text:
© И. Э. Грабарь (наследники), 2023
© Оформление ООО "Издательство АСТ", 2023
История архитектуры
Допетровская эпоха
Предисловие
Историк западно-европейского искусства, приступая к составлению своего труда, имеет в своем распоряжении огромный материал, дающий ему твердую почву для уверенных построений и точных выводов. Частью это материал сырой, - те документы, письма, дневники, которые с давних пор издаются в подавляющем количестве, а также те миллионы фотографий и рисунков, которые сделаны со всех имеющих значение памятников. Частью это материал уже превосходно обработанный: все те исследования и монографии, которые посвящены известным живописцам, скульпторам, архитекторам, иногда даже одному или нескольким их произведениям, а также отдельным группам мастеров, особым отделам искусства и целым эпохам его. Весь этот гигантский по своему объему материал значительно упрощает работу историка и непосредственно ведет его к главной цели, к созданию из разорванных клочьев цельной картины последовательного развития художеств у того или иного народа и к раскрытию основ его художественного миропонимания.
В несравненно худшие условия поставлен историк русского искусства. Правда, и в России немало уже издано ценных документов и обнародовано много памятников, но когда составителю настоящего труда пришлось взяться за сводку всего до сих пор изданного, то оказалось, что материал этот не только не исчерпывает всех отраслей и эпох русского искусства, но для некоторых из них отсутствует совершенно, а для других неточен и часто заведомо неверен, несмотря на то, что в течение целого столетия никому и в голову не приходило подвергать какому-либо сомнению все те фантастические сведения, которые с таким усердием измышлялись досужими любителями старины в течение всего почти XIX века. Все это печатное наследство, оставленное нам благодушно-доверчивой эпохой, приходилось прежде всего подвергать самой тщательной и щепетильной проверке, что приводило, в конце концов, к новым архивным розыскам. Приемы научного обследования памятников искусства стали применяться сравнительно лишь с недавних пор, и число действительно безупречных, серьезно научных книг в этой области все еще ограничивается у нас единицами и, много, десятками. При этих условиях работа по составлению настоящей книги вышла далеко за пределы обычной работы историка искусства, ибо приходилось думать не столько о синтезе, о выводах из добытого ранее материала, сколько о самом добывании этого материала.
Удалось ли добыть все, что нужно? Увы, для этого необходимы десятки лет и тысячи исследователей. И сейчас есть еще несколько досадных пробелов: закрывать на них глаза было бы признаком либо глубокого осмысления, либо отсутствия мужества. Но ждать, пока и эти последние пробелы будут заполнены и все станет, по крайней мере, так же светло и ясно, как в искусстве хотя бы Италии, - значит отказаться от мысли когда-либо увидеть выпущенную в свет "Историю русского искусства". Оговорка "по крайней мере" необходима потому, что даже в итальянском искусстве далеко не все и не вполне выяснено. Однако все те, кому пришлось поработать над созданием настоящей книги, будут считать себя вознагражденными сторицею и труд свой поистине достигшим цели, если его содержание вызовет у лиц, наделенных большей энергией и большим умением, порыв восполнить те пробелы, с наличностью которых пришлось пока помириться. Для того чтобы облегчить их задачу и одновременно дать читателю, интересующемуся подробностями того или другого вопроса, возможность найти их в соответствующих рукописных или печатных источниках, мы решили отвести очень видное место примечаниям, в которых сделаны ссылки на все источники, а также перечислены все работы крупных мастеров и важнейшие из работ мастеров второстепенных, не вошедшие по каким-либо причинам в издание. Будучи напечатаны мелким шрифтом внизу страницы, примечания эти нисколько не затрудняют чтения главного текста и не мельчат его ненужными подробностями.
В заключение составитель считает своим долгом принести глубокую благодарность всем учреждениям и лицам, оказавшим изданию свое содействие: он счастлив заявить, что это содействие было так значительно, что один список собственников художественных собраний, директоров музеев в России и в Западной Европе, начальников и служащих высших и низших художественных школ, архивов государственных, общественных и частных и просто добровольно вызвавшихся содействовать любителей родной красоты, - один этот список занял бы десяток страниц. Пусть эта книга, без них, наверное, не увидевшая бы света, будет свидетельницей их просвещенного содействия.
Введение в историю русского искусства
Самобытность и иноземные влияния
Искусство каждого народа, слагаясь из всей совокупности его национальных особенностей, в своем росте и развитии неизбежно подвергается влиянию окружающих его культур. Эти чужеземные начала не только не уничтожают его самобытности, но нередко выдвигают ее с особенной силой и выпуклостью и ведут к пышному расцвету. Та способность перевоплощаться в чуждые культуры, которую Достоевский считал исключительной чертой русского ума и чувства, свойственна в значительной степени всем народам. Чем сильнее известная культура, тем больше она покоряет другие, слабейшие. Гораздо знаменательнее другая особенность русской культуры: при всей ее видимой убогости по сравнению с иноземными, в ней кроется непостижимая сила притяжения, не раз заставлявшая перевоплощаться в нее лучших представителей сильнейших культур Европы. Переселившись в Россию и принимая горячее участие в созидательном творчестве своей новой родины, итальянцы, немцы и французы часто совершенно забывали о своем первом отечестве и становились русскими в полном смысле слова, русскими по складу, по духу и чувству. Не так много, как в политической истории России, но все же немало имен чужеземцев встречается и в истории русского искусства. Однако, если переселившийся в Испанию грек Теотокопули, до конца жизни подписывавший свое имя греческими буквами, превращается в испанца Греко и справедливо считается основателем национальной испанской школы живописи и не меньшим испанцем, чем сам Сурбаран и Веласкес, и если француз Жан Булонь, переехав в Италию, становится чистокровным итальянцем Джованни да Болонья и принадлежит безусловно Италии, а не Франции, как итальянец Россети - Англии, или немцы Буль и Ризенер - Франции, то с тем большим правом Россия может и должна считать в числе лучших своих сынов тех византийских и итальянских мастеров, которые наезжали в нее как на заре русского искусства, так и в эпоху его расцвета. Еще с большим правом принадлежат России те художники, которые, нося нерусские имена, не только родились уже в России от выписанных из-за моря отцов, но и выросли в ней, воспитались на произведениях русского искусства и ездили в чужие края только для довершения своего образования, как ездят пенсионеры всякой академии художеств.
Совершенно очевидно, что было бы нелепо причислять к иноземцам за их нерусское или не совсем русское происхождение: Фонвизина, этого, по словам Пушкина, "из перерусских русского", или Герцена, Фета, Чайковского, Бородина и стольких других; но не много больше оснований считать нерусскими живописцев Венецианова, Кипренского, Брюллова, Бруни, Ге и Левитана или архитекторов Растрелли, Фельтена, Росси, Бове и Жилярди. Само собою разумеется, что не все иностранцы становились русскими и было среди них немало таких, значение которых в истории русского искусства чисто случайное, эпизодическое. Искусство их не вросло в почву их новой родины и прошло поэтому бесследно. Частью они возвращались к себе домой, частью терялись среди своих более сильных товарищей и никакой роли не играли. Все первые насадители искусства в Петербургской Академии, специально для этой цели выписанные из-за границы, так и оставались иностранцами, ибо задачей их было учить, а не учиться самим. Они не могли перенимать то русское, которое видели вокруг себя, не могли не относиться свысока к неуклюжим формам примитивного русского искусства и за его детскостью проглядывали в нем то, что оно заключало в себе ценного и достойного изучения. Но то, что проглядывали педагоги по призванию, не ускользнуло от наблюдательности художников, приезжавших в страну северных варваров частью из любопытства, частью из-за жажды новых впечатлений, а иногда и просто из-за тоски по подвигам, особенно характерной для XVIII века, этого века художников-авантюристов. Приехав в далекую загадочную страну, они вместо разгуливающих по улицам медведей находили здесь много неожиданно прекрасного, пленявшего их ум и направлявшего их воображение на новые, до сих пор неведомые им стороны. И как раз крупнейшие из этих мастеров, самые знающие, самые талантливые и чуткие, не только не пытались уничтожать туземных особенностей и заменять их заморскими, но напротив того, всячески старались проникнуться ими, вдуматься в них и постигнуть тайну их очарования для того, чтобы создавать в их духе новые ценности.
Один вопрос, тревожный и важный, стоит перед нами: было ли когда-либо и есть ли теперь в России великое искусство? Были ли созданы здесь художественные сокровища, если и не такого масштаба, как храмы и статуи античного мира, но все же ценности, могущие иметь не местный, русский интерес, не только провинциальные отголоски великих европейских мыслей и чувств, но и подлинно великие творения, достойные занять видное место во всемирной сокровищнице искусств? Было ли и есть ли в России такое искусство?
На вопрос, есть ли сейчас на заре XX века в России великое искусство, ответить никто не может и отвечать никто не вправе, ибо судить об этом не нам, современникам. Опыт недавнего прошлого, ряд грубых ошибок и смешных по своей нелепости приговоров, еще так недавно сделанных европейской художественной критикой по целому ряду вопросов современности, заставляет относиться с величайшей осторожностью к суждениям обо всем, что нам слишком близко и в чем мы сами живем и участвуем. На вопрос, было ли в России великое искусство, мы вправе без малейшего колебания ответить: да, оно было. Россия в своем прошлом имеет таких блестящих мастеров, таких поистине великих зодчих, живописцев, скульпторов и декораторов, что имена их она с гордостью может противопоставить именам многих мастеров Запада.
Архитектура
Подводя итоги всему, что сделано Россией в области искусства, приходишь к выводу, что это по преимуществу страна зодчих. Чутье пропорций, понимание силуэта, декоративный инстинкт, изобретательность форм - словом, все архитектурные добродетели встречаются на протяжении русской истории так постоянно и повсеместно, что наводят на мысль о совершенно исключительной архитектурной одаренности русского народа. И если бы у кого-нибудь могло возникнуть сомнение насчет возможности приписывать эти свойства народу, среди которого работало так много иностранцев, то достаточно указать на Русский Север с его деревянным зодчеством, созданным исключительно русскими мастерами. Самобытность его форм не может вызывать никаких сомнений.
Среди европейских историков искусства до сих пор еще держится мнение, что русское искусство до Петра Великого есть только слегка варваризованное искусство Византии, попавшее из всемирного города в глухую провинцию и потому неминуемо выродившееся в жалкие формы, а начиная с Петра это только явные передразнивания Амстердамов, Версалей и всего западного. Как на самый типичный образчик варварских форм допетровской Руси уже с давних пор принято указывать на Василия Блаженного в Москве, этот настоящий "огород чудовищных овощей". Но как раз Василий Блаженный скорее одинок в русском искусстве, нежели типичность для него. С несколько большим правом стали позже указывать на другой московский храм, небольшую церковь Рождества Богородицы в Путинках, против Страстного монастыря, и на церковь в Останкине как на лучшие образцы русского стиля. Знаменитый французский архитектор и историк Виолле-ле-Дюк, не задумываясь, объявил, что первая из них наиболее ярко выражает русский архитектурный идеал и является величайшим созданием русского гения. В ней нет уже никакой Византии, и русский стиль развернулся здесь впервые, вполне самобытно. Мнение авторитетного француза, никогда не бывавшего в России и писавшего о русском зодчестве только на основании рисунков, подобранных и присланных ему московскими друзьями, было тотчас же всеми принято на веру и оказало пагубное влияние на целую эпоху русского искусства, в особенности на архитектуру второй половины XIX века. Это время можно назвать эпохой "путинковщины и останковщины", эпохой, когда из-за увлечения мелкой кирпичной орнаментикой архитектурные формы совершенно измельчали и привели к нелепым выставочным зданиям "в русском вкусе", которым до злополучного оригинала как до звезды далеко. Путинковская церковь, если типична для России, то только для Москвы и только для XVII века. Правда, до сих пор принято считать XVII век веком расцвета русского зодчества. Однако такое мнение либо все еще является запоздалым отголоском восторгов Виолле-ле-Дюка, либо вызывается недостаточным знакомством с действительно великими созданиями русской архитектуры других эпох. Достаточно только беглого просмотра снимков, помещенных в настоящем издании, чтобы убедиться в том, что величайшие памятники зодчества были созданы не в царствование Алексея Михайловича, как думают обыкновенно, а либо до него, либо после него.
Древнейшая эпоха
Вместе с христианством Россия получила из Византии и своих первых зодчих. Что на Руси и до этого умели строить, в этом не может быть сомнения. Князья и знатные люди уже строили себе, вероятно, затейливые хоромы, но зодчество как искусство, как науку, как стройную логическую систему они узнали впервые только благодаря прибывшим из Царьграда мастерам. Первоначально в Руси Киевской храмы создавались этими мастерами совершенно так же, как и в самой Византии. Однако и в этой по своему географическому положению наиболее близкой к Византии области уже вскоре появляются некоторые уклонения от чистых византийских образцов. Эти уклонения в далекой Новгородско-Псковской области выливаются в формы до такой степени яркие и неожиданные, что уже в самых ранних памятниках чувствуются те местные особенности, те туземные вкусы и идеалы, которые позже привели к блестящему искусству Новгорода и Пскова. В торжественной глади церковных стен, в простых величественных формах этих храмов, в могучих линиях глав вылилось гордое сознание власти и силы: такие именно храмы подобают вольному городу, Господину Великому Новгороду. Никакой суетливости и мелочности, нет нигде мелких форм и ненужной назойливой орнаментации. Зодчий скуп здесь на узор и старается достигать впечатления только строгой логичностью форм, никогда не теряющих своего конструктивного смысла и не вырождающихся, как позже в Москве, в чисто декоративные придатки и наросты. Если он прибегает к узору, то последнему отводит очень скромное место, видя в нем лишь средство оживлять стену, а не цель строительства. Оттого и храмы Новгорода, при всем своем величии совершенно лишены всякой напыщенности и напускной важности, и так пленяют своей славной скромностью. Наиболее значительны из них Святая София и собор Юрьева монастыря. Последний важен для древнейшей эпохи русского искусства еще и потому, что летопись сохранила нам имя его зодчего, новгородского мастера Петра, этим величественным созданием доказавшего, что Русь уже в начале XII века умела обходиться без помощи византийцев.
Наряду с этими большими храмами постепенно выработался тип небольших церквей как городских, так и пригородных, и сельских, отличающихся, в противоположность холодной Софии и суровому Юрьеву монастырю, скорее некоторой теплотой и уютностью. Эти качества появились благодаря тому, что к каменному зодчеству постепенно стали применяться приемы зодчества деревянного. Возникает особый вид церкви, покрытой по примеру деревянных изб крутыми скатами, которых обыкновенно восемь, так как вся кровля состоит из двух двускатных крыш, поставленных перпендикулярно одна к другой и взаимно пересекающихся. Таковы церкви Федора Стратилата и Петра и Павла в Новгороде.
Еще дальше новгородцев в сторону интимной и уютной архитектуры пошли псковичи, выработавшие тип прелестных небольших церковок со звонницами. Иногда и в звонницах они достигают впечатления сурового величия и исполинской мощи, как, например, в Пароменской, но чаще всего это очаровательные небольшие сооружения, создания немудреного ума, но поистине теплого чувства, проникнутые тонкой поэзией и чутьем прекрасного. Такова звонница у крепостной стены в Изборске, одиноко стоящая среди чудесного пейзажа и играющая на фоне бархатной зелени деревьев своими скромными и стройными формами. Но особенно хороши старинные частные дома Пскова. Их сохранилось совсем немного, а в безусловно неиспорченном виде нет уже ни одного, и все же и они свидетельствуют о таком расцвете в древнем Пскове гражданской архитектуры и о такой ее самобытности, что даже эти обрывки псковской старины должны быть причислены к самым драгоценным памятникам русского искусства. Москва, покончившая некогда с вольницей Новгорода и Пскова, стерла вместе с нею и все их искусство, сразу остановившееся, для того, чтобы уже никогда не возродиться вновь.
Одна особенность придает зодчеству новгородцев и псковичей совсем исключительное очарование: их здания не вычерчены по линейкам и угольникам, а как бы рисованы от руки. Как в общем контуре их, так и в каждой линии, в закруглении свода, в изгибе купола, в обработке оконного наличника, - везде чувствуется свободный, ничем, кроме вдохновения, не связанный рисунок, благодаря которому в целом сооружении нет ни одного засушенного места, а все живет и радует глаз.
Те самые византийские начала, из которых выросло зодчество Новгородской Руси, совершенно иным образом в эту же эпоху перерабатывались в Руси Владимиро-Суздальской. Постепенно видоизменяясь, частью под влиянием местных условий, но главным образом благодаря привезенным с Запада нововведениям романской архитектуры; эти начала привели к искусству, не менее самобытному, нежели Новгородско-Псковское. Один за другим выросли храмы Переславля-Залесского, Владимира, Юрьева-Польского, а за ними и храмы Московского кремля. Первые сооружения были несколько грузны в пропорциях, но и они производят внушительное впечатление своими массивными, вросшими в землю стенами. Таков собор в Переславле-Залесском. Позже появилось несколько церквей, выдержанных в таких стройных и изысканных пропорциях, что их можно смело поставить наряду с лучшими созданиями той же эпохи на Западе. Наиболее изящная из них церковь Покрова на Нерли близ Владимира является не только самым совершенным храмом, созданным на Руси, но и одним из величайших памятников мирового искусства. Как все великие памятники, Покров на Нерли непередаваем ни в каких воспроизведениях на бумаге, и только тот, кто видел его в действительности, кто ходил в тени окружающих его деревьев, испытывал обаяние всего его неописуемо-стройного силуэта и наслаждался совершенством его деталей, только тот в состоянии оценить это подлинное чудо русского искусства.
Деревянное зодчество Севера
Одновременно с каменным зодчеством процветало и деревянное, особенно в местах, удаленных от Новгорода, главным образом в северных лесных областях. И до сих пор дерево там единственный строительный материал, и поэтому на Русском Севере можно составить себе несравненно более близкое представление о внешнем облике деревянной Руси былых времен, нежели в центральных губерниях, в которых дерево давно уже вытеснено камнем. Человек, бывший на Севере, ездивший по Северной Двине, Онеге, Мезени или по Оловецким озерам, на всю жизнь сохраняет воспоминание об этих сказочно-прекрасных церковках-грезах, поднимающихся то тут, то там среди густого елового леса, таких же остроконечных, как ели, таких же, как они, седых. Поразительно умение, с которым эти строители-поэты выбирали места для храмов: нет возможности придумать композиции лучше той, при помощи которой они связывали встающие из-за леса шатры или вырастающие из-за береговой кручи главки церквей со всем окружающим пейзажем, с изгибом реки, с изломом холмов, с гладью лугов и со щетиной лесов. Необыкновенно сильное впечатление оставляют целые группы таких церквей на великих северных реках; издали их можно принять за укрепленные городки со множеством башен и глав. Особенно хороша группа церквей Юромского погоста на Мезени, прямо захватывающих беспощадной суровостью своих простых контуров.
Много таких церквей уже рухнуло, много сгорело, еще больше искалечено невежественными "благодетелями", а иные уже сто лет и больше как заброшены, потому что принадлежали сторонникам "старой веры". Вокруг них выросли с тех пор целые леса, и вид этих безмолвных и покорных свидетельниц насилия и гонений былых, лихих времен производит неотразимо грустное впечатление. Особенно много их в Олонецкой губернии, где при Екатерине II были закрыты десятки старообрядческих скитов, и между ними знаменитый Данилов. "Благодетели", местные уроженцы, разжившиеся в столицах подрядчики, возвращаясь от поры до времени к себе на родину, перестраивают эти древние архитектурные сказки на столичный лад, со всеми пошлыми приемами современного подгородного и дачного русского стиля. Местное духовенство в большинстве в восторге от такого "благоприятного вида", и красота прошлого постепенно идет на убыль и заметно угасает.
Возвышение Москвы
В Новгороде и Пскове приемы деревянных конструкций переходили в каменное строительство очень незаметно и с такой постепенностью, что лишь по истечении столетия вырабатывались в камне соответствующие дереву новые формы. В Москве в начале XVI века этот процесс совершился с необычайной быстротой, и один за другим в подмосковных селах выросло несколько храмов, в которых деревянное зодчество отразилось почти всей суммой форм, выработанных в нем веками. Первые и самые совершенные из них были храмы в селах Коломенском и Острове; с них начинается новая эра в архитектуре. Обыкновенно принято делить всю допетровскую архитектуру на два периода: домонгольский и послемонгольский. Такое деление, считающееся не столько с историей архитектурных форм, сколько с историей политической, является слишком искусственным и случайным. Несомненно, что эпоха татарщины оказала свое влияние на вкусы Москвы, но влияние это совершенно не коснулось Новгорода, где все шло по-старому и после татарщины. Гораздо более решающее значение имело перенесение форм деревянного зодчества на сооружения каменные, - явление, наблюдавшееся в строительстве всех народов и, как известно, приведшее к созданию совершенных форм греческого храма. Поэтому больше оснований начинать новую эпоху в русской архитектуре с появления первой каменной шатровой церкви, с момента замены купола шатром, замены, в которой татары, несомненно, менее всего повинны. Как и в шатровых деревянных церквах, в новом типе храма квадратное основание на известной высоте переходит в восьмигранный постепенно суживающийся кверху шатер. Переход квадрата в восьмерик произведен при помощи остроумной системы арочек, или кокошников, несколькими рядами стремящихся вверх и дающих всей конструкции чрезвычайную легкость и нарядность. Обе церкви стоят в живописнейших местах на высоком берегу Москвы-реки и, подобно северным деревянным церквам, совершенно срослись с окружающей их природой и слились с ней в новое, волшебное архитектурное целое. Относительно их возникновения мы знаем с точностью только время постройки Коломенской и приблизительно к тому же времени имеем основание приурочивать закладку Островской.
Кроме того, некоторые детали последней наводят на мысль об участии в ее постройке псковских мастеров, незадолго перед тем много работавших в Москве. Вместо величественных масс, в которых выдержана архитектура этих церквей, и взамен их строгой логичности вскоре появляется зодчество, предпочитающее стороне конструктивной разработку исключительно декоративных деталей. Вместо сознания действительной силы, бывшего у новгородцев или таких московских государей, как Иван III, сознания, непроизвольно выливавшегося в их грандиозных сооружениях, во всем строительстве московских царей, начиная со второй половины злополучного царствования Ивана Грозного, чувствуется скорее намерение показать свою силу другим, нежели самая сила, видно желание ослепить богатством убранства и чисто восточной роскошью. Вместо благородного величия суздальских князей, отразившегося и на их храмах, в храмах московских царей появились напыщенность, деланная важность. Ее не знали новгородцы, спокойные за свою вольницу и любившие размах широких гладких стен, лишь слегка тронутых скромным узором. Напротив, в суетливой путанице кирпичных орнаментов, облепивших стены иных московских церквей, чудится скрытое беспокойство, отсутствие твердости и уверенности. Типичны для эпохи церкви Рождества Богородицы в Путиниках и Останкинская. Задача зодчества понемногу свелась к декоративной обработке стен, и в этом отношении достигнуты были блестящие результаты, не столько, впрочем, в самой Москве, сколько в Ярославле, Ростове, Романове-Борисоглебске и особенно в Каргополе. В последнем были очень сильны новгородские традиции, и местные зодчие с изумительным чувством меры сумели почти по-новгородски обработать массивные гладкие стены своих храмов при помощи новых московских приемов. Благодаря чрезвычайно остроумному применению их эти стены словно играют бисерными узорами, нисколько не пестрящими главных масс и сохраняющими весь их строгий и простой конструктивный остов. Таковы в особенности стены Благовещенской церкви. Южная стена может соперничать с дворцами раннего Флорентийского возрождения по изысканности пропорций и вкусу, с которым разбросаны по ней узорчатые пятна окон; восточная стена с тремя алтарными полукружиями является шедевром стенной обработки вообще. Нельзя не удивляться, с какими ничтожными, почти нищенскими средствами ее счастливому зодчему удалось достигнуть впечатления ошеломляющей нарядности.
Вся жизнь в ту пору была на Москве показной, декоративной и естественно, что и зодчество должно было всецело служить выражением своего времени. Пусть не стало больше новгородской конструктивной логичности, пусть только игрушечны многие формы, но отказать этой сплошной декорации в красоте нельзя. И когда глядишь на Ростов с озера, в котором опрокинулась ни с чем не сравнимая сказка его сотни куполов, то язык не поворачивается упрекать его былых строителей за то, что они не столько строили, сколько украшали. Ибо красота всегда правее логики и всегда покоряет. Перед некоторыми наличниками окон или перед крыльцами, а иногда и перед целыми стенами храма московско-ярославского типа приходится признать, что в искусстве декорировать Москва достигла не меньшего, нежели Новгород и Псков в искусстве строить. Таковы стены церкви в селе Марков под Москвой.
Гражданское и крепостное зодчество. Облик старой Москвы
Гражданское зодчество Москвы для нас почти погибло, так как деревянная Москва, - а она вся, за исключением кремля, была деревянной - выгорела и, кроме теремного дворца, нескольких зданий более позднего времени, да кое-каких остатков в провинции, до нас не сохранилось гражданских построек эпохи расцвета Москвы. Гораздо лучше обстоит дело со строениями характера крепостного, к которым надо отнести древние стены укрепленных городов с их башнями и воротами и ограды монастырей, бывших в сущности такими же крепостцами, а иногда, как Троице-Сергиевская Лавра, и могучими крепостями. Памятников этого характера сохранилось много и среди них есть немало сооружений, могущих соперничать с однородными сооружениями современной Западной Европы как по своим конструктивным особенностям, так и по красоте общей композиции. Среди гражданских построек совсем особое по своему значению место занимает кремлевский теремной дворец, свидетельствующий о больших технических знаниях и незаурядном вкусе его зодчих. Что касается внешнего облика старой Москвы, то обилие рисунков, оставленных нам наезжавшими сюда в XVII веке иноземцами, и исследования последнего времени дают возможность воссоздать довольно близкую к былой действительности картину этой странной жизни, так непохожей на всю западную жизнь и так поражавшей всякого путешественника.
Барокко Украины и Москвы
Каждый великий мировой стиль является неизбежно стилем международным. От незначительных, случайных местных стилей различных народов он тем и отличается, что обладает могуществом втягивать в круг своего влияния все ему современное человечество, по крайней мере, все человечество, входящее с ним в какое-либо соприкосновение. В эпоху романского стиля во всех странах Европы появляются его конструктивные или декоративные мотивы, как появляются готические в эпоху готики. Эпоха Возрождения дала миру новые ценности, которые тотчас же с невероятной быстротой разнеслись по всему свету. Россия не представляет в этом отношении исключения, и здесь, как и в других странах, сделали свое дело формы романские и готические, как отразился на русском зодчестве и дух Возрождения. Влияние последнего сказалось главным образом в эпоху его самого раннего и самого позднего фазисов, минуя период его расцвета, - в девственную эпоху надежд и ожиданий, которыми полон ранний Ренессанс, и в чопорное время разочарований и угасания, плохо замаскированных пышной разнузданностью стиля барокко. Первая эпоха отразилась в России главным образом на различных архитектурных деталях, изменив только приемы строительной техники и оставив почти нетронутыми излюбленные типы построек. Эпоха барокко, напротив того, привела к созданию совершенно новых типов. Этот архитектурный стиль, целесообразный, логичный, в особенности внутри зданий поместительных, высоких, залитых светом, с остроумными нововведениями в плане и конструкции, был, может быть, наиболее интернациональным из всех стилей, властвовавших до него и после него в Европе, ибо никогда национальные черты отдельных народов не были до такой степени стерты и сведены к нулю, как именно на протяжении его двухвекового господства. Повсюду одно и то же, те же приемы, те же детали и все тот же неизменный тип.
И только Русь, в самом конце XVII века принявшая в себя элементы этого единовластного стиля, сумела их переработать в совершенно особый, нигде больше не встречающийся тип. Причину этого надо искать в том, что стиль барокко застал Москву врасплох, а не явился, как в других странах, в виде заключительного звена длинной цепи преемственно сменявшихся разновидностей и оттенков все того же великого стиля Возрождения. Другая причина лежит в том, что Москва получила мотивы нового стиля не прямо с запада в их чистом виде или, по крайней мере, не исключительно с запада, но с юга, из Украины, получившей их в свою очередь из Польши и Литвы. Барокко Украины, являясь, несомненно, провинциализмом всесветного стиля, имеет все же очень много чисто местных особенностей, и в его шумливой торжественности, как-то не идущей ко всему его кустарно-пряничному характеру, сказался своеобразный дух Запорожья. Вместе с чисто барочными декоративными мотивами из Украины перешел в Москву и тип особой шатровой деревянной церкви, в которой шатер рублен не в виде непрерывного восьмигранного конуса, суживающегося кверху как шатры северных церквей, а составлен из нескольких постепенно суживающихся восьмигранников, поставленных один над другим. Такой тип был перенесен с дерева на камень, и неожиданно из этих элементов вырос совершенно новый стиль, которому до сих пор еще не подыскано названия, исчерпывающего его содержание. По особому пристрастию к нему Нарышкиных, построивших несколько подобных церквей, его пробовали назвать "Нарышкинским"; по времени его возникновения были попытки закрепить за ним кличку "стиля царей Петра и Иоанна"; наконец, было предположено название "русского барокко". Последнее более определяет его сущность и намечает его связь с барокко западным, но несомненно правильнее и точнее будет назвать его "московским барокко", в отличие от барокко итальянского, немецкого, голландского и других его западных вариантов, а также в отличие от барокко петербургского, являющегося, в конце концов, тоже русским. В какие-нибудь четверть века с небольшим стиль московского барокко родился, стал, как в сказке, расти не по дням, а по часам, креп, развивался, достиг изумительной законченности, цельности и совершенства, чтобы так же быстро умереть. И если бы от тех недолгих лет, в течение которых он был люб москвичам и воодушевлял их зодчих, время сохранило нам одну только церковь на Филях, то и тогда мы должны были бы признать эпоху, создавшую его, одной из сильнейших в истории русского искусства. Вот когда развернулась Москва, и вот когда она с гордостью могла, наконец, противоставить зодчеству новгородцев и псковичей свое собственное. Не при Михаиле Феодоровиче и не в цветущую пору Алексея Михайловича, а лишь на закате его лет, а больше всего при Феодоре Алексеевиче, при Софье и при юных Петре и Иоанне дождалась Москва самого пышного расцвета своего зодчества.
По счастью, памятников московского барокко сохранилось много как в Москве и ее окрестностях, так и в тех провинциальных центрах, которые тянули к Москве. Даже Псков стал заглядываться на образцы новой красоты, воздвигавшиеся в Москве, и отдал в своих Печерах запоздалую дань чувству прекрасного, хотя оно и шло из недавно еще вражеского стана. Лучшим из памятников этого стиля является церковь на Филях, легкая кружевная сказка, задуманная и выполненная с таким несравненным совершенством, что соперничать с ней может только Покров на Нерли да церкви и звонницы Новгорода и Пскова. Здесь все бесподобно, сверху донизу: и план ее, и эта увлекательная затея с размашистыми лестницами, ведущими на широкие площадки, из которых вырастает самый храм, и весь его тонко прочувствованный изящный, стройный силуэт и кружевные пояса, венчающие стены, - во всем чувствуется рука великого поэта и зодчего-чародея.
Барокко в Петербурге
С Петра Великого начинается новая эра в русской истории, а вместе с тем и в русском искусстве. Не надо, однако, думать, что могучей волей исполина, Россию вздернувшего на дыбы, все русское было обречено на гибель и на его место насильно водворялся заморский дух. Сам Петр по всему своему складу, по приемам, вкусам, привычкам, по достоинствам и недостаткам своим был русским до мозга костей, русским, может быть, более всех своих тайных и явных врагов, проклинавших его антихристовы нововведения. Такой человек, если бы и хотел, то не мог бы стереть без остатка начала московской Руси, да и начала эти были настолько острыми, что вытравить их было бы не под силу даже ему. Но и вся та иноземщина, введение которой обыкновенно связывается с именем Петра, совсем не была новостью на Руси, имевшей с Западом непрерывные сношения. В Москве была большая колония иностранцев, основавшая на ее окраине целый европейский городок - Немецкую слободу. Здесь Петр проводил свои детские годы и здесь полюбились ему нравы, которые он впоследствии стал насаждать в воздвигнутой им новой столице. Но в то время как соседство Немецкой слободы с белым городом привело к той причудливой амальгаме элементов туземных с иноземными, которая вылилась в стройных формах московского барокко, - в юном "Питербурхе" уже ничто не сдерживало наплыва модного европейского стиля, нахлынувшего сюда сразу несколькими разветвлениями, в виде барокко французского, голландского, немецкого и итальянского. В первое время, при жизни Петра, петербургская архитектура представляла собой сумбурный базар всевозможных европейских форм, и в его шумной сутолоке тщетно было бы искать каких-либо намеков на особенности русского склада и чувства. Не только иностранные мастера, которых завелось в Петербурге столько, сколько их еще никогда не было во всей России, но и их русские выученики были всецело порабощены интернациональным характером всесильного барокко и делали то, что делалось на Западе, но делали это хуже, с меньшей умелостью и с меньшей изобретательностью. Все архитекторы, вывезенные Петром и выписанные им позже из-за границы, были в сущности второстепенными и третьестепенными мастерами, за исключением двух, из которых один умер, едва успев переехать границу, а другой вскоре по приезде. При этих условиях неудивительно, что они не только не могли поднять техники строительного дела в России, но, вынужденные благодаря вечной спешке строить кое-как, уронили ее еще ниже. И только с течением времени, когда обучавшихся архитектуре русских или родившихся в России детей иностранцев стали целыми партиями отправлять для усовершенствования за границу, техника опять поднялась. И тогда только появились первые черты самобытности и в этом наносном искусстве. Возвращаясь из своих путешествий по разным землям после обучения у лучших европейских мастеров и особенно после изучения древних и новых памятников зодчества, эти юноши научались смотреть иными глазами на все то, что они находили у себя на родине, и нередко восхищались вещами, оставлявшими их прежде равнодушными. С такими чувствами должен был вернуться некогда и Растрелли, сын вывезенного из Парижа скульптора, обучавшийся за границей и создавший в России целую эпоху. В его время в Европе господствовал стиль, который обыкновенно отличают от барокко, выделяя его в особый стиль, в так называемый стиль "рококо". Однако в архитектуре он не создал ни одной формы, которая была бы неизвестна мастерам барокко, и только ввел новые чисто декоративные приемы, почему и нет оснований придумывать для позднего барокко особое название. Самое большое создание Растрелли - Смольный монастырь в Петербурге. Получив от императрицы Елизаветы поручение составить проект этого грандиозного сооружения, гениальный строитель, прежде чем приступить к кладке фундаментов, сделал модель монастыря с его главным храмом и всеми корпусами, башнями и стенами. Модель эта уже сама по себе есть чудо искусства: не только каждое здание всей этой гигантской композиции сделано здесь из дерева по точным чертежам, но и каждая мелочь и все помещения внутри зданий прорисованы и выточены совершенно так, как это должно было быть в действительности. Работа производилась под непосредственным наблюдением Растрелли, собственноручно проходившего отдельные куски и раскрасившего модель как готовое здание. Его затее, одной из самых великолепных, какие рождались в головах художников, пленительной по своей концепции, захватывающей невиданной изобретательностью и роскошью фантазии, никогда не было суждено осуществиться вполне. Колокольня так и осталась только в модели, а самый собор был выстроен Растрелли лишь вчерне, закончен же был без малого через столетие после его закладки, притом со значительными изменениями. Модель, правда, сильно пострадавшая, местами совершенно поломанная, обезображенная и близкая к разрушению, хранится в кладовых Академии художеств. Когда автору этих строк довелось извлечь ее на свет и удалось сложить и поставить все части так, как они были задуманы Растрелли, то ему пришлось пережить чувство такого восхищения перед этой гениальной архитектурной грезой, какое будилось в нем лишь созерцанием величайших памятников мирового искусства. При виде бирюзовых стен, на которых играют белые тяги, карнизы, колонны и наличники, при виде бесчисленных главок с золотыми узорами и крестами невольно вспоминаются старые русские городки, полугородки-полусказки, в роде Ростова, несомненно вдохновившие великого зодчего. И этот сказочный монастырь нужно безусловно признать произведением русского духа, ибо последним продиктована вся его наивно-игрушечная композиция.
