни - да, - ответила я. - А когда наступает черная полоса, я помню, что Бог рядом, но не чувствую этого".
Мы можем сознательно напоминать себе, что не одиноки. Можем просить Высшую Силу выразить себя через нас. Можем просить, чтобы нам была дарована способность раствориться и сбросить с себя роль творца, осознанно трудящегося над задачей. Мы можем приложить все усилия, чтобы творимое нами было служением, и тогда, совершая это служение, мы достигнем той степени безличной анонимности, какая неизменно присутствует при рождении хорошего произведения.
- Так, значит, ты утрачиваешь чувство собственного "я"? - спросила Тереза.
- Да, мое "я" становится частью чего-то большего.
- Я это тоже чувствую, когда кому-нибудь помогаю, - призналась Тереза.
- Да. Это как будто служение, только не собственному эго, а чему-то иному.
Тереза регулярно ходит в спортзал и, отдаваясь ритмичным движениям тела, забывает о своем "я". Мы, художники, можем забыться, отдавшись ритмам своей души. Мы можем делать то, что словно бы хочет быть сделано. Берясь за повседневные труды, можем пробудить в себе детскую радость. Помня о существовании Великого Творца, можем ощущать себя детьми.
Для начала можно подумать: "Все, что я вижу, создано силой, многократно меня превосходящей". Посмотрите на боксера и шпица. Посмотрите на мраморного дога, который беззлобно обходит моих малышей, Тигровую Лилию и Шарлотту, не обращая внимания на их неистовый лай. Посмотрите хотя бы просто на собак - неужели вы не видите здесь руку чуда? Кто создал этого спокойного, исполненного достоинства ротвейлера? Кто придумал таксу-забияку, которая точно знает, что она здесь главная? О, этот Некто или Нечто наделен бескрайним воображением и талантом. И это великое Нечто протягивает нам руку. Нам нужно лишь сказать: "Помоги".
И потому, когда наступает черная полоса, я молюсь. По ночам, лежа в постели без сна, терзаемая страхами, стараюсь вспомнить все, что знаю. Я знаю, что Бог добр. Я могу просить этого доброго Бога о милости. Я могу молиться:
"Помоги мне лучше усваивать уроки, которые Ты даешь. Помоги стать восприимчивее. Помоги мне видеть лик Твой в каждом лице и руку Твою - в каждой руке. Помоги по-детски радоваться миру, который Ты создал. Помоги понять, что я могу работать и играть с Тобой вместе - и так творить мир дальше. Помоги почувствовать Твою силу и величие. Пошли мне сердечной чуткости, чтобы я видела Великого Творца во всем сотворенном. Помоги помнить, что я - художник, рядом с которым идет Великий Художник. Пусть то, что я сделаю, станет частью великого целого.
Помоги мне всегда чувствовать Тебя рядом. Помоги сделать так, чтобы все дни были удачны. Помоги творить с сознанием того, что Ты творишь вместе со мной. Помоги мне быть маленькой частью чего-то большого. На дворе середина мая и погода стоит чудесная. Помоги мне насладиться этим божественным даром".
- Да, в хорошие дни я чувствую, что не одинока, - ответила я Терезе.
Мало-помалу
Ветер в кронах деревьев шепчет о чем-то тайном. Над дорожками парка смыкаются длинные зеленые кровли переплетенных ветвей. Погода который день идеальная. Лошадей на гравийной дорожке нет, но отпечатки копыт сохранились, и меж ними гуляют голуби. Среди ветвей чубушника шныряют маленькие вьюрки. В небе вдруг появляется огромная цапля. Она летит на юг, к озеру в глухой части парка - там ее дом. В кустах вдоль дорожки перекликаются певчие птицы. Ночью прошел ливень, и в лужах играет солнце. В такой день приятно выбраться на прогулку.
Тигровая Лилия и Шарлотта сворачивают на усыпанную гравием дорожку. Неосмотрительный голубь оказывается слишком близко, и Тигровая Лилия делает бросок. Шарлотта не обращает на это внимания: она слишком поглощена обнюхиванием и разглядыванием всего вокруг. Навстречу идет дама с двумя маленькими пуделями: один шагает сам, другого она несет на руках, прижимая к груди.
"Хочешь, я тебя тоже так буду тетешкать?" - спрашивает Эмма Шарлотту. Подруга призналась, что однажды гуляла вокруг пруда с Шарлоттой на руках. "Она все время терьерила - упиралась, не хотела идти, буквально силой приходилось тащить. Ну и у меня терпение лопнуло".
Прошлым вечером Эмму остановил на улице какой-то симпатичный незнакомец. "Вы не знаете, почему вест-хайленд-уайт-терьеры все время так упираются? - спросил он. - У меня их было двое, и оба упирались".
"Может, они просто упрямые", - ответила Эмма.
И вот пожалуйста, Шарлотта опять терьерит без причин. "Ну Шарлотта, ну идем же", - уговаривает ее Эмма.
Творческий процесс у нас, художников, - тоже штука упрямая. Именно поэтому нам лучше двигаться вперед медленно и равномерно. В иные дни будет так тяжело, словно мы взбираемся в гору и силком тянем за собой внутреннего художника. Весело и радостно идти вперед будем отнюдь не всегда. Внутренний художник наш - существо упорное.
Лучше всего, если мы станем придерживаться принципа "есть слона по кусочкам". Если зададим слишком высокую планку, то сегодня допрыгнем, а завтра позорно недотянем. Нет уж, будем задавать себе скромную высоту, которую сможем взять даже в те дни, когда наш внутренний художник встанет на дыбы.
Чтобы преуспеть на ниве творчества, нужно хорошенько заучить две роли: художника и тренера. Тренер - это упорный взрослый. Он следит за ходом дела и оценивает дальние перспективы. Он улещивает, ублажает, упрашивает, умасливает и в итоге дисциплинирует нашего художника, который, уподобившись терьеру, скачет совсем не туда, а то и вовсе упрямо стоит на месте.
Важно поставить планку достижений достаточно низко - так, чтобы у художника появился соблазн взять эту высоту. Когда я пишу нон-фикшн, ежедневная норма составляет какие-то жалкие три страницы. Написать три страницы на заданную тему может практически любой, и мой внутренний художник это знает. Когда он встает на дыбы и не желает двигаться с места, я волочу его за собой, пинаю, браню, но заставляю сделать три страницы. Но чаще всего он сам весело бежит вперед, и три страницы оказываются готовы в мгновение ока. Такого рода цели можно ставить в любой художественной деятельности. Музыкант может задать себе урок: играть в течение 15 минут. В иные дни эти 15 минут покажутся ему вечностью, но чаще всего они будут заканчиваться, едва начавшись. Танцор может делать определенные упражнения для разогрева, актер - читать монолог, певец - петь песню.
Если мы поставим планку не слишком высоко, внутренний художник не сможет противиться соблазну. Проще всего вообразить его в облике внутреннего ребенка, которого так легко подкупить. Пообещайте ребенку награду - и, скорее всего, он сразу станет паинькой. Лучше всего внутренний художник работает, когда его улещивают и умасливают. "Напишешь три страницы - и можно будет поговорить с Соней", - обещаю я порой, зная, что Соню мой внутренний художник любит больше всех, потому что она умеет играть. "Напишешь три страницы - и пойдем гулять", - подначиваю я.
Кое-кто считает, что внутренний художник заслуживает более уважительного обращения, однако мой опыт подсказывает, что на уважении далеко не уедешь. Эмма со смехом вспоминает, как ей однажды сказали насчет Шарлотты: "Боюсь, мэм, с терьером мы ничего поделать не сможем". То же самое можно сказать и о художнике: "Боюсь, мэм, с художником мы ничего поделать не сможем". Вот почему художники так раздражают нехудожников. Мы вовсе не стараемся специально противиться правилам. У нас это выходит само собой. Порой это часть нашей натуры, даже если хотелось бы совсем иного. Спросите любого художника, у которого дела пошли под откос как раз тогда, когда ему было что терять; у продюсера, который никак не может снять второй фильм; или у многообещающего молодого писателя, которому после блестящего дебюта не дается следующий роман.
"Есть слона по кусочкам" - вот рецепт, идеально подходящий большинству художников. Романист может выдавить из себя предложение-другое. Певец может спеть пару гамм. Не стоит замахиваться на большее, на крупное - хотя "тренер" - взрослый прекрасно знает, что крупное складывается именно из мелочей.
- Вы же просто все время пишете, да? - спросил меня недавно один врач.
- Да, - ответила я, - пишу. Я заметила, что писатели, которые все время норовят передохнуть, обычно несчастны. Писателю нужно писать, хотя бы по чуть-чуть. Большое складывается из мелочей.
"Большое складывается из мелочей" - вот что мы имеем в сухом остатке. И неважно, идет ли речь о литературе, пении, танцах или сценическом искусстве; о ваянии, дизайне, шитье или кулинарии. В какой бы области мы ни творили, будем делать по чуть-чуть, и убедимся, что в конце концов наши усилия сложатся в нечто большее. Да, обещание "15 минут у мольберта - и получишь мороженое" - явно не самый солидный прием для творчества. И все же именно так мы и творим.
Проверка
1. Сколько раз за эту неделю вы писали утренние страницы? Если пропустили день, то почему? Что вы ощущаете благодаря этому упражнению? Быть может, ясность? Многообразие эмоций? Большую отрешенность, целеустремленность, спокойствие? Было ли что-нибудь такое, что вас удивило? Не всплывали ли повторяющиеся темы, которые так и просят, чтобы вы с ними разобрались?
2. Были ли вы в эту неделю на творческом свидании? Почувствовали себя лучше и благополучнее? Что делали, что при этом ощущали? Помните, что поход на творческое свидание может даваться нелегко; возможно, придется уговаривать себя сходить.
3. Выбирались ли вы на еженедельную прогулку? Как себя почувствовали? Какие всплыли эмоции, инсайты? Возможно, удалось погулять больше одного раза? Как подействовала прогулка на оптимизм и на видение будущего?
4. Произошло ли за эту неделю что-либо еще, что вы считаете важным для самопознания? Опишите в подробностях.
Неделя 10
Взращиваем чувство безопасности
Несмотря на все мифы, творчество вовсе не опасно. Творить и нормально, и полезно. Если что-то произойдет, всегда есть страховочная сеть - наши друзья и наш Творец. Стоит начать перебирать все те многочисленные доступные источники позитива, и тревога идет на убыль. "Подсчитывая активы", то есть творческие достижения, мы начинаем понимать, что способны и впредь чего-то добиваться. Когда же мы начинаем подмечать то, что делаем для себя, воспринимаем себя как своего же друга и товарища.
Риск
Небо потемнело и налилось медной зеленью. Застучали крупные, с монету, капли дождя. Настоящий тропический ливень - и это в середине мая посреди Манхэттена. Мы с Эммой стояли под матерчатым навесом театра и смотрели на бегущие по улице потоки воды. Дело было на 42-й улице. Мы только что посмотрели спектакль "Двадцатый век" с Алеком Болдуином и Энн Хеч. Мы были в восторге.
- Как у них замечательно все получилось, правда? - воскликнула Эмма. - Я бы второй раз пошла, только чтобы полюбоваться режиссурой. - Она и впрямь была чудесной: ставил пьесу Уолтер Бобби, знаменитый режиссер мюзикла "Чикаго". Обилие буффонады, мгновенный взлет действия - и настроение зрителей взлетало следом.
- А какая работа руками, - сказала я. - Я и не думала, что он способен на такие эксцентрические штуки.
- О да!
- У него здорово вышло, правда?
Пьеса "Двадцатый век" посвящена театральному миру. Болдуин играет яркую личность, импресарио, которому изменила удача. Хеч исполняет роль примадонны, которую он создал. Ни Болдуин, ни Хеч отнюдь не похожи на голливудских звезд, непривычных к игре на подмостках. Они смотрятся так органично, словно родились на сцене. Они отлично вписались в разбитную манеру Бобби. Великолепный фрагмент с объятиями невероятно правдоподобен. Болдуин и Хеч выходят за рамки возможного, выкладываются до конца и извлекают из себя такое, чего и заподозрить было невозможно, а зритель купается в их улыбках и ликовании.
Пьеса удалась на славу - актеры прямо-таки играли в театр, да так, что энергия буквально хлестала в зал. Они играли по-крупному и совершали рискованные трюки. А лучшее было в том, что все участники выкладывались на полную катушку, не жалея себя.
Чтобы расти, художник должен быть готов идти на риск. Нужно стремиться к большему, к тому, что и качеством, и количеством превосходит все, что мы делали прежде. Бездумно копировать прошлые успехи невозможно.
Да, есть риски, избежать которых мы не в состоянии. В сердце шепчет приключение: вот было бы здорово попробовать... И шепот этот не умолкнет, пока вы не послушаетесь. Карьеру делает тот, кто идет за звездой и занимается тем, чего желает сердце. А значит, мы способны бросить вызов соображениям безопасности и удобства. Такой актер, как Болдуин, умеет перейти от трагедии к комедии. Он не стремится навсегда сохранить то мрачное достоинство, с которым великолепно сыграл в "Тормозе". Он всегда помнит, что лучшее, быть может, еще впереди.
Всякая великая карьера сопряжена с большими рисками. Требуется немалая отвага, чтобы отбросить прежние успехи и получить шанс ухватиться за некое дело, которое, возможно, получится еще лучше.
Примером человека, карьера которого состоит из постоянного дерзкого выбора новизны, можно считать Роберта Де Ниро. Известный и состоявшийся актер драматической направленности, он твердо решил попробовать себя в комедии. Поначалу зрители этот поворот не одобрили и не могли поверить - Роберт Де Ниро снимается в комедии? Но он настоял на своем, и зрители мало-помалу втянулись. Сегодня можно утверждать, что комедию с Де Ниро обязан посмотреть каждый. За успешным фильмом "Анализируй это" последовал "Анализируй то". И все же, чтобы настоять на желании играть в комедии, ему потребовалось немало отваги.
Как понять, где именно следует рисковать? Надо научиться слушать сердце, а не разум. У разума всегда наготове какие-нибудь хитроумные соображения и прогнозы на будущее. Разум приведет вам тысячу причин, доказывающих, что рисковать незачем. "Ты будешь выглядеть ужасно глупо, - скажет он. - Ты делаешь то-то и то-то, тебя все знают и уважают. А если попробуешь заняться этим и этим, ничего не выйдет". Но тут подает голос сердце: "Давай! Пробуй! Что худшее может случиться? Ну, провал. Но что тебе понравится больше - попытаться и провалиться или всячески избегать любых рисков?"
Избегать рисков и одновременно расти как художник невозможно. Чтобы расширять территорию, приходится идти на риск - и если даже случится худшее, мы это переживем. Да, творческая карьера сопряжена с рисками. Все художники, представляющие публике плоды своих трудов, рискуют заполучить плохой - и даже несправедливый - отзыв. Те же Болдуин и Хеч, хотя и наслаждаются игрой, не раз получали весьма неоднозначные рецензии. Именно поэтому нашей наградой должны быть сам риск и то самоуважение, которое мы обретаем, рискуя. Пусть позже, обернувшись, мы посмеемся над своими попытками - все лучше, чем сожалеть о несделанном.
Рецензии
Середина мая. На улице около 30 градусов. Лето еще не наступило, но с каждым днем все ближе. В лужах, оставшихся после вечерней стремительной грозы, играет солнце. Вчерашний риск при должном подходе сегодня оборачивается самоуважением.
Чтобы быть художником, нужна отвага. Наша творческая часть юна и уязвима. Творя искусство, мы погружаемся в большие надежды. Пусть во время творчества мы не думаем об отзывах, без них не обойтись. Часть работы художника заключается именно в том, чтобы просматривать отзывы и рецензии, а потом находить в себе силы дожить до завтра.