Зарождение классицизма
Многочисленные ученики Растрелли разносили его идеи по самым отдаленным уголкам России, но в самом Петербурге, а еще раньше на Западе стали уже обнаруживаться признаки близкого крушения всех форм барокко. Постоянно возраставшая вычурность этих форм вскоре всех утомила и вызвала тоску по простоте, жажду спокойных, не утомляющих глаз линий и форм. В литературе заговорили вновь, после двухвекового перерыва, о красоте древнего мира, и как громом поразили всех раскопки Геркуланума. С этим моментом совпадает основание в Петербурге в середине XVIII века Академии художеств. Тонко образованный и следивший за эволюцией западных вкусов И. И. Шувалов, создавая академию, обращается за содействием уже не к Растрелли, для него слишком грубому и вычурному, а к Кокоринову, познавшему обаяние античной простоты, и к французу Де-ла-Мотту. Оба они работают над проектом академического здания, которое является одним из красивейших в Европе. Значение Растрелли падает окончательно с воцарением Екатерины II, но вскоре и переходный стиль Кокоринова, и Де-ла-Мотта уступает место более ярко выраженной классической тенденции Ринальди, автора Гатчинского и Мраморного дворцов. Это эпоха так называемого стиля Людовика XVI. Начиная с этого времени искусство с чрезвычайной стремительностью идет назад, в прошлое, постепенно погружаясь в античный мир, причем каждое поколение уходит сравнительно с предыдущим все дальше в глубь веков. Сначала тщательно изучают Палладио, самого строгого и классического мастера Возрождения, затем идут назад, изучают книгу римлянина Витрувия и одновременно измеряют, рисуют и реставрируют памятники Римской эпохи, и наконец принимаются за обследование греческих колоний в Италии, особенно Пестума и городов Сицилии, пока не доходят постепенно до Афин, но тут не останавливаются, а ищут вдохновения еще дальше, в глубине Египта, под сенью его торжественных храмов. Каждой ступени этого непрерывного углубления в прошлое соответствовал известный период в архитектуре XVIII и XIX веков.
Еще недавно для определения всей эпохи этого второго возрождения классических идеалов был в ходу термин "ложноклассицизм", которым совсем не имели в виду отличать поэтов и художников, ложно понимавших классический мир, от таких, которые понимали его иным, "неложным" образом: весь конец XVIII века и начало XIX были попросту объявлены ложноклассическими. Но чтобы быть последовательным, нужно бы не останавливаться на одной этой эпохе, а окрестить ложноклассическим и все искусство римлян, целиком выросшее из греческого, и даже это последнее, в значительной степени вышедшее из египетского, а также искусство Возрождения, органически связанное с римским. Те великие, поистине вечные начала, которые даны нам классикой, не раз уже спасали человечество от застоя, не раз выводили его из глухих тупиков, из мрачных и затхлых помещений на свет и простор. И не может быть сомнения в том, что много раз еще суждено миру возвращаться назад, чтобы в сокровищнице древней красоты черпать силы для нового движения вперед.
Первым русским "классиком", прошедшим школу барокко, но бесповоротно с нею покончившим, был Сларов, строитель Таврического дворца. Это здание, неоднократно переделывавшееся, может дать ныне лишь отдаленное представление о гении первого русского великого зодчего, вышедшего из молодой шуваловской академии. Судить о нем можно только по некоторым деталям, да по целому ряду чертежей и описаний роскошных палат великолепного князя Тавриды. До приспособления дворца под Государственную Думу можно было еще любоваться грандиозной колоннадой, единственной в мире по тому величественному впечатлению, которое она производила. С момента создания этого сказочного леса колонн, деливших огромное пространство главного корпуса на два зала, ведет начало тот период в римской архитектуре, который можно назвать "триумфом колонны". Колонна с этих пор является неизбежной частью каждой архитектурной идеи, как бы центральной мыслью зодчего. Колонне он уделяет наибольшее внимание, в ее пропорциях и деталях выливает свои самые сокровенные думы и самые интимные чувства. Колонна незаметно так всем полюбилась, что из дворцов перешла вскоре на частные дома, из столиц перебросилась в провинцию, и по всей России забелели колонки "дворянских гнезд" и "домиков с мезонинами". И колонны так слились с окружающими их березками и так кстати пришлись к линиям русских овражков, что постепенно превратились в несомненное русское достояние и даже в какую-то исключительно русскую принадлежность сельской природы.
Екатерининский классицизм
Екатерина II, по ее собственному признанию, одержима была настоящей страстью строительства. В течение всего своего царствования, от первых до последних дней, она непрерывно что-нибудь строила. Бывало один дворец еще не доведен и до карниза, а уж она присутствует на закладке другого и тут же третьему архитектору поручает составить проект нового гигантского сооружения. Она строила не только для себя, и не прихоть диктовала ей все новые и новые затеи, которым, казалось, не предвиделось конца, - во всей ее строительной деятельности красной нитью проходит та же горячая любовь к своей новой родине, та же безумная жажда сделать и видеть ее прекрасной, которые не покидали ее до самой кончины. Она строила дворцы, здания для государственных учреждений, больницы и просто частные дома, которыми награждала своих сподвижников. И роль ее не ограничивалась одними общими указаниями архитектору: не только самый характер здания и главное распределение комнат интересовали ее, но она входила в мельчайшие подробности архитектуры, просматривала детальные чертежи для декорировки стен и вместе с автором проекта обсуждала, как настоящий специалист, все его достоинства и недостатки. Она сама чертила и рисовала, и для нее не было большего удовольствия, как эти беседы с любимыми зодчими. В числе их был и Старов, как до него были Ринальди и Валлен Де-ла-Мотт. Но и Старов был уже для нее недостаточно римлянином, и его заменяет шотландец Камерон, покоривший ее своими блестящими проектами реставрации римских бань. В короткое время он воздвигает настоящие чудеса архитектуры в Царском Селе и Павловске, но вскоре и он ей кажется еще слишком изящным, женственным, недостаточно строгим, и его сменяет Кваренги, одно из крупнейших явлений в искусстве Европы. Попав в Россию, он в течение тридцати пяти лет, до самой смерти, строит здесь все важнейшие здания этого времени. Вне России его построек нет, если не считать незначительных работ, сделанных им на юге Германии во время одной поездки из Петербурга в Италию. Кваренги казался Екатерине совершенным римлянином, и его ей заменить никто не мог. Помимо таких шедевров, как Александровский дворец в Царском Селе, Эрмитажный театр и длинный ряд других построек в Петербурге, он строил множество усадеб по России и буквально засыпал провинцию своим искусством, если не всегда собственноручным, то очень часто отраженным от него. Иные из этих усадеб были роскошными дворцами екатерининских вельмож, но немногие из них сохранились в своем первоначальном виде, - одни искалечены, другие разграблены, остальные заброшены и близятся к разрушению, или уже разрушены. Случается, что за тысячи верст от столиц, в глухом захолустье, натолкнешься на развалины фантастической красоты, на чудесный портик, на дивную колоннаду, и просто не верится, что все это стоит на берегу какого-нибудь Днестра, а не Тибра, и что это единственные остатки дома, построенного всего только дедом одного из нас, а не развалины дворца Цезарей. И тогда охватывает душу невыразимая тоска, и ужас сковывает сердце: какие же мы недостойные внуки великих дедов, если, не умея создавать такой красоты, какую творили они, мы не сумели ее хотя бы только сохранить, хотя бы только не разрушить. Такое чувство испытываешь перед развалинами дворца Кирилла Разумовского, построенного Кваренги в Батурине, Черниговской губернии.
Александровский классицизм
Екатерининский классицизм черпал свое вдохновение в формах римского искусства, и эти формы сохраняли свое обаяние и в царствование Павла. Поворот настал только с воцарением Александра I, когда решающее значение получили формы Древней Греции, притом Греции архаической, не IV и III века, и не римской эпохи, а VI и V веков. От архаизма греческого был один только шаг до Египта, влияние которого также не замедлило сказаться. Вместо пышных коринфских колонн Екатерининского века, - любимого архитектурного ордена римлян, - в моду начинают входить строгие архаические колонны, заимствованные у храма Посейдона в Пестуме, и господствующим становится орден дорический. Одно стихийное стремление доминирует над всеми помыслами и идеалами эпохи, это - стремление к возможной простоте. Наружные и внутренние стены екатерининских зданий кажутся уже недостаточно простыми, и архитектор отбрасывает все, что не является безусловно необходимым, и для него нет большей радости, как суровая гладь стены. И только местами, только для того, чтобы еще более подчеркнуть торжественную красоту этой глади, он прерывает ее скульптурным фризом или легкой орнаментальной фигурой, намекающими на части конструктивного остова здания, такого же простого, с беспощадной логикой выросшего из плана, как проста и логична его декоративная сторона. Это черта роднит Александровский классицизм с зодчеством Новгорода и Пскова. Сравнивая некоторые памятники той и другой эпохи, невольно поражаешься неожиданной близостью идеалов у зодчих, разделенных пятивековым расстоянием. И напрашивается мысль о возможном влиянии, хотя бы и о самом отдаленном, этих прошлых веков Руси на Россию Александровскую. Ибо то же увлечение Грецией и дорической простотой пронеслось в свое время над всей Европой, но в то время как там оно быстро сменилось новыми веяниями и оставило по себе след почти только на бумаге, в альбомных набросках, в неосуществившихся проектах, да в декоративном и прикладном искусстве, - в России оно пустило глубокие корни и, надо думать, нашло исключительно благоприятную почву. Все это привело к такому расцвету русского зодчества, какого Русь не знала со времен новгородских. Даже больше: Россия была при Александре единственной страной Европы, давшей миру действительно великую архитектурную эпоху.
Значительную роль в этом мирном завоевании мира суждено было сыграть обаятельной, поистине еще не оцененной личности Александра, этого "сфинкса, неразгаданного до гроба", по словам князя Вяземского. Едва ли был когда-либо на троне такой подлинно венчанный зодчий, каким был он. Наследовав от великой бабки страсть к строительству, он путем вдумчивого изучения достиг того, что его сооружения окончательно освободились от привкуса личной прихотливости, прорывавшегося иной раз в великолепных затеях Екатерины. И если бабка по справедливости гордилась красотой, созданной ею "Северной Пальмиры", то еще с большим основанием внук ее мог считать Петербург своим творением, ибо большая половина его была воздвигнута при нем и при его непосредственном участии. Ни одно частное здание в Петербурге не могло строиться, пока ему не были доставлены его чертежи и они не были "апробованы". О зданиях государственных и общественных и говорить нечего, - все в них взвешивалось, обсуждалось, переделывалось, и только после долгой предварительной работы приводилось в исполнение. Многим может показаться неуместным и даже прямо вредным такое вмешательство носителя верховной власти во вкусы и намерения частных лиц. В какой степени это может тормозить жизнь и искусство, мы увидим позже в эпоху Николая I, но история знает примеры и обратного действия. Достаточно вспомнить века Перикла, когда благодаря художественному единовластию, граничившему, вероятно, с настоящей тиранией вкусов, был создан в Афинах вечный, единственный Акрополь. Все дело в том, что единовластные Перикл и Фидий были гениями и своей художественной мощью так покоряли сограждан, что те и не подозревали о своем эстетическом порабощении. Нечто похожее было и в России в век Александра Благословенного. Он обладал таким изысканным вкусом и таким чутьем прекрасного, что его современникам и в голову не приходила мысль о давлении сверху на их вкусы. В светлые дни его царствования родилась такая архитектурная дисциплина, какой мир не видал со времен античных. Строятся не только отдельные здания, но и целые площади и улицы, в которых все линии и контуры рассчитаны на повышение красоты общего впечатления. Для того чтобы связать вновь строящееся здание с окружающими его, не останавливаются перед самой расточительной ломкой, сносят все кругом и создают для нового произведения новый фон из таких строек, которые выгодно выдвигают центральную часть этой гигантской композиции.
Эпоха Александровского классицизма открывается Воронихиным, мастером, воспитавшимся на екатерининской архитектуре, которая и отразилась в построенном им Казанском соборе, тогда как в другом своем здании, Горном институте, он уже всецело принадлежит новому времени. Дорический портик его фасада с суровой перспективой колонн, навеянных Пестумом, является первым вестником надвигавшейся смены вкусов. Еще больше размаха и величия, а вместе с тем и больше простоты, мы видим в петербургской бирже, лучшем из созданий Томона. Но первое место среди всех бесспорно принадлежит строителю Адмиралтейства, Захарову. Это не только лучшее здание Петербурга, но и одно из гениальнейших в Европе. В нем, как в фокусе, соединились в совершенном и чистейшем виде все лучшие стороны Александровского классицизма. Особенно великолепны глядящие на Неву павильоны, увенчанные дельфинами, и главный фасад, обращенный к Невскому. Последний закрыт, к сожалению, деревьями, мешающими насладиться всей его пленительной красотой, но даже то, что можно охватить глазами, если подойти к его стенам вплотную, оставляет глубокое впечатление, а главные ворота прямо ошеломляют силой декоративной фантазии и могуществом вдохновения.
Николаевский классицизм и новейшие течения
Первые годы нового царствования не вносят почти никаких перемен в классический архитектурный стиль предшествующей эпохи, по-прежнему воздвигаются здания, которые должны быть отнесены к классицизму Александровскому, поворот начинается с того момента, когда на настроении зодчих стало сказываться влияние романтизма, - течения, начавшегося, как всегда, в кругах литературных и от них перебрасывавшегося в область живописи, архитектуры и скульптуры. Когда пронесся грозный вихрь наполеоновских побед и всем стал дорог и мил, как никогда, уют домашнего очага, тишина сельской жизни и мирный вид пасущегося стада, то не было уже надобности в суровых линиях и формах античного мира, казавшихся подраставшему поколению холодными и бездушными. Хотелось теплоты, уютности и душевности. Сначала пробовали внести новый дух в прежние формы, но вскоре вынуждены были искать и новые формы. Одновременно, благодаря освобождению Европы от поработившего ее тирана, повсюду стал просыпаться инстинкт национального самосознания, и естественно, что все народы обратились от чужих им греков к своим собственным предкам. На всем Западе началось изучение и воскрешение готики, единственного великого европейского стиля, избежавшего влияния классического мира. Естественно было думать, что нечто похожее начнется и в России, и оно действительно недолго заставило себя ожидать. Но по странному недоразумению русские зодчие того времени пустились изучать не те национальные элементы, которые оставлены нам искусством Новгорода, Пскова, Суздаля и Москвы, а либо ту же готику, которой увлекались на Западе, либо стиль Византии, вдохновлявший первых русских мастеров. При этом стиль этот был до неузнаваемости искалечен, обезличен и введен в жизнь по непреклонной воле Николая I, строжайше запретившего строить в России храмы в других стилях, кроме "Высочайше апробованнаго". Разработка канона этого нового стиля, единственно будто бы приличествовавшего православному храму, единственного "истинно-русского" стиля, принадлежит немцу. Тому автору Екатерининской церкви на Петергофском шоссе, провозвестницы начавшегося вскоре полного огрубления и одичания вкусов. За нею последовали сотни церквей в этом неполном "русском" будто бы стиле, которым буквально засыпана ныне вся Россия и которого не избежала и Москва, получившая от создателя стиля и его вдохновителя такой великолепный образец, как Храм Спасителя. Однако торжество Тона не означало еще полного крушения всей архитектуры, и в 30-х годах XIX века были еще люди, жившие лучшими архитектурными традициями. Наиболее крупной фигурой среди них является Стасов, построивший уже в Александровскую эпоху ряд превосходных зданий и в Николаевское время продолжающий создавать такие шедевры, как Триумфальные ворота на Московском тракте.
По изумительной строгости, простоте и властной архитектурной воле их можно сравнивать только с Томоновской биржей и Захаровским адмиралтейством. Архитектором большого стиля был и Росси, автор Сената и Александринского театра с Театральной улицей и Чернышевской площадкой. Правда, все они, как и гораздо менее одаренный, но все же неплохой архитектор Монферран, построивший Исаакиевский собор, начали свою деятельность еще при Александре I, но не соблазниться лаврами всесильного любимца грозного императора было не легко. Было несколько хороших архитекторов, выступивших и в Николаевское царствование, таких как Александр Брюллов и особенно Плавов, автор одной из красивейших лестниц России.
Топовский "русский стиль" был вскоре сменен еще худшим его суррогатом, - стилем резных петушков и полотенец, особенно привившихся в дачных местах под Петербургом. Стиль этот можно назвать "Ронетовским", или "Ронетовско-Стасовским", ибо он выдуман Ронетом и возведен в перл создания В. В. Стасовым. По капризной воле судьбы, последний был сыном большого зодчего Александровской эпохи, и никто не содействовал так много и усердно развенчиванию его блестящих созданий, которыми Россия вправе гордиться, как именно родной его сын. Дух Ронетовского русского стиля живет с незначительными видоизменениями в сущности и до наших дней, и лишь в самое последнее время началась против него реакция, вызванная несколькими талантливыми зодчими, попытавшимися оживить традицию Новгорода и Пскова и в его тонком искусстве ищущими вдохновения для собственного творчества.
Те, которые работали "в русском вкусе", изощрялись одновременно во всех стилях, входивших последовательно в моду на Западе и сменявших друг друга через каждое десятилетие. Большинство зданий, появившихся во второй половине XIX века в Европе и России, строились в стиле особой упадочной смеси форм ренессанса и барокко, в стиле, отличающемся случайным набором всевозможных деталей, заимствованных иногда и у хороших мастеров прежнего времени, но обезличенных и опошленных. Этот сборный стиль можно назвать "стилем второй империи", так как он возник в Париже при Наполеоне III, откуда распространился по всей Европе.
Наконец, Петербург отдал дань и тому архитектурному течению, которое возникло в Европе в последних десятилетиях XIX века и было вызвано реакцией против собирательного стиля 60-х годов. Этот "новый стиль", или "стиль модерн", очень нравившийся одно время Москве, где он вылился в особенно пошлых формах, не пустил глубоких корней в Петербурге, обязанном ему, напротив того, несколькими хорошими постройками, в которых удачно устранены все его назойливые стороны и дано место более личному вкусу, нежели требованиям модного канона.
Москва в XVIII веке. В. И. Баженов
С основанием Петербурга все архитектурное творчество России может быть разбито на две группы, заметно отличающиеся одна от другой, - на петербургскую и московскую. В то время как в Петербурге в первой половине XVIII века не было, да и не могло быть никаких традиций, ибо взяться им было неоткуда, в Москве они существовали непрерывно. В Петербурге только через полвека после основания города мы видим первые признаки традиций, в Москве же с ними сталкиваешься и в начале XVIII века, притом в таких постройках, которые на первый взгляд кажутся менее всего московскими, даже вовсе не русскими, а иностранными. Когда здание строится среди тысячи других, то последние неизбежно отбрасывают на него свой свет и свои тени и, помимо воли строителя, даже иногда вопреки ей, в новой постройке оказываются какие-то едва уловимые черточки, роднящие ее с окружающими домами. Ничего подобного не может быть там, где ближайшими соседями здания являются лес и топь, и вода.
В конце XVII века в Москве были уже отличные мастера, умевшие строить храмы и дворцы на славу и создавшие, как мы знаем, в какие-нибудь тридцать с лишним лет целый стиль, вполне законченный и прекрасный. Благодаря необычайному обилию новых построек, воздвигнутых за это время, здесь образовалась превосходная школа, из которой вышло несколько блестящих архитекторов. Первое место между ними принадлежит Ивану Зарудному, построившему для Меншикова совершенно исключительную по своей оригинальности церковь, сохранившуюся доныне и слывшую под именем Меншиковой башни. Особенно красив ее портал с двумя мощными волютами, упирающимися своими завитками в землю. Это одно из самых неожиданных созданий барокко в целой Европе, и недаром Зарудному было дано поручение сделать чертежи и исполнить гигантский скульптурный иконостас для только что отстроенного в Петербурге Петропавловского собора. Детали Меншиковой башни указывают на несомненную связь ее с московским зодчеством XVII века. Среди других архитекторов, славившихся в Москве после Зарудного, был кн. Ухтомский, строитель Троице-Сергиевской колокольни и Красных ворот, учитель Кокоринова и гениального Баженова. Последний после окончания Академии художеств долго работал в Париже и особенно в Италии, где он изучал классиков: здесь он пользовался такой известностью, что одна академия вслед за другой избирала его в число своих членов. Он вернулся в Россию во всеоружии знаний, и когда императрице Екатерине II вздумалось затеять в Москве небывалую еще по своему размаху постройку гигантского дворца, долженствовавшего заменить все кремлевские стены, то для разработки и осуществления проекта она избрала Баженова. Больше десяти лет он работал над этим проектом и создал, помимо ряда дивных чертежей, единственную в мире модель, исполненную с таким совершенством, что фотографические снимки с отдельных помещений внутри ее можно принять за снимки с построенного здания, а не модели. По сравнению с последней даже растреллиевская модель кажется детской забавой. Проект остался невыполненным и этому можно только порадоваться, ибо он сохранил нам кремль, эту очаровательную сказку, которая была обречена на гибель. Но если бы Баженов построил свой дворец, то он был бы не только величайшим в мире, ибо должен был занимать всю площадь кремля, соборы которого очутились бы в его дворе, но и являлся бы самым необычайным по своему виду, по планам, по разнообразию архитектурных приемов и по той безумной расточительности, с которой задуманы торжественные приемные залы, роскошные покои императрицы, помещения для приближенных, театр, службы и все государственные установления и присутственные места Москвы.
Матвей Федорович Казаков и его школа
Самым большим архитектором Москвы в XVIII веке, а вместе с тем и величайшим в России был современник Баженова и сотрудник его по кремлевскому дворцу - Казаков. Этот загадочный человек, получивший все свое образование в Москве у кн. Ухтомского и его преемника Никитина и никогда не бывавший за границей, обладал таким архитектурным гением, что сравнивать его можно только с исполинами Ренессанса. Начав свою деятельность в царствование Елизаветы, в эпоху самого разнузданного барокко, он постепенно прошел все ступени классицизма, до Александровского включительно, но при этом остался в высшей степени индивидуальности, был всегда и во всем прежде всего самим собою и создал свой собственный "Казаковский стиль", который определил все дальнейшее направление московской архитектуры. Если сравнивать петербургские здания той же эпохи с московскими, то нельзя не заметить в последних некоторой интимности, теплоты и как будто даже добродушия, тогда как первые производят впечатление чопорных, официальных, холодных, иногда хмурых и словно сердитых. Эта черта московской архитектуры особенно сильно выражена в творчестве Казакова, умевшего даже в такие торжественно парадные дворцы, как "Пашков дом", ныне Румянцевский музей, вносить неотразимое обаяние своей собственной души и личного интимного, теплого чувства. У всякого другого автора такой замысел неминуемо подернулся бы холодом и не очаровывал бы такой ласковостью, как это истинное чудо архитектуры, этот единственный в своем роде дом Европы. Мало кому известен даже среди старожилов Москвы другой, созданный им архитектурный шедевр, дворец графа Разумовского, в котором ныне помещается отделение Николаевского Сиротского института. Его средняя часть, единственная, оставшаяся почти в неиспорченном виде, с изумительным по своей неожиданности подъездом, устроенным в огромной нише, бесподобна по богатству изобретательности и полету фантазии. В течение всего царствования Екатерины и Павла, а также в первое десятилетие XIX века в Москве не было построено ни одного значительного здания без участия Казакова, который либо строил его сам, либо делал чертежи, по которым строили другие, либо, наконец, ограничивался советами, очень ценившимися его современниками. И изучая все построенные им здания, не можешь не удивляться бесконечному разнообразию и гибкости его стихийного дарования. Он создал школу многочисленных учеников, застроивших всю Москву и значительную часть России зданиями казаковского стиля, вдохновлявшего архитекторов на протяжении почти целого столетия.
Осип Иванович Бове и его школа
От пожара двенадцатого года уцелело в Москве лишь небольшое число зданий, совершенно от него не пострадавших. Каменные строения стояли большею частью без крыш, черные от копоти и близкие к разрушению, деревянные же, за немногими исключениями, выгорели дотла. С уходом неприятеля и наступлением весны Москва начинает быстро подниматься из пепла. Уже в мае открываются действия "комиссии для строений в Москве", учрежденной для того, чтобы объединить в одних руках гигантское дело возрождения мертвого города. Обо всех возникавших затруднениях немедленно докладывается императору Александру, являющемуся душой этого дела. Во главе комиссии стоят бескорыстные и энергичные работники, а главное наблюдение за всей архитектурной стороной переходит к даровитейшему казаковскому ученику - Бове.
Скалозуб не так далек от истины, когда, говоря о вновь обстроенной Москве, он замечает, что "пожар способствовал ей много к украшенью". Действительно, никогда еще и нигде в мире не соединялось одновременно и в одном месте столько условий, благоприятствовавших созданию большой архитектурной эпохи, сколько их неожиданно явилось в Москве после двенадцатого года. Разрушенный город надо было немедленно воздвигать вновь: этого требовала народная гордость и такова была воля императора. В средствах велено было не стесняться, и денег было больше, чем нужно. Между родовитыми людьми, имевшими всегда в Москве свои дворцы, даже если они больше живали в Петербурге, между богатыми откупщиками и купцами и между начальниками "комиссии для строений" как будто состоялось безмолвное соглашение не только воскресить прежнюю Москву, но бесконечно ее превзойти. Разбирать до основания все уцелевшие стены каменных зданий не было возможности, да к тому же в этом не находили и надобности, довольствовались тем, что приспособляли старые формы, елизаветинские и екатериниские, к потребностям нового времени. Благодаря тому, что остов дома, построенного в стиле барокко, снабжался при штукатурке деталями и декорировался во вкусе Александровского классицизма, получился, если не совершенно новый стиль, то во всяком случае такая разновидность этого стиля, которая Европе была неизвестна. Ни одно общественное и даже частное здание нельзя было строить, если фасад его всесильная "комиссия для строений" находила недостаточно "приличным". В последнем случае либо предлагалось представить в комиссию новый фасад, либо он изготовлялся одним из архитекторов самой комиссии. И в короткое время выросли в Москве грандиозные сооружения, - больницы, ряды, общественные здания и те милые, прелестные особняки, в которых чувствуется еще приветливый дух Казакова, дожившего до разгрома, но не пережившего его. Одним из самых очаровательных среди них дом кн. Гагарина на Новинском бульваре. Его фасад навеян дворцом Разумовского, - недаром строил его Бове, верный ученик своего великого учителя. Если вспомнить, что он же стоял во главе комиссии и что в его распоряжении были десятки опытных архитекторов, которых он сам подобрал себе в сотрудники, то станет понятным, какая блестящая эпоха должна была вскоре наступить в Москве.
Дементий Иванович Жилярди и его школа
Посреди всех обстоятельств, так необычайно благоприятствовавших появлению в Москве архитектуры большого стиля, было одно, имевшее решающее значение. Если бы все архитектурное творчество в эту эпоху исходило только из официального учреждения, то, при самых лучших и чистых намерениях его руководителей, уже в силу самого механизма казенных инстанций, лишенного гибкости и подверженного ржавчине, этому живому делу грозила опасность либо заглохнуть окончательно, либо превратиться в бездушную машину входящих и исходящих бумаг. Бове и вдохновляемая им комиссия для строений были официальными, но не единственными вершителями судеб в тогдашней архитектуре. Одновременно с Бове в Москве работал другой архитектор, также вышедший из Казаковской школы, но выступивший двумя годами раньше его на сцену, это Дементий Жилярди, сын архитектора московского Воспитательного дома. В его лице Россия имела человека, сумевшего соединить в своем великом творчестве все идеалы, которыми жило русское искусство в свою лучшую пору. Его гений чувствовали все его современники, обаяние его художественной личности было так велико, что искусство его не считали возможным подвергать апробации самой комиссии. Когда нужно было строить что-либо из ряда выходящее по своему значению, то шли прямо к нему. И в комиссии для строений чувствовалось влияние его властных идей, и сами ее архитекторы уже были наполовину его учениками и последователями. В искусстве Жилярди, в этом огромном явлении, одном из крупнейших во всей истории русского зодчества, надо искать причину такой поразительной жизненности официальной комиссии. То был действительно золотой век.
В архитектуре Жилярди только при очень внимательном изучении удается находить черты, роднящие его с Казаковым. Он строже и суровее не только его, но и Бове. И все же непостижимо, до какой степени лишены жесткости, как теплы и уютны у него даже те прямые, неумолимо прочерченные линии, которые в руках всякого другого зодчего вызывали бы впечатление ледяного чувства. Особенно он заботился об этом в своих особняках и в садовой архитектуре, в которой им созданы такие жемчужины искусства, как дом Найденова в Москве. Иногда он намеренно избегает уюта, намеренно ищет торжественности и почти египетской суровости впечатления, и тогда достигает таких потрясающих вершин, как конный двор в Кузьминках. Но творениями, в которых вылились лучшие стороны его гения, надо признать Московский университет, техническое училище, интендантские склады на Остоженке. Во всей Европе нельзя найти зала, который бы до такой степени отвечал своему назначению, - торжественному увенчанию науки, - как большой зал университета с его могучей колоннадой, на фоне которой воображению строителя рисовался образ мужа науки, увенчанного лаврами.
Новейшие течения
Дальнейший ход истории в общих чертах совпадает с эволюцией архитектуры в Петербурге. Сначала еще держится дух Жилярди, и ученик его Тюрин, строитель Университетской церкви, Григорьев, Кутепов, Буренин, Быковский-отец продолжают некоторое время его заветы, но вскоре торжествующий Тон и здесь останавливает все движение и начинается непрерывный ряд "русских стилей", за ними "стиль второй империи" и "новый". И только в самое последнее время появились признаки, указывающие с определенностью на то, что эпохе безразличия и мещанства в искусстве настал конец и над Россией снова начинает заниматься заря, предвещающая если не золотой век, то, быть может, все же светлые, ясные дни.
Древнейшее каменное зодчество
I. Влияние византийской культуры
Принятие христианства было крупнейшим событием в истории домонгольской Руси и имело для нее громадное культурное значение. С христианством впервые появилась и распространилась грамотность; оно положило основы гражданского государственного строя, создав целый ряд посредников между князем и народом; благодаря ему уже в XI веке мы встречаем очень широкое влияние византийского искусства на Древнюю Русь.
X, XI и XII века вообще замечательны повсеместным господством византийской культуры на Востоке и Западе. Тогда Византия имела могущественное влияние на весь христианский мир. Всюду проникали ее просвещение, торговля, предметы роскоши и моды. Западные историки умышленно старались затмить ее славу и отводили ей едва заметное место во всеобщей истории, рисуя ее то бледными, то мрачными красками. Еще недавно они представляли Византию дряблым организмом, который имел в себе так мало жизненных сил, что не был в состоянии поделиться ими с другими странами, оказать на них какое-либо влияние, передать им свою культуру. В настоящее время это мнение уже оставлено. В изучении западных или русских ученых Византия все более и более выступает в новом освещении. В продолжение нескольких веков, от VI до XIII, Византия была единственной школой, к которой латинские, германские и славянские народы Европы обращались для изучения искусства. Эта культурная роль Византии вполне понятна. Искусство Средних веков сложилось под влиянием двух событий: христианства и нашествия германских народов. Оба эти события разрушили до основания старое здание античной цивилизации. Но они не имели между собой никакой связи и оказали на развитие искусства противоположные действия. Христианство, с какой бы точки зрения на него ни смотрели, было громадным интеллектуальным прогрессом. Появление варваров, напротив, нужно рассматривать как толчок, задержавший цивилизацию. Поэтому в начале Средних веков мы видим с одной стороны очень высокие мысли, продиктованные христианством, а с другой - очень зачаточные средства выражения. Великая христианская идея для своего распространения пользуется только наивным искусством варварских народов. По необходимости, следовательно, народы Европы должны были обращаться к старой византийской цивилизации, чтобы там позаимствовать формы искусства.
Неудивительно поэтому, что на Руси, вместе с принятием христианства, создаются тесные культурные сношения с Византией. Русь получает из Византии произведения литературы и искусства и выписывает различных мастеров. Значительную роль в передаче Древней Руси византийской культуры сыграл город Херсонес, который в VIII веке и первой половине IX века был передовым пунктом византийской культуры и промышленности на северо-востоке.
Из бытовых остатков того времени найдено значительное количество предметов, которые составляют характерные признаки княжеской эпохи и позже вышли из употребления; они встречаются не только в Киеве, но и во всех княжеских городах того времени[1]. Предметы эти выясняют довольно высокое состояние культуры в некоторых областях домонгольской Руси под византийским влиянием. В настоящее время уже доказано, что самые утонченные художественные производства (как например "перегородчатая" эмаль) существовали в Киеве и что находка предметов византийского стиля не всегда означает греческий занос, а напротив, представляет памятники местной работы в хорошо усвоенном стиле и притом вещи с определенным назначением, с понятной для владельца орнаментикой и для него лично важным смыслом. В некоторых видах художественной промышленности ученики-русские сравнялись со своими учителями-греками, так что иногда трудно отличать перегородчатые эмали местной работы от византийских образцов.
II. Древнейшие храмы Киева и Чернигова
Со времени принятия христианства на Руси начинают воздвигаться каменные храмы. Почти все церкви тогдашнего времени построены князьями. В каменной церковной архитектуре вылилось в наиболее прекрасных формах желание князей создать религиозную и художественную рамку своему величию и великолепию. Князья были положительно одержимы манией строительства; эта мания оживала в каждом из них с новой силой; они соперничали друг с другом, желая отличиться более роскошными храмами, дать современникам свидетельство своего богатства, величия и своей набожности, увековечив себя в чудесных постройках. Поэтому церкви сразу получают большое значение: они являлись памятниками силы, могущества и гордости каждого князя; они служили местом, где князья вступали на престол и где они погребались, где епископы получали благодать святительства, где иногда собирался народ для обсуждения важнейших общественных и государственных дел. Они делали стольный город центром, к которому сами собой тянулись подчиненные ему области во всем, что касалось не только материальных, но и духовно-нравственных нужд краевого населения.
Среди памятников древнерусского зодчества больше всего посчастливилось храмам древнейшего политического центра Руси, Киева. Всех каменных храмов в нем до татар было более 12. Некоторые из них были украшены мозаиками и мраморами, которые восхваляют летопись[2].
Киев времен Владимира святого занимал ничтожную по своим размерам площадь[3]. Он начинался там, где теперь пересекаются Б. Владимирская и Б. Житомирская улицы. Отсюда он продолжался до обрыва горы (до Андреевской церкви), занимая такое же пространство и в ширину. В общем город времени Владимира был столь незначителен, что правильнее будет назвать его княжеской цитаделью, которая возвышалась над тогдашним настоящим городом, лежавшим на подоле. Церкви существовали в Киеве еще до принятия Владимиром христианства, о чем мы знаем из договора, заключенного Игорем с греками в 944 г., в котором упоминается соборная церковь св. Ильи[4]. О другой церкви говорится в Ипатьевской летописи под 882 годом, когда речь идет о взятии Киева Олегом и об убийстве Аскольда, погребенного на месте, "еже ся нынѣ зовет Угорьское, идеже нынѣ Олмин двор, на той могилѣ поставки Олма церковь святого Николы"[5]. Первая церковь монументального характера внутри верхнего города, - "Горы", как его называет летопись, - была заложена Владимиром в 991 г. во имя Пр. Богородицы (Десятинная). "Володимир помысли создати каменную церковь святые Богородица и, пославь приведе мастеры от Гьрк... украси ю иконами... еже бѣ взял в Корсуни: иконы, и ссуды церковныя и кресты" (Ин. 83).
Во время татарского нашествия горожане вместе со всеми пожитками искали спасения на крыше этого храма, который не выдержал тяжести и рухнул; татары завершили разрушение храма. В течение нескольких веков он лежал в развалинах, так что в XVII веке на поверхности земли от него едва выдавалась лишь небольшая часть стен. Десятинная церковь, в том виде, в каком она существует в настоящее время, была построена уже в XIX веке по инициативе помещика Анненкова архитектором Стасовым[6].
При Ярославе, когда могущество Киева развилось, маленькая Владимирова цитадель не вмещала уже всех жителей, и потому Ярослав расширил пределы города; он присоединил к первоначальному городу Владимира значительное пространство на запад и обнес это пространство стеной и валом с тремя воротами.
Главная постройка Ярослава - это Софийский собор, выстроенный на месте битвы с печенегами в 1036 году[7]. В современном своем виде храм этот есть результат неоднократных перестроек, наслоений, которые особенно облепили его с южной и северной сторон. Однако нетрудно восстановить его древнюю часть. Если осматривать храм снаружи с восточной стороны, то ясно видно, что самые крайние пристройки возведены впоследствии. Эти два пристроенные придела с каждой стороны резко отличаются от остальной части храма своей архитектурой, особенно карнизами и окнами. Вся же средняя часть собора, имеющая один большой и четыре малых алтарных выступа, сохранилась в неприкосновенном виде от времен Ярослава, причем уцелели не только стены, но и своды куполов. Таким образом, храм в своем первоначальном виде представлял почти правильный четырехугольник с пятью алтарными полукружиями или абсидами и с 13-ю куполами. С трех сторон - южной, западной и северной - храм опоясывали одноэтажные галереи или паперти, до половины открытые, состоявшие из столбов и арок. Гейденштейн, секретарь короля Сигизмунда III, в конце XVI века видел еще в целости западный притвор и колонны из порфира, мрамора и алебастра[8]. В бывшей крещальне собора сохраняются теперь мраморные осколки храма. Эти остатки подтверждают известие о существовании портика западного входа. На западной стороне храма, в юго-западном и северо-западном углах, возвышаются две круглые башни, или вежи, с винтообразной лестницей вокруг каменного столба, ведущей на хоры, или палаты храма, и на наружную открытую галерею.
Петр Могила, получив в 1833 году от униатов св. Софию в полуразрушенном виде, по его словам, "Беспокровную, едва не до конца разоренную и украшение внутреннего, св. икон, сосудов же и священных одежд ни единого имущую", приложил все старания к тому, чтобы привести в благоустройство эту древнюю святыню, но своей реставрацией он нисколько не изменил формы храма. Изменения наружного вида Софийского собора нужно отнести ко времени митрополита Варлаама Ясинского и гетмана Мазепы. Они надстроили вторые этажи на нижних папертях, переделали купола обеих веш и над новыми пристройками возвели четыре купола. К числу построек Ярослава, кроме Софийского собора, относятся Золотые ворота с Благовещенской церковью на них и две церкви: св. Георгия и св. Ирины с монастырями[9]. Но от этих построек уцелели только развалины Золотых ворот и весьма незначительные остатки Ирининской церкви.
При Изяславе возникает в Киеве Печорский монастырь. В 1073 году здесь была заложена Лаврская церковь[10]. Строили ее греческие мастера, которые для этого прибыли из Константинополя и привезли с собой мощи мучеников и икону Успения Богородицы, до сих пор находящуюся в храме над царскими вратами. Церковь была закончена только после смерти преподобных Антония и Феодосия в 1077 году. В конце XVI века великая Печорская церковь получила изменения во внешнем своем виде благодаря пристройкам.
Из последующих князей князь Святополк Изяславович, в крещении Михаил, создал Михайловский Златоверхий монастырь, сохранившийся до нашего времени[11]. Теперь первоначальный план Михайловской церкви изменен рядом пристроек, расширивших ее и сильно затемнивших.
Вблизи Михайловского монастыря находится Васильевская, или Трехсвятительская церковь. В XVII веке существовало мнение, что это церковь, построенная св. Владимиром. Но в настоящее время уже доказано, что Васильевская церковь не есть "строение" Владимира, однако церковь древняя, XII века[12]. По мнению профессора Голубинского[13], в "сохранившейся до сих пор Трехсвятительской церкви должно видеть Васильевскую церковь Рюрика Ростиславича", построенную в 1197 году на Новом дворе. Однако в то же время в Ипатьевской летописи под 1183 годом мы читаем: "Священа бысть церкви св. Василия, яже стоит в Киевѣ над велицем дворѣ... создане ей бывши Святославом Всеволодовичем"[14].
Из церквей, построенных на Киево-Подоле в княжеское время, надо указать церковь Успения пр. Богородицы[15]; она была разорена в XV веке, по-видимому, Менгли-Гиреем, и долгое время лежала в развалинах. В 1620 году, когда униаты овладели Софийским собором, мещане решились восстановить древний храм Успения и обратить его в соборную церковь, что и было совершено на счет города.
В XII веке на Подоле Всеволодом Ольговичем и его супругой был основан (около 1140 года) Кирилловский монастырь.
Наконец, в Выдубицком монастыре, находящемся к югу от Печерского монастыря на берегу Днепра, князь Всеволод Ярославич построил в 1070 году церковь св. Михаила, существующую доныне.[16]
Уцелевшие в Киеве церкви сохранились далеко не в первоначальном своем виде. Важнейшие из них, как Софийский собор, церковь Михайловская, Великая Лаврская, загромождены позднейшими пристройками, заслонившими и совершенно изменившими фасады и профили древних сооружений. Незаслоненным остался только фасад церкви Кирилловской, но и здесь крыша в первоначальном своем виде не сохранилась. Таким образом, выделить в этих постройках формы действительно древние первоначальные возможно только при внимательном исследовании памятников. Этому исследованию помогает во-первых, документальная история храма, во-вторых, анализ архитектурных форм; но в особенности исследования памятников облегчаются тем, что все каменные здания, воздвигнутые в княжеское время, можно отличить по характеристическому их признаку, по способу их кладки: они сложены из тонких квадратных прочных кирпичей, соединенных толстым слоем розового цемента, который состоит из смеси извести, толченого кирпича и толченого шифера.
После Киева больше всего монументальных памятников великокняжеского периода сохранилось в Чернигове. Пять каменных храмов существуют в нем и теперь еще, а три храма исчезли с лица земли.
Уцелел Спасо-Преображенский собор, заложенный Тмутараканским князем Мстиславом Чермным, сыном Владимира святого, в первой половине XI века, когда он овладел Черниговом и сделал его столицей своего княжества; закончен был храм уже после смерти Мстислава.
Черниговскому князю Святославу принадлежит основание Елецкого монастыря и сооружений в нем Успенской церкви, которая была заложена в 1060 году. Елецкий монастырь был свидетелем многих великих исторических событий; он замечателен историей лиц, стоявших во главе его управления, как, например, архимандрита Иоанникия Голятовского, знаменитого южно-русского писателя-полемиста XVII века, св. Феодосия Углицкого, св. Дмитрия Ростовского.
Тому же князю Святославу принадлежит постройка церкви в Ильинской обители (1072 г.). Давидом Святославичем (христианское имя которого было Глеб) сооружен был Борисоглебский храм в Чернигове (1120-1123). Наконец, в Чернигове находится храм св. Параскевы, иначе Пятницы, сооруженный в первой половине XII века.
Памятники Чернигова, свидетельствующие о великом прошлом Черниговской земли, о той культуре, которая начала здесь развиваться, представляют большой научный интерес. Архитектурный стиль их, кладка стен совершенно те же, что и киевских храмов: вместе с киевскими они составляют одно целое, однородную группу построек, сооруженных в византийском стиле греческими зодчими. Черниговские храмы получают еще большее значение оттого, что Чернигову удалось сохранить свои храмы лучше, чем успели в том другие города южной Руси. Тогда как уцелевшие в Киеве древние церкви, благодаря позднейшим пристройкам, так изменены, что по их наружным формам нельзя составить себе понятие о том, каковы они были в древности, черниговские храмы дают возможность судить о фасадах и профилях древних сооружений. За исключением куполов на Елецкой и Ильинской церквях, в которых видно стремление подражать украинским архитектурным формам XVII и XVIII века, за исключением двух башен Спасского собора, которые пристроены впоследствии (так называемый "красный терем" в XVII веке, а другая башня - в XIX веке), и отчасти кровельных форм, - храмы Чернигова сохранили не только свои древние стены, но местами и их наружные украшения.
В Остре, Овруче, Переславле, Каневе, Владимире-Волынском стоят еще каменные храмы или их развалины. В Новгороде-Северске был прекрасный храм великокняжеской эпохи (Спасо-Преображенский), ныне разобранный[17].
III. Эволюция византийских форм в Киево-Черниговской Руси
Все уцелевшие до нас монументальные памятники великокняжеской эпохи в южной Руси носят на себе очевидные следы византийской работы: повсюду мы видим византийскую технику и византийские художественные приемы. Поэтому приходится соглашаться со свидетельством летописей, что все произведения монументального искусства в Киеве и Чернигове исполнены греками, специально приглашенными из Византии.
Византия в это время имела свою вполне развитую архитектуру. Как известно, византийское зодчество выработало несколько основных типов храма. Византии известны: 1) базилика, 2) круглая купольная ротонда, или октогон с восьмигранным основанием (т. е. с восемью столбами в центре, на которые опирается купол) и, наконец, 3) как завершение архитектурных стремлений, храм почти кубического вида с куполом на четырех зиждительных столбах, развившийся из двух предшествующих родов храма - базилики и купольной ротонды. При этом сложный процесс образования купольного верха проходит через все ступени, начиная с простого наложения круглого купола на круглое же основание, как мы видим в римском Пантеоне и церкви св. Георгия в Фессалониках, и кончая куполом, опирающимся на четыре столба, соединенные полуциркульными арками и связанные с четырехугольником основания посредством сферических клиньев (пандативов или парусов), и представляет один из самых крупных этапов архитектурной эволюции.
В храмах Киева и Чернигова мы ясно видим усилия, которые делало русско-византийское храмовое зодчество для того, чтобы, остановившись на типе центрально-купольного храма, в котором купол поставлен на четыре устоя, придумать такую комбинацию внутреннего устройства, которая обезвреживала бы распор купола. И византийская форма храма, перенесенная на русскую почву, не застыла на единичном образчике. Напротив, мы можем проследить шаг за шагом борьбу и движение вперед творческих идей русско-византийской архитектуры.
Первая каменная церковь, выстроенная византийскими мастерами, была Десятинная в Киеве. В 20-х годах XIX века митрополит Евгений, любитель и знаток русских древностей, произвел раскопки и открыл фундамент этого храма. Среди киевских зданий домонгольского периода Десятинная церковь с ее тремя сдвинутыми алтарными полукружиями, как в св. Софии Солунской, Кахрие-Джами в Константинополе, в монастыре Дафни близ Афин и в церки св. Никодима в Афинах, является уником. Очевидно, архитекторы, возводившие Десятинную церковь, подражали старинным образцам византийских построек, в происхождении форм которых датируется VI или VII веком[18].
Дальнейшее развитие архитектурных форм можно проследить в Спасо-Преображенском соборе в Чернигове. План его значительно отличается от плана Десятинной церкви и подходит к плану тех византийских храмов, которые были сооружены по типу так называемой "Новой базилики" Василия I, составившей эпоху в византийской архитектуре (например, церковь св. Апостолов в Солуни). Три абсиды здесь не сдвинуты вместе, как в храмах типа св. Софии Солунской, а занимают полную ширину здания. План Черниговского собора дает правильный квадрат, независимо от алтаря и притвора. Четыре столба, стоявшие в центре этого квадрата и поддерживающие купол, образуют равноконечный крест. По концам и между концами архитектурного креста симметрически расположены еще столбы, соединенные как между собой, так и с центральными столбами целой системой арок. Все эти столбы являются сваями, на которых возведен купол. В знаменитой "Новой" церкви Василия, впервые в Константинополе, четыре арки, на которых водружен купол, поставлены были не на столбы, а на колонны, причем последние подпираются с боков арками, передающими горизонтальный распор наружным стенам. Между тем в Черниговском соборе вместо колонн, ради прочности, применены столбы.
Отсюда, т. е. из факта замены колонн столбами, пошло дальнейшее развитие византийской архитектуры на русской почве. Раз вместо колонн применены столбы, нет никакой нужды в арках, соединяющих центральные столбы со стенами абсид. В Черниговском соборе, благодаря восточной паре столбов и примыкающим к ним абсидам, получаются с восточной стороны бесполезные двойные контрфорсы. В византийских церквях типа "Новой базилики" они понятны, так как колонны иначе нельзя подпереть, как только арками.
Храмы, сооруженные в Чернигове и в Киеве, исправляют этот недостаток. Строители Киевских храмов пользуются стенами абсид для того, чтобы увеличить устойчивость столбов, на которых лежит купол, и столбы у них прямо упираются в абсидные стены.
Эти новые архитектурно-технические идеи были применены в Киево-Софийском соборе, где мы видим пять абсид, явившихся как контрфорсы, необходимые при обширности здания и его 13 куполах. Но Софийский собор - большое и сложное здание; очевидно, здесь дело шло о том, чтобы построить храм, который бы своей красотой затмил великолепие всех других церквей. Тотчас же после него появляется тот же тип храма, но в меньших, более гармоничных размахах, шестистолпный, с тремя абсидами и пятью куполами. Таковы в хронологическом порядке храмы XI века: Новгородская София, Елецкая церковь в Чернигове, Великая Лаврская церковь в Киеве и Михайловская в Киеве же. Затем следующие храмы XII века: Борисоглебский собор в Чернигове, Кирилловская церковь в Киеве и Каневская.
Рядом с шестипольным появляется тип четырехстолпного храма, еще более упрощенный, с тремя абсидами и одним куполом. Таковы церковь над Святыми вратами Киево-Печерской Лавры, Успенская церковь на Киево-Подоле, церковь св. Михаила в Выдубицком монастыре, церковь св. Василия в Овруче.
Кирилловская церковь в Киеве и в особенности черниговские храмы дают возможность судить о фасадах древне-церковных построек. Они показывают нам, что наружная поверхность стен представляла собой не гладкую плоскость, а была украшена пилястрами. Эти пилястры - не что иное, как наружные сваи, служащие для поддержания купола, или те столбы, которые расположены по северному, западному и южному концам архитектурного креста и по углам остального пространства площадки, занимаемой храмом; промежутки между этими столбами заложены стенами, более тонкими, чем столбы, так как стены не несут на себе никакой тяжести и служат лишь к тому, чтобы оградить пространство, занимаемое строением; поэтому внутренняя и наружная стороны столбов выдаются в виде пилястр. Таким образом, пилястры соответствуют внутренним столбам и делят северную и южную стороны храма на четыре или на пять частей, западную на три, сообразно внутреннему делению церкви. Все пилястры вверху соединялись между собой арками или дугами, соответственно внутренним дуговым или коробовым сводам, заканчивающим здание церкви. Разделение фасадов глухими арками, соответствующее именно внутреннему делению церкви столбами, составляет обычно явление в византийских церквях (например, Пантократора, Кахрие-Джами в Константинополе и др.).
Неудивительно поэтому, что подобное разделение стен явилось в Древней Руси как греческая архитектурная традиция.
Крыша церквей домонгольского периода полагалась непосредственно на своды, что напоминает византийский прием покрытия храма. На Западе базилика имела крышу на два ската даже тогда, когда базилики стали крыться каменными сводами; в византийском же искусстве, так же как и в древнерусском, крыша кладется на своды, а так как храм пилястрами разделяется на несколько частей, то стена, а вместе с ней и крыша, получают волнистый характер.
В Древней Руси, так же как и в Византии, купол остается главной темой в архитектуре. Иногда на храме не один, а пять куполов. Они располагаются таким образом: главный купол помещается над серединой архитектурного креста, остальные на углах. Куполу стремятся придать стройную форму, поднять его выше к небу; для этой цели устраивались барабаны или фонари, лежащие на арках и покрытые полусферическим сводом; барабан не оставался цилиндрическим, а был многогранным; ребра грани своей вертикальностью отлично выражали стремление вверх и облегчали распор купола.
Три абсиды церквей обыкновенно украшались тонкими колоннами, или скорее жгутами, окаймляющими окна: иногда эти жгуты доходят до цоколя, а иногда просто висят наподобие толстых шнуров; до карниза они не доходят. Это мотив украшения, бывший в употреблении в Византии, откуда заимствовала его и русская архитектура.
Нельзя, наконец, не упомянуть о замечательных особенностях архитектурного стиля, господствовавшего в Чернигове, а именно, о применении к орнаментовке зданий романских деталей. Черниговские храмы, таким образом, представляют собою первый опыт соединения двух стилей: византийского и романского. Романское влияние, правда, обнаруживается еще в весьма скромных размерах, однако соединение византийских и романских форм началось в Чернигове, очевидно, гораздо раньше, чем во Владимиро-Суздальской области, где пришлые зодчие, приспособляя один стиль к другому, сумели создать такие изящные, во всех своих частях законченные произведения, как, например, Дмитриевский собор во Владимире. В Чернигове Пятницкая церковь сохранила любопытный романский фриз из висячих столбиков с консолями, обрамляющий верхнюю часть абсиды. Еще более интересен в этом отношении Елецкий храм. Он имеет поясок из полукруглых арочек, обходящий здание с трех сторон на такой же высоте, как и во Владимиро-Суздальских храмах. Это - мотив украшения чисто западного происхождения. "Блестящее подтверждение тому, что протооригинал стиля Владимиро-Суздальских церквей господствовал в XI-XII столетиях на черниговской почве, - говорит по этому поводу профессор Д. В. Айналов[19], - представляет резная канитель, хранящаяся при Борисоглебском соборе, найденная под его вторым порогом в 1860 году и известная по описям ризниц Собора под именем польской водосвятницы. Канитель принадлежала настенному пилястру или колонне, так как одна широкая ее сторона - ровная и лишена изящной и очень типичной резьбы. Резной орнамент этой канители, состоящий из жгутов и плетений, легко определяется сравнением с плетением заставок, концовок и букв русских рукописей XI-XII веков и с подобными же плетениями отдельных плит Дмитриевского собора во Владимире. Эта драгоценная канитель заслуживает того, чтобы занять самое почетное место в одном из черниговских музеев среди других предметов древнерусского искусства, не только по своей красоте и оригинальности, но и по своей исторической важности, как единственный памятник подобного рода. Значительное количество мраморных канителей, хранящихся в Киево-Софийском соборе, представляет орнаментацию византийского стиля из листьев и крестов в резьбе ремесленной техники XI-XII веков. Черниговская канитель - из белого известняка и представляет сложную резьбу плетеных орнаментов, наподобие плетений змей в зверином и особенно в так называемом скандинавском орнаменте, столь родственном древнерусскому".
Все великолепие русской культуры домонгольского периода сразу рушится с приходом татар, которые в XIII веке дикими ордами набрасываются на Русь, уничтожают и сжигают все, что встречается на пути, и увозят то, что пощадило пламя. Мало-помалу блеск цивилизации великокняжеского периода исчезает во мраке татарщины. Нападение татар пронеслось точно ураган по земле русской, разрушило своды и стены церквей, снесло княжеские терема. Последующие поколения помогали времени разрушать старые памятники. Цветущие некогда города стали представлять (как выражается один исследователь) своего рода громадные, но забытые кладбища, на которых храмы, как памятники прошлого величия, никем не охраняемые, никем не поддерживаемые, лишенные кровель, дверей и окон, размывались дождем, разносились и заносились ветром, портились руками проходимцев, теряли купола и своды, обращались в холмы щебня и развалин.
Татарское нашествие убило зарождавшуюся художественную деятельность; оно заставило ее смолкнуть на долгие годы. Легче всего оно отозвалось на Новгородско-Псковской области, так как татарские полчища не дошли до нее и ограничились сбором дани. Поэтому искусство Новгорода и Пскова составляет как бы исключение[20]. Оно именно в это время, пока не возвысилась Москва, достигает лучшего своего расцвета.
IV. Святая София Новгородская и начало самобытности
Искусство Новгорода и Пскова, некогда великое и сильное, сложившееся под византийскими влияниями, нетронутое татарами, но стертое Москвой, заключает уже все основы русского самобытного понимания красоты. Городские стены, башни, храмы и несколько частных домов - вот все, что оставили нам два великих вечевых города.
Древнейший памятник Новгорода - собор св. Софии, центр религиозной жизни нашего Севера, - был построен сыном Ярослава Мудрого, великим князем Владимиром Ярославовичем в 1045-1052 годах на месте дубового рубленого храма, "о тринадцати верхах", поставленного первым новгородским епископом Иоакимом в 989 году и сгоревшего в 1045 году. Посланный князем Владимиром крестить новгородцев, он построил в первый же год кроме этой деревянной церкви еще каменную во имя Иоакима и Анны[21]. Для построения новой Софии были вызваны византийские зодчие, которые в течение семи лет эту церковь "устрояша вельми прекрасну и превелику". Образцом им служила отчасти София цареградская, но главным образом вдохновлявшая всех София Киевская, незадолго перед тем, в 1037 году, отстроенная Ярославом[22]. Кладка стен по византийскому принципу строительства произведена из местного камня с прокладкой рядов тонкого кирпича. После реставрации 1893 года определилось ясно, что стены древнего собора обнимали собою среднюю часть современной постройки, о боковых же частях ее, стоящих на древних фундаментах, летописцы, не упускающие обыкновенно даже самых незначительных подробностей в жизни новгородской святыни, не говорят ни слова[23]. Ширина древней средней части собора с тремя алтарными полукружиями, или абсидами, - 8 саженей[24], длина же от конца абсиды до начала стены около 13 1⁄2 сажени, не считая башни с лестницей на хоры. Ширина среднего пролета, а равно и внутренний диаметр собора - 3 сажени, как и Софии Киевской; высота от пола до верха купола - 18 саженей. В настоящее время собор отштукатурен и не имеет свинцовых покрытий по сводам и главам, о которых упоминает летопись. Все пристройки с четырьмя приделами и древней башней включены в одно общее здание, перекрытое плоскими крышами, реставрированными в 1893 году, купола же и башня остались с позднейшими луковичными покрытиями.
Внутренний вид древней части представляет собой типичную византийскую церковь с куполом, возведенным на четырех квадратных столбах. Хоры или, как их называли в старину "полати", расположены с трех сторон - северной, западной и южной и устроены на сводах. Средняя абсида - красивой, удлиненной формы; ее стены на высоту человеческого роста богато облицованы мозаикой геометрического рисунка. В древности все стены собора были сплошь расписаны фресками, и всем памятна красивая легенда о разжимавшейся грозной деснице Вседержителя. Фреска эта, написанная в куполе, хорошо сохранилась до наших дней, так же как и открытая недавно роспись барабана. Алтарь отделялся от храма преградой, ныне не существующей, как и все раннее убранство собора, немало терпевшего от грабежей, которыми сопровождались частые войны.
София при взгляде на нее с Волховского моста представляется таким же великим палладиумом, каким она была для Новгорода за свое почти тысячелетнее существование. Гениально задуманная общая идея масс собора завершается пятиглавием, поразительным по своей художественной концепции; особенно прекрасен силуэт средней главы, прямо бесподобный по тонкой прорисовке своих линий. Пристройки и переделки последующих времен придали особую жизненность и живопись этому памятнику; утратив благодаря наслоению времен свой первоначальный византийский облик, святыня приобрела чисто русский колорит, особенно в деталях белых отштукатуренных стен с цветным пятном живописи над входом, золотом и серебром своих куполов. Поразительно чутье этих древних зодчих, которые с таким пониманием архитектурных пропорций и типичности перестраивали и расширяли собор, не нарушая своими наслоениями общей идеи величия св. Софии. Главный, западный вход, со знаменитыми Корсунскими вратами[25], несмотря на свое более позднее происхождение, очень красит величественную гладь стены, рисуясь на ней густым ковровым пятном. Красивы и интересны по деталям наличники окна и портала. С южной стороны над новейшим дубовым тамбуром сохранилось богато обработанное окно. Входя через тамбур, попадаешь на линию поперечной оси храма. Направо, в Рождественском приделе, великолепный басменный иконостас с прекрасными иконами, не испорченный ни временем, ни поновлениями, если не считать недавно возобновленных тябл[26]. Этот иконостас является образцом лучших традиций декоративного искусства древних мастеров. Внутренность храма слабо освещена и носит характер сурового величия, неприятно нарушаемого яркими, новыми ризами иконостаса и пестрой реставрацией царских мест. Большинство икон великолепны, начиная с древнейших корсунских в прекрасных басменных окладах, еще чисто византийского рисунка, и кончая отдельно стоящими иконами новгородского письма XIV и XV веков. Причудливые, датированные XV веком паникадила интересными силуэтами рисуются на фоне стен, покрытых ныне живописью и орнаментами, далекими от вдохновения красивым прошлым. Разница собора, несмотря на многократные расхищения, полна ярких и живых образцов прикладного искусства. Нельзя не упомянуть о знаменитом амвоне, "Пеш Вавилонский", ныне взятом в музей Императора Александра III в Петербурге[27].
V. Древнейшие храмы Новгорода
Благодаря большому числу храмов, воздвигнутых в течение XI и особенно XII века, в Новгороде образовалась настоящая школа строительства, давшая целый ряд икусных мастеров, не привозных из-за моря, а своих, новгородских. Уже в самом начале XII века летопись говорит о русском зодчем Петре, строившем церковь св. Георгия в Юрьевском монастыре[28]. В 1196 г. другой русский мастер, "Коровъ Яковлевичь", строит каменную церковь св. Афанасия и Кирилла в Кирилловом монастыре[29]. И тот и другой были несомненно новгородцами, а не иноземцами, ибо летописец, говоря о лицах нерусского происхождения, никогда не забывает прибавить: "заморский", или "Грекъ", или "Гречинъ". Около того же времени мы видим еще одного новгородского мастера, Милонега или Миронега, бывшего тысяцким, а впоследствии и посадником. Построивши у себя на родине церковь Вознесения, он был позже занят постройкой стен Выдубицкого монастыря в Киеве[30]. Здесь работали до того одни лишь греки, и киевлянам казалось совершенно необычайным, что русский мастер мог быть таким искусным. И действительно, Новгород, получивший некогда свое искусство из Киева, давно успел его опередить и многому мог бы его теперь выучить.
Церкви строились либо князьями, либо архиепископами и игуменами, либо частными лицами, купцами и богатыми гостями[31].
Церковное строительство было в Новгороде делом государственным и поистине народным, о чем ясно свидетельствуют летописи, среди которых есть одна, исключительно посвященная хронике церквей. Это "книга, глаголемая лѣтописец Новгородской въкратцѣ церквамъ Божіим, в которое лѣто которая церковь во имя строена". Редкий год в ней не отмечен постройкой новой каменной церкви, причем строили не только местные жители, но и приезжие, и даже заморские гости[32].
Древнейшею новгородскою церковью после св. Софии является Николо-Дворищский собор, заложенный в 1113 году[33] сыном Владимира Мономаха, Мстиславом, на "Ярославлем дворище". Построенный в виде равностороннего четырехугольника, он сохранил свои стены, сложенные из плитняка и кирпича и производящие очень внушительное впечатление необычайной массивностью и конструктивной логичностью. Трудно представить себе сооружение, более простое по конструкции и яснее выражающее основную архитектурную идею первых новгородских храмов. Это самый обыкновенный куб, на восточной стороне которого нарощены три алтарных полукружия, а верх снабжен широким куполом. Каждая сторона разбита на несколько частей плоскими выступами, или лопатками, тянущимися по стене от кровли до основания и отделяющимися от нее на четверть аршина[34]. Покрытие церкви, некогда, вероятно, посводное, по полукружиям, соединяющим лопатки вверху, заменено позже четырехскатной кровлей. Окна почти все расширены вдвое и втрое против прежнего, а некоторые пробиты вновь уже в XIX веке, когда выведены и все карнизы. И все же, несмотря на все эти явные искажения, храм производит неотразимое впечатление, особенно со стороны своих полукружий, живописно выступающих на восточной стороне и играющих на солнце красивыми тенями.
В. В. Суслов в своем прекрасном исследовании новгородско-псковской архитектуры приходит к выводу, что Софийский собор, построенный как бы в назидание последующему церковно-строительному делу, не имел прямых копий[35]. Причину этого он видит в том, что в первое время в Новгороде еще не могло быть своих искусных мастеров, "а во-вторых, св. София играла такую громадную роль в жизни новгородцев, что всякое соперничество в постройке другого подобного храма показалось бы делом греховным, да они и не представляли себе лучшего храма"[36]. Предположение это очень вероятно. Недаром же говаривали новгородцы: "Къдѣ святая Софія, ту Новгородъ". "Последующие церкви XI и начала XII века, - продолжает исследователь, - были, несомненно, меньших размеров, но каких именно форм - летописи умалчивают"[37]. Формы эти действительно не сохранились, хотя самые памятники и дошли до нас. Мы знаем несколько церквей, построенных в течение ближайших 60-70 лет, прошедших после окончания св. Софии, причем все летописные списки говорят определенно, что они были не деревянные, а каменные и, следовательно, не могли исчезнуть. Кроме того, летописцы никогда не забывают рассказать, что церковь была за ветхостью разобрана до основания и сложена затем вновь, если это действительно случалось, а если об этом молчат, то мы имеем основание считать ее древней, в особенности в тех случаях, когда кладка ее стен свидетельствует о том же. К таким церквам надо прежде всего отнести Николо-Дворищский собор. Как этот храм, так и другие, близкие к нему по типу и появившиеся в начале XII века, дают нам возможность составить себе некоторое представление об их первоначальном облике. Несомненно, что все они не дошли до нас в их древнейшем виде, но несомненно также и то, что искажены они не многим больше, нежели св. София. Значительнее всего изменились покрытия их стен и куполов, но самые стены все еще дышат глубокой древностью, и несмотря на неоднократные переделки окон и подкровельных частей, они все так же эпически просты с северной и южной сторон и так же внушительны и могучи со стороны восточных полукружий. Первые местные зодчие не были сильны в искусстве украшать, но они обладали настоящим архитектурным инстинктом, и их создания, лишенные всякого узора, действуют на нас одним чисто архитектурным очарованием, одними обнаженными стенами, как действуют иные памятники Египта или Ассирии.
Несколько лет спустя, в 1116 году[38], Антоний Римлянин заложил в основанном им монастыре на правом берегу Волхова, в трех верстах к северу от кремля, церковь Рождества Богородицы. Как и св. София, она имеет башню, примыкающую к ее северо-западному углу и увенчанную куполом. Кроме этого купола, есть еще два, один большой, посредине храма, на четырех главных из шести его столбов, и другой, поменьше, на юго-западном его углу. По барабанам куполов, а также по верху трех алтарных полукружий тянутся пояса из арочек. Такие же арочные пояски позже были повторены и вверху других стен, под самой кровлей, которая в настоящее время имеет четыре ската, как Николо-Дворищский собор, тогда как в прежнее время, несомненно, была иной. Все три главы перестроены значительно позже и очень портят общее впечатление неприятной выпяченностью своих боков.