Моя подруга, актриса Джулианна Маккарти, говорит, что для актера хорошие рецензии так же опасны, как плохие, и предупреждает: если критики особенно хвалят что-то одно, в конце концов может случиться так, что актер начнет вкладывать все силы только в это и в итоге все безнадежно испортит.
"Если вы верите хорошим отзывам, - предупреждает Джулианна, - надо верить и плохим". А лучше всего не верить никаким отзывам вовсе и работать ради самого процесса.
"Почему друзья всегда боятся, что ты пропустишь очередную рецензию?" - удивляется еще одна подруга. Она старается не читать никаких рецензий, ни хороших, ни плохих, оставляя их на потом, когда постановка сойдет со сцены.
Принятая близко к сердцу рецензия может испортить не только актера. Страдают от критики и писатели. Рецензия редко бывает точна и едва ли помогает художнику стать лучше. В тех редких случаях, когда она бьет в точку, большинство художников реагируют радостно: "Ага, вот оно! Вот как я могу улучшить свою работу!"
Между тем истинная цель многих творцов именно в том, чтобы сделать работу лучше. Глубоко в сердце мы храним чистоту намерений, которая, впрочем, тонет под тоннами прочитанных рецензий. Мы стремимся создать нечто самостоятельное и стоящее, но зачастую наше творение оказывается затерто суматохой рынка. Растет известность - растет уязвимость к рецензиям. Когда в уравнении появляется слава, оценка - здравая оценка, - куда-то пропадает. Теперь художника оценивают не только как художника, но и как феномен СМИ.
Любая рецензия, независимо от ее уровня, - риск для художника. Заметка в газете захолустного городка ранит ничуть не меньше, чем резкий отзыв в The New York Times. Кроме того, критики частенько уделяют основное внимание не достоинствам, а недостаткам произведения. Создается впечатление, будто у критика в голове есть некий воображаемый фильм, книга, пьеса или картина, с которой он сравнивает предложенную его вниманию работу, причем не в пользу последней. И неважно, знаменит при этом художник или нет, - на самом деле с ростом популярности растет и число отрицательных отзывов. Такое впечатление, что критикам доставляет удовольствие разносить автора в пух и прах.
Вчера я ходила в гости к знаменитому писателю. Он живет в светлой просторной квартире окнами на Центральный парк. Целая комната в квартире отведена под первые издания его книг. Все вокруг буквально дышит успехом. "В The New York Times на мои книги была всего одна рецензия, - рассказал писатель. - Это было два года назад. Рецензия оказалась настолько гадкая, что друзья посоветовали даже не читать ее - ну, я и не стал". А между тем этот писатель так успешен, что его новые книги нередко возглавляют список бестселлеров The New York Times.
"Выпустить книгу - все равно что запустить в космос ракету, - добавил писатель. - Тебе звонят и говорят: "У нас окно на седьмое число, между Гришэмом и Клэнси. Давай в него метить". А, думаю, пусть метят куда хотят. Мое дело - писать, а не рекламировать.
Нам как художникам трудно бывает работать ради работы и не обращать внимания на финансовые показатели, оберегая тем самым собственное спокойствие. Это легче сказать, чем сделать! Недавно я говорил с одним автором бестселлеров, женщиной, которая очень расстроена историей, приключившейся с ее последней книгой. "Ее просто разослали по магазинам, и все. Не продумали кампанию, не осветили в СМИ, ничего не сделали! Просто выбросили на прилавки, и все - счастливого плавания, плыви или тони!""
Мы вкладываем в проект годы труда, а критик пишет пару абзацев и разносит наше детище в пух и прах. Нынче среди рецензентов принято ставить звездочки, как в школе. Фильм, который снимали три года, получает жалкие две звезды. Альбом, который писали пять лет, получает, если повезет, целых три. Крайне редко приходится видеть обзор на четыре звезды. Чтобы написать этот обзор, нужна щедрость духа, какую редко встретишь у критиков. Как же нам, творцам, пережить эту скупость рецензентов?
Лучшим противоядием от горечи поруганного труда служит работа. Создавая что-либо новое, мы меньше всего озабочены тем, чтобы принимать старое. Придерживаясь собственной оценки (понравилась ли эта работа мне самому?), мы едва ли рассыплемся под воздействием чужого суждения. Поддержка со стороны здравомыслящих людей до, во время и после процесса тоже крайне полезна. Пусть вокруг будут те, кто давно и прочно любит нас и нашу работу, а не те, кто приближается под влиянием момента, чтобы клюнуть или ущипнуть.
Полезно помнить, что история не раз показывала: критика бывает ошибочна и зачастую несправедлива. Великие работы, прошедшие испытание временем, поначалу отвергались современниками. Чтобы не спасовать перед лицом такого разочарования, художнику требовалась прямо-таки нечеловеческая устойчивость - и все же он вставал и шел дальше. Мы сильнее, чем кажется.
"Успех мне приносят читатели, а не критики, - подытожил автор бестселлеров. - Нужно садиться за стол с мыслью о том, как мне не терпится с ними поделиться. Сохранять оптимизм, в том числе при появлении плохих рецензий, в моих силах. Я спрашиваю себя: "Нравятся ли читателям мои книги? Нравится ли мне их писать?" Если на оба вопроса я отвечаю "Да", значит, все в порядке, что бы ни твердили критики. И знаете - у меня действительно все в порядке".
Готовность воспринимать
Дерево под окном кабинета невероятно меня интригует. У него угловатые листья и крупные желтые цветы, на которые слетаются целые полчища пчел. Пчелы пьют нектар, жужжат меж ветвей и вновь ныряют в цветы. Это первое лето, которое я провожу в Нью-Йорке. Обычно на лето я уезжала в Таос. Этим летом дерево впервые стало частью моей истории. Я стучу по клавишам маленькой пишущей машинки IBM Selectric. Машинка стоит на китайском столике у большого окна. К окну подлетают пчелы. Они крупные, желтые - от их близости становится страшновато. Я напоминаю себе, что нас разделяет стекло. Хорошо, что оно есть.
Когда мы творим, нередко кажется, будто нам что-то грозит. А то вдруг нахлынет внезапное страшное сомнение: что, если Вселенная больше не станет поддерживать нас в работе? До сих пор удавалось зарабатывать на жизнь, но то до сих пор, - говорит страх, - а что будет завтра? Вместо того чтобы поверить в существование невидимой, но надежной сети, которая бережно нас удерживает, не давая упасть, мы впадаем в панику и ведем себя так, словно все бросили нас на произвол судьбы. Мы не знаем, куда идти, впадаем в панику, трепыхаемся между небом и землей, между страхами и выдумками.
И все же надежная сеть заботливо удерживает нас, не давая упасть. Высшая Сила желает нам добра и ведет за собой заботливо и бережно. Чтобы продвинуться вперед, нужно лишь попросить о помощи. Помощь придет всегда. Нужно лишь открыться. Нужно лишь обрести готовность воспринимать.
Кое-кому из нас умение воспринимать дается нелегко. Мы привыкли самостоятельно принимать решения и самостоятельно шагать вперед. Мы рассчитываем на себя, и только на себя. Когда кости падают удачно, благодарим не доброго Бога, а свою счастливую звезду.
Но на удачу полагаться опасно. Удача капризна. Случай всегда может изменить. Сегодня мы - баловни судьбы, а завтра уже скулим у ворот, выклянчивая разрешение еще хоть раз войти в рай. Не лучше ли полагаться на что-то надежное - на добрую Силу, которая всегда о нас заботится? А ведь для того, чтобы эту Силу отыскать, достаточно взглянуть вокруг. В Божьем мире восходит и заходит солнце. Времена года сменяют друг друга в заведенном порядке. На деревьях сначала появляются почки, потом - цветы и листья. Ветви клонятся под тяжестью плодов. Наступает время урожая.
Эго твердит, что человек стоит особняком от остальной природы. Эго уверяет, что мы можем расти без посторонней помощи. Но молитва о том, чтобы стать частью великого, разворачивающегося на наших глазах плана, избавляет от тягот построения стратегии. Нет больше нужды чертить схемы, планировать, намечать цели. Во всякий день будет дано все, что нужно. Когда настанет пора действовать, мы будем точно знать, где следует действовать. Нас направят. Нам укажут путь. Думаете, это пустые фантазии?
Когда художник говорит открыто, почти всегда упоминает Высшие Силы. Можно говорить о Помощи свыше. Можно говорить о Судьбе, о Роке, о Музе. Как бы мы ни звали эти силы, в них всех заключена высшая воля, владеющая нашей жизнью. Художник смиренно признается, что у него бывают удачные прорывы, ему случается оказываться в нужное время в нужном месте. Нас будут вести за руку, и тот, кто ведет, пойдет с нами бок о бок. Рядом все время будет невидимая направляющая Сила. Когда мы возьмемся за работу, нашими руками будет творить нечто большее, нежели мы сами. Мы ощутим это Нечто. Некоторые называют его Богом.
"Когда я пишу, нахожусь на связи с какой-то Великой Силой, - рассказывает подруга-писательница. - Я работаю над сюжетом, но в меня проникает нечто большее, проникает и руководит мною. Словно есть какая-то истина и меня предназначили, чтобы ее выразить".
Истина, которую нам предназначено выразить, такова: мы больше, чем нам кажется. Мы - часть великого плана. У нас всегда есть пространство для роста. Вселенная задумала для нас нечто стоящее. И когда мы изо всех сил растем и становимся больше, она ищет возможности расшириться через нас. Мы просим помощи - и вот она, помощь. Процесс нашего роста запланирован, да что там - Вселенная прямо-таки ждет, что мы будем расти. Если не станем больше мы, не сможет увеличиться и она. Идя наперекор истинной своей натуре, мы перечим Богу.
И все же бывают времена, когда мы сомневаемся в своей способности расти. Всем доводилось ощущать, как зыбок мир; доводилось со страхом думать о том, что же с нами будет. У меня сейчас именно такой период. В такие времена мы открываем свое исстрадавшееся сердце Богу и молимся: "Господи, я верю. Помоги избавиться от неверия". Мы просим вновь научить нас вере. И даже молитва эта кажется пустой, и стоящая за ней интимность - давно сгинувшей.
"У меня очень прочная, очень сильная связь с Богом - то есть, то нет", - говорит один человек вроде бы шутя, но вместе с тем совершенно серьезно. Опыт подсказывает ему, что вера не позволяет почивать на лаврах, от него требуется снова и снова выходить в своей вере за пределы зоны комфорта.
"Нет, я верю в Бога, - говорит он. - Просто иногда от этой веры нет никакого облегчения. Иногда существование Бога кажется мне фактом, иногда - теорией. Когда меня перекашивает на теоретическую сторону, приходится притворяться. Задаю вопрос: "Как бы я повел себя, если бы верил в доброго Бога?" - и веду себя именно так. И постепенно ко мне возвращается душевный покой".
"Вера еще к тебе вернется, - всегда уверяет меня второй друг. - А потом снова истает". У меня бывали времена - что там, целые годы, - когда я верила, но нынче моя вера совсем истрепалась. Впрочем, по опыту знаю: если буду верно держаться своего пути, она ко мне вернется. Ирония судьбы: чтобы стать больше, надо стать меньше. Последую совету Бернис: стану маленькой, чтобы ощутить связь с чем-то большим. И в бессонную ночь буду молиться: "Помоги мне, Господи". И останусь лежать, и буду знать, что помощь уже пришла.
Наша связь с Богом то усиливается, то ослабевает. То она на пике, мощна и великолепна, то падает и становится едва различима. Но заново ощутить контакт всякий раз удается тогда, когда мы творим искусство.
"Для меня работа за мольбертом - это молитва и медитация, - сказал мне один художник. - Я становлюсь к холсту - и уже свободен от себя. Прошу направить мою руку - и больше себя не контролирую. Могу сделать первый мазок, но все остальные мазки ложатся сами собой, а я лишь стараюсь поспеть за голосом, который говорит, что делать дальше. Когда я пишу, не чувствую времени. Я пуст, во мне не остается ничего, я могу только, как бы это выразиться, прислушиваться. У меня остаются умения, но они оказываются подчинены чему-то большему. Высшая Сила - что-то вроде идеала. Я стремлюсь к совершенству. Стремясь к совершенству, я стремлюсь к Богу".
Неважно, к чему мы стремимся - к Богу, к Музе, так или иначе, процесс творчества сопряжен со смирением. Мы стараемся создать то, что хочет быть создано. Мы открываемся навстречу воображению и идем за силой, которая нас ведет. Мы не всегда чувствуем, что нас ведут, но перед лицом сомнений должны твердо себе об этом напомнить. Нужно притвориться, что все необходимое у нас уже есть. Когда мы это сделаем, то осознаем свое место в общем порядке вещей.
Аудитория не бывает неправа. Даже если отдельный зритель - круглый дурак, тысяча дураков вместе в темном зале превращаются в гения критики.
БИЛЛИ УАЙЛДЕР
"Когда я отлыниваю от работы, всегда чувствую, что это рискованно, - говорит один писатель. - Мне все время кажется, что я вот-вот провалюсь. Думаю: "Еще один день такой работы - да не может быть". А потом сажусь за стол, и мир вдруг обретает смысл. Такое впечатление, что через работу ко мне приходит надежда на то, что все будет как надо".
Плодотворность
"Получилось похоже на пруд с декоративными карпами, - рассказывала моя сестра Либби, описывая кухонный стол, который она расписала форелями. - Я положила сверху лист стекла и подписала рисунок - здорово вышло". Голос в телефонной трубке искрится энтузиазмом. Либби нарисовала стайку форели исключительно ради собственного удовольствия, и ей это очень понравилось. Я вижу ее стол словно наяву, но прошу прислать по электронной почте фотографии.
Вот уже 15 лет мы с сестрой живем вдали друг от друга. Мы перезваниваемся, переписываемся по обычной и по электронной почте. Мне важно знать, что Либби в курсе моей жизни. А еще она меня всегда вдохновляет, и мне очень нравится, когда она рассказывает, над чем сейчас работает в своей студии, на ферме "Сказка".
Мне нравится, когда она рассказывает, что в этом месяце пишет шерсть на портрете элкхаунда - а это непросто, шерсть у собаки густая. Мне нравится представлять, как она мало-помалу переносит на холст черты породистого зверя. Между нами многие тысячи миль, и все же я прохожу вместе с ней весь путь - первые фотографии, встречи с клиентами, обсуждение размеров и техники, в которой будет написан портрет... Сестра пишет цветными карандашами, акварелью и маслом. Масло она любит больше всего.
Когда сестра пишет маслом что-то крупное, я даже по телефону слышу, как она сосредоточенна. Помня, что за портрет клиенту пришлось немало заплатить, Либби твердо намерена отработать каждый цент - и отрабатывает. И все равно в ожидании отзыва клиента не находит себе места. Передавая работу, всегда трясется как осиновый лист. Понравится? Не понравится? Ура, понравилось!
Либби пишет портреты целыми днями, и потому ей редко удается отвлечься и создать что-то просто ради радости творчества. Но когда удается, голос в трубке так и звенит. В прошлом году она вылепила статую пуделя в два с половиной метра в высоту. Потом выкрасила в ярко-зеленый цвет и увесила елочными фонариками.
"Я поставила пуделя прямо посреди кухни. Гости входят - и: "Ах, это ты придумала?" А мне нравится придумывать. Так я чувствую себя творческой личностью. Когда все время пишу на заказ, перестаю себя уважать. Чувствую себя шестеренкой, что ли".
Человеку постороннему Либби едва ли покажется шестеренкой - если только не считать неустанной и продуктивной работы. В любой момент у нее в работе штук пять портретов разной степени готовности. Она пишет их по очереди, чтобы не заскучать и не застопориться на одном заказе.