Не успел еще Антоний Римлянин окончить своего храма, как в 1119 году состоялась закладка другого, самого значительного после святой Софии, Георгиевского собора в Юрьеве монастыре. Расположенный в трех верстах к югу от города, на левом высоком и живописном берегу Волхова, Юрьев монастырь кажется издали какой-то белокаменной сказкой, особенно весной, когда Ильмень озеро, Волхов и все небольшие речки, окружающие его, сливаются в сплошное море, среди которого одиноко высится остров, весь засыпанный церквами, башнями и монастырскими зданиями. Однако сказка постепенно исчезает, по мере того, как приближаешься к ней и вырастают неприятные линии колокольни и других новейших построек. От всего очарования остается один только собор, сказочно прекрасный и вблизи, могучий величавой гладью своих стен, лишенных малейшего узора и уходящих в небо, на котором рисуются дивно найденные силуэты трех глав. Имя зодчего на этот раз сохранила нам летопись, из которой видно, что стройка продолжалась больше десяти лет, так как освящение храма совершилось в 1130 году.
Это тот самый мастер Петр, о котором было уже упомянуто выше и искусство которого вызвало у летописца только знаменательную своим лаконизмом приписку: "а мастеръ трудился Петръ"[39]. По приемам и общему облику собор Юрьева монастыря чрезвычайно близко напоминает храм Антониева монастыря и заставляет видеть в последнем раннее произведение того же зодчего, развернувшего через несколько лет свое дарование во всю ширину. Вопрос о первоначальной форме обоих храмов все еще не может быть решен с полной определенностью, как он не может быть решен и для других древнейших храмов Новгорода. Мы не можем даже сказать с безусловной уверенностью, существовали ли все три купола у этих храмов со времени их основания или вначале были только средний и купол башни. Даже по поводу последней нельзя быть уверенным, что она построена одновременно с главным храмом, а если такая одновременность была бы доказана, то естественно предположить, что первоначально обе башни были круглыми, как в Антониевом храме, а в Георгиевском соборе башня слилась с западной стеной только впоследствии. Во всяком случае сходство плана и приемов обоих храмов, а также почти одновременность их закладки говорят скорее в пользу того предположения, что их общий облик получил это сходство не в позднейшие времена, а с самого начала.
VI. Упрощенный тип храма
Несколько иной характер носит церковь Благовещения, построенная в 1179 году на озере Мячине, в двух верстах к западу от Юрьева монастыря[40]. Она четырехстолпная, с обычными всем предыдущим церквам тремя восточными полукружиями и с такими же гладкими стенами, сложенными из камня и кирпича, но пропорции ее уже совсем иные. В то время как все первые церкви тянутся в вышину, Благовещенская скорее расползается по земле, производит впечатление точно сдавленной сверху вниз. Эта приземистость, ставшая позже типичной для Новгорода и особенно Пскова, получилась не случайно, а явилась в силу необходимости, вызванной суровостью климата и отсутствием печей или хотя бы оконных стекол. Другая ее особенность заключается в самом плане, в котором выражены некоторые черты, также усвоенные позднейшим зодчеством. Если стать прямо против южной стороны церкви, то можно видеть, что в разбивке ее фасада нет полной симметрии. Вся стена разделена четырьмя сильно выступающими лопатками на три неравные части, из которых самая значительная - средняя, несколько меньше ее - западная и почти втрое уже - восточная. Эта несимметричность разбивки получилась вследствие того, что алтарь не вынесен, как у св. Софии или в Юрьевском соборе, целиком в восточные полукружия, очень слабо выступающие здесь из главного куба церкви, а занимает и некоторую часть самого куба. Зимние стужи и дороговизна обширных сооружений, видимо, рано уже заставили северян искать такой тип малой церкви, который давал бы возможность на небольшом пространстве разместить все храмовые части, завещанные им Византией. Введя алтарь вместе с жертвенником и даконником вовнутрь главного храма, они получили бы совсем кривобокий фасад, с одной средней и западной нишей, как мы это видим в Псковском Спасо-Мирожском монастыре. И во избежание такой неприятной асимметрии им ничего другого не оставалось, как отметить узким третьим делением на наружной стене ту алтарную часть, которая вросла в самый храм. Вместе с небольшим выступом полукружий эта часть приблизительно равна западному делению стены, и в общем весь фасад дает впечатление почти симметричного. Окна, бывшие некогда, несомненно, гораздо меньших размеров, позже значительно расширены, но наличники двух из них должны быть отнесены еще к концу XVII века, когда церковь подверглась некоторым переделкам[41]. Трудно сказать, когда появилась нынешняя восьмискатная крыша, а также кирпичные узоры, опоясывающие верхнюю часть купольного барабана, видные только с северной стороны и забитые железными листами с юга. Все это, несомненно, существовало до переделок XVII века, и если бы путем тщательного исследования кладки всех частей храма удалось доказать, что характер кровли и украшения барабана современны самой постройке, то в Благовещении на Мячине можно было бы видеть прототип всех будущих новгородских церквей. Прежде были в этой церкви хоры, ход на которые находился в западной стене, отличающейся от других своей особенной толщиной, доходящей почти до сажени.
Очень близка по типу к Благовещению на Мячине церковь Петра и Павла "на Синичей горе". Она также внушительна массивностью своих стен, особенно со стороны алтарных полукружий, гладь которых перебита только уродливыми, недавно пробитыми широкими окнами. Церковь заложена в 1185 году и закончена в 1192 году. Как и в Мячинской, восточное деление ее северного и южного фасадов значительно уже других[42].
Приблизительно к тому же времени надо приурочить постройку церкви св. Георгия в Старой Ладоге. Летопись не оставила нам точного года постройки, но, судя по ее плану и способу кладки, она, несомненно, возведена новгородскими мастерами, а по времени сооружения должна быть ближе всего к Благовещению на Мячине. Ее алтарные полукружия еще меньше выступают из основного куба церкви, нежели в первой, и восточное из делений северного и южного фасадов еще уже, чем там. Это особенно ясно видно на плане, на котором стены, окончательно слившиеся с полукружиями, представляют почти полный квадрат. Два восточных столба очутились далеко позади иконостаса, в самом алтаре, а главный храм стал совсем тесен. Теснота его скрашивалась фресками, которыми богато расписаны стены и которые местами еще хорошо сохранились[43]. Как и Благовещенская на Мячине, Георгиевская церковь имеет украшения, встречающиеся потом в различных вариантах почти во всех памятниках Новгорода и Пскова. Это фриз из треугольных впадинок с протянутым под ним пояском из кирпичиков, выпущенных наружу ребрами. Такой фриз без нижнего пояска тянется вверху барабана Благовещения на Мячине, здесь же он бежит по стене, под самой кровлей, и идет кругом всего храма. Глава, венчающая купол, поставлена только после недавней реставрации и заменила прежнее шатровое покрытие барабана[44].
Еще одна новая особенность встречается в церкви Фомы Апостола, построенной в 1196 году на берегу того же озера Мячина, но ближе к городу, приблизительно в одной версте к югу от кремля[45]. Опыт показал, что для жертвенника и диаконника, помещавшихся всегда в боковых полукружиях, не нужно ни высоты, ни ширины, которые необходимы для среднего, вмещающего самый алтарь, и оба крайних были понижены, а главное, алтарное, расширено. Этот прием открыл возможность новых, в высшей степени живописных композиций, особенно красивых там, где еще не испорчены древние окна. Таковы именно окна церкви Фомы Апостола, каким-то чудом уцелевшие все до одного на алтарных выступах, - пример чуть ли не единственный во всей Новгородско-Псковской области. Благодаря этому церковь производит с восточной стороны то неотразимое обаяние, которое присуще только нетронутым памятникам седой старины. Подойдя близко к этим красиво играющим на солнце трем выступам, не замечаешь, что барабан обшит железными листами с намалеванными на них окнами и что новейшая четырехскатная железная кровля не гармонирует с древним видом алтаря. Главка купола, хотя и относится к позднейшему времени, все же очень изящна своими красиво тянущимися кверху контурами и приятна отсутствием той сплющенности, какая появилась позже в Москве.
Те черты самобытно-русского зодчества, которые выступили уже в храмах Благовещения на Мячине и Фомы Апостола, получают свое дальнейшее развитие в целом ряде других, построенных вскоре вслед за первыми. К ним прежде всего относится храм Спаса-Преображения на горе Нередице, или, как он зовется в народе, Спас-Нередица. Построенный великим князем Ярославом Владимировичем, внуком Мстислава, в 1198 году в трех верстах к югу от города, на правом берегу Волховца, он наследовал от своих предшественников все их новые особенности[46]. Его северный и южный фасады разбиты на такие же три неравные части и так же слабо выступают алтарные полукружия, но боковые из них на этот раз опущены так низко, что едва достигают половины среднего. Хоры устроены здесь так же, как в Петропавловской церкви, в Благовещении на Мячине и у Фомы Апостола, - не на сводах, а на простых дубовых настилах, и купол опирается на четыре квадратных столба. Все стены внутри храма покрыты сплошным ковром фресок, хорошо сохранившихся и оставляющих глубокое впечатление значительностью композиций и торжественной суровостью красок. Фрески эти должны быть отнесены к числу лучших созданий стенной живописи XII века не только в России, но и в целой Европе и придают в высшей степени драгоценный вид этому, так долго находившемуся в забвении, созданию примитивной веры. Дивная по рисунку главка, хотя и относится к более позднему времени, так же как и крест на ней, чудесно связана с общей композицией и кажется органически сросшейся с древним храмом.
В 1904 году храм был реставрирован, причем его четырехскатная кровля заменена покрытием по закомарам, по древним следам заложены те окна, которые были пробиты или расширены позже, и возобновлены старинные узкие. Новое покрытие освободило барабан его купола, совсем было ушедший в высокую крышу, и обнаружило всю необычайную соразмерность его масс и стройность пропорции отдельных частей. Однако что-то неуловимое и вместе с тем особенно нам дорогое и близкое после реставрации исчезло, и наоборот, неожиданно выступили черты, как будто чуждые Новгороду. Исчезло бесследно то очарование, которое Спасу-Нередице придавала примитивность его приемов, вся его наивная самодельщина, взамен которой появилось холодное и мудрое мастерство, слишком еще византийское, и только нетронутая глава говорит еще сердцу о Новгороде. Реставрация эта, которой предшествовали обмеры и исследования, своей точностью и строгой научностью далеко опередившие все предыдущие, еще один раз показала, как, в сущности, мало у нас данных для реставраций безусловно неоспоримых[47].
Все больше упрощая тип храма, новгородцы не остановились на понижении боковых абсид до половинной высоты средней, а пришли к логическому выводу о ненужности их вообще. Для жертвенника и диаконника было совершенно достаточно места в тех углах, которые образовывались по обеим сторонам главного алтаря, позади восточных столбов, и не было никакой нужды увеличивать их полукружными выступами. Это новая мысль получила впервые свое выражение в плане церкви Николая Чудотворца на Липне. В ней - одно только алтарное полукружие, и с этого времени редкая церковь в Новгороде имеет их больше. Построенная Новгородским архиепископом Климентом в 1292 году[48], верстах в восьми к юго-востоку от города, она стоит на островке, образуемом при впадении реки Мсты и ее истока Гнильницы в озеро Ильмень. Островок этот угрюм и одинок, особенно в вешнюю полую воду, когда церковка кажется точно выросшей прямо из беспредельного моря. Все четыре верхних угла ее стен надложены позже, что особенно ясно видно на ее северной стене. Первоначально она несомненно была покрыта на восемь скатов, подобно Благовещению на Мячине. Об этом с полной очевидностью говорят и верхние окна, обрезанные одновременно с верхушками прежних остроконечных фронтонов, и еще яснее на то же указывают украшения всех четырех ее фасадов. "Никола на Липне", как называют храм летописцы и как до сих пор зовет его народ, - первая церковь, в которой новгородский зодчий отказался от общепринятого трехчастного деления стены. Вместо обычных четырех лопаток он удержал одни только угловые, и некоторое воспоминание о трехдольности осталось лишь в композиции сложного узора, которым он заполнил верхнюю часть своей пустынной стены. Узор начинается вверху лопаток с их внутренней линии и выложен из кирпичиков по системе, очень распространенной среди византийских строителей. К нему прибегали и в Киеве, как пользовались им и в Новгороде, причем чаще всего его применяли под арочными поясами или валиками, игравшими роль украшения. На Николо-Липненской церкви узор этот начинается в виде двух дуг, идущих вначале навстречу одна другой, но вскоре круто поднимающихся кверху и встречающихся высоко, в самой верхушке фронтона, небольшим заострением. Такое трехлопастное очертание очень привилось в последующем зодчестве Новгорода, и его многочисленные варианты являлись излюбленным мотивом стенных украшений. Чрезвычайно характерно оно на стенах церкви Успения Богородицы на Волотовом Поле[49], где ясно видны надложенные углы. Под таким узором, дающим благодаря выпущенным наружу ребрам кирпичей очень живописную игру светотени, тянется другой, такой же трехлопастный, но поднимающийся вверх непрерывными зубцами[50]. Нижний зубчатый узор виден ясно на всех четырех стенах, но верхний, с выступающими треугольными зубцами, почти исчез, и обломок хорошо сохранился лишь на западной стене. Эти узоры, надо думать, придавали некогда церкви чрезвычайно нарядный вид, которому способствовали и украшения барабана, особенно валики над его окнами. Но главное очарование памятника лежит в прелестной по рисунку главке, в которой мы имеем, быть может, самый ранний образец переходного типа. В ней нет уже византийского плоского купола, но нет и будущей луковицы, а есть та благородная форма шлема, которая получилась вследствие необходимости заострить, ввиду частых дождей и обильных снегов, слишком неудобную шапку греческого покрытия.
Отказаться сразу от боковых полукружий было, однако, нелегко, и В. В. Суслов справедливо полагает, что должен был существовать и здесь известный переходный тип, признаки которого он склонен видеть в алтарном устройстве церкви Параскевы Пятницы[51]. ІІостроенная на Ярославлевом дворище еще во второй половине XII века, она неоднократно горела и перестраивалась, пока наконец после одного такого пожара не разрушилась. В 1340 году она была построена вновь, и возможно, что новгородцы возвели ее на прежних фундаментах, оставшихся от перестройки, а может быть, и новой постройки 1207 года[52]. В последнем случае план ее можно считать более ранним, нежели план Николо-Липненской церкви. Как и последняя, она имеет лишь одну абсиду, однако к основному кубу церкви пристроено не только это полукружие, но и два боковых небольших помещения для жертвенника и диаконника, которые выступают прямоугольниками и имеют с главным алтарем одинаковую высоту, образуя с ним как бы одно тело, значительно пониженное против храма.
К числу переходных типов может быть отнесена и церковь Благовещения на Городище, построенная в 1342 году на самом возвышенном месте новгородских окрестностей, верстах в двух к югу от города, на правом берегу Волхова[53]. Имея уже одно алтарное полукружие, хотя и гораздо более высокое, нежели в предыдущих церквах, - она еще удержала трехдольное деление. Ее рухнувший купол был заменен в XVIII веке деревянным, и вместо сводов церковь получила тогда бревенчатый потолок. Но несмотря на эти замены, она все еще производит сильное впечатление, особенно вблизи, со стороны белого массива ее алтаря, сохранившего древние окна, а также с южной стороны, где испорчено только одно окно. Последнее пробито над заложенным порталом, арка которого еще ясно видна и который вместе с мощными двууступчатыми лопатками должен был некогда давать нужное на этой глади красочное пятно. Внутри церкви под штукатуркой сохранились следы древней росписи. Храм этот - один из наиболее интересных в окрестностях Новгорода и остается только пожалеть, что до сих пор он слишком мало привлекал на себя внимание исследователей.
Последней церковью такого упрощенного типа является маленькая церковь Спаса Преображения на Ковалеве, построенная в 1345 году на берегу Волховца, в четырех верстах от города[54]. Трудно представить себе храм более простого вида, нежели этот. Даже три пристройки, облепившие его с севера, юга и запада, не нарушили его эпической простоты, а западная, вмещающая паперть и появившаяся, по-видимому, очень скоро после самого сооружения храма, дала зодчему возможность перебить ее гладь глубокой нишей, в которой он устроил звонницу. Церковь имеет одно низкое полукружие и стены ее лишены тройного деления, взамен которого трижды повторен в очень крупном масштабе арочный пояс, украшающий барабан купола. Последний до недавнего времени был покрыт шатровидной кровлей, увенчанной тонкой шейкой с крошечной главкой очень позднего происхождения. Потому ли, что глаз наш привык к этим главкам, которые особенно любили ставить в конце XVII и в XVIII веке, и мы свыклись с их давностью, но общий вид чудесной церковки много потерял от замены прежнего покрытия простым конусом, придавшим барабану какой-то кавказский характер и сразу лишившим весь памятник его былого теплого и уютного вида. Внутри стены украшены фресками, относящимися, судя по надписи, к 1380 году[55]. Окна барабана, снаружи заложенные кладкой толщиной в один кирпич, сохранили изнутри свои откосы, в простенках между которыми написаны фигуры пророков.
VII. Расцвет новгородского зодчества
То самобытное творчество, которое в Благовещении на Мячине, Фоме Апостоле, Спасе-Нередицком и Николе на Липне только намечалось, получило свое окончательное развитие в целом ряде церквей, появившихся в Новгороде во второй половине XIV века. Среди них наиболее сохранившейся в своем первоначальном виде является церковь Феодора Стратилата на Торговой стороне, построенная в 1360 году[56]. План ее квадратный, но четыре столба, на которых лежит свод, здесь уже не стоят по-византийски свободно, внутри церкви, а поставлены вплотную к стенам, как бы срослись с общей гладью этих стен и арок. Внизу они обработаны в виде круглых, очень низких столбов, - прием, получивший особенное развитие в Пскове. Трудно установить с точностью, когда именно появилось то перекрытие церквей на четыре фронтона, которое в церкви Феодора Стратилата вылилось в такую совершенную форму, так же как нелегко определить и причины его появления. Надо думать, что формы, выработанные деревянным зодчеством, оказали и в Пскове, как позже в Москве, свое решающее влияние на развитие каменного строительства; понижение боковых частей фронтона отразилось понижением сводов в углах церкви и вызвало на фасаде линии так называемых трехлопастных арок, как декоративный мотив обработки наружных стен. Алтарное полукружие, повторяя линии фронтона, приобретает коническое покрытие, причем стены его в своей обработке наиболее сохраняют византийский прототип. Барабан купола, производящий по тонкости рисовки деталей почти скульптурное впечатление, завершается необычайно стройной, живой по линиям и сочной по массе главой. К корпусу храма на западе примыкает трапезная, по деталям более позднего типа, нежели храм, и завершается в северо-западном углу обычной Новгородской колокольней.
Того же характера и церковь Петра и Павла на Софийской стороне, построенная в 1406 году[57]. Она только обезображена с южной стороны пристройкой придела, а с запада - деревянным тамбуром. Над последним осталась, к счастью, открытой группа стенных украшений, состоящих из впадинок и выпуклых крестиков. Еще на ней можно видеть тесовую кровлю, которая так убедительно объясняет форму фронтона. Одним из излюбленных мотивов стенных украшений из кирпича являются дорожки из треугольных впадинок, характерно чередующихся в разных масштабах. Чаще всего они окаймляют барабан, образуя прелестный поясок под главкой, но иногда, как в церкви Петра и Павла, эти дорожки повторяются и во фронтоне. Гармоничное покрытие алтарнаго выступа Петропавловской церкви по граням хорошо вяжется с общим характером постройки.
Собор Спаса Преображения на Торговой стороне, построенный в 1374 году[58], представляет собой наиболее законченно-выработанный образец фронтонных церквей. Некоторая сухость его искупается богатством и разнообразием мотивов стенных украшений. Особенно часто для этой цели применяются кресты разнообразных рисунков, а также и ниши как бы заложенных окон, - один из последних отголосков Византии. Нынешняя глава, так же как и колокольня - позднейшего происхождения. В 1378 году Все стены изнутри были расписаны славившимся в те времена мастером Феофаном "Греченином"[59]. Роспись эта была впоследствии забелена.
VIII. Позднейшие новгородские церкви
Тот тип стройной церкви, образчиком которого является церковь Феодора Стратилата, не был единственным в конце XIV и в XV веке. Были зодчие, которых инстинктивно тянуло к примитивным формам древних храмов и которым изящество новых казалось, вероятно, слишком легковесным, и недостаточно серьезным. Их манила мощь прежних стен с их торжественной гладью и архаическим лаконизмом, и они пытались вновь воскресить забытые формы и заброшенные приемы. Когда смотришь на внушительные стены Петра и Павла на Славне, то прямо не верится, что церковь построена уже после Феодора Стратилата, в 1367 году[60]. Впечатление массивности придают ей не только два живописных контрфорса позднейшего происхождения, но и первоначальные стены храма, на которых совсем "по старине" подслеповато глядят узкие, словно щурящиеся, окна. Когда-то церковь имела своды, впоследствии рухнувшие и замененные бревенчатым потолком. Очень возможно, что архаизм ее шел дальше примитивного впечатления, производимого стенами, и зодчий вернулся в ней от восьмискатной системы к древним кружалам. В ней нет и столбов, которые могли оказаться ненужными после того, как обрушился верх.
Такое же архаическое впечатление производит и церковь Рождества Христова "в конце" или "на поле", слывшая также под названием "Рождества у скудельниц" и построенная в 1381 году[61]. Она покрыта на восемь скатов и имеет обычное трехдольное деление. Ее лопатки незначительно выступают из стены и заканчиваются в средней и западной части трехлопастными дугами, а в очень узкой восточной - двухлопастной полудугой. Никаких других украшений ее стены не имеют, и только верх барабана опоясан арками, под которыми помещены еще глубоко вдавленные нишки. Этот арочный пояс - один из наиболее простых, но и самых эффектных во всем Новгороде.
Необыкновенно красива была, вероятно, церковь Покрова Богородицы в Зверине монастыре на Софийской стороне, пока целы еще были восемь скатов ее покрытия. Теперь ее кровля четырехскатная, но все же она сохраняет в своих стенах, простых и гладких, и особенно в куполе, все глубокое очарование архаических форм. Ее глава - одна из наиболее прекрасных по изумительному росту своих контуров. Церковь построена первоначально в 1335 году, но, как видно, вновь перестроена в 1399 году[62].
В том же монастыре, несколько дальше за ней, стоит другая небольшая церковь во имя Симеона Богоприимца. Построенная уже значительно позже первой, в 1468 году[63], она крыта на восемь скатов и в общем выдержана в формах Феодора Стратилата, но трактована гораздо проще и как бы провинциальнее. Ее глава получила уже тот сплющенный вид, ту "пучину", которая была выработана в деревянных церквах и от них перешла в Москве на каменные. Еще больше испорчена глава на одной из самых очаровательных церквей того же характера, церкви Двунадесяти Апостолов "въ пропастѣхъ" или "у скудельни". В 1904 году она сгорела и ее прежняя, тоже, впрочем, поздняя глава теперь заменена совершенно безобразной, странно дисгармонирующей со стройным силуэтом церковки. Она построена в 1455 году[64] и представляет тот упрощенный тип, который в это время был в Новгороде в большом ходу. Вполне сохранившейся церковью такого типа является церковь Иоанна Богослова на Витке "въ Радоговицахъ", построенная в 1383 году[65] и имеющая барабан, окаймленный арочным пояском и увенчанный прелестного рисунка главкой. Этот же упрощенный тип представляет и крошечная часовня, стоящая на правом берегу Волхова, верстах в трех к юго-востоку от города и приписанная к Сковородскому монастырю. В этом же роде и церковь Николая Чудотворца, стоящая к югу от Зверина монастыря и приписанная к нему. Построение ее относится к 1386 году, а придел Петра и Павла, прилепившийся к ней с севера и имеющий забавную вытянутую главку на тоненькой шейке, появился только в 1672 году. Как церковь, так и придел имеют по одному алтарному полукружию и вместе дают очень живописное впечатление, вызывающее воспоминание скорее о какой-то милой игрушке, нежели церкви[66].
Но самое архаическое впечатление производит церковь Ильи Пророка на Славне. Хотя она и построена уже в 1455 году, но своим суровым видом кажется родной сестрой Петра и Павла на Синичей горе, или Николо-Дворищского собора. Объяснение этому можно видеть, быть может, и в том, что она поставлена, по словам летописца, на старой основе[67]. Эта церковь отличается необыкновенно широким и пропорционально очень массивным барабаном, покрытым круглой, тяжелой главой. Но особенное своеобразие придают ей два крайних восточных выступа, хотя и позднейших, но составляющих вместе с тремя алтарными полукружиями какой-то непрерывный ряд стен, изгибающихся живописными изломами. Стены эти не имеют ни одного орнамента, и эта суровая простота подчеркивает красоту такого же простого, четвероконечного железного креста ее главы, с наружными крестиками на концах.
Совершенно другим характером отличаются церкви, появляющиеся в Новгороде в XVI столетии. Таковы церкви Жен Мироносиц и Великомученика Прокопия, стоящие на Ярославском дворище одна подле другой. Первая построена в 1445 году, но как говорит летописец, "на старой основе". Однако в 1510 году она пришла уже в ветхость и была возобновлена[68]. Мы знаем, что такие возобновления, особенно совершаемые богатыми гостями, означали, в сущности, почти новую постройку, и можем с уверенностью предположить, что основные ее формы относятся именно к этому времени. Стоящая к востоку от нее церковь Прокопия Мученика построена в 1529 году и имеет некоторые особенности, до того не встречавшиеся в Новгороде[69]. Обе они имеют уже не по одному, а по три алтарных полукружия, достигающих у церкви Жен Мироносиц почти до самой кровли. Крыты они на четыре ската, но такое покрытие появилось у них, несомненно, позже, что особенно очевидно у Прокопия Мученика, сохранившего со всех четырех сторон ту трехдольную обработку стен, которая вызывалась формой фронтонной кровли. Самое тройное деление здесь уже иного характера, нежели в прежних церквах, и средняя ниша лишена трехлопастной дуги, вместо которой получила только одно заострение. Боковые полудуги также без лопастей, причем вся западная нишка доходит не до самого низа церкви, а прерывается на одной трети от земли, благодаря чему вся обработка получает более декоративный характер. Такой же чистой декорацией является и особая ниша западной части стены, заканчивающаяся наверху тремя остроконечными арочками, - мотив, занесенный из Москвы. Этими арочками заменены у нее на барабане и арки его пояса, бывшие до того в Новгороде всегда дугообразными. Глава ее сохранила, по-видимому, изящную форму, полученную при сооружении церкви. На барабане церкви Жен Мироносиц арочный поясок спущен очень низко и впадинка под ним неглубока. Лопаток на ее фасаде также нет, если не считать одного выступа с запада и двух с востока на южной стене, обрывающихся внезапно на одной трети ее вышины от земли. Четыре внутренних столба у нее закруглены в своей нижней части, а у Прокопия Мученика они совсем круглые сверху донизу, как у Симеона Богоприимца в Зверине монастыре. Все эти три церкви имеют подвал или подцерковье, так же как соседняя с двумя первыми церковь Параскевы Пятницы, Рождества на поле или обе Петропавловские, - на Неревском конце и на Славне.
Мотив остроконечных арочек, встречающийся впервые у Прокопия Мученика, получил свою законченную обработку в трапезной церкви Сретения Господня в Антониевом монастыре. Как и две предыдущие, она перестроена приблизительно в одно время с ними, в 1533 году, но как и там, эта перестройка была, вероятно, новой постройкой[70]. Ее барабанный поясок имеет такой же зубчатый характер, как и у Прокопия Мученика, а все стены украшены двумя уступчатыми полукруглыми нишками с заострениями наверху. Кровля была здесь несомненно восьмискатной, о чем еще свидетельствует среднее из трех делений каждой стороны. Оно значительно выше обоих боковых, и первоначально, надо думать, дуга его завершалась таким же острием, как и все нишки и впадинки церкви. Новая четырехскатная крыша срезала эти заострения и образовала полукружия, в которых тогда же были написаны существующие до сих пор и позже поновленные фрески. Чтобы красиво заполнить всю стену под фронтоном, над боковыми нишами трехдольного деления и ближе к средней помещены две короткие нишки, выражающие вместе с продолговатыми боковыми стремление кверху.
Несколько иначе, хотя в общем в том же характере, обработаны стены Благовещения на Витковой улице, в Славенском конце[71].Обработка эта относится, по всей вероятности, к 1541 году, когда церковь сгорела и была перестроена[72]. Ее алтарный выступ охвачен вверху зубчатым поясом, а по стенам, тоже в верхней части церкви, разбросаны пятиугольные двууступчатые впадинки, повторенные и на галерее, соединяющей Благовещение со стоящей рядом церковью Михаила Архангела, разобранной до основания и вновь сложенной в начале XIX века. Церковные своды рухнули и заменены деревянным потолком, а каменный купол - также деревянным барабаном. Около того же времени была построена и колокольня церкви Никиты Мученика у Федорова ручья (1557 года)[73], имеющая также характерную для этой эпохи обработку стен арками, заостренными наверху, и такими же нишками. Совсем особое место среди Новгородских церквей занимает церковь Бориса и Глеба на Торговой стороне в Плотницком конце. Ее первоначальное построение, как и многих позднейших Новгородских церквей, относится к сравнительно ранней эпохе, именно к 1377 году, но уже в 1521 году ее за ветхостью пришлось разобрать до основания, и в 1536 году строится новая[74]. Такая необычайная быстрота обветшания была, судя по летописям, довольно нередким явлением и объясняется тем, что множество церквей строилось спешно по обету или "отъ мора", иногда в один месяц и даже в неделю, а деревянные рубились в один день, причем получали название "обыденныхъ". Но даже и в этих случаях слишком исключительная быстрота обветшания не всегда кажется правдоподобной и наводит на мысль о том, что в летописи просто пропущены года первоначального сооружения той или другой церкви, стены которых на самом деле могли быть и значительно древнее.
Вместо обычного в Новгороде трехчастного деления фасада Борисоглебская церковь как бы возвращается в своих формах назад, к прежней арочной системе. Каждая стена ее также разбита пятью лопатками на три части, но они завершаются уже не трехлопастными дугами или полудугами, а мотивом древних арок, только последние выведены вверху не "по кружалам", а в виде фронтонов над каждым из трех делений фасада. Таким образом кровля церкви производит впечатление нескольких кровель типа Феодора Стратилата, соединенных в одну общую композицию. H. В. Покровский склонен видеть в Борисоглебской церкви очень типичный и чуть ли не излюбленный образчик покрытия в Новгороде. Он считает форму фронтонной кровли, выросшей из щипца избы и деревянного храма, не только очень практичной в стране, изобилующей дождями и снегами, но и настолько традиционной и старозаветной, что новгородские плотники должны были чувствовать к ней инстинктивное влечение и внушить расположение к ней каменщиков[75]. Все это не подлежит никакому сомнению и вполне объясняет живучесть и распространенность фронтонных церквей в Новгороде, таких как церкви Феодора Стратилата и Спаса Преображения на Торговой стороне, но представляется весьма мало убедительным, если от живучести однофронтонного типа делать вывод о распространенности в Новгороде трехфронтонных фасадов. Несомненно, что начиная с XV века, в Новгороде заметно стремление покрывать деревом на скаты каждую дугу церковных фасадов, но этот прием не привел к созданию законченного типа, и, как мы увидим дальше, целые ряды фронтончиков гораздо обычнее в Пскове, нежели в Новгороде, где церковь Бориса и Глеба приходится рассматривать скорее как исключение, нежели известный тип. Такими же неубедительными являются и все ссылки на обычаи строить церкви "по старине", и вывод отсюда, что первоначальная Борисоглебская церковь имела "такую же разделку стен со щипцами", тем более что "она построена, по замечанию летописца, на старом основании и, вероятно, по старому образцу". Мы уже видели, насколько на этот раз новгородцы, заменившие прежнюю главу московским пятиглавием, были безупречны в очень добродетельном, но не всегда плодотворном тяготении строит "по старинѣ"[76].
IX. Особенности новгородского церковного зодчества
Если свести в одно целое все те особенности, которые наблюдаются в различных храмах Новгорода, то мы получим следующую схему эволюции первоначального типа, занесенного сюда царьградскими зодчими.
Уже первый большой каменный храм Новгорода, св. София, в своем первоначальном виде значительно отличался от обычного византийского храма. Как и последний, он имел, правда, план, приближающийся к квадрату, к которому с восточной стороны нарощены алтарные выступы. Кладка его стен была также византийской и состояла из крупного тесаного плитняка, чередовавшегося со слоями кирпича. От Византии была унаследована и система столбов, на которые опирался главный купол, первоначально такой же плоский, как и в Византии, и так же, как там, весь храм был покрыт по аркам и сводам, по всей вероятности, при помощи черепицы. С западной стороны находился притвор. Во всем этом чувствуется рука византийских мастеров, но в то же время проглядывают и кое-какие черты, уклоняющиеся от царьградских прототипов и намечающие пути, по которым вскоре направилось новгородское зодчество.
Прежде всего надо отметить то особенное пристрастие к ясности плана и отчетливости основных масс и форм храма, которое вылилось уже в восточном фасаде св. Софии, но особенно чувствуется в малых церквах Новгорода. Трудно придумать что-либо проще этого кубика с одним или тремя восточными полукружиями и с четырьмя столбами, несущими на арках и парусах купольный свод. Откуда взять такой тип, нигде кроме Новгородско-Псковской области и Владимиро-Суздальской земли не встречающийся? Откуда получила его Русь, бедная Русь, всегда все отовсюду получавшая? Едва ли есть в истории русского искусства другой вопрос, по поводу которого было бы высказано столько разноречивых мнений, сколько их высказано по вопросу о происхождении Новгородско-Суздальского храмового типа. Каких только не было предположений и построений, иногда остроумных, иногда только забавных, но часто и совершенно вздорных, шедших в разрез не только с новейшими раскопками, но и просто со здравым смыслом[77]. Одно лишь не приходило в голову - что народ, создавший "Слово о полку Игореве", несет в себе достаточно творческих сил, чтобы создать и нужный ему храм.