"Я, как все, боюсь. Гадаю: хорошо ли получилось? Этот вопрос вгоняет меня в ступор. Но, когда работаю над несколькими портретами, о нем можно не думать. Я просто каждый день по чуть-чуть работаю над заказом, а потом перехожу к следующему. Это, наверное, не самый обычный способ работы, но для меня он эффективен. Мне никогда не бывает скучно, я почти никогда не оказываюсь в тупике. Всегда можно сделать еще чуть-чуть. Одно "чуть-чуть", другое "чуть-чуть" - и вот уже получился солидный кусок".
Либби не использует слово "радость", но я вижу, что она обустроила свою работу так, чтобы та приносила ей радость. Каждый портрет ставит перед ней новые задачи. Нужно быть верной своему ремеслу, верной себе и в то же время учитывать видение клиента. Иногда можно смягчить хищную линию челюсти. Иногда - придать тонкость талии.
"Моя задача - нарисовать не только то, что вижу я, но и то, что видят клиенты, - объясняет Либби. - Я стараюсь не забывать, что моя задача - обслужить их. Когда я об этом вспоминаю, мое "я" остается в стороне".
Либби обнаружила, что, когда ее "я" в стороне, легче работается. Она "слышит" каждую картину, возникающую на холсте. Она старается видеть ее не только такой, какой задумала сама, но и такой, какой картина хочет стать. Некоторые свои работы из числа лучших Либби называет счастливыми случайностями.
"Бывает, я спотыкаюсь об идею, которая лучше моей первоначальной. Верю, что, открывая сердце, мы получаем совет. Я стараюсь быть открыта той Высшей Силе, что стремится творить моими руками. Молюсь о том, чтобы приносить пользу, и прошу вдохновения. Мои картины - это молитвы, на которые я получила ответ".
Молитва
В Нью-Йорке жара и туман. В Чикаго - холод и дождь. Я в курсе насчет тамошней погоды, ведь в Чикаго живет моя подруга Соня, у которой я регулярно бываю в гостях - посредством телефона, конечно. Часто я бываю и у моей подруги Элберты в Нью-Мексико, и у Эда Тоула в Лос-Анджелесе. Здесь, в Нью-Йорке, мне нередко бывает одиноко. Как жаль, что я не могу жить в одном городе с друзьями. И все же я благодарна провидению за то, что они у меня есть - друзья, которых я ценю и дружбой с которыми дорожу вот уже много лет.
"Я молюсь за тебя дважды в день", - говорит мой друг Ларри, который живет в Таосе, - там, где я когда-то прожила десять лет. Когда над горами показывается солнце, Ларри встает с постели, молится и медитирует. "Я думаю о тебе каждое утро", - утверждает он. Приятно знать, что обо мне кто-то думает.
"Я встаю в половине шестого и первым делом молюсь за тебя", - заявляет моя сестра Либби. Она живет в городе Расине. "Я молюсь за тебя каждое утро, обычно Богу Отцу. Молюсь, чтобы в этот день ты хорошо себя чувствовала и хорошо поработала". Либби живет на ферме, где разводят лошадей. Солнечные лучи пронизывают кроны обступивших ферму сосен и проникают в ее окна. Радостно думать, что с каждой зарей где-то звучит молитва обо мне. Я сама просыпаюсь с молитвой наготове. Я пишу три положенные каждое утро страницы, а потом молюсь. Я прошу Бога послать мне хороший день и помочь совершить то, чего Он от меня хочет. Чаще всего в ответ на молитвы слышу: "Будь писателем". И тогда я сажусь за пишущую машинку и пишу.
В современном мире молитва давно уже не считается неотъемлемой частью жизни. Само слово отдает эзотерикой. В прежние века в урочный час повсюду звенели церковные колокола, призывая людей на молитву. Сегодня колоколов больше нет. Молитва уже не вплетена в повседневную ткань бытия. Молиться или нет - личный выбор каждого. Людей, которые, встав поутру, молятся и медитируют, как Ларри, осталось совсем мало. У большинства день идет под девизом "ни шатко, ни валко". Мы встаем с постели и тотчас бросаемся в пучину надвигающихся дел, не давая себе ни минуты, чтобы, помолившись, подготовить к ним свою душу.
Молитва - вещь невероятно полезная, но, увы, мы этого не понимаем. Нам она кажется мудреным занятием, пустым времяпрепровождением для бездельников. А ведь на самом деле молитва удивительно полезна с практической точки зрения. Она работает как распределитель и направляет божественную энергию именно в ту точку, где эта энергия требуется. Мы, творцы, можем молиться, чтобы нам позволено было служить. Можем попросить, чтобы наши труды пошли на пользу великой целостности. А можем молиться о вещах вполне земных. Можем просить вдохновения, трезвости в восприятии той или иной идеи, признания своей работы.
Когда мы, художники, молимся, тем самым лишь продолжаем давнюю традицию. Великое искусство веками произрастало из великого смирения. Микеланджело расписывал Сикстинскую капеллу на заказ, но служил при этом не только своему патрону, но и Богу. К служению можем стремиться и мы.
"Я верю, что, когда мы пишем, выходим на связь с чем-то большим, нежели сами, - говорит один популярнейший автор. - Создавая произведение искусства, мы выходим на связь с некоей Силой. Когда пишу, я молюсь. Если я целый день не писал, значит, целый день не молился, и я это очень хорошо ощущаю.
Верю, что, когда работаем, мы общаемся с Высшими Силами. Я пишу уже двадцать лет. Двадцать лет духовной жизни. Верю, что, когда хочу писать, когда пишу, я открываюсь Духу".
Когда художник с головой уходит в работу, он забывает себя. Он целиком погружается в свое творение. Его "я" истаивает, а душа делает шаг вперед.
"Я верю, что меня ведет некая Сила, - рассуждает художник. - Верю, что через меня Бог выражает некую истину. Порой бывает страшно: чувствую, что пишу или говорю что-то неприятное, и все же именно это я и должен написать. Просто стараюсь не противиться. Нет, не так: мне страшно, но я стараюсь отодвинуть страх в сторону".
Когда Ларри и Либби за меня молятся, они просят, в частности, чтобы страхи оставили меня и чтобы сегодня я делала то, чего от меня ожидает Бог. Они молятся, чтобы я была восприимчива к урокам Великого Учителя. Я привыкла полагаться на их молитвы. Часто специально прошу Ларри и Либби помолиться за меня.
"Меня все мучают сомнения по поводу написанного. Можешь помолиться, чтобы мне было даровано вдохновение?" - прошу я сестру. И вот в городе Расине Либби молится у себя в студии, а я в городе Нью-Йорке сажусь за письменный стол.
Явственно чувствую, что в результате молитвы ко мне приходит Нечто. Например, пишу дольше обычного. Иногда пишу более откровенно, норовлю больше раскрыться. В дни, когда за меня молятся, я охотнее сижу за машинкой, чутче прислушиваюсь внутренним ухом к тому, что хочу написать, а потом пишу вольно и смело. Не знаю, идет ли молитва на пользу моему стилю письма, но желание писать, а значит - проявлять этот самый стиль, безусловно, усиливается. Вроде бы писательство - занятие абсолютно мирское, а вот поди ж ты - духовная поддержка ему только на пользу.
"Я думаю, что, имея дело с Духом, мы действуем в области архетипического, - утверждает известный издатель. - Словно есть где-то идеальная книга, рвущаяся в наш мир, а писатель и издатель вместе служат этой великой и благой Силе. В некотором смысле книга сама говорит, какой она хочет быть. Быть может, лучшие книги получаются тогда, когда оба игрока максимально внимательно прислушиваются к ее требованиям".
"Я молюсь, чтобы тебе хотелось написать то, что хочет быть написано, - говорит моя сестра. Сама художник, она знает, что произведение искусства может иметь собственное мнение насчет того, каким ему быть. - Иногда ты пишешь именно то, что очень нужно услышать мне. Иногда я гадаю - может, это потому, что я за тебя молюсь?"
В самом сердце вдохновения живет удивление. Что-то изнутри слегка нас подталкивает, и мы подчиняемся этому импульсу, хотя и не знаем, куда он заведет. В этом смысле текст словно бы всегда на шаг опережает писателя. Мы пишем не затем, чтобы обнажить свои мысли, а чтобы понять, о чем мы думаем. Когда готовы услышать голос свыше, то получаем больше, чем просили.
"Не знаю, что там насчет "свыше", - замечает мой друг писатель. - Думаю, нас всегда ведет какая-то Сила. Всех нас, не только творцов. Просто у нас эта помощь свыше находит воплощение на бумаге, или на сцене, или на холсте, а у других выливается в нечто менее явственное - например, человек устремляется в ином направлении или начинает придавать большее значение тому, что прежде не замечал. Я хочу сказать, вдохновение - очень обыденная вещь, часть повседневной реальности. Художники просто могут показать результат своего вдохновения. Наше творчество остро реагирует на вдохновение. А так, если присмотреться, - вдохновение снисходит на всех и каждого".
Но если все мы одарены вдохновением, быть может, молитва позволяет это вдохновение осознать. Вселенная всегда готова вести нас вперед и руководить - а мы откликаемся на ее заботу то сильнее, то слабее.
Над красновато-коричневыми домами и Центральным парком встает солнце. Оно еще не достигло зенита, а друзья уже возносят за меня молитвы. Они как огоньки на моем пути - когда я произношу собственную молитву: "Господи, покажи мне, чего Ты от меня хочешь", - мои ближайшие дела уже видны в их свете. Я каждый день прошу: "Господи, пошли мне спокойствия, чтобы принять то, чего я не могу изменить", а изменить я не в силах многое, и в частности - то, что я писатель. И потому, вознеся молитвы, сажусь писать.
Я пишу за маленьким китайским столиком. Смотрю поверх череды домов и надеюсь, что Бог пошлет мне слова. Иногда они обрушиваются, словно лавина. Когда это происходит, я ощущаю благодарность. А в иные дни просто знаю, что должна писать, и пишу без удовольствия, с трудом. В такие минуты я понимаю, как мне нужна помощь свыше, и молюсь об этой помощи вместе с друзьями, которые просят ее для меня.
Утром после бессонной ночи писать бывает труднее. Я устаю прежде, чем сажусь за работу. "Помоги мне, - молюсь я. - Прошу тебя, помоги". И помощь приходит - в виде мимолетной мысли, подсказки, куда идти. Мысли тянутся, спотыкаются, я с трудом ковыляю следом. В такие времена обязательно напоминаю себе, что слова молитвы были произнесены и что теперь моя задача - просто верить и принимать все, что за этим последует. Порой я смотрю в окно на крыши, словно желая найти там ответы на мои молитвы, которые прилетели незнамо откуда, как Санта-Клаус на своих груженных подарками санях. Я молюсь и пишу. Пусть слова приходят не сразу, с запинкой, и все же - это дар. "Помоги мне", - молюсь я. А потом остается лишь верить - и помощь придет.
Проверка
1. Сколько раз за эту неделю вы писали утренние страницы? Если пропустили день, то почему? Что вы ощущаете благодаря этому упражнению? Быть может, ясность? Многообразие эмоций? Большую отрешенность, целеустремленность, спокойствие? Было ли что-нибудь такое, что вас удивило? Не всплывали ли повторяющиеся темы, которые так и просят, чтобы вы с ними разобрались?
2. Были ли вы в эту неделю на творческом свидании? Почувствовали себя лучше и благополучнее? Что делали, что при этом ощущали? Помните, что поход на творческое свидание может даваться нелегко; возможно, придется уговаривать себя сходить.
3. Выбирались ли вы на еженедельную прогулку? Как себя почувствовали? Какие всплыли эмоции, инсайты? Возможно, удалось погулять больше одного раза? Как подействовала прогулка на оптимизм и на видение будущего?
4. Произошло ли за эту неделю что-либо еще, что вы считаете важным для самопознания? Опишите в подробностях.
Неделя 11
Взращиваем чувство дисциплинированности
Фраза "ешь слона по кусочкам" в творчестве уместна как нигде. Крупные достижения складываются из маленьких шажков, которые мы делаем каждый день. Чтобы создать роман, надо написать страницу, а потом еще одну и еще. Чтобы нарисовать картину - сделать мазок кистью, и еще один, и еще. Замахиваясь на малое, мы обретаем возможность расти. Пуская талант в дело, ощущаем тревожную радость творческого процесса. Мы, как спортсмены, все время тренируемся. И с каждым новым ежедневным забегом становимся все выносливее и сильнее.
20 минут
Небо оловянно-серое. На перекладинах пожарной лестницы висят крупные капли. Внизу по улицам бегут пешеходы с закрытыми зонтиками под мышками. За облаками то разгорается, то вновь тускнеет солнце - ему не терпится вырваться из плена. Новости из Висконсина: дождь, дождь, снова дождь. А нам, как всегда, донашивать за ними погоду.
Утром в электронной почте обнаружились фотографии кухонного стола, который моя сестра Либби расписала форелями. Форели вышли чудесные - тут сбиваются в стайки, там поднимаются к поверхности. Весь стол целиком похож на пруд с декоративными рыбами. Как, должно быть, весело ставить поверх этих рыб тарелки.
Но при попытке думать об этом "весело" меня охватывает напряжение. Я все еще в объятиях депрессии, и пока "веселье" понятие по большей части теоретическое. Говоря с сестрой по телефону, буквально заставляю себя не отвлекаться и вести осмысленную беседу. Либби весело болтает, а я изо всех сил вслушиваюсь в ее слова и стараюсь не провалиться в исподволь подступающее отчаяние, голос которого в моей голове давно уже не умолкает. Мне нужна дисциплина, нужна преграда в мыслях, чтобы сдерживать мрачные настроения. "Настройся на позитив, - наставляю сама себя. - Старайся побольше общаться и быть полезной. Интересуйся другими людьми, не уходи с головой в собственные переживания".
Вчера вечером из Чикаго позвонила моя подруга Соня. Она ужасно устала, наработалась до изнеможения и была страшно расстроена. Ей надо писать книгу, а в расписании нет ни единой минуты свободной. Ей так не хватает бескрайних просторов свободного времени. Правда, такая роскошь Соне вряд ли светит, поэтому я советую пользоваться любой свободной минутой и писать по странице. "Что есть, с того и начни, - говорю я. - Что-нибудь да напишется, а потом мы пойдем с этого места дальше".
Я говорю "мы" потому, что я - "волшебное зеркало" Сони-писательницы. Я уже видела ее книги - они пользуются успехом. Когда у Сони возникают какие-то сомнения, она просто звонит мне и узнает, что ее книги - уже реальность, а не просто мечта. Это ее восьмая книга. Рано или поздно она осознает себя настоящей писательницей. А пока каждое произведение кажется ей просто счастливой случайностью, свалившимся везением.
"Попробую написать первую страницу, - заявляет Соня. Она втиснет эту страницу между чтениями, преподаванием и интервью. - Книга будет небольшая. Это ведь не так сложно, у меня получится, правда?"
"Давай писать по страничке", - говорю ей я.
Не бывает так, что человек внезапно просыпается сверхпопулярным писателем, продюсером - обладателем "Тони" или драматургом - лауреатом Пулитцеровской премии. В области искусства успешная карьера делается постепенно. Книги пишут по страничке. Пьесы - тоже. Автор песен сначала пишет одну песню, потом - вторую. Актер каждый день погружается в свое ремесло. Сконцентрировавшись на том, чтобы оттачивать вещи мелкие и реалистичные, мы совершаем дела крупные, о которых даже помыслить не могли. Для этого достаточно лишь разбить все на ежедневные дела и спросить себя: что я могу сделать сегодня?