Строители первых храмов Константинополя далеко не обнаруживают такого определенного намерения выделять алтарные полукружия, какое мы отчасти видим уже в Софии Киевской и даже, как обнаружили недавние раскопки Д. В. Милеева, в сходной с нею в общих чертах Десятининой церкви. С особенной определенностью сказалось это намерение в Новгороде. В Айя Софии Константинополя абсиды являются только тремя нишами огромного восточного полукружия, примыкающего к квадратному подкупольному пространству. Самое полукружие не выступает из стен храма, из которых слегка выдвинута только средняя, алтарная ниша. В церкви св. Ирины, известной теперь под именем Айя Ирина, алтарь имеет только один полукруглый внутри и трехгранный снаружи выступ, а ее жертвенник и диаконник помещались в ближайших к алтарю боковых частях храма, ничем не отмеченных с востока. Такую отметку мы видим в церкви Богородицы - теперешней Айя Теотокос, - построенной уже в X веке. Боковые части ее, вмещавшие жертвенник и диаконник, получили посредине легкую трехгранную выпуклость. Таким же образом отмечены они и в церкви св. Апостолов в Салониках. Гораздо определеннее видны боковые абсиды в Салоникской же церкви св. Софии, в соборе Афонского монастыря и особенно в церкви Николая Чудотворца в Мире. Позже, в романских церквах Италии и Германии, абсиды получили еще более законченную чеканку, как мы это видим в соборе Модены, в Сант-Амброджио в Милане, в церкви в Йерихоу или в одноабсидной базилике в Штейнбахе. Но нигде алтарные полукружия не играли такой значительной роли в общей концепции храма, как в Новгородском строительстве. Новгородский храм красивее всего именно с алтарной стороны, и ни одна стена не производит такого нарядного впечатления, как восточная, хотя нарядность эта лежит не в узорах, часто совсем здесь отсутствующих, а в том изумительном искусстве, с которым зодчий облюбовывал формы трех закругленных выступов и искал прихотливые линии их волнистых изгибов.
Еще одной части храма новгородцы уделяли особое внимание - его куполам. Последние, как и все другое, заимствованы Русью у Византии. Однако и тут мы уже в самом начале замечаем отступления, настолько существенные, что ими очень рано определилось все дальнейшее развитие русского купольного храма. В Византии помимо главного купола также бывали и второстепенные, но они возводились обыкновенно значительно ниже и размещались по четырем углам квадратного храма. Для русского зодчего купол являлся такой же центральной мыслью, как и алтарь, и если нужно было ставить один купол, то он отдавал все свои силы и всю любовь исканию красивого силуэта и его убедительных линий, а если являлась возможность поставить их несколько, то отдельный купол был уже только мотивом для общей купольной концепции. Все крайние купола сдвигались теснее, чтобы вместе со средним образовать пятиглавие, которое приходилось скорее на восточной части храма, нежели на средней, причем вышина их была почти одинаковой. Иногда к этому пятиглавию присоединялся еще купол полатной башни, которая пристраивалась с западной стороны и вмещала в себе лестницу на хоры, или "полати", отвечавшие византийским "гинекеям", т. е. помещениям для женщин. Как мы видели в соборе Юрьева монастыря и церкви Антония Римлянина, храмы имели иногда и по три купола, и в этом случае все трехглавие передвигалось к западу. Несмотря на полную асимметрию размещения глав, ясно видную на плане, все это трехглавие дает впечатление изумительной законченности и меньше всего наводит на мысль о его случайности.
Барабан Новгородского купола также представляет значительные уклонения от византийскаго типа. Прежде всего на севере пришлось отказаться от затейливых колонок, украшавших барабаны царьградских и большинства южно-русских храмов. Подобные украшения требовали дорогого материала и умелых рук. Вместо многогранной формы, получавшейся благодаря этим колонкам, в Новгороде была усвоена форма круглая. Большие окна, возможные и нужные в Константинополе или на Кавказе и еще больше подчеркивающие грани византийских, балканских, грузинских и армянских церковных барабанов, были в Новгороде по необходимости заменены небольшими просветами, единственно мыслимыми при северных стужах, при отсутствии отопления и неимении стекол. По своим пропорциям барабан Новгородской церкви имеет более удлиненную форму.
Форма главы, первоначально такая же плоская, как в Византии, очень скоро должна была измениться по тем же местным, главным образом, климатическим условиям, под давлением которых были постепенно выработаны вообще все новгородские архитектурные формы. Для всех было очевидно, что при обилии дождей и больших снегов плоский верх купола являлся полной бессмыслицей и, надо думать, что в Новгороде, как и во Владимире, очень рано начали заострять его верхушку. Это было тем проще и естественнее, что посредине купола возвышался крест, который стал логическим завершением такой заостренной главы. От небольшого, сначала едва приметного заострения вскоре перешли к более решительному вытягиванию верха главы через посредство деревянных стропильных частей, отделивших главу отсвода. Таким образом, незаметно выработалась та прекрасная форма главы, которую мы видим в храмах Николы на Липне, Святой Софии или Юрьева монастыря и варианты которой встречаются и позже, в церквах Спаса-Нередицы, Феодора Стратилата или Петра и Павла. Эта же форма, в общих чертах напоминающая древний шлем, встречается и в зодчестве Владимиро-Суздальском, откуда она перешла и в Москву, на Успенский собор. Такой шлем имеет множество вариантов, начиная от низкой формы до высоких, и контуры его то спокойно поднимаются вверх, постепенно суживаясь, то слегка выпячиваются у основания. Иногда этот шлем круглее, иногда, наоборот, продолговатее, являясь сильно вытянутым кверху. Если распределить все главные типы неиспорченных новгородских глав по их внешнему виду, то мы получим целый ряд, показывающий весьма наглядно эволюцию первоначальной плоской формы. В этом ряду прежде всего придется поместить церковь Петра и Павла на Синичей горе. Верхушка ее плоского купола только слегка заострена и некогда, несомненно, завершалась крестом, который теперь поставлен несколько выше, на второй крошечной главке, помещенной над большой главой, вероятно, не раньше XVIII века. На втором месте надо поставить прелестную главу Николы на Линне, уже несколько повышенную, но все еще очень низкую. Она должна быть отнесена ко времени сооружения самой церкви, к 1292 году и сохранила до наших дней свой архаический облик. За ней идет средняя глава Св. Софии, значительно поднятая кверху, быть может, самая прекрасная, самая могучая и совершенная из всех. Возможно, что такой же приблизительно была и глава Николо-Дворищской церкви, до ее порчи, заменившей острие шлема второй, маленькой главкой. Четвертой надо поставить великолепную главу полатной башни Св. Софии, а также четыре ее угловых главы. Затем следуют главы Георгиевского собора Юрьева монастыря.
В них, как и во всех главах Св. Софии, кроме средней, заметно уже легкое выпячивание общей массы у ее основания, но в то время, как в Софийском соборе все главы вытянуты в вышину и бока их не выходят за стенки барабана, а только поджимаются в своей нижней части, - в Георгиевском соборе они получили формы более округлые и своими боками выступили за линию барабана. Приблизительно так же поднимается из барабана глава церкви Покрова Богородицы в Зверине монастыре, но она выше Георгиевских по своим пропорциям и стройнее, - одна из красивейших глав Новгорода. Несомненно, что она осталась неизмененной во время перестройки в самом конце XIV века и поэтому ее надо отнести ко времени самого сооружения храма, к 1335 году. Совсем иначе нарисована глава Спаса-Нередицы. Выступая у основания за линию барабана, она несколько пониже одной трети вышины, стремится своими контурами по прямому направлению к кресту и образует почти правильный конус. Из этого принципа, быть может, вышел тот тип главы, чарующий образчик которой мы видим у Петра и Павла на Софийской стороне. Округлость, присущая главам Георгиевского собора, выразилась и в главе Баговещения на Мячине, но ее сильно удлиненная верхняя часть заставляет предполагать, что она была переделана уже в эпоху, когда стали сказываться московские влияния, - всего вернее, в XVI веке. Еще более поздним является тот необычайно вытянутый тип главки, который мы видим на церкви Фомы Апостола и который едва ли может быть отнесен ранее, нежели к XVII веку. Такая же приблизительно главка поставлена и на приделе Петра и Павла, у церкви Николая Чудотворца подле Зверина монастыря. Мы не останавливаемся на целом ряде других типов, о которых будет речь в отделах деревянного церковнаго зодчества, а также, при описании зодчества московско-ярославского, как опускаем и те вычурные формы, которые появились в XVIII и XIX веках и исказили не одну из древних новгородских глав. Ограничиваясь только приведенными, наиболее характерными типами, которых не коснулась порча совсем недавнего времени, мы должны сделать оговорку, что без тщательного исследования древности самих стропил всех этих глав невозможны безусловно точные заключения о времени возникновения той или другой формы. Если глава Николо-Липненской церкви появилась вместе с окончанием храма в 1292 году, то это дает повод думать, что в то время форма ее была более или менее обычной в Новгороде. Между тем трудно допустить, чтобы такая явно архаическая форма была придана ей при какой-либо позднейшей переделке, и поэтому сомневаться в ее современности с сооружением церкви нет оснований. Но раз тип Николо-Липненской главы был еще в ходу в самом конце XIII века, то естествено думать, что как удлиненные главы Св. Софии, так и округлые Юрьева монастыря появились либо незадолго до того, либо вскоре после нее, в начале XIV века. Летописи отмечают пять пожаров, во время которых "святая Софiя огорѣ"[78], и после таких пожаров всегда были возможны переделки глав. Основная форма средней главы ее с большим вероятием может быть отнесена к 1261 году, когда "Владыка Далъматъ поби святую Софiю всю свиньцомъ и устрои себѣ память в вѣки"[79]. В другом списке летописец, упоминая о том же событии, прибавляет: "и дай Богъ сему спасеная молитва и отпущение грѣховъ"[80]. В этих летописных прибавках едва ли можно видеть простое украшение речи и гораздо естественнее предположить, что новая кровля храма, а вместе с ней и новое покрытие глав произвели на новгородцев настолько глубокое впечатление, что нашли свое выражение и в летописи. Весьма вероятно, что тогда именно была создана основная концепция куполов св. Софии, и форма полатного купола была, быть может, тождественна с главным, и лишь после пожара 1394 года, когда "у святѣй Софии маковица огорѣ полатная"[81], ее силуэт принял нынешний свой облик. Остальные четыре главы, видимо, возникли еще несколько позже.
Кресты новгородских храмов были обыкновенно деревянные, обитые жестью, или железные[82]. Боле сложные формы появляются только позже и, начиная с XVI и XVII веков, они принимают очень затейливый и часто чрезвычайно нарядный вид, выработавшийся однако уже не в Новгороде, а перенесенный сюда из Москвы.
Когда в Новгороде завелись свои местные мастера, то вполне естественно, что на первых порах они вынуждены были избегать всех тех технических трудностей, с которыми так легко справлялись их греческие учителя и поневоле начали по возможности упрощать все, наследованные от них, приемы. Раньше всего это отразилось на кладке стен. Строгая система византийской кладки, состоявшая в чередовании рядов камня и кирпича, сменяется более упрощенной, смешанной кладкой. Последняя отличалась тем, что плитняк уже не обтесывался, а клали его в перемешку с простым булыжником, а местами и кирпичом. Таким образом складывались две стенки, причем все пространство между ними заливалось известью, растворенной со щебнем из обломков того же камня. Эта кладка, известная под именем "полубутовой", была небезопасна при возведении более или менее массивных стен на мелких фундаментах и, чтобы предохранить их от неминуемого падения, стройка производилась "в коробку", т. е. стены обкладывали с обеих сторон досками, которые отнимали только после окончательной просушки[83]. Самая известь готовилась превосходно и отличалась необыкновенной клейкостью, что вместе с чрезвычайной толщиной стен, доходящей нередко до двух аршин, сообщало храму большую прочность. Благодаря этой кладке получилась типичная для Новгорода неровная поверхность стен, арок и свода, дающая те живые линии и глади, которые так чаруют современный глаз. Связи были деревянные и в некоторых церквах их еще до сих пор можно наблюдать. Кирпич употреблялся в это время почти исключительно для наружных украшений стен и изготовлялся неровной величины, то шире, то уже, длиннее и короче, смотря по тому, для чего он предназначался.
Вместе с упрощением строительной техники упрощается постепенно и самый план храма, из которого удаляется все, что его осложняет и что не является безусловно необходимым. Сначала очень ясно выделяются три восточных полукружия, но позже, вследствие упорного стремления создать менее холодный, более уютный и тесный тип храма, эти полукружия начинают все придвигаться к основному кубу, пока два боковых не отбрасываются окончательно. Алтарь только в самой восточной своей части, только горним местом выдается из восточной стены церкви, а главная его часть занимает уже восточное отделение самого куба вплоть до двух ближайших столбов купола, к которым прикрепляется иконостас. В это же время во всех церквах устраиваются "полати", первоначально на сводах, соединяющих два западных столба со стенами, а позже на дубовых бревенчатых настилах.
Но самая существенная перемена была внесена в Новгородский храм вместе с созданием фронтонного типа кровли. Трудно сказать точно, когда появился этот тип, как нелегко объяснить с безусловной определенностью, как и откуда он возник, но наиболее вероятное объяснение его происхождения могут дать формы, выработанные деревянным зодчеством Севера. Покрытие таких церквей, как Феодора Стратилата, Спаса Преображения на Торговой стороне или Петра и Павла на Софийской, представляет в сущности не что иное, как две обыкновенные двускатные крыши крестьянской избы, которые поставлены так, что пересекают одна другую. Над местом их пересечения возвышается верх храма, в виде барабана с куполом, увенчанным главой. Благодаря такой системе покрытия церковь получила со всех четырех сторон по довольно высокому фронтону, очень напоминающему лоб или так называемый щипец избы. Возможно, что одновременно тут сказалось и влияние романских форм Германии, с которой Новгород имел деятельные сношения. Восточные части многих немецких церквей XII века имеют три фронтона и в месте соединения четырех крыш у них возвышается высокая башня. Этот архитектурный тип напоминает приемы новгородских четырехфронтонных или так называемых восьмискатных церквей. Такова церковь Годегарда в Гильдесгейме и соборы в Майнце и Вормсе, но особенно близка к новгородским небольшая часовня в Мургардте. Могло быть и так, что фронтонный тип выработался в обеих странах совершенно самостоятельно, и как в Германии, так и в России решающее значение имело перенесение формы светской архитектуры на храм и влияние деревянных конструкций на камень.
Что касается церковных фасадов, то едва ли можно сомневаться в том, что в древнейшую эпоху каждая из четырех сторон церкви представляла собой стену, разбитую вертикальными "лопатками" на несколько частей. Эти лопатки, выделявшиеся из стены на 5-6 вершков в виде плоских пилястровидных выступов, отвечали на фасаде внутренним столбам церкви и в малых, четырехстолпных церквах на каждой наружной стене было посредине по две лопатки. К ним присоединялись еще две крайние, выступавшие на ребре стены. Все четыре лопатки соединялись вверху полуциркульными арками, которые выводились по так называемым "кружалам". Таким образом, каждая сторона церкви имела по три арки, причем под восточными находились алтарные полукружия. В Новгороде нет ни одного храма, который сохранил бы в целости свое первоначальное арочное покрытие, но недавние исследования, предшествовавшие реставрациям Софийского собора и Спаса-Нередицы, не оставляют сомнения в том, что они имели на всех фасадах арки, и эти замечательные памятники были возобновлены в таком именно направлении. Этого типа храмы сохранились почти полностью во Владимиро-Суздальской земле. Когда появились первые фронтонные церкви, то привычка к древним аркам или так называемым "закомарам" дала себя знать и здесь, несмотря на то, что надобности в них уже не было. По мнению Забелина, "первоначальная идея о трех закруглениях стен в их вершине сохранилась и в этой треугольной обделке каждой стены. Лицо стены и здесь также делилось на три доли пилястрами-лопатками, но верхние закругления, находясь под двумя косыми линиями стенного угла - фронтона, сами собою должны были получить иную форму и разверстывались соответственно этим косым линиям кровельного ската, причем среднее кружало разбилось на три доли, а боковые обделались как половины среднего"[84]. Так постепенно выработалась разбивка фасада, обычная для новгородских церквей восьмискатного типа.
Наиболее ранней церковью, крытой на восемь скатов, является Благовещение на Мячине. Безусловно поручиться за то, что она получила это покрытие с самого начала, в 1179 году, конечно, трудно, и скорее надо допустить, что оно явилось после одной из самых ранних перестроек. Однако, если принять во внимание, что церковь Николы на Липне, построенная в 1292 году, уже вне всякого сомнения имела восемь скатов, а между тем она по своим формам и разработке украшений представляет во многих отношениях тип завершенный, то нет ничего неправдоподобного в предположении, что она была не первой фронтонной церковью Новгорода. Было бы совершенно невероятно, чтобы изящный облик Николы на Липне получился сразу, без более грубых подходов, и несомненно было немало попыток отказаться от кружал и перейти к системе крутых скатов. Деление фасада на несколько продольных частей встречается и в Византии, например в так называемой церкви Вардия в Салониках, известной теперь под турецким названием Казанджиляр, или в церкви Пантократора в Константинополе, но то же стремление к ясности и отчетливости, которое так сильно выразилось в очертаниях трех полукружий, - отчеканило и декоративную разбивку фасада и привело к созданию чисто новгородских приемов украшений. Один из самых любопытных приемов мы уже видели на фасаде Николы на Липне, но как раз именно эта церковь не имеет тройного деления. Этого деления лишены также церкви Спаса на Ковалеве и Успения на Волотовом поле, построенные вскоре после Николо-Липненской. Видимо, в Новгороде было время, когда разбивка фасада по системе Благовещения на Мячине мало удовлетворяла зодчих и они решили отказаться от приема, нарушавшего исконное тяготение к симметрии. Получилась уже не симулированная симметрия, а полная. Так продолжалось однако недолго, вероятно не более 50-100 лет, между 1250 и 1350 годами. Церковь, лишенная лопаток, выражавших на наружных стенах идею четырех внутренних столбов, производила недостаточно конструктивное впечатление и имела такой вид, точно купол лежал прямо на ее кровле, не опираясь на столбы. Это заставило вскоре вернуться к прежнему трехдольному делению, как мы видим в ряде церквей, появившихся во второй половине XIV века. С особенной законченностью такое деление выразилось в прекрасных фасадах церквей Феодора Стратила и Спаса Преображения на Торговой стороне и Петра и Павла на Софийской. Подобная же разбивка на среднее полукружие и боковые поддуги встречается и в германских церквах, но, как справедливо думает В. В. Суслов, там они "выражали внутренние покрытия сводов главного и боковых нефов", тогда как в Новгороде за ними сохранялось только чисто декоративное значение[85]. Едва ли представляется возможным выводить новгородский прием трехчастного деления всецело из Германии. Если нельзя признать достаточно убедительным то объяснение его возникновения, которое предложил Забелин, то и безусловное утверждение его западного происхождения, или по крайней мере исключительно западного, представляется также и несколько проблематичным. Вернее всего, что истина лежит посредине, и как германские формы, так и тяготение к былым кружалам оказали свое влияние на выработку новых форм фасада. Как бы то ни было, но общий облик новгородских церквей этого периода отличается настолько особенным, индивидуальным характером, что, при всех отдельных чертах сходства в различных частностях, в целой Европе нельзя найти храма, который можно было бы назвать прототипом Феодора Стратилата или Петра и Павла.
Одной из главных прелестей этих церквей является их орнаментация. Чаще всего это красивые дорожки из треугольных впадинок, окаймляющие обыкновенно барабан, образуя под его главкой очаровательный узорный поясок. Иногда, как в церкви Петра и Павла в "Неревском конце" Софийской стороны, они встречаются и во фронтоне под средним закруглением его трехлопастной дуги. Эта короткая полоска, играющая своими гранеными углубленьицами и дважды повторенная тотчас же под ней, в уменьшенном масштабе, свидетельствует об очень изысканном и деликатном вкусе и о тонком декоративном чутье новгородских зодчих, все еще, по старой памяти, слывущих у большинства за людей грубых и топорных, примитивное искусство которых может вызывать у "образованного" архитектора самое большее - снисходительную улыбку взрослого перед забавной наивностью ребенка. Между тем, изучая некоторые памятники этой эпохи, не перестаешь изумляться тому сверкающему искусству, с которым забытые ныне новгородские мастера, при помощи самых простых, логично и убедительно примененных средств, достигают впечатления богатейших скульптурных ковров на своих стенах. Таким именно ковром кажется узорчатая стена Малой башни Кирилло-Белозерского монастыря. Она построена, судя по кирпичной кладке, видимо, уже поздно, вероятно не ранее 1633 года, когда началась постройка стен монастыря[86], но новгородская рука в ней ясно видна как в окнах, так и особенно в ее узорах. Самый широкий из трех ее узорных поясов протянут посредине стены и состоит из пяти дорожек, комбинирующих различные приемы кирпичных украшений.
Сюда же до известной степени можно отнести так называемый дворец Дмитрия Царевича в Угличе. Принимаемая обыкновенно дата его сооружения - 1462 год - должна быть несколько передвинута вперед и с большим вероятием ее можно предположить между 1480 и 1484 годами, когда между Углицким удельным князем Андреем Васильевичем Большим и его старшим братом и недругом, великим князем Иваном Васильевичем III, состоялось временное перемирие. Подозревая в Андрее притязания на Московский стол, Иван III не только не мешал ему устраиваться пышно в Угличе, но, по всей вероятности, охотно отпускал к нему и тех искусных зодчих, которые успели выработаться подле Фиораванте, как раз перед тем произведшего переворот в строительной технике. С него пошли в ход постройки из одного только кирпича, и хороший обжиг кирпичей угличского дворца, так же как и умелая кладка говорят за происхождение памятника в эпоху после-Фиоравантеевскую. Однако, если бы он отличался только своей кладкой, то его всецело пришлось бы отнести к образчикам раннего московского зодчества, но в обработке его стен мы вновь встречаемся с хорошо знакомыми приемами новгородских мастеров и поэтому его уместнее рассматривать как пример отдаленного, но все же ясно выраженного влияния Новгорода на Москву.
В верхней части фронтона мы видим почти тот же мотив, что и в башне Кирилло-Белозерского монастыря. Очень эффектно в обоих памятниках использован прием чередования дорожки трехугольных впадинок с полоской из кирпичиков, выпущенных наружу ребрами. В церкви Георгия в Старой Ладоге этот поясок из выпускных ребер переплетается с фризом, состоящим из продолговатых четырехугольных впадинок, встречающихся и в Кирилло-Белозерской башне. Продуктом чисто московского искусства конца XV века являются изразцовые пояски с уступчатыми столбиками. Такое же сочетание новгородских узоров с московскими столбиками встречается и в Ферапонтовом монастыре.
Из других стенных украшений очень характерны те особые валики, которые то применялись в виде "бровей" над перемычками окон, как видим у Николы на Липне и у Феодора Стратилата, то полосовали сверху донизу алтарное полукружие, которое от этог одает впечатление словно граненого, как у Петра и Павла на Софийской стороне. Наибольшее богатство, разнообразие и законченность в орнаментации этого типа мы видим в церкви Спаса Преображения на Торговой стороне. Кроме перечисленных украшений здесь есть на барабане еще целый поясок из небольших нишек, вверху закругленных, а внизу обрезанных горизонтально. Вместе с верхним арочным поясом и средним, состоящим из треугольных впадинок, он образует широкую узорную ленту, придающую всему барабану неописуемое очарование. Под верхними арочками, так же как и под оконными бровками, под валиками над дверью и под лопастями среднего полукружия и боковых полудуг фасада выпущен тот зубчатый узор, который встречается и в Византии, но который благодаря новым способам его применения приводит к совершенно другому впечатлению. Кроме описанных украшений по стенам Спаса Преображения разбросано еще много нишек различной формы и масштаба, круглых, квадратных, продолговатых с закруглением вверху и таких же с остроконечным завершением. Одним из любимых мотивов стенных украшений новгородских церквей являются еще так называемые поклонные и заупокойные кресты. Первые вставлялись в особые ниши, сделанные для них в стене, вторые - выступали из глади стены, но зато были тоньше поклонных и помещались чаще всего не внизу церкви, как те, а в верхних ее частях.
В XVI веке появляется еще новый мотив украшений в виде полукруглых нишек с заостряющейся вверху дугой, а также пятиугольных впадинок, разбросанных по стене, как мы видели в церквах Сретения в Антониевом монастыре и Благовещения на Славне.
К числу особенностей новгородского церковного зодчества относятся еще так называемые "голосники", или горшки, вставленные в стену при самой кладке, отверстием во внутрь церкви. В литературе не раз поднимался спор по поводу назначения этих странных горшков, загадочно глядящих своими темными круглыми отверстиями с церковных стен. Одни были склонны видеть в них нечто в роде резонаторов, приспособления, рассчитанного на улучшение акустических условий храма, другие придавали им исключительно конструктивное значение. Больше всего их помещается в верхних частях храма и естественно предположить, что их применением имелось в виду облегчить тяжесть всей купольной системы. Вероятнее всего голосники имели и конструктивное значение, а одновременно являлись и резонаторами[87]. Особенно много голосников в церкви Николы на Липне и еще больше их встречается в некоторых малых церквах по Чудскому озеру, где стены их местами буквально изрешетены.
Наконец, надо упомянуть еще об одной особенности новгородских церквей, о так называемых "подклетах" или "подцерковьях", появившихся в конце XIV века, но получивших особенное распространение, начиная со второй половины XV века. Иногда эти подклеты являлись как бы нижними церквами, на что определенно указывают просветы в их алтарных частях, а также следы иконной росписи стен и ниши для образов, попадающеся в некоторых из них. Однако чаще всего это были просто кладовые, в которых хранилось церковное добро. Самый ранний подклет встречается в церкви Петра и Павла на Славне (1367 г.), за нею идет церковь Рождества на поле (1381 г.) и затем еще десять церквей XV и XVI веков[88].
X. Церковное зодчество Пскова
По общепринятому мнению, псковское искусство весьма немногим отличается от новгородского и в большей своей части является лишь сколком с последнего. В подтверждение такому взгляду обыкновенно ссылаются на знаменитое положение вича: "На чемъ старшiе задумаютъ, на томъ и пригороды станутъ". Этими словами определяется, будто бы "главная черта Новгородской общинной жизни, в силу которой искусство, а следовательно, и все памятники зодчества Псковской области могут идти подсказом о характеристике целого стиля Новгородско-Псковской архитектуры"[89]. Однако, чем больше углубляешься в изучение псковского искусства, тем больше проникаешься убеждением, что оно, при всем своем родсте с новгородским, обнаруживает совершенно определенные, одному ему присущие особенности, и если Псков немало получил от Новгорода, то и в свою очередь псковитяне многому поучили новгородцев.
Не надо забывать, что приведенное выше положение исходило от Новгородского веча и в Пскове не слишком обнаруживали склонность подчиняться указке из Новгорода. Известно, какую глухую борьбу вели псковичи с новгородскими ставленниками, причем дело доходило до открытого разрыва, как в 1337 году, когда они отказали в суде самому новгородскому владыке, не стали платить ему обычных при его "подъездах" пошлин и выгнали его наместника[90]. Борьба окончилась торжественным признанием со стороны новгородцев бывшего пригорода Пскова меньшим братом, столь же самостоятельным, как и старший (1347 г.). Уже эта небольшая историческая справка показывает, что не все, исходившее из Новгорода, принималось с безусловной покорностью псковичами и очень правдоподобно предположить, что и в Псковском искусстве не могло быть так уж много покорности и тем более раболепства, как это иным кажется.
И действительно, сравнивая даже древнейшие из сохранившихся памятников Пскова с новгородскими, мы уже ясно различаем некоторые особенности, ставшие позже типичными для псковского зодчества. Первые воздвигнутые здесь храмы были, как и в Новгороде, несомненно, деревянными[91], самым же ранним из уцелевших до нас каменных является Спасо-Преображенский собор в Мирожском монастыре на Завеличьи. Построенный в 1156 году, он сохранил почти неприкосновенным свой облик внутри, где поновлены только фрески, тогда как снаружи остались только ее гладкие, простые стены. Первоначального его покрытия, как и древней главы, не сохранилось, так же как несомненно позже пристроена к нему и звонница, которой нет еще на иконах Печерской Божией Матери и Покрова Богородицы, относящихся к 1581 году. На одной из них вместо звонницы стоит какая-то башня, быть может, еще старинная полатная. На Печерской иконе видно, что в это время он был еще покрыт либо по аркам, либо имел с каждого фасада по три фронтончика. Икона Владычного Креста не оставляет уже никакого сомнения в том, что покрытие было фронтонного характера.
Само собою разумеется, что это не решает вопроса о первоначальном покрытии, которое, вероятнее всего, было посводным и поарочным и только в XV или XVI веках стало фронтонным.
Храм этот является первым памятником Новгородско-Псковской области, в котором заметны очень значительные отступления от полученного из Киева византийского типа. Прежде всего бросается в глаза очевидное стремление строителей ограничиться по возможности более тесным пространством. Тесниться заставили зимние стужи и сложность конструкции, неизбежная при громадных сооружениях. Эта теснота является с тех пор типичной особенностью псковских храмов. "Псковичи мало заботились о поместительности своих храмов, - замечает один из исследователей, - 4 столба занимали почти половину места, но зато множество церквей искупало этот недостаток"[92]. И самый недостаток, благодаря тонкому художественному чутью псковичей, очень скоро был настолько скрашен, что превратился только в новый мотив для их творческой изобретательности. Теснота вызвала новые пропорции и породила характерную для Пскова приземистость. Вместо величественных и торжественных новгородских храмов здесь создан был тип прелестной каменной церковки, пускай, небольшой и тесной, но ведь их так много - на каждом перекрестке по одной. Широкому размаху новгородцев, державших в страхе весь север, тягавшихся с Москвой и падких до большой политики, подобали их могучие храмы. Псковичи не пускались в далекие приключения, и с них было довольно забот по защите своей земли от теснивших их немцев. Всему их складу отвечали и их уютные, славные церкви. Боковые восточные полукружия, как занимающие непроизводительно большое место, они в Мирожском соборе понизили настолько, что высота их далеко не доходит и до половины среднего. В Новгороде понижение боковых абсид мы видим только около ста лет спустя. Кроме того, арки, несущие купол, или так называемые "подпружные", опираются здесь не прямо на стены, а на особые вросшие в них консоли.
Но наиболее существенной его особенностью является сжатие всей алтарной части, вызванное все тем же стремлением уместиться в тесных рамках. Сравнивая план Спасо-Мирожского собора с другими современными ему храмами Новгорода, прежде всего замечаешь разницу в восточной части его плана, сжатой и как бы сдавленной. Эта сдавленность с востока привела к уничтожению на его северном и южном фасадах ближайшего к алтарю деления, и таких делений получилось вместо трех только два.
Получился тот странный кривобокий фасад, асимметрический вид которого заставил несколько позже новгородцев вернуться к прежнему трехчастному делению, введя снова его восточную долю, хотя значительно суженную, как мы видели в Благовещении на Мячине и в Георгии в Старой Ладоге.
Впрочем, в своем первоначальном виде Мирожский собор был несомненно гораздо симметричнее. Построенный в виде равноконечного креста, он сохранил до сих пор облик этого креста, и все четыре конца последнего можно проследить доверху. Пространство, занимаемое крестом, имело уже с самого начала два этажа, тогда как все четыре угла храма, как бы дополняющие крест плана до формы четырехугольника - обе боковые абсиды и углы северо-западный и юго-западный - были низкими, одноэтажными. Крайние абсиды такими и остались, а над западными углами были позже возведены хоры, сделавшие всю западную часть двухэтажной и давшие храму его нынешнюю кривобокость.
Такого же приблизительно типа и церковь Рождества Богородицы в Снетогорском монастыре, построенная по летописи в 1310 году, но справедливо признаваемая В. В. Сусловым значительно более ранней, так как по своим наружным формам и системе сводов она совершенно тождественна с Мирожским собором[93]. Она, по всей вероятности, сооружена вместе с основанием монастыря, которое относится к XIII столетию[94].
В следующем по древности псковском памятнике, церкви Иоанна Предтечи в находящемся на Завеличье Иоанновском женском монастыре, мы встречаем новые особенности, опять чисто псковского характера, которые с этого времени становятся в высшей степени типичными для зодчества Пскова. Построенная вместе с основанием монастыря, около 1240 года[95], церковь эта снаружи напоминает своими простыми формами и приземистыми пропорциями церкви Мирожскую и Снетогорскую, только в фасаде ее видно уже стремление к симметрии. Фасады эти неодинаковы, и в то время как восточная и западная стороны имеют трехдольное деление, северная и южная имеют четырехдольное, причем над крайним к западу делением последнего фасада возведена небольшая звонничка. Двууступчатые ниши, образуемые лопатками, завершаются наверху дугами, выведенными очень грубо и примитивно. Местами в этих нишах сохранились декоративные небольшие нишки в виде окон. Покрытие было некогда очевидно поарочным.
Различие этого памятника от предыдущих заметно, главным образом, внутри церкви, где мы впервые встречаемся уже не с обычными для Новгорода четырехгранными столбами, а с круглыми. Правда, два из них еще остаются четырехгранными, но они спрятаны в алтаре за иконостасом, так что в самом храме видны четыре западных столба, которые все закруглены. На эти столбы насажены еще короткие четырехгранники вышиной несколько больше одной трети круглых столбов, и уже на них возведены арки и своды.
Кроме главного купола, опирающегося на два четырехугольных и два ближайших к ним круглых столба, церковь имеет еще два полых барабана с главками. В. В. Суслов дает очень остроумное объяснение их происхождению, предполагая, что они были исключительно световыми и служили для того, чтобы освещать хоры, совершенно лишенные света, между тем как на них пели монахини и читались священные книги.