Дни, когда невозможно выкроить даже 20 минут, выпадают редко. А 20 минут - это уже одна страница текста. Двадцать минут - это одно занятие на фортепиано. Или один монолог. В идеале, конечно, нам хочется не 20 минут, а больше, и нередко мы это "больше" получаем, но, по моему опыту, 20 минут - минимальный подходящий отрезок времени, высвободить который можно почти всегда.
- Но послушай, Джулия, - говорит мне Соня, - 20 минут - это только-только раскачаться.
- Совершенно с тобой согласна. Вот и раскачаешься. Тебе ведь именно это и нужно.
- Да, пожалуй, - неохотно признает Соня. - Я даже сейчас в уме сочиняю текст.
- Ну так выдели 20 минут и запиши его, - советую я.
- Ладно-ладно. Но имей в виду, я знаю, что это просто твой очередной приемчик.
Я верю в простые приемы. Я верю во все, что помогает работать продуктивнее. А значит, верю в 20-минутные отрезки времени, которые можно потратить на страницу текста. Это такой творческий эквивалент быстрого секса - не идеально, но все-таки очень даже неплохо.
- Вообрази, будто ты страстно влюблена, - говорю я Соне. - И у тебя только 20 минут на встречу с любимым. Ты к нему пойдешь?
- Ну конечно, - смеется Соня.
- Ну, вот...
Когда страстно хочется творить, мы становимся похожи на пылких влюбленных. Мы безудержно стремимся хоть на мгновение остаться с предметом страсти, нам хочется еще, но и того, что есть, достаточно, чтобы жить дальше. Вчера я 20 минут провела за пианино. Наиграла кое-что из "Магеллана", а потом просто дурачилась. Когда я встала из-за инструмента, зазвонил телефон. Это был продюсер, которого заинтересовал "Магеллан". Он хотел договориться о встрече. Восприняла ли я это со всей открытостью? Да, ведь в случившемся была некая синхронность - я только что слегка прикоснулась именно к этому проекту. Назначив продюсеру встречу, пообещала себе, что организую перед ней еще несколько небольших свиданий с пианино. Мое отношение к музыке очень похоже на отношение Сони к писательскому труду: я сочинила уже немало, но никак не отделаюсь от мысли, что мне просто повезло. Моя музыкальная карьера складывается понемногу, по чуть-чуть. День за днем, нота за нотой - вот так она и рождается.
Когда мы думаем лишь о том, что возможно, то перестаем замечать вероятное. Перестаем безуспешно гадать о том, что могло бы быть. Стоит заняться делом, как все препятствия на творческом пути немедленно теряют в размерах. Шансы на то, что ваш роман будет опубликован, чертовски подскакивают, если он уже написан. Иными словами, когда мы концентрируемся на том, что делаем, дальнейшие шаги из безумных фантазий становятся логическим следствием сделанного.
Сейчас я пишу эту книгу и работаю над "Магелланом". Я пишу книгу ежедневно. Мои привычки по части письма давно устоялись. Чтобы так же серьезно относиться и к музыке, приходится делать над собой усилие. Но и тут на помощь спешит подход "есть слона по кусочкам". Я касаюсь клавиш, и Магеллан отдает швартовы. Его паруса наполняются ветром, моя страница - новыми нотными знаками. А на улице сияет прорвавшееся сквозь облака солнце.
Отвага творить
За окном, на Коламбус-авеню, завывают и проносятся сирены, одна за другой. На мгновение они заглушают разговор. Потом снова становится тихо или относительно тихо, и опять можно расслышать голос Дейзи. Мы пришли пообедать.
- Для меня музыка - это чистый экстаз, - говорит она. - Когда я пою хорошо, то чувствую, что сливаюсь с Богом. Это ни на что не похоже. Такая тесная связь!
- Я тебя понимаю, - подхватываю я. - Когда я сажусь за пианино и пишу музыку, то тоже чувствую себя так, словно едина с Богом. Я как будто становлюсь больше. Ничто другое подобного чувства мне не приносит.
Мы сидим в маленьком греческом ресторанчике. Официант хорошо меня знает. Он предлагает тарелку супа и чашку ромашкового чая. Моя компаньонка, оперная певица, заказывает мятный напиток. Золотится вечерний небосвод, а мы с Дейзи все беседуем о том, как наша работа помогает установить связь с Богом. Мы обе обретаем Бога в музыке. Это даже немного пугает.
- Так что же, тебе было сказано, что сейчас твое дело - музыка? - допытывается Дейзи. Это к ней я обращаюсь за поддержкой в своих музыкальных штудиях.
- Мне было сказано, что я должна заниматься пианино. Если хочу научиться играть на пианино, надо потратить на это время. Но мне страшно за ним сидеть. И мне не нравится чувствовать то, что чувствую.
- Как я тебя понимаю! Когда садишься за пианино, чувства бывают самые спутанные.
- А я как-то не готова к спутанным чувствам.
- Вот-вот, - смеется она. - Я тоже не готова.
Официант снова наполняет чайник водой. Мы замолкаем и сидим в тишине, наслаждаясь обществом друг друга. Через минуту обе признаемся, что стараемся увернуться от работы. Она нас пугает. Но когда начинаем говорить об этом, вдруг страшно хочется заняться своей работой.
- Давай я буду звонить тебе на автоответчик и говорить, что сажусь за пианино, - решаюсь я.
- Давай я буду звонить тебе на автоответчик и говорить, что собираюсь сесть писать музыку.
- А ты будешь писать утром или днем?
- Не знаю, но буду обязательно. А ты?
- И я буду.
Так мы и договариваемся. Я вернусь к работе над "Магелланом", а подруга впервые попробует написать музыкальную композицию. Она виртуозная певица с прекрасным сопрано, но ей всегда хотелось писать музыку. И она решила попробовать. Для этого только и нужно было, что обратиться к "волшебному зеркалу". И разбудить в себе готовность принять помощь. "Там, где двое или трое собраны во имя Мое..."
Как часто оказывается, что достаточно лишь поделиться с другим - и творческий ступор куда-то исчезает. Мы можем помочь друг другу, и если этой возможностью воспользуемся, впереди нас могут ждать великие свершения.
Творить - все равно что бежать марафон. Бегун бежит сам, но как же помогают ему подбадривающие его друзья!
"У тебя получается лучше, чем ты думаешь, - может, например, сказать Соня. - Пусть тебе не нравится то, что ты пишешь, но ты же пишешь. Ты садишься за работу, даже если не хочется, а это уже очень много. Почему никто никогда не рассказывал нам о том, что художнику нужна отвага?"
Отвага творить - это отвага, которая нужна, чтобы переплавить наши чувства. Из вихря эмоций рождается некая мощная форма - сочетание мазков краски, стих, несколько тактов песни. Это - наша личность в чистом виде, какой бы облик она ни приняла. Мы стремимся выразить то, что хочет быть выражено через нас. Причем порой выражать это неприятно, и эго твердит, что получилось плохо, да и сами мы очень так себе.
Сегодня днем позвонила одна весьма уважаемая писательница. Она начала новую книгу, но никак не может с ней справиться. "Я поняла, что все время говорю себе: начни заново. А потом думаю: нет, не начинай заново, постарайся поверить". Не всегда удается поверить, что мы лучше всех можем судить то, что приходит через нас в этот мир. Иногда мы оказываемся довольно грубыми. Не видим красоты, которую сами же создаем. Некоторые из моих книг казались мне плоскими и лишенными искры - а потом оказывалось, что именно об этих книгах пишут мне читатели много лет спустя.
Я полагаю, нужно признать: наше творчество нам не принадлежит. Это мы принадлежим ему. Думаю, чем скорее мы это признаем и оставим попытки контролировать все и вся, тем лучшую услугу себе окажем. По каким-то неведомым причинам Бог избрал некоторых из нас и велел писать, и поделать с этим ничего невозможно. Я верю, что все люди наделены творческим даром, и я неотделима от своего дара. А значит, должна постараться отодвинуть эго в сторону и не позволять ему влиять на все, что делаю. Мнение эго так часто оказывается неверным. Помнить бы только об этом.
Мы с моей товаркой сидим в уютном уголке греческого ресторанчика, строим планы относительно своей работы и изо всех сил стараемся перехитрить собственное эго. Мы стараемся смириться - это самый надежный способ справиться с его упрямым противостоянием. Скажите: "Я готова творить плохо", - и обретете возможность творить, а зачастую - и очень хорошо. Завтра надо позвонить подруге, а потом сесть за пианино.
Отказаться от роли автора
Утром, сев за пианино, я начала выстраивать новое вступление к "Магеллану". Ночь, море, шторм, 13 месяцев в пути - все это должно звучать в музыке. Матросы готовы взбунтоваться, Магеллан исполнен решимости и намерен идти вперед любой ценой. Сидя за пианино, слышу обрывки мелодии. Одна тема спорит с другой. Я изо всех сил пытаюсь перенести эту сумятицу на бумагу. Звоню Эмме: "Вот, послушай. Как по-твоему?"
"По-моему, хорошо", - отвечает Эмма.
Я работаю над "Магелланом" уже более шести лет. Самые первые мелодии приходили ко мне разом, песня за песней. Я старалась уловить их, поскорее включала магнитофон, царапала на листке бумаги ноты, пыталась записать услышанное. На самых первых кассетах "Магеллана" в фоне слышны обрывки разговоров - я как раз забежала в ресторан перекусить, и тут меня одолела музыка. Еще одну кассету записала за рулем. Музыка просто пришла без спроса, нахлынула, не интересуясь, чем я занята. Эмма работает над "Магелланом" уже три года. Эти мотивы одолевают ее так же часто, как меня. Мы с ней изучили многочисленные биографические труды о Магеллане и внимательно прочли дневник его секретаря Антонио Пигафетты. История путешествия Магеллана - это история великих свершений, и мы изо всех сил стараемся рассказать ее, не умаляя. Всего у нас 45 музыкальных произведений, которые нужно объединить в целое.
Вчера я говорила с писательницей, которая только что начала писать новый роман. Обычно текст приходит к ней внезапно, вдруг. Поэтому она вышла на улицу и гуляла, прислушиваясь к разворачивающейся истории. "Мы не контролируем то, что создаем. Оно само приходит в мир через нас, - призналась она. - Такое впечатление, что этого хочет некая сила, которая во много раз больше нас самих". И вот она ждет, чтобы эта Великая Сила показалась вновь.
Работая над "Магелланом", я часто чувствовала, что через меня в мир рвется нечто, многократно меня превышающее. Музыка приходила когда хотела, вне зависимости от того, чем я была занята и где находилась. Музыка хотела звучать так, а не иначе. Я могла услышать ее звучание и перенести на нотный стан. Но я не создавала эту музыку. Она приходила ко мне уже готовой. Я была ей не хозяйкой, а служанкой. Музыка сама знала, что ей нужно.
Когда мы позволяем творчеству свободно течь сквозь нас, отказываемся от роли автора. Творчество само становится своим автором, само выбирает ту форму и цвет, которые ему по вкусу. Я могу запланировать, что за чем идет, но потом все равно должна буду принять ту последовательность, которая пожелает родиться. Это и есть вдохновение - готовность покориться гласу свыше, тончайшим вибрациям самого произведения.
Художник Роберт Мазервелл утверждает, что первый мазок на холст кладет он сам, а дальше кисть пускается гулять по грунтовке сама. Так же получается и с музыкой. И с актерским мастерством. Нечто пытается родиться на свет с нашей помощью, и лучшее, что мы можем сделать, - не мешать его появлению.
Чтобы творить, надо ослабить контроль. Мы должны идти вперед на одной лишь вере. В этом отношении искусство всегда оказывается на шаг впереди художника и зовет нас вперед. Очень хорошо описывает это танцовщица Агнес де Милль: "Жизнь предполагает отсутствие уверенности, незнание того, что и как будет дальше. Едва только вы узнаете это, как начнете понемногу умирать. Творческие люди никогда не знают наверняка. Мы угадываем. Мы можем ошибаться, но все же делаем прыжок в темноте".
Чтобы не знать, нужно смирение. Чтобы быть смиренным учеником собственного творчества, нужна отвага. Вчера я получила письмо от одной писательницы: "Наши творения - наше зеркало. Когда у нас дела идут негладко, то и они нехороши собой. Когда у нас нет на них времени, то и у них на нас времени не находится. Когда устаем мы, устают и они, а если мы слишком долго сжимаем их в руке, вся пыльца с их крылышек осыпается. Наша с ними связь тонка и неистова, но без них мы не стоили бы ничего. А значит, будем делать то, что следует".
А чтобы "делать то, что следует", нужно неустанно питать свое творчество. Нужно делать все, чего оно потребует, ибо, как заметила моя знакомая, "без них мы не стоили бы ничего". И потому я пишу утренние страницы, каждую неделю хожу на прогулки и бываю на творческих свиданиях. Я стараюсь внимательно следить за тем, что прорывается на свет. Я сажусь за письменный стол или за пианино и прислушиваюсь до тех пор, пока не услышу, что через меня хочет явиться в мир. Я стараюсь быть ненавязчивой и усердной. Стараюсь ничего не пропустить. Творчество приходит в мир через меня, и потому мой внутренний механизм не должен бить током или пребывать в напряжении. Я молюсь, чтобы мне позволено было приносить пользу и жить сегодняшним днем. Творчество рождается во мне каждое мгновение, каждый день. Нельзя торопиться - у него свое понимание скорости. "Есть слона по кусочкам" не значит "да успокойся ты". Это значит - "делать простые действия и получить результат".
Борясь с депрессией, я одновременно борюсь с инерцией. Чтобы заставить себя шевелиться, нужна помощь Божья. Я прошу об этой помощи каждый день. "Забери прочь то, отчего мне трудно, - молюсь я. - Пожалуйста, забери у меня навсегда все те недостатки, что мешают быть полезной тебе и моим товарищам". Чтобы изо дня в день выполнять все необходимое творческому человеку, мне нужна дисциплина. Хорошо, что есть моя юная оперная певица Дейзи - я могу позвонить ей и рассказать о своей музыке. Хорошо, что есть знакомый писатель - с ним можно поговорить о моей книге. И каждый из них задает один и тот же вопрос: "Ты сегодня работала?" И сегодня я могу честно ответить: "Да".
Радость
В здании на пересечении 89-й улицы и Амстердам-авеню, скользя, отъезжает вбок дверь. Аккуратно ступая, оттуда выходят две лошади. Их седоки, сведя брови, бдительно следят за происходящим. От академии верховой езды "Клермонт" до парка - три квартала по оживленным улицам, и проехать это расстояние верхом не так-то просто. Добраться до начала маршрута, которым катают по парку новобрачных, - уже победа.
Но в парке, под сенью деревьев, наездники причмокивают, встряхивают поводьями, и лошади пускаются бодрой рысью. Катание длится около часа. Этого времени хватает, чтобы проехать вокруг озера и сделать крюк по лесу на северной его оконечности. Когда моя дочь Доминик была совсем малышкой, я держала в "Клермонте" нашу Аппалузу. Усадив дочь в седло перед собой, ехала с ней в парк. Не одно утро встретили мы у пруда, споря с бегунами за гравийную дорожку.
Нынче по утрам я гуляю вокруг пруда с Тигровой Лилией на поводке, но в воображении по-прежнему вижу малышку дочь. Сейчас ей 29, и недавно она купила себе лошадь. Мы перезваниваемся каждый день, и я знаю об этой лошади все.
Когда Доминик спрашивали, что ее больше всего радует, она отвечала: "Лошади". Моя дочь поняла: чтобы уравновесить все связанные с карьерой неприятности, ей нужна ежедневная порция радости. В конце концов, конкурировать с другими актрисами за роли не так-то просто. А Велосити, конь Доминик, любит свою хозяйку просто за то, что она - хозяйка, и приветствует бодрым ржанием, не выясняя, дали ей роль или нет.
Для художника лошадь - весьма солидный инструмент обретения душевного равновесия. Моя подруга Трейси, специалист по реставрации квилтов[24], много лет ухитрялась держать лошадь. И сейчас ездит верхом по утрам каждой среды, выезжает из "Клермонта" с первыми лучами зари, когда те ложатся на городские улицы.
У Элисон средства поскромнее, но она взяла из приюта борзую. По утрам их обеих тоже можно видеть в Центральном парке. По правилам до девяти утра собаку можно выгуливать без поводка, а ее борзая любит побегать.
"Я боялась, что буду от нее отставать, - признается Элисон. - До того, как в моей жизни появилась Зефирка, я была совсем нетренированной и только думала все время: "Надо больше двигаться". Вот, теперь двигаюсь".
Для моего приятеля Нельсона источник радости - пара роликовых коньков. "Пока сам не встал на ролики, все время фыркал недовольно. Пролетает мимо человек на коньках, а я думаю: "Что он о себе воображает?" А теперь знаю: когда у тебя есть пара роликов, у тебя есть весь мир. Следует еще добавить, что я сбросил девять килограммов, а это тоже мотивирует. Теперь спортивный парень, который проносится мимо вас во весь дух, - это я и есть. Выглядит по-дурацки, но мне нравится. Это чистое удовольствие".
А когда Кэролайн захотелось радости в жизни, и вовсе обошлось без покупок. "Я всю жизнь жила в городе, но чувствовала себя там чужой. Как будто я нездешняя, как будто томлюсь в плену. А потом стала много ходить пешком, и все изменилось". Для начала по дороге на работу Кэролайн стала выходить из метро на одну остановку раньше и проделывать остаток пути пешком. Это ей так понравилось, что она начала гулять в обеденный перерыв. А одним душистым весенним вечером попробовала пройти пешком всю дорогу до дома.
"Теперь я каждый день прохожу по несколько миль. Вместо сумочки обзавелась хорошим кожаным рюкзаком. Я не стала составлять себе фитнес-программу с ходьбой, но могла бы. За неделю я потеряла что-то около килограмма. Но главное - стала по-другому смотреть на мир. Я ощутила себя частью города. Перестала быть чужой. И еще я заметила, что во время прогулок очень хорошо думается. Когда я хожу, то становлюсь умнее, и, бог свидетель, мне это страшно нравится".
На плоской крыше дома пониже окна моего кабинета в компании подруги нежится на солнце сосед, любитель солнечных ванн. Они лежат, обнявшись, пока день катится к вечеру, а воздух становится прохладнее. Ближе к пяти в "Клермонт" возвращаются лошади. Их копыта звонко выстукивают по тротуару. Лошади идут домой. Сгущаются сумерки, а мне еще только предстоит выбраться на прогулку.
В борьбе с депрессией приходится сражаться и с апатией. Я знаю, что после прогулки почувствую себя лучше, и все-таки очень трудно собраться. "Помоги мне обрести волю, - молюсь я. - Прошу тебя, забери все, что мешает мне быть полезной".
Как часто бывает в минуты бессилия, я цепляюсь за силу других. "Не хочешь прогуляться вокруг пруда?" - спрашиваю я Эмму. Если она отвечает: "Хочу", - я зову собак, которые всегда рады прогулке, пусть и поздней. Мы добираемся до парка. Через час уже стемнеет. На дорожке бегуны - я подмечаю, что вечером они еще серьезнее, чем их дневные сотоварищи. Худощавые, целеустремленные, они молнией проносятся мимо и исчезают в сумерках. Тигровая Лилия делает кульбит и натягивает поводок - погналась за загулявшейся белкой. Я смеюсь над ее проделками и ощущаю внезапный прилив оптимизма - награду за то, что я заставила себя двигаться, ответ на мои молитвы.
Циклы
Сегодня под окном не нежатся любители загара. Погода прохладная и пасмурная. Это День павших, и в городе царит сдержанное спокойствие. Еще вчера стояла по-праздничному прекрасная погода, прямо у гравийной дорожки лежали на ковриках загорающие, а меж ними лавировали родители с детскими колясками. Собаки натягивали поводки и приветственно махали хвостами. Тигровая Лилия и Шарлотта, гулявшие на общем поводке, на пару преследовали белок и изо всех сил тянули поводки в попытке обрести свободу. Но то было вчера. Сегодня собаки не рвутся на улицу. После обеда они растянулись на восточных коврах и решили потратить остаток этого пасмурного дня на сладкий сон.
Мы, художники, тоже должны уметь жить так, как того требует наше внутреннее время года. Нужно понять, когда стоит тянуться вдаль и узнавать новое, а когда - залечь в спячку, чтобы скорее прошел остаток серого дня. В творческой жизни есть свой ритм. Она то растягивается, то сжимается, словно мышца. И нужно научиться действовать в соответствии с этим ритмом, прислушиваясь к собственной душе, которая подсказывает, что именно нам требуется сейчас.
"Наши творения похожи на детей - все время кривят губы да дуются, - сказал мне недавно один знаменитый писатель. - Но если мы не будем ими заниматься, они отобьются от рук. Им нужно наше внимание".
Уделять внимание своим творениям - значит чувствовать, когда им нужна свежая струя, а когда - покой. Если жизнь становится слишком суматошной, искусство отступает на задний план. В жизни, наполненной беспорядком и спешкой, искусству места нет.
Чтобы сесть работать, мне требуются спокойствие и уравновешенность - и одновременно некоторая доля бодрости. И это надо как-то совмещать. Приходится следить за потоком своей жизни и управлять им. Слишком бурный поток - и я переутомляюсь. Слишком слабый - впадаю в апатию. Мне нужно равновесие. В поисках этого равновесия нужно быть очень внимательной, потому что мои потребности все время изменяются.
Вот и опять ночью я никак не могла расслабиться, а сон не шел до двух часов ночи. И вновь проснулась усталой и почувствовала, что на плечи мне плащом лег пессимизм, а на шее повисло отчаяние. Я истово молилась, пока писала утренние страницы, просила помочь подготовиться к новому дню. И тут подумала: "А что бы я сделала, если бы хорошо себя чувствовала?" Ответ пришел сразу - пошла бы на творческое свидание. Уж где-где, а на Манхэттене приключений долго искать не приходится.
Выпив кофе и написав утренние страницы, я отправилась в Американский музей естественной истории. Каждый год с октября по май там проходит выставка бабочек. "Я вас пропущу как лицо старшего возраста, - сказал билетер на входе. - Но на самом деле не такого уж старшего, правда?"
"Ну да, не особо". Билетер сделал приглашающий жест, и я вошла.
На выставке бабочек узнаёшь массу новой информации, начиная с простейшей: на свете существует 250 000 видов существ, которых мы считаем бабочками, но на самом деле лишь 18 000 из них действительно бабочки. Средняя продолжительность жизни бабочки составляет несколько недель. В тщательно изолированном зале, уставленном кадками с тропическими растениями, свободно порхали бабочки доброй сотни разных видов - оранжевые в полоску, небесно-голубые, большие мохнатые мотыльки. Четверо сотрудников музея с бейджиками на груди готовы были ответить на любые вопросы. Впрочем, они и сами все рассказывали, не дожидаясь, пока их спросят.
Я узнала, что мотыльки по большей части - ночные создания. Бабочки спариваются и начинают брачный танец прямо в воздухе. Владимир Набоков был знаменитым лепидоптерологом[25]. Отрывок одной из его школьных статей о бабочках лег в основу "Лолиты". В Африке, в регионе Дзанга-Санга, водится 950 видов бабочек, преимущественно нежно-голубого и кобальтового цветов. Образцы во всем их многообразии были представлены в стеклянных витринах.
"Мы заказали около сотни различных видов, - рассказывал музейный сотрудник. - Их привозят со специальных ферм в виде куколок - так легче транспортировать. У нас они выходят из куколок. Иногда спариваются, но мы не держим растений, на которых могли бы жить гусеницы. Обычно бабочки живут несколько недель, но монархи и другие мигрирующие виды - дольше, до девяти месяцев".
Среди бабочек ходят дети с круглыми от любопытства глазами. "Не пугайтесь, если она на вас сядет, - предупреждает сотрудник. - Только не трогайте руками. Если бабочка на вас сядет, я сам сниму". Но дети, не слыша предупреждений, тянутся пухлыми ручонками к крылышкам хрупких созданий.
"Аккуратнее, аккуратнее", - журят их матери.
"Смотрите, какие они красивые, - привлекает внимание детей сотрудник. - Мы им даем специальную еду, и им очень нравится".
Бабочки легко поднимаются от пола к потолку, перепархивают с цветка на цветок и время от времени садятся на посетителей.
"Не шевелитесь, - предупреждает сотрудник. - Не шевелитесь и не делайте резких движений. Я сейчас сниму этого дружка".
Такие творческие свидания, как это, щедро питают воображение. Они вспыхивают причудливыми красками. Они побуждают нас играть. А поскольку "искусство - это игра идей", творческое свидание становится подпиткой нашего творчества. Оно бережно наполняет наш внутренний колодец. Искусство как система работает на образах, и творческие свидания пополняют наш запас образов. Даже если мы не используем напрямую образ тонких, ярких, словно крошечное витражное окно, сложенных крылышек, он все равно подпитает нашего внутреннего художника и разбудит в душе ощущение чуда.
Серое небо становится еще мрачнее. Не вьются пчелы вокруг верхушки дерева под моим окном. Погода не располагает к пикникам на крыше. Любители отдыха отдыхают у себя дома. Вернувшись к себе, я листаю книжку о бабочках - трофей с творческого свидания. Серый день катится к вечеру, а я разрешаю себе почитать.
Проверка
1. Сколько раз за эту неделю вы писали утренние страницы? Если пропустили день, то почему? Что вы ощущаете благодаря этому упражнению? Быть может, ясность? Многообразие эмоций? Большую отрешенность, целеустремленность, спокойствие? Было ли что-нибудь такое, что вас удивило? Не всплывали ли повторяющиеся темы, которые так и просят, чтобы вы с ними разобрались?
2. Были ли вы в эту неделю на творческом свидании? Почувствовали себя лучше и благополучнее? Что делали, что при этом ощущали? Помните, что поход на творческое свидание может даваться нелегко; возможно, придется уговаривать себя сходить.
3. Выбирались ли вы на еженедельную прогулку? Как себя почувствовали? Какие всплыли эмоции, инсайты? Возможно, удалось погулять больше одного раза? Как подействовала прогулка на оптимизм и на видение будущего?
4. Произошло ли за эту неделю что-либо еще, что вы считаете важным для самопознания? Опишите в подробностях.
Неделя 12
Взращиваем чувство непоколебимости
Мы сильнее, чем нам кажется. Мы как глубокие колодцы - всегда храним в себе ресурс для длительной творческой работы. К нам возвращаются позабытые мечты. Вы уже научились пользоваться творческим инструментарием. На этой неделе я попрошу вас сделать все, чтобы продолжать подпитывать себя и впредь. Помните: творческое начало расцветает лишь в атмосфере безопасности и принятия. На этой неделе займитесь созданием здоровой среды для своего внутреннего художника.
Мечты
Календарь утверждает, что сегодня наступило лето. Но погода не знает календарей - за окном сыро, холодно и пасмурно. На Среднем Западе идет дождь. Фронт движется в нашу сторону. Небо сегодня "грозное". К вечеру оно прольет на нас все накопленное. Будут дождь, гром, молния. Эммина Шарлотта, маленький вест-хайленд-уайт-терьер, недавно начала бояться грозы. При первом раскате грома она принимается дрожать и трясется до тех пор, пока гроза не окончится. Успокоить ее невозможно. Она знает, что гроза сильнее нас, и слова утешения для нее - пустой звук. "Все хорошо, все в порядке", - говорю я ей, но она верит в неумолимость судьбы. Я не в силах ее успокоить.
В большинстве случаев вере в фатум нас учит жизнь. Подобно Шарлотте, мы трясемся от страха перед ликом превосходящей силы. Но гроза идет за грозой, и мало-помалу мы понимаем, что наши страхи ничего не могут изменить. Страх - словно жертва, которую мы приносим богам, чтобы те позволили нам выжить. Но богам не нужны такие жертвы. Наши страхи не более чем пустые страдания. С таким же успехом мы можем выбрать не страх, а веру. Или оптимизм. Мы можем пережить все грозы - и мы их переживаем. "Это пройдет", - говорю я себе, когда вспоминаю о недавних переживаниях.
Художнику очень полезно быть оптимистом. Как легко скатиться в пессимизм, как легко преувеличить все те препятствия, что, безусловно, громоздятся на пути. Легко поддаться - и легко сдаться. Легко признать собственное поражение и жить всю жизнь, вздыхая "ах, если бы только...". Но разве мечта умирает так легко? Мечты - штука стойкая. Они неистребимы, словно сорняки. И если даже в какой-то миг покажется, что мы вновь вырвали мечту с корнем, она немедленно проклюнется снова и будет искушать нас поверить в невозможное. Пока есть мечта, есть возможность воплотить ее в жизнь. Со своими мечтами можно воевать, а можно дружить. Мечты - вещь цепкая. Они не сдаются просто так.
Создавая свое произведение, мы всякий раз мечтаем о плодах, которые оно принесет. Мы пишем книгу и надеемся, что ее напечатают. Пишем картину и рассчитываем, что ее увидят. Недавно я закончила роман, судьба которого клонилась то туда, то сюда, его "почти" купили, но - только почти. В конце концов агент вернула роман. "Кажется, в нем чего-то не хватает, - сказала она. - Вот только я не знаю, чего именно".
Если бы я хотела, чтобы мой роман остался жить, то сделала бы - и сделаю - все необходимое, чтобы его поправить. Я выбрала четверых друзей и предложила прочесть роман. Попросила их подумать, каким образом можно улучшить книгу. Я прочла ее сама в поиске той самой недостающей детали. Все мы словно сыщики - разыскиваем нечто неуловимое. Моему эго это, между прочим, совсем не по вкусу. Мое эго желает заявить, что книга и без того хороша и что издатели, которые не стали ее покупать, просто этого не видят. Порешив так, эго с облегчением убрало бы книгу с глаз долой, перестало за нее бороться, упрятало бы в нижний ящик стола и занялось другими делами. Но мне-то нужно совсем не это! Мне нужна вера. Мне нужна вера, которая поможет работать над книгой. Вера, чтобы вложить в книгу еще больше. Вера, чтобы снова рискнуть. В мечту нужно верить. Если уж у мечты хватает отваги жить, то и у нас должно хватить отваги помочь ей. Предпримем еще одну попытку. Потому-то я и читаю вечерами собственный роман. И дергаю друзей, требуя, чтобы они мне помогли.
- Не вижу никаких крупных недочетов, - жалуюсь я одной подруге.
- А может, дело не в крупном недочете. Может, дело в нескольких маленьких недоработках. Например, надо переписать сцену с чудовищем. Или чуть-чуть улучшить фрагменты тут и там. Может, надо просто чуть-чуть изменить настрой.
- Ой, только не это! Терпеть не могу!
Подруга сочувственно хмыкает. Она сама писательница, она знает, как трудно сделать то, что она мне сейчас предлагает.
Звонит мой литературный агент. Голос у нее настороженный, словно она имеет дело не с человеком, а с ручной гранатой, которая того гляди взорвется.
- Я хотела узнать, как у вас дела, - осторожно говорит она. - Вы нашли, что надо изменить, или пока еще ищете?
- Пока ищу, - отвечаю я. - Я перечитала книгу целиком и сейчас составляю подробное описание. И дала прочесть друзьям, они закончат на этой неделе.