Это предположение тем более правдоподобно, что, благодаря присутствию двух глав в западной части храма, получается нечто в роде такой же симуляции симметрии, какую мы видели в Благовещении на Мячине. Как и там, зодчий здесь играл на впечатление, и не будь этих западных глав, храм со своим куполом, сдвинутым к востоку, получил бы неизбежно кривобокий вид, так как, ставши посредине его южного фасада, имеешь слева два деления, тогда как справа только одно[96]. Введя эти главки, зодчий как бы передвинул для глаз центр, выраженный в куполе, с востока ближе к западу, ибо создал вместо него новую купольную концепцию, неожиданно прекрасную и с некоторых точек прямо пленительную. Особенно приятны маленькие главки, сочные и необыкновенно вкусно нарисованные.
Если в церкви Иоанновского монастыря были еще два четырехгранных столба, то позже в малых четырехстолпных церквах столбы делаются почти всегда закругленными. Таково устройство церкви Петра и Павла в главном городе, построенной в 1373 году[97] и сохранившей древнее покрытие своей главы при помощи железных узорчатых листов, дающих впечатление переливающей разными красками, сверкающей на солнце чешуи.
В церкви Василия Великого "с горки" мы видим дальнейшие изменения внутренних форм храма под влиянием различных практических соображений. Построенная в 1413 году[98], она чрезвычайно живописна со стороны своих низких алтарных полукружий, опоясанных вверху широкой узорной лентой из каемки треугольных впадинок и двух полосок заостренных кирпичей. К этим полукружиям с северной стороны присоединяется еще одно, принадлежащее приделу, и вместе с прекрасно обработанным барабаном и небольшой придельной главкой все это соединяется в красивую композицию, цельность которой нарушается только поздним четырехскатным покрытием церкви и такой поздней главой. Внутри уже снова столбы не все круглые, а, как видно на его плане, круглыми остались только западные, стоящие в самом храме, тогда как восточные скруглены только к востоку, в своей алтарной части, а с западной оставлены плоскими. Это как нельзя более логично, ибо к их плоским сторонам гораздо легче прикреплять иконостас, который с этого времени уже всегда к ним прислоняют, между тем как в алтаре несравненно удобнее двигаться около закругленных поверхностей, нежели около углов, особенно мешающих при тесноте помещения. Для этой же цели скруглены и западные столбы.
Такова же в общих чертах и церковь Николая Чудотворца "со усохи", построенная в 1371 году и перестроенная в 1536-м[99], когда у нее, вероятно, появился северный придел с красивой главкой. Большая глава - позднего происхождения, но оба барабана ее опоясаны прелестной узорной каймой, чрезвычайно типичной для Пскова. Под самой главой всех псковских церквей XIV и XV веков идет обыкновенно этот арочный пояс с уступчатыми впадинами под его дугами; за ним следует ряд из впадинок, образуемых заостренными кирпичами, потом ряд треугольных впадинок, и под ним снова повторяются заостренные кирпичики. Надоконные "бровки", очень излюбленные в Пскове, имеют здесь не полукруглую форму, как в Новгороде, а очень изящно поднимаются углом над самым оконцем. Крайне интересна и конструкция сводов в приделе церкви Николы "со усохи". Благодаря особой системе ступенчатых арок, при помощи которых перекрыто ее квадратное пространство, помещение кажется выше и просторнее.
Но едва ли не самой изящной церковью Пскова является церковь св. Сергия "съ залужья". Впервые о ней упоминается только в 1561 году[100], но она, несомненно, должна быть отнесена еще к XIV веку, так как все четыре ее столба еще квадратные, между тем трудно допустить, чтобы зодчий ее не воспользовался преимуществами бывших уже в ходу круглых столбов. Как видно из обработки ее фасадов, она была когда-то четырехфронтонной, и только позже были надложены ее углы и отрезана трехлопастная верхушка ее среднего деления, мешавшая устройству четырехскатной крыши. Ее три алтарных полукружия очень низки, причем боковые ниже среднего, и как они, так и барабан опоясаны теми же узорами, что и у Николы "со усохи", и такие же бровки имеют ее окна. Покрыта глава зелеными изразцами, превосходно сохранившимися до сих пор и придающими церкви в высшей степени нарядный вид. Она является единственным образчиком, по которому можно судить о былых верхах псковских церквей в эпоху расцвета псковского искусства. Над средним делением северной стены возведена небольшая звонничка, служившая некогда изысканным и очень остроумно найденным завершением северного фронтона.
Приблизительно в таком же роде, как описанные церкви, есть в Пскове еще несколько, более или менее сохранившихся, каковы Анастасьинская (1377 г.), Козьмодемианская "съ Гремячей горы" (1383 г.), Михайло-Архангельская (1389 г.), Богоявленская (1444 г.), Успенско-Пароменская (1444 г.), Козьмодемианская "с примостья" (1462 г.), Старовознесенская (1467 г.), Георгиевская (1494 г.), Варлаамовская (1495 г.), Воскресенская (около того же времени) и Иоакимо-Анновская (тоже около 1500 г.)[101].
В некоторых из них наблюдается дальнейшая эволюция круглых внутренних столбов. Тогда как первые "кругляки" были еще довольно высоки, начиная с XV века заднее закругление восточных столбов, спереди плоских, становится значительно ниже и вслед затем понижается до роста человека и закругление западных столбов. И если прежде церковный столб производил такое впечатление, точно на его основной круглый стержень была наложена четырехгранная подушка, на которую упирались своды, то теперь получаешь обратное впечатление: кажется, что на коротких и массивных круглых тумбах насажены четырехгранные столбы, из которых непосредственно вырастают своды. Переход от круглой части столба к четырехугольной обработан при помощи особых консолей, выглядывающих из круглого тела колонны в ее верхней части и как бы помогающих ей нести тяжесть четырехгранника и лежащих на нем сводов. Очень красиво вылился этот прием в столбах Дмитриевского собора в Гдовском кремле.
Вообще надо сказать, что церквей псковского типа немало еще сохранилось по берегам Чудского озера и по реке Нарове[102]. Их зодчие, видимо, применяли все практические нововведения псковичей и кое в чем пошли еще дальше. Так, они не ограничиваются закруглением восточной стороны алтарных столбов, но скругляют и выступы среднего полукружия, занимающие много лишнего места как раз за самым престолом. Таким образом скруглены эти задние выступы в церквах Кобыльего Городища - в ней, впрочем, только слегка, и то один северный, - в Доможирке, в Ольгином Кресте и в Гдовском Дмитриевском соборе.
В XV веке появляются наконец и такие церкви, которые совершенно лишены столбов. К ним относятся только совсем маленькие, примером которых может служить церковь Николая Чудотворца в Пскове, Спаса Преображения Надолбина монастыря и в особенности исследованная П. П. IІокрышкиным и относимая им к 1431 году, в высшей степени изящная Успенская церковь в Гдове[103]. Покрытие ее совершено при помощи оригинальной системы "взаимно перпендикулярных арок, восходящих кверху в виде ступеней и поддерживающих световой грациозный куполок"[104].
Нельзя еще не упомянуть о чудесной небольшой церкви Климента папы Римского, находящейся на самом берегу реки Великой, на Завеличье. Нельзя определить точно года ее постройки; известно только, что она была церковью Драчилова монастыря, разоренного шведами в 1615 году[105]. Само собою разумеется, что она построена значительно раньше, вероятнее всего, еще в XV столетии.
Одной из особенностей псковских церквей являются их паперти. Последние существовали и в Новгороде, притом уже в очень глубокой древности, ибо летописные сведения о них восходят до первой половины XII века. Естественно предположить, что идея папертей была перенесена из Византии, где они назывались нартексами и экзонартексами, но в то время как там они могли быть открытыми, на севере это было немыслимо. Между тем потребность в них существовала и особенно давала себя знать в Пскове с его маленькими, непоместительными церквами. Иногда такие паперти или притворы пристраивались только с западной стороны, иногда же и с северной и южной, и тогда церковка производила впечатление облепленной со всех сторон низкими клетушками.
Что касается стенных украшений, то в Пскове они были проще и менее затейливы, нежели в Новгороде. Они сводились исключительно к тому типу, который мы видели в церквах Николы "со усохи" и Сергия Чудотворца, и обыкновенно ими ограничивались барабан и алтарные полукружия, которых в Пскове всегда бывало по три, и только малые церкви, лишенные столбов, имели одну абсиду. Только изредка встречается повторение того же мотива на фасаде церкви, как, например, в Варлаамовской на Запсковье (1495 г.), где он повторен над средним трехлопастным делением по обеим сторонам его верхнего закругления. К концу XV века псковские зодчие пользовались такой славой, что их вызывали далеко за пределы их земли, и мы знаем, что великий князь Иван Васильевич III вызывал их в 1472 году в Москву, где они много работали между прочим в Троице-Сергиевой лавре. Не может быть никакого сомнения в том, что именно их рука видна в одном из самых изумительных памятников лучшей поры московского зодчества, в церкви Спаса-Преображения в подмосковном селе Острове. Барабаны и главки северного и южного приделов этой церкви кажутся целиком перенесенными на Москву-реку с реки Великой - те же арочки под главкой с уступчатыми впадинами под ними, те же каемки из заостренных кирпичиков и треугольных впадинок и та же острым углом поднимающаяся над оконцем бровка. Та же узорная лента протянута по верху всех трех восточных полукружий.
В более последних псковских церквах в этой излюбленной псковичами узорной ленте появляется еще одна черточка, лишающая их, быть может, былой строгости и придающая им легкий налет жеманности, но все же очаровательная и дорогая какой-то особой интимностью, свойственной всякой самодельной вещице и вносящей в нее теплоту и уют. Такую новую черточку мы видим в алтарных узорах церкви Иоакима и Анны. Кирпичи, которыми нарисован здесь узор, были слегка стесаны к наружным концам своих ребер, благодаря чему треугольные впадинки сходятся в глубине конусом, а к наружной стороне расширяются. Это дает неописуемое очарование всему узору, получающему еще более легкий, воздушный характер.
XI. Звонницы и крыльца
Самой главной особенностью Псковских церквей являются их звонницы и крыльца.
Трудно сказать, какие приспособления для звона существовали в Новгороде и Пскове при их первых храмах. Что колокола уже были там в древнейшую эпоху, мы можем заключить из рассказа летописца о приходе в Новгород в 1067 году полоцкого князя Всеслава Брячиславича, который "поима все у святѣй Софiи и паникадила и колоколы и отъиде"[106]. Но колокола не только в это отдаленное время, но и значительно позже были настолько невелики, что не нуждались в слишком сложных приспособлениях для своей развески. Когда в 1526 году в Новгороде отлили колокол в 250 пудов[107], то это казалось тогда неслыханной диковинкой, и летописец отмечает по поводу нового колокола, что он был "воликъ добре и такова величествомъ нѣтъ въ Новегородѣи во всей Новгородцкой области, яко страшной трубе гласящи"[108]. Если такой колокол казался новгородцам чуть ли не царем-колоколом, то можно себе представить размеры первых колоколов, появившихся в Новгороде. Надо думать, что они просто вешались на деревянных перекладинах где-нибудь возле церкви. Позже, вероятно, колокола вешали между "першами" или зубцами крепостных стен, а еще позже стали на одной из стен храма ставить особые каменные столбы, соединенные перекладиной, и на последней вешались колокола.
Простой однопролетной звонницы, состоящей из двух каменных столбиков с перекладиной на них или позже арочной перемычкой, какими были, видимо, первые настенные колокольницы, не сохранилось ни одной. Некоторое представление о них все же может дать та поздняя звонничка, которая поставлена над фронтоном крошечной церковочки Андрея Стратилата в Новгородском кремле. В другой Новгородской церкви - Ивана Милостивого на Мячине - мы видим уже три таких столбика, поставленных на входной, западной стене и образующих два пролета, перекрытые арочками. Сама церковь была первоначально построена в 1421 году, но судя по тому, что в ней нет столбов и свод утвержден на стенах, ее современный вид должен быть отнесен к эпохе гораздо более поздней, когда этот тип покрытий появился в Новгороде. Есть сведение, что она была возобновлена в 1672 году и весьма возможно, что за недостатком средств тогда не могли поставить бывшей в ходу колокольни и ограничились этой архаической звонничкой[109]. Звонниц этого типа было, вероятно, немало в Пскове в XIII веке, хотя до наших дней не сохранилась ни одна из них. Образец такой звонницы мы видели в церкви Иоанновского монастыря. Она двухпролетная, но столбики ее уже не четырехгранные, какими были столбы древних звонниц, а скругленные в своей средней части. Та самая эволюция, которую пережили внутренние столбы церкви, отразилась и на столбах звонниц, как сказалась и на столбах крылец. На стене Предтеченской церкви она могла быть надстроена в конце XIV или начале XV века, хотя вообще надо оговориться, что все такие предположения очень приблизительны, ибо нам известны случаи необыкновенного архаизма и в очень позднюю пору.
Самый изящный тип настенной звонницы мы уже видели на северной стене церкви Сергия Чудотворца с Залужья. Она также двухпролетная, но сохранила свое двухскатное покрытие, которого нет у Предтеченской. Падающие линии ее скатов чрезвычайно гармонируют с наклонными линиями дуг, которыми завершаются деления фасада.
Настенные звонницы были в ходу там, где не было больших колоколов, тяжесть которых требовала особых сооружений, ибо обыкновенные стены рисковали ее не вынести. В таких случаях первоначально приставляли, вероятно, к одной из стен особую звонницу, вся масса которой служила как бы продолжением церковной стены.
Такую именно звонницу имеет Спасо-Мирожский монастырь. Приставленная к его северной стене, она продолжает ее к западу и в общей композиции очень скрашивает однобокость церковного фасада, придавая ему в высшей степени живописный вид. Как было упомянуто выше, она несовременна храму, и если верить иконе, на которой изображен древний Псков, - ее еще не было в 1581 году. Это один из самых неожиданных случаев такого позднего архаизма, ибо примитивность ее форм заставляет предполагать ее по крайней мере на два, если не на три столетия старше.
С конца XV века звонницы с особенной любовью ставятся над западной, входной стеной притворов и крылец. Очаровательная двухпролетная звонничка стоит над фронтоном паперти церкви Иоакима и Анны и такая же трехпролетная, состоящая из четырех столбов типа Сергиевской, возвышается над папертью Воскресенской церкви на Запсковье. Год постройки церкви неизвестен, но судя по формам, почти тождественным с Варлаамовской, построенной в 1495 году, она также должна быть отнесена к этому приблизительно времени, хотя звонница ее едва ли существовала раньше XVI века[110]. Нельзя обойти молчанием прелестного куполочка на ее южном приделе, оригинальной шапкообразной формы.
Следующая стадия в развитии звонницы состояла в том, что она получила совершенно самостоятельное значение. Такова чудесная маленькая звонница церкви Николая Чудотворца в Изборске, стоящей в тени деревьев, разросшихся у стен древнего городища. В этом же роде была некогда и малая звонница Печерского монастыря, позже испорченная деревянным тамбуром, закрывшим одну ее сторону и образовавшим с ней четырехугольную башенку, покрытую четырехскатной крышей и увенчанную смешной главкой.
Счастливый случай сохранил нам в рисунке древний облик Пскова. Известно, что в 1581 году Стефан Баторий, взявший уже Полоцк и Великие Луки, осадил Псков. Псковичи оказали ему такой могучий отпор, что надолго задержали его у своих стен. В грозные дни осады было проявлено поистине легендарное мужество среди осажденных и создалось немало прекрасных легенд и чудесных сказаний. В эти дни было видение некоему старцу, запечатленное тотчас же после снятия осады в целом ряде икон "Сретения Богородицы", на которых изображен весь Псков. "Лѣта l581 августа въ 26 день бысть посѣщеніе Божіе Пречистыя Дѣвы Богородицѣграда Пскова сущимъ въ монастырѣ Покрова Пресвятыя Богородицы. Сидящему же мужеви Дороѳію всѣнѣхъ кѣліи плачущуся о належащія бѣды сея и видѣ нужными своими очима, явѣ видѣ какъ яко столпъ до небеси отъ печерскія обители чрезъ великую рѣку несеся от Мирожскаго монастыря в городъ и надъ столпомъ на воздухи Богородицу съ препод. Антоніемъ и Ѳеодосіемъ и со игуменомъ Корниліемъ и ста на стѣнѣ града"... Так начинается длинное повествование, написанное на иконе Владычного Креста[111] и рассказывающее далее о том, что Богородица велела старцу немедленно идти к воеводам и Печерскому игумену и сообщить им, чтобы в город была принесена из IІечерского монастыря старая икона Богоматери и на месте видения, на самой стене, поставлена была хоругвь из Печер же.
Икон, изображающих это видение, существует несколько[112] и все они довольно значительно отличаются одна от другой. Наиболее убедителен тот вид Пскова, который изображен на иконе Владычнего Креста (См. вклейку 1)[113]. В собственном смысле видом Пскова это схематическое изображение названо быть не может, ибо здесь изображены одни только церкви и стены города, но все же именно благодаря этой схематичности оно имеет характер скорее примитивного архитектурного чертежа, нежели тех более живописных, но зато и несравненно более приблизительных видов разных городов, которые нам оставили европейские путешественники по тогдашней Руси. Новгород Олеария совершенно фантастичен, несмотря на то, что он сделан искуснее вида его на известной Знаменской иконе. Но и последняя не дает возможности представить себе древний Новгород с такой отчетливостью, с какой мы можем по иконе Владычнего Креста воскресить древний облик если не всего Пскова, то по крайней мере его церковного зодчества. Разумеется, и это изображение надо принимать с оговорками, ибо едва ли иконописец задавался слишком ему чуждой задачей раболепно копировать знакомые ему церкви, - достаточно и того, что он передал известные типы, существовавшие в его время. Типам этим верить мы вправе, тем более что сплошь и рядом различные архитектурные особенности изображенных церквей подтверждаются и иными путями. Конечно, незачем искать в них только верных пропорций.
При взгляде на то изображение прежде всего бросается в глаза присутствие почти у каждой, даже самой маленькой церкви звонницы. В среднем городе, у самой стены мы видим темное пятно деревянной церкви, у которой стоит высокая деревянная же звонница (26), устроенная, вероятно, на балках, перекинутых с церковной стены на каменную стену города. Такие приспособления мы видим и у Олеария, и надо думать, что они были довольно обычными, особенно в более древнюю эпоху. У церкви Иоанновского монастыря (81) показана уже ее звонница и именно с той ее стороны, на которой она и надстроена. Как эта, так и большинство других звонниц здесь покрыты фронтончиками, поднимающимися над арочной перемычкой каждого пролета. Есть однопролетные звонницы, как в церкви Сошествия св. Духа в среднем городе (27), и в таком случае они - двускатны. Чем больше у нее пролетов, тем зубчатее становится ее вышка. Самой зубчатой была вышка у церкви Пароменья на Завеличье (84), у которой показано пять пролетов и над ними пять двускатных фронтонов. Звонница эта сохранилась и до нашего времени, и все шесть ее столбов целы, только срезаны все фронтончики, верх выровнен и покрыт кровелькой, под которой обшита досками в виде уродливого широкого карниза и значительная часть стены и закрыты верхушки арок. В том месте, где кончается стена и начинаются звоны, протянут такой же нелепый деревянный карниз, чем уничтожено то приятное впечатление, которое производило это отсутствие всякого перехода от великолепной глади стены к столбам и пролетам. Надо надеяться, что когда-нибудь займутся этими незаслуженно заброшенными памятниками поистине стихийного Псковского искусства и приведут их в такой вид, в какой приведена недавно и звонница Мирожского монастыря, до того имевшая тот же срезанный верх. Звонница Успенско-Пароменской церкви была построена, вероятно, вместе с церковью в 1444 году[114]. Она возведена на погребах и кладовых со сводами и строена, видимо, вся одновременно снизу доверху.
Менее могучее впечатление производит звонница церкви Богоявления на Запсковье. Самый храм сооружен в 1397 году, но перестроен заново в 1495 году, когда, по всему вероятию, построена и звонница[115]. Стена звонницы здесь не падает прямо до земли, а образует ступень в виде особой грузной пристройки, прилепившейся к ее основанию. На изображении Пскова (64) она имеет еще только три пролета, но нижний ее выступ уже существует. Пролеты в настоящее время не одинаковы и оба левых почти вдвое уже правого, что наводит на мысль, что из прежнего левого сделали позже два, потеснив и средний несколько вправо. Каждый из трех ее фронтончиков был, как видно, увенчан шатром, что придавало всей композиции особое очарование.
Но самая прекрасная из звонниц стоит у церкви Вознесения, слывущей под названием "старого Вознесения". В числе немногих других она изображена во Владычнем Кресте двускатной, хотя оба ее пролета ясно видны (44). Построенная, вне всякого сомнения, вместе с церковью в 1467 году[116], она изумительно стройна по своим пропорциям, в которых ничего нельзя изменить к лучшему. Здесь нет ничего лишнего и все логично до последней возможности. Звон должен быть высоко, чтобы его далеко было слышно, - и его поднимают на возможную высоту. Низ его использован для складов и имеет только такие оконца, какие вызываются безусловной необходимостью. При этом звонница совершенно не испорчена и в этом отношении представляет чрезвычайно редкое исключение.
Иногда звонницы делались в два яруса, и прелестный образец этого типа мы имеем при единоверческой церкви Николы Явленного. На древнем виде Пскова ее нет, так как она сооружена только в 1676 году[117].
Несмотря на свое очень позднее происхождение, звонница единоверческой церкви сохраняет всецело красоту и дух древних звонниц и производит такое же чарующее живописное впечатление[118].
Чрезвычайно живописна и большая звонница Псковско-Печерского монастыря. Она, несомненно, построена не сразу в том виде, в каком существует в настоящее время, и едва ли имела все свои пролеты для звонов. Очевидно, что и верхний звон был поставлен уже значительно позже. Благодаря такой системе последовательных наслоений, создавших ее современный вид, трудно установить какое-либо, хотя бы даже самое приблизительное время, к которому можно было бы приурочить ее постройку. Она могла быть начата в XV веке и завершена в XVII или даже в XVIII.
Тип, выработанный в Пскове, был принят, видимо, и новгородцами, соорудившими такую грандиозную звонницу, каких псковичи не строили. Это - знаменитая звонница Софийского собора. Построенная св. Евфимием, архиепископом Новгородским в 1439 году[119], она, вне всякого сомнения, сохранилась далеко не в первоначальном виде. Весьма возможно, что она была построена в общих чертах в типе обрушившейся старой, стоявшей на ее месте, и во всяком случае в ней должны были острее выразиться те формы, которые мы видим как в современных ей псковских сооружениях, так и в "часозвонѣ", поставленной всего за три года до того. В ней бесследно исчезла ее былая прекрасная простота, которая вылилась в торжественной глади стен Евфимиевой башни или звонницы Псковского Пароменья. Весь остов ее шести мощных столбов, между которыми устроены пять звонов, - чисто Псковской, но верх их круглой части опоясан сомнительными жгутами в виде карнизика и такими же жгутами разделана верхушка звонницы над арками пролетов. Кроме того, передняя стена казалась, по-видимому, слишком монотонной и ее разбили четыреххгольными и пятиугольными трехуступными нишами. Все это было сделано не раньше XVII века, а кое-что и в XVIII, как, например, кровля и нынешняя главка. Первоначальное покрытие было пофронтонным, как в Пскове, что подтверждается изображением ее на старинном образе[120].
Если в Пскове, как видно на иконе Владычнего Креста, почти каждая церковь имела свою звонницу и колокольни совсем не были в ходу, то в Новгороде, как раз наоборот, звонницы являлись, видимо, редкими исключениями и предпочтение явно отдавалось колокольням. Так было, по крайней мере, в конце XV и в XVI веках. Первыми сооружениями для подвески колоколов, конечно, и здесь были звонницы, но когда и в силу каких условий вырос новый тип колоколен, сказать невозможно. Надо думать, что первые из них были невысокими четырехгранными сооружениями, что-нибудь в роде двух кубиков, поставленных друг на друга и покрытых шатром. Естественнее всего предположить, что они возникли из деревянных колоколен. Когда последние стали рубиться в восьмерик, то эта новая форма колоколен, наиболее распространенная на всем Русском Севере, не могла не отразиться и на каменном зодчестве, неоднократно уже питавшемся приемами, выработанными плотниками. Появились каменные колокольни, как бы скопированные целиком с деревянных колоколен. Они чаще всего рубились таким образом, что низ их делался квадратным и только на известном расстоянии от земли куб переходил в восьмигранник. Совершенно так же стали строиться и каменные колокольни. Образчиком первого типа может служить колокольня церкви Петра и Павла на Софийской стороне. Она едва ли старше XVIII века, довольно уродлива по пропорциям и мало вяжется своими широкими пролетами для звона со стоящей рядом дивной церковью, но в то же время в ней, вероятно, лишь повторен известный, бывший в ходу тип. Образцом восьмигранной колокольни является колокольня церкви Феодора Стратилата. Такова же и полная своеобразного настроения колокольня Спаса-Нередицы. Любопытно, что она построена всего только в конце XVIII века, между тем, не будь достоверных сведений об этой постройке[121], по внешнему виду ее можно было бы принять за древнейшую из уцелевших колоколен Новгорода. Если она дает такое впечатление, то из этого следует только то, что немудреный ее строитель, быть может, совсем не архитектор, а простой каменщик, воспроизвел в ней один из существующих еще в ту пору типов.
Утверждать категорически, что каменные колокольни XVI и XVII веков выросли непосредственно из деревянных шатровых церквей и только из них, само собою разумеется, было бы слишком опрометчиво при полном отсутствии деревянных церквей, восходящих к XV или даже к половине XVI века. Все заключения здесь неизбежно могут ограничиваться одними лишь более или менее правдоподобными предположениями. Однако так же мало оснований и для утверждения, что каменная колокольня, а с ней, быть может, и самая деревянная шатровая церковь выросли из крепостных башен. Было высказано предположение, что прототипом восьмигранных колоколен является знаменитая "часозвоня", или Евфимиева башня, стоящая на Владычнем дворе Новгородского кремля. Построенная св. Евфимием в 1436 году[122], она представляет один из наиболее величественных памятников русского искусства. Стройность ее особенно увеличивается благодаря тому, что вся ее масса кверху слегка суживается. На ее гладких безузорных стенах тем наряднее кажутся окна, сидящие в нишах, которые в своей верхней части как бы углубляются в гладь стены несколькими ступеньками. Покрытие ее, несомненно, позднее, и первоначально она, вероятно, завершалась шатром. Когда-то в восьми верхних пролетах ее помещались большие часы со звоном, отчего она и получила название часовни. Из летописи мы знаем, что в стоящем рядом с нею двухэтажном корпусе находились палаты св. Евфимия, сооруженные по его повелению в 1433 году, причем "мастеры ставили Новгородскіе и Немецкіе из-за моря"[123]. Возможно, что они же несколько лет спустя строили и башню.
У Успенской церкви в Гдове есть колокольня, стены которой несколько напоминают часозвоню. Они также просты и в несколько меньшем виде повторяют красоту прекрасной глади часозвони. Исследовавший колокольню П. П. Покрышкин относит ее постройку к половине XVI века[124].
Чисто Псковской простотой отличается надвратная колокольня церкви Михаила Архангела в Пскове. Она как будто сохранила еще отдаленную преемственность со звонницами и во всяком случае не имеет ничего общего с колокольнями Новгорода. Год ее постройки неизвестен, но если полагаться на изображение Владычнего Креста, то в 1581 году ее еще не было, и в таком случае следовало бы предположить, что она сооружена в 1694 году, когда перестраивалась вся церковь[125]. Только в Пскове в эту позднюю пору еще возводились постройки, на которых мало или совсем не отражались ходовые приемы всесильного тогда московского искусства. Новгород их не избежал и все его поздние колокольни уже явно московского пошиба, с самыми незначительными отступлениями. Все они имеют обычные в Москве слуховые окна на шатре, и на стенах попадаются типичные московские квадратные впадинки и наличники. Их грани обыкновенно неодинаковой ширины, и те из них, которые являются продолжением квадратного основания, делались шире четырех других, представлявших как бы стесанные углы четырехгранника. Соответственно этому четыре пролета в их звоне оказываются широкими и четыре узкими, что было логично при различной величине колоколов. Такова колокольня Знаменского собора, построенная в 1682 году[126]. Николо-Дворищская, надвратная Благовещенская на Витковой улице, относящиеся также к концу XVII века, колокольня при церкви Дмитрия Солунского (1691 года) и несколько других.
Наряду со звонницами одну из наиболее типичных особенностей псковских церквей составляют их крыльца. Как и первые, они являются исключительным достоянием псковского зодчества и придают ему неописуемое очарование. Их главным мотивом чаще всего служат те самые массивные столбы, которые ставились и внутри церкви и к которым псковские зодчие питали поистине род страсти. Как и там, они ищут излюбленного сочетания круглых поверхностей с гранеными. Каждый столб производит такое впечатление, точно он сперва был сложен квадратным, а когда работа была окончена, известную часть его стесали в круг. И кажется, будто столбы эти не сложены из плит, а вылеплены из какой-то мягкой массы, позже затвердевшей. Это особое свойство псковского зодчества, вылившееся ярче всего в звонницах и каменных крыльцах, придает им необыкновенно скульптурный вид и странным образом роднит их с памятниками Древнего Египта.
Крыльца ставились перед папертью на западной стороне церкви и состояли обыкновенно из двух невысоких столбов, соединенных между собою и со стенами паперти арками. Покрывались они коробовым сводом, завершавшимся двускатной кровлей. Таким было, по всему вероятию, крыльцо церкви Козьмодемьянской с "гремячей горы" в Пскове. Церковь построена вместе с основанием бывшего здесь некогда Козьмодемьянского монастыря в 1383 г.[127], но крыльцо относится, вероятно, лишь к XV веку. Сначала оно, надо полагать, было крыто на два ската, а в XVIII веке над ним надстроили маленькую колоколенку.
Несколько сложнее крыльцо, ведущее на звонницу Никольской церкви в Печерах. По-другому обработаны столбы и затейливы переходы, по которым поднимаешься наверх. К сожалению, оно все заслонено навесом и в сущности заколочено в футляр. Его можно отнести к XVI веку, тогда как крыльцо ризницы в том же монастыре относится уже, по некоторым признакам, к концу XVII века. Оно необычайно эффектно в своих простых до последней возможности формах. Два его столба при переходе от круглой к квадратной форме обработаны небольшими ступеньками, под которыми виднеются по углам консольки, выступающие из круглой массы столба.
Мотивы крыльца повторяются и на церковных воротах, как мы видим в церкви Козьмодемьянской "съ примостья". Ворота эти построены едва ли ранее XVII века, но в общем сохраняют старый крылечный тип. Тяготение к простым, непременно массивным и приземистым формам и к волнистой глади стен было в Пскове так сильно и постоянно, что даже в сооружениях, вряд ли восходящих далее XVIII века и, быть может, даже начала XIX, псковские строители все еще остаются верными своим старозаветным постройкам и создают произведения, как будто стирающие все следы принадлежности их новейшему времени. Такими небольшими стройками, - крыльцами, стенкой какой-нибудь паперти, наличником окна или неожиданно живописными воротцами, - полны окрестности Пскова.
XII. Крепостное и гражданское зодчество Новгорода и Пскова
Первобытный русский город, как и первые наши храмы, рубился весь из дерева, и только с появлением камня в церковном зодчестве, - и то спустя лишь много лет, - начинается сооружение каменных стен и башен. При постройке их применялись те же, унаследованные от Византии, приемы и формы, которых держались зодчие наших первых каменных храмов. При сравнении сохранившихся до нашего времени остатков псковских стен и стен Печерского монастыря со стенами Царьграда и других византийских крепостей бросается в глаза сходство их форм и конструктивных приемов. Даже в Новгороде, где стены подвергались неоднократным перестройкам, нижняя часть самой высокой башни кремля, Кукуевской, построенная в XIV веке, чрезвычайно сильно напоминает византийские приемы крепостных сооружений. В дальнейшем развитии своих форм и покрытий башни повторяют мотивы деревянных укреплений. К башням крепостного типа можно отнести и упомянутую выше "часозвоню", или Евфимиеву башню на Владычнем дворе кремля. Совершенно так же, как и в церковных сооружениях, Псков отличается от Новгорода плитной кладкой своих стен и башен. Однако ни одна из них не сохранилась в своем первоначальном виде, и даже знаменитая, так называемая "Довмонтова башня" переложена вся с основания при императоре Николае I[128].
Совершенной тайной оставалась для нас до сего времени архитектура гражданских сооружений Новгорода и Пскова, описанных только в типичных и наиболее сохранившихся Поганкиных палатах в Пскове и архиерейском доме в Новгороде.
Лишь в самое последнее время исследователи архитектуры заинтересовались древними частными домами Пскова. Результатом поисков явилось предварительное обследование их, слегка только затронутое в трудах покойного А. А. Потапова[129], но эти памятники заслуживают подробного обследования и обмеров; к сожалению, начатые в этом направлении по поручению Академии художеств работы еще не закончены и не опубликованы.
Наиболее ценным по сохранности, величию, ясности и цельности замысла является дом торговых людей Поганкиных, в котором прежде помещались склады военного ведомства, а ныне музей и рисовальная школа.
Время их основания неизвестно, впервые этот дом упоминается в 1645 году. План расположен "покоемъ", и высота здания неодинакова: главный корпус в три этажа, затем он переходит в два этажа и заканчивается одноэтажным крылом.
Здание состоит из ряда как бы приставленных друг к другу клетей, выложенных из плитняка с толщиной внизу стены до 3 аршин, что соответствует вообще духу укрепленных средневековых домов.
Массивность стен дает возможность устраивать в их толще, как в церквах, различные переходы и лестницы. Нижняя часть дома представляет сводчатый полуподвал, перекрытый коробовыми и сомкнутыми сводами без распалубок, прекрасной кирпичной кладки, не покрытой штукатуркой. Подвал предназначен был для склада товаров. Во 2-й этаж вел подъемный сход, ныне замененный неудачным каменным крыльцом. Через главный вход можно попасть в обширные сени, из которых двери направо и налево ведут в ряд проходных, освещенных со двора и улицы, комнат, покрытых красивыми сомкнутыми сводами с распалубками над окнами, дверями и шкапными нишами. Можно предположить, что комнаты этого этажа служили для приезда почетных покупателей и вместе с тем лавкой, так как в стенах и сводах сохранились кольца для цепей, на которых развешивался товар. С подвалом лавки сообщались лестницей в толщах стен; в стенах же располагались уборные с проведенными гончарными трубами. Полы были на разной высоте, с переходами и лесенками в толщах стен, перекрытых коробовыми ступенчатыми сводиками. Высота несколько выше роста человека, так что проходить в двери приходится осторожно.