- Что ж, хорошо. Я просто хотела убедиться, что вы в порядке.
- Я в порядке.
Мне хочется сказать, что на самом деле я - маленькая собачка, не больше Шарлотты. Я дрожу в преддверии перемен, которые должна совершить, но не знаю, как. Уверена, что этот этап работы станет той грозой, что меня прикончит, и трясусь, не успев взяться за дело. С другой стороны, а что еще мне остается? Просто сдаться? Убрать почти подходящий роман подальше и не подарить ему шанса на последнюю попытку? Я уже давно пишу и знаю, что, если мне помогут, я буду писать еще лучше. Не раз и не два у меня бывали книги, которые после переписывания становились лишь лучше. Не раз и не два я начинала дело заново - и получала хороший результат. Как бы ни хотелось моему эго объявить, что книга и так хороша, я не поддамся именно потому, что помню обо всем этом, и буду пытаться снова, даже если ужасно не хочется.
С запада надвигается буря. Как по расписанию, на Шарлотту нападает дрожь. Я берусь за роман и просматриваю страницы, ставя пометки тут и там. "Шарлотта, - говорю я собачке, - все будет хорошо".
Шарлотта может в это не верить, но я - верю. И в этот раз перемены не убьют меня, а если повезет, я даже сумею сделать шажок вперед. Мой роман станет лучше. Он переживет хирургическое вмешательство и окрепнет. Как бы там ни было, я как художник буду становиться сильнее и добьюсь самоуважения, которое приходит к тем, кто всегда готов снова прилагать силы ради исполнения своей мечты.
Общество
На западе клубятся тяжелые облака. Закат исчертил небо алыми полосами. Шел дождь, потом прояснилось, потом опять пошел дождь. Очередная вода уже на подходе: воздух пахнет озоном. Деревья вздрагивают под порывами ветра. Люди на улицах разбегаются по домам, спеша забраться под крышу, пока не хлынуло. В такой вечер хорошо посидеть с книжкой.
На моем прикроватном столике громоздятся кипы книг. Многие из них написаны моими друзьями. Как приятно вечером залезть под одеяло с книгой, автор которой мне хорошо знаком. Со страниц встают образы друзей. Это почти как побывать у них в гостях. В последнее время я читаю книги моей подруги Сони Чокет. Они пропитаны оптимизмом: так хочется вобрать его в себя. Сегодня утром получила по электронной почте письмо от писателя Тима Фаррингтона. Обычно мы пишем друг другу раз в неделю, а иногда и чаще. Но последние шесть недель Том хранил полное радиомолчание. А теперь объявился вновь и объяснил, в чем было дело. Он пишет:
"Приветствую тебя, мой потерянный друг! Прости мое исчезновение. Я был дома и почти все время работал над романом. Остались две небольшие скучные главки - пожалуй, к следующей неделе закончу. Потом, наверное, неделю буду рыдать, а после осмотрюсь, что же осталось от моей так называемой жизни. Меня вывернуло, перетряхнуло и выжало, как мокрую рубаху, но очень скоро я буду вывешен на просушку (если позволят Бог и небесная канцелярия). Очень хочу с тобой увидеться. Мне нас не хватало".
Это короткое письмецо меня порадовало. Мне тоже не хватало компании Тима, хотя я и знала, где он все это время был, - писал. А Соня сейчас как раз входит в туннель под названием "следующая книга". Ближайшие несколько недель погода в ее душе будет зависеть от того, хорошо или плохо ей сегодня работалось. Я для нее - "перчатка ловца". Она каждый день звонит и рассказывает, как идут дела, а я ее подбадриваю.
Этим утром я отключила звонок на телефоне, но получила сообщение от еще одной подруги, тоже писательницы. "Ах, Джулия, как я рада, что ты не берешь трубку. Для нас, писателей, утро - святое время..." Потом она предложила втиснуть в рабочее расписание передышку и завтра вместе подольше погулять. Я с удовольствием ее повидаю и с удовольствием окунусь в необременительную близость, возникающую на долгой прогулке. В общении с другими писателями есть своя прелесть. Эта подруга недавно заставила себя сделать решительный шаг и окунулась в работу над новой книгой. На прогулке нас будет четверо: писательница, ее роман, я сама и книга, над которой я работаю.
Наши произведения - словно дети. Они умеют настойчиво требовать того, чего хотят и в чем нуждаются. Если мы оттолкнем их, они оттолкнут нас. Если мы станем игнорировать их, они станут игнорировать нас. Порой они дуются, ершатся, вопят, пререкаются, и так до тех пор, пока не обратят на себя наше внимание. В конце концов все равно приходится идти у них на поводу. Никак иначе с ними не договориться.
Договориться со своим творчеством - первейшая задача художника. Кто-то из нас - мама. Кто-то - жена или муж. Мы - коллеги, друзья, но в первую и главную очередь мы художники, обязанные хранить верность своему творчеству. Если мы изменяем нашим творениям, они восстают против нас.
"Я был весьма нетребовательным мужем, - вспоминает Тим Фаррингтон. - Для счастья мне было нужно совсем немного: всего-то пару часов тишины, чтобы писать. Если я вставал пораньше и писал с утра, счастливее меня человека не было. А больше мне почти ничего и не требовалось".
Я развелась десять лет назад. Дочь уже взрослая. Вся моя жизнь вращается вокруг одного: я пишу. Я пишу дважды в день, утром и вечером. Если я пропускаю рабочее время, то сразу это чувствую. Творение грызет меня до тех пор, пока я к нему не вернусь.
На прошлой неделе я обедала с коллегой-писательницей, которая пишет на политические темы. Она нередко работает в комитетах, решающих разнообразные важные вопросы. Мы договорились пообедать в кафе "Сдоба", названном так по имени главного тамошнего блюда. Вид у коллеги был так себе: она пришла прямо с заседания.
- Как ты вообще справляешься? - спросила я. - Как все успеваешь?
- Я пишу в Коннектикуте, - ответила она. - Уезжаю туда на все выходные. Там так тихо, зелено... - с этими словами она устало потерла глаза.
- Но ведь большую часть времени ты живешь в Нью-Йорке, так?
- Да, но если я не выбираюсь на выходные за город, то скучаю. Мне очень нужно писать.
А писать в Нью-Йорке она не может.
Место, где царит суета, становится нашим злейшим врагом. А в Нью-Йорке всегда суета, и художникам в ней порой бывает нелегко. Им приходится жить в обороне. Приходится учиться работать продуктивно, не обращая внимания на многочисленные соблазны вокруг.
Я сама должна решить, с какой скоростью двигаться - со своей, а не с той, с какой живет этот город. Мне нужны долгие прогулки и длинные периоды в тишине и одиночестве. Мне нужна возможность выключить телефон и отклонить большинство приглашений. Только бы не поддаться соблазну, только бы быть художником, а не притворяться.
Льет дождь. Очень хочется в постель, в груды подушек, в пышные одеяла. Я беру с прикроватного столика Сонину книгу "Чего хочет сердце". В Чикаго вечер. Соня сидит за столом и пишет. В Нью-Йорке вечер. Я читаю то, что она написала. На улице темно, грохочет гром, но этот вечер я проживаю с удовольствием.
Внутренняя экология
Парк утопает в свежей зелени. По воде скользят лебеди. Из тростника на нас глазеет целая флотилия уток. Стоит на одной ноге белая цапля. В Черепашьем пруду кишат черепахи, крупные и мелкие, высовывают головы из воды, вынюхивают подачки. Я стою на берегу пруда и беседую с известной писательницей. Мы говорим, как важно для писателя каждый день давать себе передышку и подпитывать свои силы.
"Как хорошо, что у нас есть этот парк, - начинает писательница. - Он словно окно в мир природы, а когда настроишься на природу, писать становится легче. Дома я много езжу на велосипеде. Я каждый день вывожу велосипед и еду вдоль берега. Могу проехать 30 километров. А потом возвращаюсь домой и пишу".
Романы этого автора примечательны тем, что она скрупулезно исследует все доступные материалы и тщательнейшим образом выстраивает фактическую основу. Неудивительно, что человек, так сильно любящий природу, тяготеет к точности и неизменно пользуется мелкими выразительными деталями.
"Когда я работала над последней книгой, случилось нечто любопытное, - продолжает она. - Мой внутренний писатель сказал: "Хватит все исследовать!" Я встревожилась и подумала, что, наверное, он хочет сказать, будто я ленюсь. "Правда хватит?" - спросила я. "Уж поверь, - ответил он. - Я знаю куда больше, чем ты думаешь. Ну так послушайся меня хоть в чем-то". Я послушалась и написала книгу, почти не изучая факты. Я опиралась в основном на воображение и изобретала вещи, которые обычно беру из жизни. Это было трудно и весело. Мне теперь хочется сделать так, чтобы это веселье стало частью моей работы".
Стиль работы этой популярной писательницы сложился под влиянием сногсшибательных успехов, которых она добилась. Но теперь он начал ее утомлять. Ей предлагают контракты на еще не написанные книги и каждую ждут с нетерпением. Она не может не писать, и не только потому, что служит людям, но и потому, что служит своей Музе. "Я должна писать, - говорит она. - Когда не пишу, мне плохо. Когда мне хорошо пишется, все встает на свои места. Я как собака, которая крутится на месте, стараясь улечься поудобнее. Я тоже кручусь-верчусь, пока не втянусь в рабочую рутину. А как только втянусь, мне сразу становится хорошо".
Раз в год она выпускает толстый роман. Чаще всего ее книга немедленно занимает первую позицию в списке бестселлеров The New York Times. Писательница работает дома. На ее время и внимание посягают многие. Чтобы иметь время и силы писать, ей приходится отражать одну атаку за другой. Она выставляет мир за дверь и живет своей работой.
"Сейчас я начала писать новую книгу. Отношения у нас с ней пока довольно официальные. Я каждое утро встаю и аккуратно одеваюсь. Так я выказываю книге свое уважение. Потом, когда мы познакомимся получше, я буду выпрыгивать из постели за стол прямо в пижаме, но пока так нельзя".
Писательница нагибается над перилами и рассматривает проплывающую мимо вереницу утят. Порхающая рядом бабочка садится мне на руку. "Ах, посмотри!" - с придыханием говорит моя спутница. Ей явно нравится все, что дарит природа. Шесть дней в неделю писательница ходит в спортзал. Там она в одиночестве занимается целый час, заставляя свое тело выполнять одно тяжелое упражнение за другим. В результате она легка и стремительна - в точности как ее проза. "Я поняла, что мне нужны эндорфины", - объясняет она. Но не добавляет, что пишет о вещах мрачных и потому нуждается в эндорфинах больше, чем кто бы то ни было. Чтобы сохранять положительный настрой, ей приходится бережно о себе заботиться. Она обнаружила, что лучше всего это получается, когда все свои сильные эмоции она выплескивает на бумагу.
"Когда не пишу, то создаю хаос, - смущенно усмехается она. - Я устраиваю кучу шума, только чтобы отвлечься от мысли о том, что не работаю. Могу продать или купить целый дом. Я выдираю сама себя с насиженного места - и все только потому, что недостаточно хорошо поработала".
Вдруг поверхность воды взрывается, и из-под нее вылетает темная птица с мелкой рыбешкой в клюве. Утята бросаются врассыпную. "Ух ты! - восклицает писательница. - Вот так обычно и бывает, да? Вдруг, внезапно, ниоткуда..." - она умолкает и смеется. Она поняла, что начала писать вслух.
"По-моему, очень важно правильно выбрать место, - вдруг замечает она. - Иногда книга требует, чтобы ее писали в каком-то определенном месте, и никакое другое ее не устроит. Взять хотя бы мою прошлую неделю. Работа шла хорошо, и я засела писать в гостиничном номере. Мне было неважно, что там мебель исцарапанная и все такое прочее".
А на этой неделе она жила в своей шикарной нью-йоркской квартире и вновь обнаружила, что ходит кругами, словно собака, укладывающаяся спать. "Я хочу привыкнуть к этому месту, - твердо сказала она. - Хочу научиться быть здесь как дома. Мне надоело все время приезжать в Нью-Йорк, доводить себя до исступления, а потом бежать прочь. На сей раз я намерена жить в своем ритме".
"Свой ритм" - это когда есть время для прогулок в парке и для занятий в спортзале. Придется постоянно отказываться от приглашений на великосветские рауты и от сплетен за бокалом мартини. Придется отключить телефон и приглушить звук. Писательница все это понимает. Она к этому готова.
"Я не экстраверт и не могу слишком много общаться с людьми. Чтобы писать, мне нужно остаться в одиночестве - один на один с персонажем. Последнее время я говорю себе: может, вместо того чтобы думать, будто я пишу в отрыве от всех, лучше считать, что я провожу время со своим персонажем? Героиня мне нравится. Иногда мне хочется, чтобы она была настоящей и с ней можно было прогуляться".
Для многочисленных поклонников этой писательницы ее героиня и впрямь живой человек. Поклонники пишут ей письма, просят совета и помощи, как у профессионала. Иногда на автограф-сессиях у кого-то дрожат губы, а в глазах стоят слезы - героиня выписана так натурально, что кажется живым человеком. С таких мероприятий писательница уходит абсолютно опустошенной.
"Нет, я твердо намерена сделать все как надо, - говорит она. - Придется найти способ сопереживать себе и всем моим страхам".
Стороннему наблюдателю может показаться, будто писательница вездесуща - она летает туда и сюда, бывает тут и там, без устали ищет новое место для написания следующей книги, место, где ее внутренний писатель согласится остаться на какое-то время.
"Знаешь, Нью-Йорк - не такое уж плохое место. Только надо побольше гулять в парке", - говорю я ей.
Работа
День серебристо-серый. С запада опять надвигается дождь. Я все утро из самых разных источников получаю известия о погоде на Среднем Западе. Моя подруга Соня вышла на курс с новой книгой, и работа идет полным ходом - две главы за два дня. У сестры Либби болит рука, но она все равно пишет - работает над портретом маслом в новой технике, которая ей пока не очень дается. Обе сообщают, что погода у них прекрасная - особенно погода в душе. Ничто не делает художника счастливее, чем день, проведенный за работой.
"Я наконец пишу - это такое облегчение, - говорит Соня. - Этим утром я полтора часа прождала в приемной у врача, но, вместо того чтобы скучать и злиться, просто стала писать. Я написала почти 20 страниц от руки, почти целую новую главу, причем вышло, кажется, неплохо. А когда дописала, врач как раз освободился, и все у меня оказалось хорошо. У меня отличный день. Думаю вот посидеть на веранде и написать еще немного".
"Когда мне привезли стекло для стола с форелями, - рассказывает Либби, - стало совсем похоже на пруд. И тогда я сказала себе, что надо уже перестать бояться новой техники маслом. А то я все ждала, когда мне вдруг с ней станет легко и просто, - говорит она, смущенно посмеиваясь. - Я решила, что не буду больше ждать, пока станет просто, и сделаю это. И в ту же минуту мне и впрямь стало легче. Терпеть не могу так говорить, но мне и правда нравится, что у меня сегодня получилось. Кажется, я нащупала правильное решение, и мне теперь так хорошо!"
Мне бы тоже хотелось, чтобы было хорошо, но увы. Прошлой ночью уснуть опять не удалось, и сегодня я сажусь за работу уже уставшей. Работать на свежую голову мне нравится больше, но я привыкла писать несмотря ни на что, поэтому сажусь за стол и берусь за дело. Перебираю образы из своей кладовой, выбирая те из них, что пойдут в дело, и напоминаю себе, что надо бы устроить очередное творческое свидание и поднабраться новых идей. Позвонив своей подруге, певице Дейзи, я гордо сообщаю, что с "Магелланом" все идет по плану и что за пианино я провожу все больше времени - сегодня занималась целых полчаса. Я все еще играю по сборникам для начинающих, но уже учусь читать ноты басового ключа и ужасно этим довольна. Утренние страницы у меня выходят какие-то смутные, бессвязные, но, несмотря на это, мои скромные успехи находят в них свое отражение.