Благодаря, быть может, хорошему качеству кладки сводов в комнатах нет пропущенных открытых связей.
Половой настил еще сохранился кое-где; он состоял из деревянных ромбов или квадратов, уложенных прямо по песочному настилу, которым выровнены пазухи сводов. Потолки 3-го этажа, предназначавшегося для жилья владельца, уже не имеют сводов, которые здесь заменены деревянным балочным прямым покрытием, недавно возобновленным.
В одной обширной комнате, предполагаемой крестовой или столовой палате, балки потолка лежат на массивном деревянном прогоне, поддерживаемом в середине каменным плитным круглым столбом, обработанным чередующимися валиками.
Крыша палат высокая, двускатная без перегибов, в настоящее время крыта дранкой, кроме нижнего свеса, покрытого железом.
Можно предположить, что древнее покрытие было тесом, по примеру церковных покрытий.
Общее впечатление, производимое этой выразительной гладью стен, лишенных каких бы то ни было декоративных деталей, очень значительно и сурово гармонично. Единственной декорацией этих стен являются необычайно живописно разбросанные по фасадам окна, разнообразные по величине и снабженные древними клетчатыми решетками.
Если мысленно добавить несуществующий ныне ров с водой вокруг здания и подъемные мосты, ведшие к нему через эти рвы, то суровое впечатление еще более усилится.
Архиерейский дом Новгородского Владычнего двора, неоднократно подвергавшийся разрушениям и перестройкам, представляет собой древнейший тип каменного дома, выстроенного в 1433 году на месте деревянных палат. История дает мало материала для описания первоначальных, не существующих частей постройки, а в настоящее время сохранились только небольшие и перестроенные части его, представляющие в деталях художественный интерес; особенно хороша обработка окон, которые можно отнести к XVII веку.
Один из наиболее художественных по деталям домов Пскова - это дом Сутоцкого. План его - "глаголем", обрубок которого выходит на улицу, длинная же часть - во двор. На длинной дворовой части расположен ряд окон с богатейшими и разнообразными наличниками, являющими собою пример самой богатой обработки оконных наличников всего, дошедшего до нас, цикла построек Пскова и Новгорода.
Оконные пролеты в нем двух родов: одни из них имеют перемычку эллиптическую, другие - с подвеской, оригинального ступенчатого рисунка. Обработка наличников по мотиву приблизительно одинакова и состоит из ряда уступчатых нишек с красивым завершением из колонок. Базы колонок и подвески не сохранились.
Со стороны двора сохранился древний вход с открытыми сенями на двух круглых столбах. С композицией сеней связан вход в подвал, до сих пор служащий для хозяйственных целей. Самый дом сдан под жилье и недоступен для обозрения; дальнейшее его существование, хотя бы в настоящем виде, не гарантировано. В том же дворе в перестроенном корпусе сохранился чрезвычайно изящный по своей красоте мотив обработки входной ниши с одностворчатой дверью, ведущей в древние проходные сени, перекрытые сводом с распалубками.
Одного типа обработка портала внутри двора дома Трубинского. Столбы не так массивны, украшены двумя валиками и перекрыты вместо арки перемычкой. И вообще весь вход имеет более интимный характер.
Проходя в дверь этого портала и поднимаясь по крутой лестнице под ползучими сводами, попадаешь в верхний этаж с рядом комнат, по обработке сводов и расположению схожих с таковыми же в ІІоганкиных палатах. Ни крыши, ни карнизов под нею не сохранилось, но счастливый случай дает нам возможность судить если не о первоначальном ее виде, то все же о таком ее состоянии, в котором она была, по всей вероятности, в начале XVIII века.
Неоднократно упоминавшийся уже военный инженер Годовиков, страстный поклонник псковской старины, задался поистине счастливой мыслью произвести обмеры всех сколько-нибудь любопытных памятников зодчества в Пскове. Он со щепетильной точностью, потребовавшей невероятно упорного, многолетнего и терпеливого труда, сделал подробные чертежи всех зданий, церковных, общественных и частных, казавшихся ему не лишенными интереса. Особенно, видимо, поражали его последние, для которых он сделал чертежи фасадов, разрезов и планов и собрал все сведения, какие можно было добыть об их прошлом.
Мы воспроизводим некоторые из этих чертежей, но пользуемся при этом случаем, чтобы высказать наше горячее пожелание увидеть когда-либо изданным весь огромный труд почтенного исследователя, так незаслуженно позабытого, или, вернее, вовсе неизвестного. Труд его хранится в музее Псковского археологического общества, как известно, помещающемся в Поганкиных палатах, и место это как нельзя более подходит для хранения рукописи и рисунков человека, так благоговевшего перед псковской стариной, притом в эпоху, когда последняя вызывала даже не снисходительную, а презрительную улыбку. Надо надеяться, что труд этот будет когда-либо достойным образом издан одним из ученых обществ Петербурга или Москвы, неоднократно приходивших на помощь местным обществам, для которых подобная задача непосильна. Он имеет далеко не одно местное значение, а важен и вообще для истории русской культуры[130].
Судя по годовиковскому фасаду дома Трубинского, вход его со стороны двора был изумительно живописен. Прежде всего, он был ниже и своими приземистыми пропорциями как нельзя более отвечал духу древнего зодчества в Пскове. При этом все его очертание, ограниченное сверху низкой аркой, чрезвычайно вязалось с распределением оконных пятен на всей стене. От всего этого остались только столбики портала, с которыми совсем не вяжутся длинные входные двери.
В XVII веке это были палаты богатого гостя Ямского, от которого в начале XVIII века перешли к "именитому посадскому человеку" Трубинскому, перестроившему их, надо думать, к приезду в Псков Петра Великого, бывавшего не раз в этом доме. Тогда, вероятно, появилась его крыша, а быть может, и узорчатые наличники окон. Крыша эта, вмещавшая виднеющийся на рисунке теремок, сгорела в августе 1855 года, и годовиковский чертеж, сделанный за год до пожара, поэтому приобретает особенное значение.
Необыкновенно эффектно крыльцо дома Лапина с богато задуманной лестницей, переносящей в эпоху его постройки. Над верхней аркой в замке, для взора входящего, богомольный строитель не забыл сделать нишу для иконы. Входя в дом, видишь покои, перекрытые сомкнутыми сводами общего для Пскова характера. Многоцентровые арки говорят с достаточной убедительностью о том, что этот дом надо отнести к XVII веку.
Окна дома снаружи по фасаду совершенно без убранства, решетки - общего типа, крыша - позднейшая.
Дом Жукова переделан в недавнее время и сохранил только свое крыльцо на двух массивных трехчетвертных колоннах. Между тем, судя по его фасадам и плану у Годовикова, он был одним из своеобразнейших зданий Пскова. Его покосившееся крыльцо сильно осело, как осел и весь дом, на аршин с лишним ушедший в землю. Очень живописен был теремок над крыльцом с галерейкой вокруг, а также угловой балкон. Как этот последний, так и крыша, вероятно, относятся к XVIII веку.
Из других древних зданий надо упомяуть еще о "Тиунских палатах", будто бы построенных в 1515 году, но сохранивших только часть своих стен, затем о здании, слывущем под именем "мешка", так как в нем содержались арестанты. На самом деле при Петре он был "ордонанцгаузом". В 1839-1842 годах он был капитально отремонтирован и потерял все обаяние древней красоты. Совсем недавно погиб еще один прелестный старенький домик, находящийся рядом с IІоганкиными палатами и теперь совершенно модернизированный. Не представляет уже интереса и знаменитая "Волчья яма", также переделанная и утратившая прежний вид.
Только одно еще здание сохранило следы своей принадлежности древности, - это дом, в котором ныне помещается полковая учебная команда местного полка. Некогда он принадлежал старинной псковской фамилии Постниковых, и свой настоящий вид получил, вероятно, в начале XVIII века. Следы начала этого века видны и на фасаде флигеля дома Чесно на Варлаамовской улице.
Подводя итоги всем главным особенностям псковского гражданского зодчества, их можно свести к следующим основным требованиям, предъявлявшимся псковичем к своему жилью. Хороший дом необходимо должен иметь подвальный этаж. Каждый этаж должен быть покрыт сводами, на которых настилаются полы для следующего. В окнах вставляются железные решетки и прикрепляются железные же ставни. Наружные двери - либо деревянные, дубовые, окованные железом, либо просто железные. Лестницы устраиваются в самих стенах и благодаря этому безопасны от огня. Последнее условие вызывает чрезвычайное утолщение стены и вместе с другими особенностями здания придает ему характер настоящей крепости.
Что касается чисто декоративной стороны, то, как мы видели, псковичи предпочитают самым заманчивым узорным затеям спокойную гладь стен, и если допускают узор, то только в обработке крылец и окон. Нельзя не видеть, что все приемы, встречающиеся в зодчестве церковном, нашли свое применение и в гражданском. Где они развились раньше? Ответить на этот вопрос при скудных данных, которыми мы все еще располагаем, нельзя. Правдоподобнее всего предположить, что как церковное, так и гражданское строительство внесли свою долю в сокровищницу форм, которыми вправе гордиться не один Псков, но с ним вместе и Россия. То обстоятельство, что мотивы, бывшие в ходу главным образом в гражданской архитектуре, встречаются чаще всего в тех монастырских частях, которые носят наименее церковный характер, - в обработке ризниц и входов на звонницы, - наводит на мысль, что формы частного строительства в весьма сильной степени влияли на церковное зодчество. Такое влияние особенно ясно бросается в глаза на стене ризницы церкви Дмитрия Солунского "на Славкове", на Торговой стороне Новгорода. Очаровательное окошко этой стены обработано таким образом, что кажется как бы уменьшенным воспроизведением портала в доме Трубинского. Вообще надо заметить, что все чисто псковские приемы были переняты и новгородцами, особенно в архитектуре гражданской.
Другие примеры влияния этой архитектуры на формы церковного строительства мы видели уже в крыльце ризницы и во входе на звонницу в Печерском монастыре.
Что касается красот этого монастыря, то они не нашли еще должной оценки. Огромное впечатление производит на всякого входящего в монастырь торжественная гладь белых стен его ограды и церкви, усугубляемая приземистым пролетом ворот, с живописным пятном надвратной иконы и рядом окон-бойниц, тянущихся понизу.
Несмотря на то, что монастырь этот представляет группу построек, на которой можно проследить все архитектурные течения, господствовавшие в период времени от XV до XVIII века, здесь все же удивительно чувствуется тот дух благородной простоты, которым отличается творчество псковичей.
Красота и художественная законченность форм новгородских и псковских памятников, созданных хотя и примитивными, но истинными и великими зодчими, оказывали свое влияние и на последующие фазисы развития русской архитектуры, подчеркивая жизненность заложенных в нее творческих основ.
XIII. Храмы Владимиро-Суздальского княжества (XII-XIII века)
Во второй половине XII века, благодаря энергичной деятельности Юрия Долгорукого и в особенности сына его, знаменитого Андрея Боголюбского, возвышается в северных пределах Руси Суздальское княжество и становится центром политической жизни Руси. Лихорадочно воздвигается здесь целый ряд замечательных храмов, свидетельствующих о высоком развитии вкуса строителей: по своей оригинальности и художественности храмы Владимиро-Суздальской области являются единственными в мире памятниками и справедливо вызывают к себе удивление у всех, интересующихся искусством[131].
Под 1152 годом мы находим в летописи свидетельство о заложении здесь сразу пяти церквей Юрием Долгоруким. "Того же (6660) лѣта князь велики Юрыи Долгорукій Суждальский бывъ подъ Черниговомъ ратью, и возвратися въ Суждаль на свое великое княженіе, и пришедъ, многи церкви созда: на Нерли святых страстотерпецъ Бориса и Глѣба, и во свое имя градъ Юрьев заложи, нарицаемый польскій, и церковь въ немъ камену святаго Георгія созда, а въ Володимери церковь святаго Георгія камену же созда, и градъ Переяславль оть Клещина перенесе и созда болши стараго и церковь въ нем постави камену святаго Спаса, а в Суждалѣ постави церковь камену Спаса же святаго" (Никоновская летопись).
Это - первая группа церквей Владимиро-Суздальского княжества, которая послужила зерном для развития здесь самостоятельного типа церквей, столь отличного от церквей других уделов тогдашней Руси.
Но из всех этих церквей до нашего времени сохранились только две - в Кидекше и Переславле, все же остальные были переделаны или разрушены. Из них только Кидекшанская церковь считается постройкой времени Юрия, Переславская же была окончена Андреем Боголюбским.
Церковь Бориса и Глеба в Кидекше, селе, расположенном верстах в 12 к востоку от Суздаля, не сохранила ни своего первоначального покрытия, бывшего, вне всякого сомнения, посводным, ни древней главы. Некоторые из ее окон расширены, причем появилось и одно новое, сделанное на южной ее стене на месте заложенной входной двери. К западной стене пристроена уродливая паперть, расписанная снаружи дурного вкуса иконной живописью XIX века. Особенно пострадала восточная часть храма, примыкающая к алтарю, в которой сломан верх, а уцелевший низ соединен позднейшими сводами с алтарными выступами. ІІосредине церковь опоясана арочным узором, над которым протянута типичная для Владимиро-Суздальского края каемка из камней с выпускными ребрами. Вместо старого барабана неизвестно когда поставлена небольшая шейка, не идущая к облику Суздальского храма. Судя по ее украшениям, можно думать, что она не старше XVII века.
В несравненно более "суздальском" виде сохранился Спасо-Преображенский храм в Переславле-Залесском. В нем нет еще стройности, так поражающей во владимирских церквах последующего времени, он гораздо приземистее, коренастее и архаичнее тех, но он важен для нас потому, что является в сущности единственным уцелевшим памятником из числа тех, которые могли служить прототипами появившихся позже церквей.
После смерти Юрия сын его, Андрей Боголюбский, делает Владимир столицей своего княжества и прилагает все усилия к тому, чтобы украсить его постройками, приличествующими великокняжескому городу. В 1158 году он заложил в самой лучшей части города, на горе над Клязьмой, Успенский собор, который и до сих пор составляет главную святыню Владимирского края.
Этот храм не сохранился в своем первоначальном виде: в 1183 году, после смерти Андрея Боголюбского, он подвергся страшному несчастью. В этом году, как повествует летопись, "бысть пожаръ великъ въ гради Володимери... погорѣ бо мало не весь городъ, и княжѣ дворъ великій сгорѣ, и церквей числомъ 32 и соборня церковь св. Богородица златоверхая, юже бѣ украсилъ благовѣрный князь Андрей, загорѣся сверху, и что бяше внѣ и вну узорочій и паникадила серебреная и сосудъ златыхъ и серебреныхъ безъ числа... все огнь вся безъ учета" (Лаврентьевская летопись).
Это случилось в княжение Всеволода, который был очень огорчен пожаром соборного храма и пожелал восстановить его; но так как стены были повреждены, и дубовые связи сгорели, то он при реставрации увеличил его, так что прежний собор оказался как бы заключенным в футляре. Это - единственный храм, план которого походит на план Десятинной церкви в Киеве. Не взял ли Всеволод ее за образец при восстановлении своего Успенского собора? Собор Андреевской постройки имел одну главу, а при перестройке соорудили еще четыре.
На самом устье реки Нерли, впадающей в Клязьму, Андрей Боголюбский воздвиг еще каменный храм в честь Покрова Богородицы. Храм этот, прекрасно сохранившийся, является одним из величайших созданий русского гения.
Недалеко от Успенского собора во Владимире находится храм, построенный Всеволодом III, в крещении Дмитрием, в честь своего святого Дмитрия Солунского. Это наиболее уцелевший и самый нарядный из всех Суздальских храмов дотатарской эпохи. Он был построен в конце XIII века, в то время, когда характерный стиль этих храмов достиг значительной степени развития. Действительно, Дмитриевский собор служит прекрасным образцом суздальского стиля. По своим украшениям он гораздо богаче прочих владимирских храмов: здесь резьбой по камню покрыты все верхние половины стен, все колонки, порталы, барабан купола, капители колонн.
К первым годам XIII века относится построение церкви во имя Успения Божией Матери в Княгинином монастыре во Владимире. Соборный храм в Суздале был выстроен Юрием Всеволодовичем в 1222-1233 годах.
Наконец, Святослав Всеволодович построил соборный храм в честь своего святого Георгия Победоносца в Юрьеве-Польском в 30-х годах XIII века. Вкус к обронным украшениям в это время достиг полного своего развития, так что стены Юрьевского собора сплошь покрыты роскошными узорами, высеченными из белого камня.
Таковы уцелевшие памятники, по которым можно судить об искусстве Владимиро-Суздальской области.
Архитектура Владимиро-Суздальских храмов в высшей степени своеобразна. Нигде нельзя встретить ни одной церкви, собора, дворца или здания, которое могло быть принято за образец владимирских церквей. Можно найти только частности, но нельзя встретить в целом ничего тождественного. Несомненно, что тип церквей в Суздальской области представляет смесь двух влияний: византийского и западного. Выражение летописца, употребленное по поводу построения Андреем Боголюбским Успенского собора во Владимире: "приведе ему Богъ изъ всѣхъ земель мастеры", указывает на то, что суздальские князья призывали для своих построек мастеров из разных земель. Эти пришлые мастера находились при великом князе Андрее до самой его кончины, на что есть указание в летописи.
Иноземные мастера для производства построек приглашались и после Андрея Боголюбского, при великом князе Всеволоде; доказательством может служить упоминание летописца как об исключительном случае, что епископ Иоанн для возобновления разрушавшегося от старости Суздальского собора "не искалъ мастеровъ отъ Нѣмецъ". Под именем "нѣмцевъ" нужно разуметь вообще иностранцев, так как и теперь в народе иногда придается это название всем западным людям без различия. На Западе в это время господствовал так называемый "романский" стиль архитектуры. Если обратиться к анализу форм владимирских храмов, то не трудно видеть, что многие частности действительно романского происхождения. Так, например, порталы (с откосами наружу и с колонками) - романские; пояса, идущие вокруг храмов и состоящие из полукруглых арочек, поддерживаемых колонками на фигурных подставках, - также романские; колонки, украшающие пилястры с их капителями, - западного происхождения; окна - романской формы; украшения куполов - романские. Даже самая система украшать наружные стены прилепами ведет свое происхождение из Ломбардии и Франции.
Однако иностранные зодчие придали только свою художественную романскую окраску тем формам храма, которые сделались уже типическими на Руси. Они не изменили основных своеобразных особенностей, какими отличался тип храма, созданный в XI веке под влиянием Византии.
Эти особенности лишь несколько видоизменились и состоят в следующем:
1) план церкви приближается к квадрату; стены сложены из камня; четыре столба, поддерживающие купол, разделяют весь план крестообразно;
2) алтарная часть выдается тремя полукруглыми выступами, из которых средний более двух остальных;
3) четыре столба поддерживают главу, состоящую из круглого барабана и очень плоского купола;
4) фасады церкви разделены на три части "лопатками", начиная с основания здания до самой кровли, где они соединяются тремя полукружиями. К лопаткам примыкают тянутые полуколонны, украшенные ничего не несущими капителями;
5) крыша была посводная. Т. е. загибалась по числу полукружий;
6) отсутствие всякой постройки для колоколов.
Вот те своеобразные особенности, которые составляют главные отличительные признаки церквей Суздальской земли и которые сближают их с киевскими церквами.
О гражданском зодчестве Суздаля мы не можем составить себе почти никакого представления, ибо единственная уцелевшая до нас постройка, относящаяся к той же эпохе, что и описанные храмы, - "палаты Андрея Боголюбскаго", - едва ли могла быть типичной для своего времени и скорее представляла известное исключение. Собственно палатами назвать эту постройку нельзя, и очень вероятно высказанное в литературе предположение, что эта древняя башня, примыкающая к церкви Рождества Богородицы, была только каменным переходом из дворца в дворцовую церковь, самый же дворец был деревянный, а для "палаты" башня является весьма мало подходящей[132].
Как бы то ни было, но в четырехугольной башне Боголюбова монастыря мы имеем памятник, несомненно, XII века. Над ней надстроена колокольня, совершенно исказившая этот каким-то чудом доживший до нас остаток глубокой древности, но все же стены древней части и их украшения и сейчас еще ясно говорят о родстве этой постройки с храмами суздальской земли. Посредине стены мы видим протянутый знакомый арочный пояс с бегущей над ним дорожкой из каменных ребер. Стены эти производят поистине глубокое впечатление среди безмолвия безлюдной обители, и от них не хочется уходить снова в шумный город.
XIV. Начало Москвы
В первой половине XIV века, в княжение Ивана Даниловича Калиты, начинается возвышение Москвы. При Калите воздвигаются в Москве каменные церкви. В XIV веке Москва вообще была почти исключительно деревянным городом.
Каменные здания считались такой редкостью, что летописи упоминают о них наряду с государственными событиями. Калита сооружает соборы Успенский и Архангельский и церковь Спаса на Бору. Первые два храма были разобраны при Иване III. Церковь Спаса на Бору уцелела до нашего времени. Она выстроена из белого камня, так же как и владимирские храмы. Древняя кладка еще и теперь сохранилась вышиной приблизительно в рост человека. Остальная часть, сделанная из кирпича, есть позднейшая переделка. Хотя в настоящее время древняя часть церкви так окружена пристройками, что по наружному виду трудно составить себе понятие о первоначальном виде церкви, однако при взгляде на план легко отличить самую древнюю часть: это четырехугольник с тремя алтарными выступами и четырьмя столбами внутри. Церковь была одноглавая, кубического типа.
Все церкви Калиты, очевидно, были выстроены по образцу владимирских храмов. Москва имела в окрестностях материал, годный для каменных построек, но она еще не имела искусных зодчих и каменщиков. Те и другие приходили сюда из Владимира или Пскова, которые славились тогда своими мастерами. Это доказывает церковь Спаса на Бору; она, несомненно, выстроена под влиянием владимирских церквей: об этом говорят план церкви и форма порталов, которые главным образом встречаются в храмах Владимиро-Суздальской области. (Арки с заостренным возвышением, как в церкви Спаса на Бору, мы видим уже в Княгинином монастыре.) Еще больше сходства с владимирскими храмами заметно в плане и общем облике Успенского собора в Звенигороде. Однако в деталях он уже значительно от них отличается. Год его постройки неизвестен, но известно, что ближайший по сходству собор Саввина монастыря да и сам монастырь основаны в конце XIV века, и к этому же времени можно приурочить сооружение собора.
Время Ивана Калиты было последним отголоском домонгольского периода. Господство татар мало помалу подавило зародыши монументальной архитектуры, так что от времен Едигея (начало XV века) до Ивана III (конец XV века) в Москве не было воздвигнуто почти ни одного значительного здания. Техника каменного искусства пала, русские мастера разучились строить здания, разучились растворять известь, делать кирпич, бутить прочно и сводить своды; они пытались сооружать здания, но опыты их были неудачны: церкви падали.
Насколько русские разучились в монгольский период каменному зодчеству, доказывает история Успенского собора. Успенский собор, сооруженный еще Калитой, сделался в конце XV века уже тесным для такого города, как Москва. Кроме того, он настолько обветшал, что грозил падением. Поэтому Иван III в 1472 году поручил двум московским мастерам, Кривцову и Мышкину, разрушить старый храм и на его месте соорудить новый, более обширный, по образцу Владимирского Успенского собора. Но оказалось, что московские мастера были весьма неопытны: они сыпали внутрь стен мелкий камень и заливали его известью, прибавляя в нее слишком много песку, отчего она становилась малоклейкой и стены не получали надлежащей прочности. Оттого, замечает летописец, "не крѣпко дѣло" вышло: собор, возведенный уже до сводов, в 1474 году обрушился. Тогда великий князь послал в Псков за тамошними мастерами, но и эти не взялись за продолжение работы. Иван III приглашает иностранных художников. По его призыву являются в Москву Фиораванте, архитектор из Болоньи, Алевиз, Бон, Марко и миланец Пьетро Антонио Соларио. Среди них наиболее крупной фигурой является Ридольфо Фиораванте, гениальный математик, инженер и архитектор, прозванный своими согражданами Аристотелем[133].
Почти все исследователи (напр., Забелин, ІІокровский и др.) считают нужным отметить как факт, что деятельность итальянских архитекторов в Москве не была свободной, но должна была сообразоваться с византийскими преданиями, находившими свое выражение в памятниках старинного русского зодчества. При этом ссылаются на то, что Фиораванте, прежде чем приступить к сооружению Успенского собора в Москве, должен был, по желанию Ивана III, отправиться во Владимир для осмотра тамошнего собора. То же повторилось и с другими итальянскими архитекторами. Отсюда выводят, что русские, очевидно, тяготели к своей исконной излюбленной византийской форме и не позволяли итальянцам изменять ее, рекомендуя им копировать с владимирского собора и других русских памятников. Мы не будем повторять этого общего места: в Москве в ту пору существовало много деревянных церквей, которые не имели ничего общего с византийскими формами, поэтому в Москве едва ли могли так строго придерживаться определенного понятия о типе храма. Поездка Фиораванте во Владимир объясняется просто и естественно: зодчий иностранец, приглашенный строить русский храм, конечно, прежде всего должен был ознакомиться с тем, в каком виде строятся на Руси каменные церкви, и взять их за образец. Нет ничего удивительного в том, что на Владимирский Успенский собор ему указали как на такой именно образец, ибо он все еще составлял красу и удивление для всей Северной Руси. Не только Фиораванте, но и своим собственным мастерам, Кривцову и Мышкину, Иван III рекомендует взять за образец собор во Владимире.
Если сравнить Московский Успенский собор с Владимирским, то не трудно убедиться, что между ними не много общего. Конечно, общее сходство есть, но оно не может считаться решающим. Это общее типическое сходство простирается на всю группу храмов Древней Руси, на всю область храмового зодчества, выработавшего кубическую форму купольного храма. Московский Успенский собор - шестистолпный, причем четыре столба круглые. Это для Москвы - нововведение, от которого составитель Софийского временника приходит в восторг, говоря, что верх храма покоится "аки на четырех древах". Во Владимирском соборе - три алтарных полукружия, в Московском же их пять. Влияние Владимирской архитектуры отразилось только на фасаде собора. Здесь мы видим такой же пояс из колонн, украшенный аркатурой, такие же входные двери (порталы) и невысокие купола. План Архангельского собора очень похож на план Успенского. Только в наружной отделке сильно выразилось итальянское влияние.
Тем не менее, Успенский и Архангельские соборы, а также Благовещенский собор в Московском кремле, построенный в 80-х годах XV века псковскими мастерами, были одними из последних памятников на Руси, в которых еще живы византийские традиции. Заслуга итальянцев в том, что они научили русских более усовершенствованной технике: обжигать кирпичи, приготовлять более клейкую и густую известь, класть внутрь стен не булыжник, а кирпич, стены и своды скреплять не деревянными, а железными связями и т. д. Овладев техникой, московские мастера получили возможность развернуть свои художественные способности. Эпоха, совпадающая со второй половиной XVI века и захватывающая весь XVII век, была "золотой эрой" в истории русского зодчества. Москва становится центром русского искусства. Призыв итальянцев в Москву при Иване III был только толчком, благодаря которому наступила реакция против традиций византийского искусства и благодаря которому русское зодчество сделалось самостоятельным. Появляются каменные шатровые церкви по образцу деревянных. Но на этой форме московское зодчество не остановилось. Благодаря техническим знаниям, заимствованным у итальянцев, при помощи византийских художественных элементов, которые были под руками, а также и своих собственных форм, взятых из родного деревянного зодчества, Московская Русь создает ту своеобразную и причудливую архитектуру, которая известна под названием "Московской" XVII века. Византийские традиции, просуществовав несколько веков и все более и более ослабевая, растворились, наконец, переработались художниками, так сказать, переплавились в горниле их души, чтобы дать новый художественный стиль. Решающее влияние на образование последнего оказали формы, выработанные деревянным зодчеством Русского Севера.
Деревянное зодчество Русского Севера
XV. Русский Север и плотничное искусство
Наряду с каменными храмами на Руси с глубокой древности воздвигались и деревянные. Последние по времени даже предшествовали первым. Благодаря обилию леса они были чрезвычайно распространены, и формы их отличались такой законченностью, что вскоре стали оказывать влияние на развитие каменного строительства. Если в Новгороде это влияние еще не так заметно, то позже, в эпоху возвышения Москвы, оно оказывается настолько решающим, что самая история Московского зодчества есть в значительной степени история перенесения деревянных форм на каменные сооружения. Изложение этого периода совершенно немыслимо без предварительного знакомства с деревянными церквами Русского Севера.
Задолго до крещения Руси в ней уже были деревянные храмы. В договоре Игоря с греками упоминается церковь Ильи пророка, в которой русские христиане давали клятву на верность договору. Летописец, рассказывающий об этом событии под 945 годом, называет церковь соборной, и она была не единственной[134]. В той же летописи под 882 годом в рассказе об убийстве Олегом Аскольда и Дира упоминаются еще две церкви - "божница святого Николы" и "святая Орина"[135]. Эти церкви были деревянные, что видно из летописей, называющих их "срубленными" и отметивших, что все они сгорели. В Новгороде, по-видимому, также были церкви уже задолго до крещения Руси. Об одной из них, церкви Преображения, сохранилось известие в отрывке Якимовской летописи[136].
После крещения киевлян Владимир, по свидетельству летописи, "нача ставити по градам церкви и попы"[137]. Отправляя своих сыновей в уделы, наказывал им заботиться о построении храмов и посылал с ними священников[138]. Все эти церкви, вне всякого сомнения, рубились из дерева, и появление первых каменных храмов летописи отмечают как событие совершенно исключительной важности. По всему видно, что деревянное зодчество в этой по преимуществу лесной стране было уже в достаточной степени развито, и рубка церквей едва ли доставляла много затруднений тогдашним плотникам.
Какова была архитектура этих церквей? К сожалению, ответить на этот вопрос при тех скудных сведениях, которые дошли до нас, нет никакой возможности, и если не помогут какой-либо счастливый случай, какое-либо неожиданное открытие, - фреска, икона или рукопись с изображениями первых деревянных церквей, то вопросу суждено навсегда остаться без ответа. Пока же у нас нет данных даже для приблизительных и гадательных предположений. Единственное сведение, которым мы располагаем, относится к деревянной Софии в Новгороде, сгоревшей в 1045 г. и замененной вслед за тем каменной. Она была поставлена в 989 г. первым новгородским епископом Иоакимом, которого Владимир вывез из Корсуня и отправил крестить новгородцев. Эта соборная Софийская церковь вся была срублена из дуба и имела 13 верхов[139]. Ясно, что она представляла весьма сложное сооружение, требовавшее большого искусства, знаний и опыта. И как раз Новгород славился уже с древнейших времен своими искусными плотниками. Когда в 1016 году новгородцы с Ярославом пошли на Святополка Киевского, то недаром киевляне презрительно называли их "плотниками"[140]. Из этого можно заключить, что на юге плотницкое дело было не в почете, и с появлением каменных храмов деревянные рубились только там, где нельзя было построить каменного. Не то мы видим на севере, где были выработаны все те совершенные формы деревянного зодчества, которые в течение веков непрерывно влияли на всю совокупность русского искусства. Формы эти являлись тем неиссякаемым родником, из которого черпали новую жизнь застывавшие временами художества на Руси, и значение их все еще недостаточно оценено.
С чрезвычайно отдаленных времен вырабатывались как самые плотничьи приемы, так и та терминология, которая сохранилась на севере до наших дней. Слова "стопа", "сруб", "клеть" говорят о форме и способе постройки деревянных сооружений. Древний термин "хоромы", определявший соединенную в одно целое группу жилых богатых помещений, всецело выражал впоследствии и внешность "храма", т. е. той же храмины, хоромины, хором, как жилища, но жилища не простого смертного, а Бога - "дом Божий". Таким образом, в самом слове "храм", будь он каменный или деревянный, скрывается определение богатого жилища.
С распространением христианства расширялась и потребность в сооружении храмов. Византийское церковное зодчество с установленными церковью основными формами плана и фасадов было принято как завет, как нерушимая святыня, остававшаяся неподвижной целые века. Свободному замыслу тут долго не было места. Только первые деревянные церкви, появившиеся еще до каменных, могли быть срублены иначе, ибо не было еще образцов, к которым местные плотники должны были приноравливаться. Они вынуждены были искать формы для нового сооружения, с одной стороны, в преданиях хоромного строительства, с другой - в собственном воображении. Когда же появился первый каменный храм, то такой образец был дан, и с этих пор деревянное церковное строительство получило возможность заимствовать некоторые особенности каменного храма.
Конечно, о точном воспроизведении его форм в дереве не могло быть и речи. Прежде всего этому препятствовал уже сам материал и создавшиеся веками строительные приемы деревянного зодчества, находившегося в руках самого народа. Слишком строгой охраны византийских форм не допускала и разбросанность и глушь деревенской Руси. Понемногу у народа выросло свое особенное представление о красоте "Божьего храма". Все это, вместе взятое, неотразимо направляло развитие деревянного храмового зодчества совсем в другую сторону и постепенно привело его к той изумительной самобытности, в которой бесследно исчезли черты, заимствованные некогда у Византии.
В этой борьбе народного вкуса с чуждыми ему началами духовная власть оказалась в силах удержать только самое общее очертание первоначального византийского клана. Осталось центральное помещение для молящихся, алтарь и притвор. Но и они с течением времени значительно видоизменились и получили народные, чисто бытовые прибавки. Место притвора заняла обширная "трапезная", а сам он превратился в необходимую принадлежность жилищ - сени, получив вместе с их значением и их конструкцию. Наконец, как и подобало хоромам, храм приподнялся на целый этаж, получив так называемые "подклеты", а вместе с ними и базовую часть хором - крыльца с "рундуками", как назывались крытые входные площадки этих крылец. Конструктивное устройство отдельных частей храма в виде прямоугольных срубов, совершенно тождественых по рубке с обыкновенным жилищем, требовало и тождественного потолочного перекрытия по "матицам", или иначе балкам, либо "прямью", либо "в косяк". Различные высоты срубов или клетей требовали их отдельного кровельного покрытия.