Мало что радует художника больше, нежели развитие. Чувство, что ты движешься вперед в своей области, - источник искреннего и глубокого счастья и одновременно самоуважения. Когда мы занимаемся прокрастинацией - ждем, чтобы "стало легко и просто", - то перестаем себе нравиться. Ничто на свете не может заменить чувства, которое испытывает человек, когда делает свое дело и в конце рабочего дня может сказать: "Я сделал то, что хотел".
Значительная часть жизни художника сводится к одному: взять и сделать. Что толку анализировать чувство сопротивления, искать глубинные причины, мешающие взяться за работу? Куда лучше лицом к лицу встретиться с собственным нежеланием работать, позвонить другу и сказать: "Мне нужно работать, а не хочется, но я все равно поработаю 15 минут". Такое скромное обещание - каких-то 15-20 минут - обычно проходит незамеченным для внутреннего цензора. Это же так мало, говорим мы цензору, он нам верит и не пытается помешать. Если бы мы сказали: "А сейчас я засяду за работу на часок-другой", - цензор задал бы нам жару. Но мы говорим: "Я только попробую, буквально несколько минут", - и он поддается на обман и отпускает нас за стол или к мольберту. Наш внутренний цензор страдает сильнейшей верой в собственную значимость. Когда мы тихо и смиренно ставим себе небольшие реальные цели, он не знает, как этому противостоять.
Чтобы стать хорошим художником, я должна захотеть стать художником плохим. Когда работа над книгой стопорится, должна написать хоть что-то: плохое, хорошее, никакое - неважно. В тот миг, когда я решаю, что готова писать плохо и не стремиться к лучшему, начинаю писать свободно. С этим же чудовищем встретилась и Либби у мольберта, когда решила овладеть новой техникой. Стоило ей решить, что согласна рисовать плохо, как она обрела свободу и начала рисовать очень хорошо. Ключом к победе, как это часто бывает, оказалось смирение.
Мы, художники, должны помнить, что наша работа сводится к "игре идеями". Когда относимся к делу слишком серьезно и стремимся к совершенству, работа начинает сопротивляться. А стоит найти возможность немного поиграть - и рабочий процесс тотчас обретает живость и пластичность.
"Я думаю, что внутренний художник любит пошалить, - объяснила моя подруга, известная писательница. - Та часть души, что занимается творчеством, все время морочит нам голову, не желая покоряться. Когда мы берем внутреннего художника на короткий поводок, он вырывается, словно дикое животное. Но если ослабить привязь, нередко идет на сотрудничество".
Иными словами, внутреннего художника можно перехитрить.
Вспоминаю о нашем уговоре с Дейзи. Мы договорились, что каждый день будем сколько-то времени проводить за пианино и писать новую музыку. Я звоню подруге и говорю: "Дейзи, я сажусь за пианино", - и иду за пианино. Я работаю над "Магелланом", заполняю небольшие пробелы в повествовании. Сажусь за инструмент и прислушиваюсь, чтобы услышать музыку. Чаще всего уже через несколько минут я слышу первые ноты, пробивающиеся сквозь мое сопротивление. Я не гнушаюсь и самым малым, записываю все, что слышу. Нередко маленькие фрагменты оказываются частью чего-то более крупного. Все-таки "Магеллан" - это история о великом походе, в ней хватит места и для большого, и для малого.
Отзанимавшись положенное время, снова звоню Дейзи. Обычно она отвечает. "Дейзи, я только что закончила с музыкой", - говорю я. Спустя некоторое время зазвонит мой телефон. "Это Дейзи. Я написала два такта". Чаще всего мы оставляем друг другу сообщения на автоответчике, и говорить особой нужды нет, но радость от завершенной работы от этого не становится меньше. Дейзи превращает стихи в музыку. Она пишет так, чтобы музыка служила опорой ее стремительно взлетающему голосу. Мне очень нравится быть частью ее замысла, а она говорит, что ей ужасно интересно становиться частью "Магеллана".
Мы, художники, делаем что-то из ничего. Мы изобретаем, используя для этого ткань своего воображения. Когда я об этом задумываюсь, чувствую особую магию. Когда я себе это позволяю, даже немного влюбляюсь в своего художника.
С запада надвигается дождь. Маленький терьер Шарлотта начинает дрожать, предчувствуя гром и молнию. Тигровая Лилия принюхивается и издает зловещий рык. Я собираюсь использовать грозу в качестве выразительной декорации и проиграть те сцены, где Магеллана застал шторм на море. А гроза станет моим соавтором.
Настойчивость
Наконец-то стало тепло, ясно и солнечно. В парке опять полным-полно колясок. У пруда накручивают круги бегуны и на бегу кивками приветствуют друг друга. Многие бегают каждый день в одно и то же время и знают друг друга в лицо. У многих на поводке собаки. Тигровая Лилия и Шарлотта смотрят на бегущих собак с интересом, но без зависти. Они предпочитают тот расслабленный темп, который задаем мы с Эммой, гуляя по обычному маршруту. Мимо скачут белки. Собаки не могут этого так оставить и рвутся с поводков. Но белки уже взобрались на дерево и сидят там, немного не добравшись до нижних ветвей, поэтому ухватить зверушек не удается. Собаки яростно скачут под деревом. Мы идем дальше.
Нам, художникам, нужно взращивать в себе настойчивость. Постоянная беготня за каждой белкой, то есть за вдохновением, в конце концов оставляет нас опустошенными. Куда лучше разрабатывать идею не спеша, расслабленно. Вокруг часто говорят о творческих "прорывах", и под влиянием этих разговоров многие из нас ждут буквально шквала творческой активности. Но шквалы случаются редко. Мы далеко не всегда можем рассчитывать на внезапное озарение или интуицию, зато медленная целенаправленная деятельность неизменно приносит свои плоды. Наше творческое начало сродни не молнии, а солнечному свету. Даже в самые темные времена.
Моя черная полоса вроде заканчивается. Страхов еще хватит на целый список, но я все чаще сплю по ночам. Эмоции зашкаливают, но утренние страницы пишутся уже вполне связно. Я еще не стала оптимистом, но дни мои по большей части освещены ровным светом. Простые девизы трезвой жизни вновь сделали свое дело. Делая по шагу за раз и поедая слона по кусочкам, я выбралась из ямы. Я уже вижу свет в конце туннеля. Я выздоравливаю. Становлюсь спокойнее. Каждую ночь я сплю, каждый день - пишу, и пропасть отступает все дальше. Я благодарна за это. Стараюсь видеть только свет. "Главное - настойчивость", - слышу я свыше. Каждый день, прислушиваясь к указаниям, я слышу одно и то же. "Будь настойчива. Придерживайся своих решений". И я послушно пишу, гуляю и прислушиваюсь к другим советам.
Я послушно стараюсь писать три страницы в день. Прислушиваюсь к себе и пишу о том, что услышала. Я не сочиняю, а скорее, пишу под диктовку. Мне очень важно слышать этот голос. Записывать легко. Вот когда я пытаюсь писать, то чувствую, что замахиваюсь на что-то глобальное, что может быть мне не по силам. Так я и пишу свои три страницы в день. Больше слушаю, чем пишу. Я прихожу на свидание со своей Музой в условный час и остаюсь, пока не выполню условленную норму.
На моих курсах творческого письма я советую студентам писать утренние страницы - три страницы от руки, отличное средство для разогрева. Утренние страницы заставляют цензора сдуться и учат его держаться от нас подальше. Когда три страницы написаны, можно браться за творческое письмо. Цензор будет молчать. Заговорит Муза. Мы встретим ее и запишем то, что она нам скажет.
Как правило, я советую студентам писать по три страницы текста в день. Это не слишком обременительный объем. Деликатная настойчивость - вот ключ к успеху. Не надо безумной погони за ускользающей добычей. Пусть будет обычная подъемная повседневная работа.
"Джулия, у вас все как-то чересчур спокойно получается", - пожаловался как-то один мой ученик. Он был поэтом, долгое время испытывал массу эмоциональных проблем в связи со своей работой и внутренне сопротивлялся мысли о том, что труд писателя должен быть последовательным и, может быть, даже простым делом. Но он пошел против своего внутреннего голоса, начал писать утренние страницы и быстро на них подсел. После этого уже нетрудно было писать "по-настоящему". Вообразите его удивление, когда он обнаружил, что хорошие идеи приходят к нему каждый день легко и просто. А как же драма?
"Теперь я пишу каждый день и должен сказать, что не вижу, чтобы стихотворения, которые дались мне "легко", и те, что я писал по-старому, на волне вдохновения, чем-то различались. Честно говоря, я даже думаю, что нынешние мои стихи весьма хороши. Как приятно перестать "играть" поэта и просто быть поэтом".
Когда мы решаем творить на постоянной основе, то некоторые засевшие в сознании мифы о творческих людях оказываются развенчаны. Во-первых, регулярная работа улучшает настроение. Мы меньше страдаем и даже иногда бываем веселы и оптимистично настроены. Уходят беспокойство, раздражительность, недовольство, мы внезапно оказываемся лицом к миру.
"Джулия, вы лишили меня вспышек раздражения и смирили мой нрав, - жалуется один писатель, недавно начавший практиковать утренние страницы. - Прежде, когда я не писал, то здорово себя накручивал. А сейчас пишу минимум три страницы в день, и, оказывается, этого достаточно, чтобы спустить пар. Обычно пишу по утрам, а за "настоящую" работу сажусь после обеда. В промежутках я больше не вишу на телефоне и не скандалю. Кое-кто из друзей думает, что у меня наступило духовное пробуждение".
Регулярная работа способствует духовной концентрации. Создание предметов искусства - духовная практика, и ежедневное прикосновение к этой области жизни неизбежно затрагивает нашу личность. Неважно, на каком языке мы это выражаем. Искусство помогает соприкоснуться с превосходящей нас силой. Постоянный контакт с этой силой порождает в нас оптимизм и радость. Чувствуя рядом некую благожелательную Силу, которая всегда готова помочь нам и нашему созданию, мы ощущаем, что не одиноки. Высшие Силы на нашей стороне. Мы не одни.
Над вечерним городом летит легкий ветерок. Бегуны у пруда поднимают головы и ловят его дуновение. В высокой траве играют светлячки. Вечерний свет становится золотым: небоскребы облиты жидким золотом заката. Мы второй раз за день ведем собак в парк. Тигровая Лилия полностью оправдывает свою сокращенную кличку - Тигр. Когда к нам бросается щенок джек-рассел-терьера, Тигровая Лилия подбирается и готовится к прыжку. "Нельзя", - говорю я ей и дергаю за поводок. Она неохотно пропускает щенка, но все же ворчит и крутится на месте.
От группы бегунов отделяется и бежит к нам живущая по соседству женщина. Лицо у нее раскраснелось, она улыбается. "Отлично побегала, как никогда!" - говорит она. Я улыбаюсь понимающе. Она весело машет нам рукой и бежит дальше. Она бегает каждый день. Я каждый день пишу. Мы обе спортсменки, каждая - на свой лад. Обе верим в деликатную настойчивость.
Просто сделай это
Сегодня опять серо и пасмурно. Бегуны, кто порешительнее, трусят вокруг пруда, распугивая голубей. Ветер ерошит кроны деревьев, и на землю падает дождь из серебристых капель. Всю ночь и рано утром шел дождь. Но бегунов ему не остановить - они лишь надели ярко-желтые плащи. Они готовы бегать в любую погоду, а в такие дни, как сегодня, у некоторых получаются самые лучшие пробежки. Главное - стойкость. Они не станут дожидаться, пока выглянет солнышко.
Мы, творцы, тоже должны уметь работать в любую погоду. О да, мы любим дни, когда воздух хрустально-прозрачен, когда работа манит, а день разворачивает перед нами необъятность пространства и времени. Но куда чаще приходится бороться с внутренним сопротивлением. Мы тащимся едва-едва, вполсилы. Порой лучшие наши труды рождаются в наихудших условиях. Мы едва находим 20 минут, чтобы писать, говорим себе, что хотя бы попытаемся, - и тут на бумагу изливается поток проворной мысли. Мы становимся к мольберту, пообещав себе сделать ну хотя бы несколько мазков, а потом бежать дальше, но тут оказывается, что мы в несколько мазков довершили самую сложную часть портрета. Довершили - и только тогда поняли, что произошло.
Быть творцом - это значит во многом следовать слогану Nike: Just do it - "Просто сделай это". Просто возьмитесь за дело - и это уже даст результат. Да, конечно, соблазнительно полагать, будто однажды мы проснемся в самом подходящем настроении и проработаем целый день, как "настоящие" художники. Но на самом деле настоящее искусство чаще создается скрытно. Мы собираемся, настраиваемся и хватаем первый подходящий момент, и лишь позже, из уютного завтра, видим, какого уровня достигли в этот миг. Мы действуем как автоматы, и в том проявляется наше смирение. А искусство проходит сквозь нас.
Быть художником - значить проявлять настойчивость и последовательность. Изо дня в день мы тянем творческую лямку, и в этом нет ничего ни пышного, ни великолепного. Пишем книгу по странице - то есть по странице каждый раз, когда приходит пора садиться за пишущую машинку. Пишем по такту симфонии. "Просто сделай это" - принцип, который работает во всех областях искусства, и высоких, и низких. Сейчас моя подруга певица учится писать музыку. Включаю запись на автоответчике, где она отметилась утром: "Я написала свои два такта". Два такта - это немного, но к концу месяца этих кусочков будет уже достаточно, чтобы сложить из них вокальный цикл - великолепную музыку, которой не существовало до тех пор, покуда моя подруга не набралась смирения "попробовать".
Смирение таит в себе искусство. Попытки творить тоже несут в себе искусство. Я каждый день сажусь за пианино и работаю над сагой о Магеллане. Вчера это была сцена шторма в открытом море. Грохотали волны. Скрипели борта. Палуба ускользала из-под ног, и трудно было на ней устоять. Я старалась передать все это, ноту за нотой. Я слышала музыку у себя в голове. И не знала, удастся ли перенести ее на страницу. Задача казалась неподъемной, но я попробовала, и у меня получилось. Когда пришла Эмма, мой соавтор, в музыке она услышала тот самый шторм, который я так старалась передать. "Обязательно нужно еще вот так", - сказала она и добавила несколько бравурных аккордов. Магеллан шагнул на палубу.
Как художник я каждый день пишу утренние страницы. Закончив, сижу в тишине и прошу совета свыше. И совет снова и снова оказывается один и тот же: "Держись выбранного курса". И я снова и снова возвращаюсь за стол и пытаюсь записать то, что слышу. У меня не бывает внезапных прорывов, я не кричу: "Есть, получилось!" Моя работа течет страница за страницей и продвигается вперед маленькими шажками. Я слушаю, узнаю и пишу.
"Как дела?" - спрашивает подруга Натали Голдберг, знаменитая преподавательница писательского мастерства. Я отвечаю, что не сдаюсь, иду вперед, живу одним днем, работаю над каждой страницей. "Главное - не отвлекаться, - говорит Натали. - Главное - работать и работать, как бы тяжело и страшно тебе ни было".
Бегуны у пруда опустили головы и размеренно двигают коленями и локтями. Некоторые бегут через силу. Кое-кто оправляется после травм. Далеко не все бегут легко и свободно, но все равно бегут. Среди них много стройных, подтянутых - это результат бега. Стройность - побочное следствие их несгибаемости, так же как искусство - побочный эффект несгибаемости художника. Когда мы что-то делаем, мы шлифуем свои навыки. Созданное нередко бывает совершенно, но совершенство это возникает случайно. Мы заботимся о количестве, а вопрос качества предоставляем Великому Творцу. В нашем смиренном труде часто рождается великое искусство. Очень часто те плоды, что позже окажутся лучшими из всех, достаются наитяжелейшим трудом.
Моя подруга, известная писательница, пишет каждый день. Она очень любит писать, но работа не всегда дается ей легко. И все же она пишет, уподобляясь бегунам в парке, - в любую погоду.
"Я просто работаю" - вот та позиция, которая полезнее всего нам, художникам. Мы редко в этом признаемся, и все же художественная карьера - это долгие часы неизбежных трудов, часы, когда мы должны быть на посту, и точка. В этом смысле художники очень похожи на спортсменов. Мы должны научиться работать, несмотря на настроение. Работать, несмотря на неподходящие условия. Работать день за днем, потому что мы так решили. Как бегуны ежедневно бегают вокруг пруда, так и я каждый день сажусь за пишущую машинку. Желание работать - это роскошь. Моя работа - просто писать изо дня в день.
Я "просто пишу" вот уже почти 40 лет. Это превратилось в привычку, и за эту привычку я цепляюсь, как за спасательный круг в борьбе с депрессией и алкоголизмом. Каждый день заново усаживаю себя за работу. Я пишу пусть не всегда хорошо, но всегда искренне. В черные дни даже утренние страницы выходят у меня натужными, прерывистыми, печальными. Но я все равно пишу и верю, что, если не буду пить и буду писать, все будет хорошо. Так оно и выходит.
Из этого и складывается моя жизнь, жизнь писателя, продуктивная жизнь в постоянной работе, невзирая на срывы, внезапные ухудшения, за которыми маячит госпитализация. Срывы бывают "настоящие", а бывают смазанные, прямо как мой нынешний: я пребываю в полном смятении, но все же ухитряюсь избежать больницы.
"Будь на посту", - твержу я себе и оказываюсь на своем посту, как бы меня ни штормило. Порой, когда перечитываю старые утренние страницы, мне становится страшно - как близко я подошла к пропасти, скольких сил стоило от нее отшатнуться. И все же я отошла от края и удержалась, уцепилась за утренние страницы, творческие свидания и ежедневные прогулки; удержалась и вернулась к пишущей машинке и пианино. Работая каждый день, сумела выстроить устойчивую жизнь. Я поняла, как сильна и хрупка одновременно. И мои друзья узнали меня такой же.
Так я и живу. Мы с друзьями каждый день заново помогаем друг другу сделать еще шаг вперед. Мы не можем творить все вместе, но можем поддержать друг друга в работе. Мы работаем в одиночестве, но все происходящее с нами проживаем вместе. А "все" - это и есть наша творческая жизнь, жизнь художника.
Проверка
1. Сколько раз за эту неделю вы писали утренние страницы? Если пропустили день, то почему? Что вы ощущаете благодаря этому упражнению? Быть может, ясность? Многообразие эмоций? Большую отрешенность, целеустремленность, спокойствие? Было ли что-нибудь такое, что вас удивило? Не всплывали ли повторяющиеся темы, которые так и просят, чтобы вы с ними разобрались?
2. Были ли вы в эту неделю на творческом свидании? Почувствовали себя лучше и благополучнее? Что делали, что при этом ощущали? Помните, что поход на творческое свидание может даваться нелегко; возможно, придется уговаривать себя сходить.
3. Выбирались ли вы на еженедельную прогулку? Как себя почувствовали? Какие всплыли эмоции, инсайты? Возможно, удалось погулять больше одного раза? Как подействовала прогулка на оптимизм и на видение будущего?
4. Произошло ли за эту неделю что-либо еще, что вы считаете важным для самопознания? Опишите в подробностях.
Эпилог
Итак, эссе и задания остались позади, но теперь вы понимаете: творческий путь бесконечен. Он идет по спирали. Мы вновь и вновь возвращаемся к одним и тем же вопросам, но смотрим на них под несколько иным углом. У вас есть теперь набор духовных инструментов, которые можно использовать сколько угодно. Простейшие из них - утренние страницы, творческие свидания и прогулки - дают великолепный и длительный результат. Самые скромные инструменты, используемые поодиночке или вместе с другими, тоже дадут удивительные и неожиданные плоды.
Я давно считаю, что "Путь художника" - путешествие скорее для группы, чем для одиночки. Основать или найти такую группу нетрудно. Немало их есть в сети, да и по соседству с вам они тоже наверняка найдутся. Объединяйтесь, чтобы помогать друг другу раскрыться. Вам помогут и мои книги - эта или другие, которые я тоже посвятила теме творчества. Некоторые группы "Пути художника" встречаются вот уже более 15 лет подряд. Их участники процветают, и следить за такой группой - все равно что наблюдать, как растет прекраснейший сад. А духовная вода необходима нам, чтобы расти, и когда мы обретаем ее, то расцветаем тысячами удивительных цветов.
Рекомендации по созданию кружков
Когда книга "Путь художника" была впервые опубликована, я выразила желание, чтобы вокруг возникли группы с тем же названием. Я воображала себе группы равных - "творческие кружки", - члены которых служат друг другу "волшебными зеркалами" и объединены одной целью: преодолевать творческие блоки. Я представляла, что эти кружки будут бесплатными, что их сможет организовать любой, а руководством и источником текстов послужит моя книга. И действительно, вскоре возникло множество подобных кружков, и они продолжают появляться. Именно такая помощь и поддержка - от художника к художнику, от сердца к сердцу - и составляет суть движения "Путь художника".
Неудивительно, что вскоре группы "Пути художника" стали организовывать терапевты и преподаватели, а также колледжи, центры здоровья и университеты. Участие в группах стало платным. Теперь их члены собирались не просто так, а под руководством наставника. Такого рода группы были - и остаются - ценны до тех пор, пока они придерживаются духовных принципов творческого возрождения и учат людей пользоваться соответствующими инструментами. Но любая такая группа, начавшись под сторонним руководством, очень быстро должна стать автономной, вырасти в сообщество равных, за участие в котором не надо платить.
"Аккредитованных" преподавателей "Пути художника" не существует. Я решила не лицензировать свою программу и передаю ее всем желающим совершенно бесплатно. Я убеждена, что творческое возрождение успешнее всего происходит в коллективе, где все равны. В этом заключается отличие моего метода от учебных и терапевтических групп. Любому специалисту, который решит организовать группу, следует сознавать, что главной целью работы считается появление автономных кружков, в которых нет главных. А группы под чьим-либо руководством могут служить мостом к достижению этой цели.
За годы преподавания и путешествий я не раз видела, каких прекрасных результатов добиваются члены этих кружков. Однако порой доводилось узнавать, что "Путь художника" претерпевал чересчур серьезные изменения. Если основной их темой становился интеллектуальный "анализ" или психотерапевтический "процесс", это могло помешать раскрытию творческого начала в человеке. Простое творческое сопротивление нередко принимают за невроз или глубинную проблему.
"Путь художника" и другие мои "пособия" - работы исключительно практические. Их задача - научить людей воспринимать и преображать свою жизнь через творчество. Работа с книгами и в кружках всегда должна быть построена на творческой деятельности, а не на теории. Как человек творческий, я точно это знаю. "Путь художника" и другие мои книги - квинтэссенция 30 лет моей творческой практики.
Как учитель я верю и на собственном опыте убедилась: все мы достаточно сильны, чтобы творить. Творчество вовсе не опасное предприятие, броситься в которое можно лишь при поддержке специальных людей. Право творить дано нам от рождения. Мы можем творить понемногу и вместе. Творчество как дыхание: от совета вреда не будет, но дышать все равно приходится самостоятельно. И творческие кружки, где мы встречаемся на равных и набираемся сил, больше всего похожи на собрания членов племени: здесь творческие существа развивают, прославляют и пробуждают творческий потенциал, который сокрыт в каждом из нас.
Советы
1. Проходя 12-недельный курс, собирайтесь раз в неделю на два-три часа. Все члены группы, включая ведущих, должны практиковать утренние страницы и творческие свидания. Участники группы выполняют упражнения в том порядке, в каком они приведены. Все, включая ведущего, отвечают на вопросы и раз в неделю делятся ответами, разбившись на группы по четверо. Утренние страницы нельзя показывать ни членам группы, ни кому-либо еще. Не следует перечитывать утренние страницы сразу - выждите и перечитайте, только если вам это посоветует ведущий или ваш внутренний голос.
2. Остерегайтесь самозваных гуру. Если на что и стоит ориентироваться, так только на саму работу, на коллектив, члены которого проходят курс дома или за его пределами. В этом коллективе все равны и равноправны. В группе могут быть "учителя" и ведущие, которые ведут за собой участников группы, однако они должны быть готовы показать собственные работы и нести собственные риски, связанные с творчеством. Работа над курсом - дискуссия, а не монолог, процесс, идущий среди равных и не отягощенный иерархией.
3. Слушайте. Делясь собственными результатами работы и прислушиваясь к другим, все мы получаем то, что необходимо. Не стоит пытаться помочь другому, комментируя то, что он скажет. Не стоит пытаться "исправить" другого. У каждой группы складывается собственная "песня" творческого возрождения. Эта "песня" уникальна - группа поет ее, словно китовая семья, где один начинает, а другой подхватывает, чтобы все знали, где кто находится. Когда вы станете слушать, выслушивайте всех по кругу, но без нужды не комментируйте услышанное. Образ круга вообще очень важен. Мы смотрим друг на друга, но не пытаемся друг другом управлять. Делясь результатами упражнений, разбейтесь на группы по четверо. Это важно: пять - уже слишком долго и неудобно, три - мало контраста. Конечно, далеко не все группы делятся на четыре без остатка, но если у вас получится, будет очень хорошо.
4. Уважайте друг друга. Помните: каждый член группы в равной степени заслуживает уважения и сочувствия. Каждый должен иметь возможность рассказать о своих ранах и мечтах. Никто не должен "исправлять" другого. Работа над курсом - глубокий и мощный внутренний процесс. Единственно правильного пути не существует. Главное - любовь. Будьте добрее к себе. Будьте добрее друг к другу.
5. Не удивляйтесь, если состав группы станет меняться. Двенадцатинедельный курс пройдут многие, но не все. По окончании курса нередко возникает внутреннее сопротивление или нежелание действовать, но спустя некоторое время участники возвращаются к привычному режиму. Вернувшись, они обнаруживают, что внутренние процессы продолжают течь еще год, несколько лет или даже много лет спустя. Многие группы распадаются на восьмой-десятой неделе (творческий разворот), поскольку переживают чувство утраты, связанное с близким окончанием курса. Соберитесь вместе и скажите обо всем открыто - быть может, это поможет вам удержаться.
6. Будьте самостоятельны. Вы не можете контролировать даже собственный процесс перемен, а чужой - тем более. Помните, что время от времени будете ощущать внутреннее сопротивление - не хочу писать утренние страницы, не хочу 12 недель делать упражнения. Это нормально. Сделать все идеально невозможно, поэтому расслабьтесь, будьте добрее к себе и не вмешивайтесь в дела других. Даже если вам кажется, что ничего не происходит, на самом деле вы очень быстро меняетесь. Вы погружаетесь в собственную интуицию и творческую сущность. Курс выстроен так, чтобы вы могли без опаски перейти по мостику в новые миры творческого сознания.
7. Относитесь к себе с любовью. Если вам кажется, что ведущий неправильно ведет себя с вами, смените кружок или организуйте собственный. Постоянно прислушивайтесь к внутреннему голосу, а не к советам окружающих. Развивайте творческие отношения с Великим Творцом. Держитесь подальше от всяческих гуру. Все ответы на ваши вопросы у вас в душе.
Обращение к психотерапевтам, учителям, преподавателям писательского мастерства и другим ведущим групп "Пути художника". Благодарю вас за самоотверженную работу. Я знаю, что многие ведут группы на основе "Пути художника", однако надеюсь, что вы используете эту методику и для того, чтобы исследовать собственные интересы и пройти путь творческого развития. Я всячески рекомендую следовать вашему собственному творческому чувству - пусть оно станет вашей Полярной звездой. Вы увидите, что ведение группы поможет вам расти самому.
Не могу не подчеркнуть еще и еще раз, что популярность и методику "Пути художника" нельзя использовать, если ваши методы работы в значительной степени расходятся с приведенными в книге техниками. Проверка предлагаемых инструментов заняла у меня 15 лет, и только после этого я пришла к выводу, что они могут использоваться по назначению. Прошу вас воздержаться от присвоения самому себе звания "эксперта" в том, что касается "Пути художника", однако пользоваться книгой в работе вы, безусловно, можете. Прошу не забывать, что суть методики "Путь художника" заключается в коллективной работе и полном равенстве участников. Мне случалось слышать, что этот принцип нарушается - например, лидер группы требует, чтобы участники читали вслух утренние страницы. Это не соответствует духу книги. Группы под руководством ведущего должны вырастать и превращаться в бесплатные для всех кружки равных.
Обращение к клиентам психотерапевтов. Прошу вас помнить, что главным источником преподавания методики "Путь художника" служит моя книга, и главным условием вашего возрождения становится ваша самостоятельная трактовка, выполнение заданий и применение предложенных мной инструментов. Напоминаю, что над книгой следует работать самостоятельно, а не под указку учителя-волшебника. Пусть ваше возрождение станет плодом ваших собственных усилий.
Благодарность. Я рада, что "Путь художника" используют так широко и повсеместно (в колледжах и университетах, в практике психотерапевтов и в творческих кружках). Хочу лишь еще раз напомнить, что при применении методики "Путь художника" следует сохранять присущий книге дух. Основой работы всегда должна быть книга. Участник пускается в путь в одиночку, однако группа может ему помогать. Если вы не можете найти или основать собственную группу, назначьте группой себя и эту книгу!
Передайте другому. Обращаясь к тем, кто организует кружок, хочу заметить, что "Путь художника" не следует превращать в коммерческое предприятие ни для вас, ни для меня. Если вы практикуете десятину, рекомендую купить книгу и передать ее другому.
Благодарности
Элизабет Кэмерон - за непреклонность
Саре Кардер - за заботу
Каролине Касперсон - за отвагу
Джейн Сесил - за такт
Соне Чокет - за образ будущего
Джуди Коллинз - за великодушие
Тиму Фаррингтону - за силу духа
Джоэлю Фотиносу - за веру
Натали Голдберг - за стойкость
Бернис Хилл - за проницательность
Джеку Хофсиссу - за умение вести за собой
Трейси Джеймар - за настойчивость
Линде Кан - за ясность
Биллу Лэвели - за силу
Лоре Ледди - за молитвы
Эмме Ливли - за упорство
Ларри Лонергану - за руководство
Джулианне Маккарти - за вдохновение
Роберту Макдональду - за творчество
Брюсу Помахаку - за убежденность
Сюзан Райхофер - за озарение
Доминик Кэмерон-Скорсезе - за преданность
Джереми Тарчеру - за мудрость
Эдмунду Тоулу - за дружбу
Клэр Ваккаро - за зоркость
Розмари Уэлден - за воодушевление
Элизабет Виник - за пастырство
Об авторе
Джулия Кэмерон более 30 лет активно занимается творчеством. Ее перу принадлежит 25 книг, в том числе художественные. В числе ее трудов можно упомянуть ряд бестселлеров, посвященных творческому процессу: "Путь художника", "Долгие прогулки", "Золотая жила", "Право писать" и "Звук бумаги". Кэмерон - писатель, драматург, автор песен и поэт, работала в театральной, кино- и телеиндустрии.