"Божий храм", по народному воззрению, непременно должен быть "преукрашенным", и подобно тому, как главная красота хором сосредоточивалась на украшении их верха, так и на верхах храмов строители давали волю тому декоративному инстинкту, который на суровой глади бревенчатых стен не находил выхода. Насколько просто, скромно и как бы намеренно скупо убраны стены срубов, настолько причудливо и богато украшены кровли храма. Но походя на богатые хоромы, храм требовал и присущего ему отличия, выражавшегося в главах и крестах. Готовых форм для главы в дохристианском деревянном строительстве на Руси не было, и приходилось брать их с храмовых каменных, но уже самое устройство потолочного перекрытия и кровель деревянного храма обрекало главу на роль чисто декоративного придатка. Сохраняя присущую главам округлую форму, соответствующую каменному куполу, а также округлость его шеи или барабана, деревянная церковная глава никогда не достигала величины глав каменных церквей, хотя и получила для своего увеличения "пучину", превратившись в куполок луковичной формы, в так называемую "маковицу". Другая отличительная форма каменной церкви - "закомара", или полукруглое окончание верхов фасадных стен, нашла соответствующее применение и в деревянном зодчестве. Сохраняя округлость, она тем не менее вполне отвечала своему прямому назначению - служить кровлей деревянного сооружения. Эта форма известна под названием "бочки", так как напоминает обыкновенную бочку, часть которой срезана во всю ее длину. Бочка поставлена своей срезанной стороной на сруб, а вверху ее круглое тело получило заострение. Такое же заострение получилось и на дне ее, являющемся как бы полуарочным фронтончиком и получившим характерное название "кокошника". "Бочкой" перекрывались обыкновенно алтари и притворы, а иногда она служила и подножием для глав. Покрывается ею нередко и главный "рундук" крыльца, где обыкновенно находится икона. Насколько эта форма "бочки" или лицевой ее части, "кокошника", присуща ее церковному значению, наглядно показывают верхние окончания деревянных и металлических складней, киотов, сеней.
Как главы и их шеи, так и бочки покрывались особой деревянной чешуей, называвшейся "лемехом". Первоначально в лемехе стремились, по-видимому, воспроизводить черепицу, покрывавшую первые каменные храмы, но позже этот способ покрытия приобрел совершенно самостоятельное значение и стал решительно неотделим от деревянной церкви. Лемех стругали обыкновенно из осины, тонкими узкими дощечками, наружные концы которых вырубались в виде крестов. Надо видеть на месте, на Северной Двине, на Онеге и Мезени, древние церкви, покрытые лемехом, чтобы понять тяготение былых строителей к чешуйчатым кровлям. Такая кровля не только издали, но даже на близком расстоянии производит впечатление серебряной или посеребренной, и тот, кому случается увидать из-за седого леса стройные чешуйчатые главки северной церкви, может биться об заклад, что они крыты не деревом.
Разрастаясь в ширину через устройство приделов, сеней и крылец, деревянные храмы, как хоромы Божьи, естественно стремились еще больше ввысь, далеко оставляя позади хоромы смертных. Были храмы, достигавшие 35 сажен высоты[141], а 20-саженная высота была уже обыкновенной. Стремление украсить наилучшим образом верхние части храма привело к очень распространенному приему многоглавия, доходящему иногда до 22 глав.
Деревянное зодчество растет и развивается только в лесной стране, а таковой издревле и поныне является весь Русский Север. Обитатели этого края с малых лет знакомились с плотничьим делом. Летописные известия очень рано отмечают уже роль новгородского севера в деревянном строительстве. О блестящем развитии плотничного искусства Северной Руси говорят и Московские акты XVII века, называющие плотников, живущих по Ваге, лучшими мастерами. Важские плотники постоянно пополняли кадры царских мастеров.
Роль Русского Севера в созидании самобытных форм деревянного церковного зодчества становится особенно понятной, если бросить взгляд на церковную архитектуру Украины и Прикарпатских земель. Наиболее интересными и наиболее самобытными из них оказываются церкви самых глухих мест в Карпатских горах. Причудливо своеобразные их формы чужды тех влияний, которыми полны их более культурные соседи на западе и востоке. Самобытность их объясняется той непринужденностью и свободой, с которой чисто бытовые формы жилища призваны служить обширным декоративным замыслам храмоздательства, чуждого далекому от них контролю. И вдали от шумных городов, в глуши заброшенных деревенских уголков выросли такие поистине народные создания, как церковь в Малнове, в Сокольских горах Галиции[142]. Своеобразность и глубоко народный характер церквей Норвегии также объясняется отдаленностью их от культурных центров, всегда сглаживающих и нивелирующих самобытные черты. Несмотря на все сходство этих церквей по общим контурам и силуэту с романскими каменными церквами, они отличаются не меньшей самобытностью, нежели церкви Галиции и Прикарпатской Руси. Последние кажутся похожими скорее на норвежские, чем на северные русские, но сходство это только кажущееся. По самой конструкции они несомненно роднее церквам Северной Руси, с которыми имеют общий прием горизонтально положенных бревен, тогда как в Норвегии, Дании, Англии и Германии бревна ставились вертикально, стоймя. Только по грандиозности размаха и величию замысла они напоминают несколько храмы-великаны Северной Двины и Мезени. Таковы знаменитые церкви в Боргунде и особенно в Гиттердале[143].
XVI. Особенности деревянного церковного зодчества на Русском Севере
На Русском Севере сохранилось еще, по счастью, такое множество старинных деревянных церквей, что по ним мы можем воссоздать все приемы, бывшие в ходу в деревянном храмоздательстве в течение целого ряда веков. Правда, наиболее древние из них не заходят далее начала XVI века, а в безусловно сохранившемся, первоначальном виде дошла до нас только одна церковь этого столетия и то самого конца его, но формы древнейших памятников деревянного зодчества отличаются таким поразительным совершенством, такой ясностью, простотой и логичностью конструкций, что нужны были века для того, чтобы народное творчество их выработало. Последние церкви, выдержанные еще в древних формах, были срублены в конце XVIII века. С этого времени зодчий-плотник уступает свое место городскому архитектору, и народ уже не сам и не по своему вкусу создает себе храмы, а получает их из города.
Подразделяясь на разнообразные, ярко выраженные типы, храмы того трехвекового периода, который более или менее доступен нашему обследованию, в общих чертах совершенно одинаковы по своей конструкции. Сравнивая храмы и избы, возникшие одновременно, нельзя не видеть общности их приемов, доходящей в деталях, особенно в украшениях, до полной тождественности. Одной из главных особенностей народного творчества является его несокрушимая верность преданиям, тяготение к своим формам выражения, созидавшимся веками. Всякие новшества, вливающиеся в сферу народного творчества, тотчас же претворяются, подчиняясь этим вековечным, основанным на устойчивости народного быта, формам. Оттенки народного стиля суть претворенные новшества. Значение их, главным образом, чисто декоративное. Принимая во внимание чрезвычайную медленность движения вперед, обычную для народного искусства, а также вековые традиции деревянного строительства, едва ли ошибочным будет предположение, что еще задолго до XVI века существовали близкие по конструктивным и художественным формам предшественники уцелевших до нас храмов. Эти предшественники, несомненно, сыграли значительную роль в сформировании каменной архитектуры XVI века, яркими представителями которой являются храмы Вознесения в селе Коломенском под Москвой и московский Василий Блаженный. Нельзя допустить и мысли об обратном влиянии этих храмов на деревянное церковное зодчество, ибо мы имеем данные, говорящие совершенно определенно о существовании шатровых церквей задолго до Василия Блаженного и до Коломенской[144].
При изучении конструктивных особенностей деревянного зодчества не перестаешь изумляться их необычайной простоте и рациональности.
Все жилые и нежилые деревянные сооружения Русского Севера возводились из плохо просушенного леса, преимущественно хвойного. Опыт научил, что из такого леса можно возводить строения рядами или "венцами" из бревен, положенных горизонтально. При ссыхании они не дают щелей, надавливая друг на друга, чего не бывает при вертикально поставленных бревнах. Соединение венцов производилось при помощи вырубки в концах их, соответствующих бревну полукруглых углублений, причем неизбежно приходилось оставлять выпущенные "концы". Такое соединение называлось "въ обло", т. е. по-округлому. Это соединение самое примитивное, допускающее работу наиболее простым инструментом - топором. Другой способ соединения уже не по-округлому, а "в зубъ" или "в лапу", по-старинному "в шапъ", причем выпускных концов нет, а самые концы бревен каждого венца должны быть так вырублены, чтобы схватиться друг с другом как бы зубами или лапами. Такой способ соединения экономнее, но вместе с тем и несколько сложнее, так как требует аккуратности в сцеплении зубьев. Применение этого способа вызывалось или неизбежной необходимостью, или роскошью. Наружные бревна оставались круглыми, необтесанными, тогда как внутренние стены обтесывались и "выскабливались в ласъ", причем в углах часто закруглялись.
Ряды так или иначе соединенных венцов назывались "стопами" или "срубами". Вполне оборудованные помещения с косяками для дверей и окон, с полом и потолком назывались "клетями". Суровость климата, при обилии атмосферических осадков, вызывала необходимость устраивать жилье во втором этаже, верхнем или "горнем", откуда и название "горницы". Нижний этаж получал название "подклета".
То же свойство климата вызвало высокий подъем кровель от 110 до 30° в углах верхнего соединения "князька", или, по-древнему, "кнеса" и "кнеска"[145]. К первым относится обыкновенное покрытие северной избы на два ската, а к последним - покрытие шатровое. Середину между ними в 40-45° занимает особое покрытие на два ската, так называемое "клинчатое", т. е. в форме клина, принадлежащее главным образом храмам.
Все покрытие производилось деревом, причем двускатные постройки крылись тесом, а шатры и дуговые формы "кожушились", т. е. покрывались в чешую, "лемехом". Конструкция и нынешней северной кровли избы отличается необыкновенной прочностью. На сруб ставятся прежде всего стропильные ноги, или "быки", крепко связанные горизонтальными обрешетинами, или "лотоками", и соединенные вверху подконьковой жердью, так называемой "князевой слегой". Внизу быки врубаются в бревна верхнего венца сруба, зовущиеся "подкуретниками". Кровельный тес зажат в нижних концах жолобом, - "застрехой" или "водотечником", держащимся на загнутых концах быков, на их "курицах", а в верхнем конце, на "князьке", он зажат тяжелым бревном, "охлупнем". Лотоки покоятся на сучках, оставленных на быках.
Такая кровля легко выдерживает натиски жестких северных ветров. Надо заметить, что все ее части соединяются между собой "вырубкой" и только в самых необходимых случаях пускаются в ход деревянные костыли, о железных же гвоздях до недавнего времени не было и помина. Но удивительнее всего - отсутствие в числе плотничьих инструментов пилы, столь, кажется, необходимой нынешнему плотнику. На севере есть старожилы, которые помнят, как лет 50-60 тому назад у них впервые только появился этот инструмент. Отсутствие пилы в древнем строительном искусстве можно проследить повсюду. Выходящие концы венцов не обпилены, а обрублены, но обрублены так мастерски, что на первый взгляд они кажутся обпиленными. Между тем поперечная рубка, т. е. перпендикулярная слою дерева - самая трудная. Все брусья и доски галерей и крылец обтесаны одним лишь топором. Все косяки окон и дверей, все доски потолка, пола и крыш обтесаны также одним топором. Диву даешься, глядя на эту огромную и упорную работу. Сколько нужно было уменья и навыка, чтобы "справлять" все дело одним топором. Рубили лес и дрова, рубили храмы и избы, рубили в прямом смысле слова. Приготовить из срубленного бревна простую доску составляло уже немалый труд, ибо, не имея пилы, нужно было посредством клиньев расщепить бревно на слои и затем обтесывать каждый слой со всех сторон. Слово "тес" нужно понимать в буквальном смысле, да и слово "доска" происходит от одного корня: дска, тска, цка. Последнее слово можно слышать местами и до сих пор. Трудность приготовления досок заставляла древнего строителя очень бережно относиться к декоративным украшениям, состоявшим из пришивных висячих досок, прорезанных узором, или так называемых "причелин". В большинстве случаев обходились без них, вырубая декоративные украшения прямо на конструктивных частях, например, на косяках дверей и окон, на столбах или "вереях" ворот, да на самих их полотнах, а также на столбах крылец. Если же где-либо необходимость заставляла вводить причелину, например, на свесах кровель - прямых, шатровых, бочечных, где надо было прикрыть концы "лотоков" или же венцов, - то причелинам не давали игривого рисунка, полагая, вероятно, в простоте души, что чисто выструганная доска причелины уже сама по себе, по труду, на вытеску ее положенному, представляет достаточное украшение. Отсюда такая простота и рациональность украшений.
Строго воспитывалось жизнью и художественное чутье, устремленное главным образом не на декоративную сторону, а на выработку форм и общих пропорций масс. Кому приходилось подолгу живать на севере, тот знает, как нелегка там жизнь. Когда после долгой и жестокой зимы приходит лето, и без того короткое, но еще больше сокращаемое необычайно затяжным вешним половодьем, то необходимо напрягать все силы, чтобы справиться с работами до новой стужи. И слово "страда", которым народ окрестил пору летних работ, нигде не приобретает такого буквального смысла, как именно на севере, где короткое лето - действительно "страдная пора". Эта суровая школа жизни отразилась на искусствее и привела к созданию произведений, прямо поражающих своей классической простотой и захватывающих выразительностью и правдой. Иные из северных церквей настолько срослись с окружающей их природой, что составляют с нею одно неразрывное целое. И кажется, будто эти произведения - сама природа, так они безыскусственны и неотразимы.
Сооружение храма в древности было делом не простым, а исключительной важности. Кроме заботы о прочности и вместимости сооружения, требовалось еще и сохранение всех основных частей его, присутствие которых отличало бы храм от жилого дома. Требовалось устройство центрального, увенчанного крестом помещения, к которому с востока и запада примыкали бы невысокие клети для алтаря и притвора. Такой простейший тип храма видоизменялся в зависимости от местных условий и нужд, а также благодаря соревнованию в "преукрашенности", не выходившей, однако, из тесного круга декоративно-служебных форм народного искусства, выраставшего медленно и постепенно - веками. Идеалом "преукрашенности" и выражения величия является многоглавие и значительная высота храмов, достигавших, даже с современной точки зрения, размеров поистине колоссальных. Последнее обстоятельство заставляет особенно высоко ценить искусство древних строителей, умевших так легко справляться с конструированием огромных масс и следивших в то же время неустанно за красотою форм. Прямо поразительно то великолепное понимание ракурсов, которым они обладали, и тонкое чутье пропорций, вылившееся в этих формах. Так росло и развивалось деревянное церковное строительство, оставаясь все время в пределах народного творчества и сохраняя в себе церковные заветы отдаленных времен.
XVII. Главные типы великорусского деревянного храма
Огромное количество деревянных храмов, сохранившихся на Русском Севере от отдаленных времен, поражает своим необычайным разнообразием и часто причудливостью форм. Однако при всем их видимом несходстве все эти храмы нетрудно разделить на две группы, весьма противоположные одна другой. Различие обеих групп становится особенно ясным, если от типов сложных обратиться к более простым. Простейшим выражением церкви является часовня. Если в северной деревне нет храма, то в ней всегда стоит часовня, в которой в известное время совершаются молебствия причтом ближайшего прихода. Иногда это довольно большие сооружения, являющиеся нередко приписными к приходу церквами, но чаще это только крошечные постройки, в низкие двери которых редкий человек пройдет, не сгибаясь. Наиболее распространенным типом такой часовни является обыкновенная изба и даже просто амбар с сенями или, вернее, предсением. Не будь на князьке креста, никто и не догадался бы о назначении этого сооружения. Часовни и церкви этого типа, т. е. имеющие в основании четырехугольник и перекрытия, как изба, на два ската, издавна в летописях и актах называются церквами, построенными "клецки", "клѣцки", "клѢтцки", или, правильнее, "клѣтски", иными словами, как клети или избы[146]. Эта группа церквей - самая многочисленная, и притом "клетский" храм, по всей вероятности, является первичной храмовой формой. Возможнее всего, что именно эта форма, заимствованная у обычного жилища, была дана первым деревянным храмам на Руси по принятии христианства. Едва ли строители этих первых храмов видели каменный византийский храм или что-либо ему подобное, и по необходимости должны были приспособлять формы своих жилищ к новому назначению.
Наряду с часовнями, срубленными "клѣтски", встречаются и такие, которые имеют форму восьмигранника. Подобная часовня если бы даже она была лишена увенчивающего ее креста, остановила бы внимание своей формой, столь непохожей на обычные формы жилищ или их служб. Очевидно, строитель ее задался целью отметить церковное значение сооружения не одним только крестом на его вышке, но и самой формой стройки. Здесь каждый "венец" срублен "по-округлому", "в восьмерик", и вся "стопа" покрыта по способу, никогда не применяющемуся в избе, а именно, на восемь скатов, в виде палатки или шатра. Таких "шатровых" храмов на севере чрезвычайно много, и когда летописи или старинные акты упоминают о церкви этого типа, то всегда прибавляют: "древяна вверхъ". Этим определялось главное внешнее свойство храма - стремление вверх всей его центральной массы.
Какими образцами руководствовались строители первого такого храма, решить трудно, но с большим вероятием можно построить следующую схему происхождения и эволюции этого типа. Первые деревянные храмы, как мы видели, должны были по необходимости наследовать формы обычного жилья и рубились в виде клетей, "клеѣтски". С появлением каменных храмов плотники получили уже образцы, которым могли следовать, и естественно, что с этого времени они начали воспроизводить в дереве те из каменных форм, которые поддавались хотя бы приблизительному воспроизведению. Основная форма византийскаго храма - его четырехугольный массив - не представляла в конструктивном отношении ничего нового для русского плотника, так как эта же форма лежит в основе каждой избы. Гораздо замысловатее было повторить в дереве круглый купол и алтарные полукружия. Между тем отказаться от их округлого вида было тем труднее, что как раз на севере этим частям каменного храма уделяли особенное внимание, и как купол, так и восточные полукружия являлись как бы центральной мыслью зодчего, выливавшего здесь весь запас своего декоративного воображения. Надо думать, что "восьмерик" и был той деревянной формой, в которой плотнику хотелось передать впечатление круглого купола. Это тем более правдоподобно, что и алтарные полукружия стали обделываться как половины восьмигранников, потребовавших покрытия шатром. Особенно ясно это чувствуется в некоторых клинчатых храмах. Глядя на их алтарный гранник прямо с востока, видишь над ним высокую кровлю и щипец и получаешь впечатление почти шатровой церкви. Передать впечатление волнистой поверхности кровли первых каменных храмов, покрытых по аркам или "закомарам", плотник не мог, и несомненно, что он вынужден был крыть свой четырехугольный сруб на два ската. Однако вполне отрешиться от закомар ему не хотелось, и воспоминание о кружалах сохранилось в формах "бочек" или "кокошников" шатровых церквей. Присутствие последних, а также их покрытие чешуей косвенно подтверждает стремление плотника к подражанию формам каменного храма.
Когда появился первый шатровый храм, нельзя сказать даже приблизительно. Мы знаем лишь, что эта форма восходит к глубокой древности. Как раз древнейшие из сохранившихся до нас деревянных храмов Русского Севера принадлежат именно к этому типу восьмериков, и они так совершенны по своим пропорциям, что нужны были столетия для того, чтобы выковались эти стройные формы. И действительно, в летописи мы находим прямые указания на то, что эта форма существовала уже с незапамятных пор. Когда в 1490 году в Великом Устюге сгорела соборная церковь, срубленная в 1397 году, "древяна весьма велика", то, по просьбе соборных попов, великий князь велел Ростовскому владыке Тихону поставить вновь такую же. Однако церковь стали рубить не по старине, а "крещатой". "Устюжанам тот оклад стал не люб, и хотели они о том бить челом великому князю". Владыка не велел бить челом и обещал поставить церковь "круглу, по старине, о двадцати стенах", которую и срубили в 1492 году[147]. По весьма правдоподобной догадке И. Е. Забелина, 1397 год, быть может, не является первым годом, когда она получила "круглую", т. е. восьмигранную форму, ибо в этом году она была поставлена также на месте сгоревшей старой, срубленной в 1292 году, и тоже называлась "великой". По мнению покойного исследователя, "происходила как бы некоторая борьба между народной формой храма и его церковной формой, которая особенно поддерживалась и распространялась духовной властью. В деревянном зодчестве эта последняя форма имела оклад крещатый, который ростовский владыка хотел водворить и в Устюге. Но народ не пожелал этого и сохранил в неприкосновенности свою старозаветную шатровую форму"[148].
Шатровых храмов, рубленных восьмериком с самой земли, уцелело только несколько, тогда как огромное большинство их имеет в основании четверик, переходящий на известной высоте в восьмерик. Этот прием, однако, уже более поздний, и древнейшие из таких храмов не восходят дальше середины XVII века.
Каждая из этих двух основных групп деревянных храмов - клетских и шатровых - имела свое развитие, однако последнее обстоятельство только усложнило, но не изменило отличительных черт обеих групп.
Есть еще третья, довольно многочисленная группа великорусских храмов, но она по справедливости должна быть отнесена к ветви украинской архитектуры. Она появляется в Великороссии во время теснейшего сближения с Украиной, т. е. не ранее середины XVII века. В зависимости от своего внутреннего конструктивного устройства, храмы новой группы то приближаются к украинскому первообразу, то удаляются от него. В современных актах эта форма обозначается термином "четверик на четверике" или "восьмерик на четверике", что указывает на многоярусность сооружения в отличие от церквей избной формы - "клетских", а также шатровых - "древяных вверх". Такая форма была особенно в ходу в самом конце XVII и в начале XVIII века. Иногда чередовали четверики с восьмериками: внизу ставился четверик, на нем рубили восьмерик, потом снова четверик и опять восьмерик.
Кроме этих трех главных групп, есть еще три, вызванные к жизни, главным образом, запрещением строить шатровые храмы, - обстоятельством, произведшим целый переворот в каменной архитектуре XVII века и не замедлившим отразиться вскоре и на деревянном церковном зодчестве. Правда, запрещение это, исходившее из Москвы, далеко не всегда и не везде достигало своей цели, и в местах очень отдаленных от патриаршего ока народ упорно держался своих излюбленных форм и по-прежнему рубил церкви "вверх". Мы знаем много шатровых церквей, построенных уже в середине XVIII века. И только в тех случаях, когда никак нельзя было срубить церковь "по старине", ей давали новую форму. Эта форма была тем "освященным пятиглавием", которое усиленно проповедывалось тогдашними иерархами как единственно приличествующее православному храму. Его настойчиво рекомендовали для замены шатра, казавшегося, вероятно, недостаточно церковной, слишком произвольной и народной формой. Пятиглавие известно было русскому каменному зодчеству уже давно, но с XVII века оно становится почти обязательным. Когда в актах того времени речь идет о пятиглавой деревянной церкви, то про нее говорится, что она строена "на каменное дело".
Наконец, еще две группы вызваны, несомненно, стремлением к "преукрашенности" и вероятным желанием строителей дать что-либо оживленное взамен изгоняемого шатра. К первой из них надо отнести многоглавые церкви, довольно поздние по времени появления их на Руси, если не считать 13-главой деревянной Софии в Новгороде и каменных - Софии Киевской да Московского Василия Блаженного. Ко второй группе относятся церкви с очень живописным и оригинальным по форме кровельным покрытием "кубом", т. е. изогнутой четырехскатной кровлей с выпяченными боками и довольно грузной по пропорциям, "кубастой", по народному выражению. Эта всецело декоративная форма покрытия возникла, по всей вероятности, из комбинированных форм "бочки", которая служила одним из постоянных украшений шатровых церквей и применялась, конечно, с особенной любовью в дни гонения на шатры. Появление ее едва ли может быть отнесено ранее, чем ко второй половине XVII века.
Все перечисленные формы храмов повторяются до самого конца XVIII века, и если иной раз в них встречаются некоторые уклонения, то только самые незначительные. Это лишь отдаленные отражения тех вкусов, которые нарождались и исчезали на Москве, а позже и в Петербурге. Их быстрая смена не могла, однако, оставить слишком заметных следов на северных деревянных храмах, как произведениях чисто народных, устойчивых по своим традициям и приемам строительства. И все же в самом качестве строительных материалов, в их размерах, в мелочности декоративных украшений чувствуется уже та надвигающаяся враждебная сила, которая, в конце концов, прекратила наиболее значительную, самобытную и прекрасную область народного творчества. Чем дальше в глубь времен отодвигается памятник, тем более чувствуются простота и мощь его строителей. Когда стоишь подле древнего сруба, то не можешь отделаться от мысли, что эти поистине гигантские бревна, каких нынче ни в одном лесу не сыщешь, срублены не нынешними людьми, а великанами. В воспоминании встают циклопические постройки Греции и грандиозные сооружения Египта. Какая-то неведомая нашим дням могучесть чувствуется в них, но не одна физическая сила, а и сила духовная, мощь того религиозного духа, который подсказывал чудесные формы "преудивленныхъ" храмов и в благочестивом соревновании толкал строителей на созидание храмов-сказок, храмов-богатырей во славу Божию.
XVIII. Клетские храмы
Храмы, рубленные "клетски", разбросаны по всей Великороссии, но чаще всего они встречаются в центральных губерниях, не обильных, подобно северу, лесом. По своему плановому приему и сходству с избой храмы эти невелики размером и не требуют больших денежных затрат на свое сооружение. Простейший и, вероятно, древнейший вид храма состоял из одной центральной большой клети с двумя меньшими прирубами с востока и запада, стоявшими прямо на земле или, по-народному, "на пошве". Перекрытая кровлями на два ската, по подъему совершенно сходными с обычным подъемом кровель жилищ, и осененная крестом, эта постройка вполне удовлетворяла своему назначению со стороны чисто литургической, но слишком мало отличалась своей внешностью от обыкновенного жилья. Не доставало той видной и существенной части, которой в каменном храме являлся купол. Попытки дать этот купол или главу деревянному храму, устроенному "клетски", весьма разнообразны. Конечно, глава эта получила здесь исключительно символический и чисто декоративный характер, не будучи конструктивно-служебной частью здания. Она являлась скорее принадлежностью кровли, так как между ней и церковным помещением находился чердак и над клетями храма всегда устраивался потолок.
Главе всегда сопутствует шея, соответствующая цилиндрическому основанию каменного купола - его барабану. Как глава, так и ее шея покрывались в чешую. Образцом такого простейшего клетского храма может служить та небольшая, недавно сгоревшая церковка в Плесе на Волге, которую Левитан написал в своей известной картине "Над вечным покоем".
Соединение шеи главы с коньком двускатной кровли весьма разнообразно и часто представляет в миниатюре среднюю часть типичного для данной эпохи храма. Например, у той же Плесовской церкви в подножии шеи ее главки помещено было подобие купола или свода, перекрывающего четырехугольный постамент. Последний как бы имитирует главный корпус, рисовавшийся воображению строителя храма, и таким образом весь этот мотив является миниатюрным повторением городского храма XVIII века, - эпохи, к которой относится и сооружение Плесовской церкви[149]. Приблизительно так же водружена главка на кровле церкви в Синозерской пустыни Устюжского уезда Новгородской губернии. Разница лишь та, что в Плесовской церкви постамент низкий, тогда как здесь он высокий с перехватом, дающим впечатление двухъярусной церкви и имитирующим "четверик на четверике", - мотив конца XVII века. Более древним видом соединения главы с кровлей клетской церкви является применение небольшой "бочки" или деревянного "кокошника", представляющих в миниатюре характерную часть каменного храма, "закомару". Этот мотив часто встречается в Олонецкой губернии и по Онеге, где народ особенно тяготел к формам бочки и кокошника. Прелестное применение его мы видим в знаменитом Даниловом скиту, где он встречается над въездными воротами и повторяется на кровле часовни в деревне Березки, скитских выселках. Простейшим, а вместе с тем и древнейшим является прием укрепления шеи непосредственно на кровле. В этом случае она как бы врезается всем своим корпусом в конец крыши. Таким именно образом "насажена" шейка главы полуразвалившейся церкви в селе Монастырь Чердынскаго уезда Пермской губернии. По клировым записям, она построена в 1614 году и является едва ли не древнейшей из дошедших до нас клетских церквей[150]. Таким же образом врезались в кровлю шейки двух глав Богоявленской церкви в Елгомской пустыни Каргопольского уезда. Эта церковь принадлежит также к числу древнейших в России, ибо постройка ее относится к 1644 году[151]. Видоизменением этого приема служит устройство в подножии шеи главы части шатра, врезающегося в кровлю.
В дальнейшем своем развитии клетский храм получает "подклет", и таким образом помещение самого храма возводится в "горнюю клеть". Это вполне соответствовало назначению здания, ибо и в жилых домах лучшие, парадные места отводились верхнему этажу, или "горницам", тогда как низ шел под службы[152]. Взгляд этот сложился, по всей вероятности, под влиянием климатических условий, заставивших поднять жилища на целый этаж ввиду снежных заносов и затяжных половодий. На севере избы и до сих пор ставятся высокие, двухэтажные, и тем понятнее стремление строителей храма рубить его как можно выше. Естественно, что им хотелось выделить его среди окружающего жилья и вознести дом Божий над домами людей. Если церкви типа Плесовской отличались от изб и сараев только главками, то Синозерская, даже лишившись своих глав, не оставляла бы сомнения в том, что это - не обыкновенное жилище. Ее суровый силуэт и серьезные линии придают ей известную торжественность и важность. Будучи приподнята на целый этаж, она потребовала устройства особого крыльца, по своей конструкции совершенно тождественного с крыльцами жилищ, но, конечно, значительнее и наряднее их. Крыльцо Синозерской церкви срублено "на отлете", т. е. не прямо примыкает к стенам ее, а поставлено от них на некотором расстоянии. Лестница ведет сперва на особую площадку, стоящую на подклете, забранную со всех сторон и крытую. Такая площадка называется "рундуком". Отсюда уже идет другая лестница, тоже крытая, которая ведет в храм. Иногда крыльца прилегали и плотно к стенам, и тогда устраивались на два всхода с двумя рундуками по сторонам. Крыльцам храма соответствуют, как и в жилищах, сени, представляющие собой крытые галереи, заменившие паперти каменных храмов. Галереи эти, или, как их местами называют, "нищевники", так как в них помещаются нищие, примыкают к храму с западной стороны или же огибают его с трех сторон, оставляя открытыми алтарь и ближайшую к нему часть среднего помещения для молящихся.
Дальнейшее плановое развитие клетского храма заключается в увеличении той западной части его, которая когда-то служила притвором. Эта часть, носящая название "трапезной" или просто "трапезы" храма, является вторым помещением для молящихся, часто значительно большим, нежели первое, главное помещение, настолько большим, что являлась необходимость установки двух или даже четырех столбов для поддержки потолка. Еще больше усложнились клетские храмы с устройством при них "приделов", т. е. примыкающих к главному меньших храмов, составляющих с ним общую группу. Такой придел по облику своему действительно должен походить на отдельный храм, увенчанный главой с алтарем и трапезой или отдельным притвором, т. е. на законченное целое, примыкающее к главному храму. Такое условие чрезвычайно невыгодно для клетских храмов, представляющих по всему своему складу и строю законченное целое; но что и здесь возможны неожиданно красивые мотивы, показывает прелестная церковь в Осинове ІІІенкурского уезда, где удачно применен прием "двойней", - двух одинаковых смежных клетей[153].
Алтари клетских церквей бывают двоякой формы. Простейшие имеют вид четырехугольной клети, прирубленной к главной клети храма с восточной стороны. Более сложные прирублены в виде гранника о пяти наружных стенах. Такое устройство называется "по-круглому" и заимствовано так или иначе с алтарных полукружий каменных храмов.
Окончательное развитие клетских храмов заключается в придании их кровлям той формы, которая установила за ними название "клинчатых церквей", т. е. имеющих крышу в форме клина. Такова кровля упомянутой выше церкви в селе Спасе-Вежи близ Костромы. Среднее место между обычной кровлей и клинчатой занимают покрытия Успенской церкви в Усть-Паденге Шенкурского уезда[154] и Никольской церкви в селе Глотове Юрьевского уезда Костромской губернии[155]. Образование клинчатой формы, отличающейся от двускатного покрытия обыкновенной избы высоким подъемом конька, дающим острый угол, вызвано желанием строителей более отличить храм от сходных с ним жилищ, придав кровлям его необычную для жилища высоту. При устройстве крутого подъема кровли строители столкнулись с тем обстоятельством, что чем круче кровля, тем ближе подвигаются к стенам ее сливы, что, за отсутствием желобов, чрезвычайно невыгодно отражалось на нижнем основании клетей храма, подвергавшихся быстрому гниению от западавших атмосферных осадков. Стремление устранить этот недостаток заставило изобрести ту особую форму окончания верхних частей клетей, которая называется "повалом", от слова повалить. Повалы эти в клетских храмах образуются от постепенного удлинения верхних венцов западных и восточных стен клетей. Таким образом, верхние венцы северных и южных стен храма как бы сваливаются со стены, образуя дуговой подкарнизный выгиб, что и будет "повалом". Эти повалы служат основанием для устройства "полиц" или сливов, далеко отводящих воду от стен храма. Из перечисленных выше клетских церквей повал Усть-Паденгской церкви очень незначителен, несколько больше он у Егомской, еще больше у Осиновской и особенно велик в древней Монастырской. В небольших часовнях достигали ломаной формы кровли и без помощи сильных повалов, попросту захватывая под полицы части коротких стен. Такой прием мы видим в часовне села Вятчинина Соликамского уезда Пермской губернии, срубленной, видимо, в XVIII веке. Многогранная форма алтаря при высоком клинчатом подъеме кровли дает, в сущности, прототип шатровой церкви. Весьма возможно, что глаз древних строителей постепенно настолько привык к этой форме, что переход к церкви "древяной вверхъ" был для них нетруден и, вероятно, почти неприметен. Им должно было казаться, что новшества никакого эта форма не ввела.
Удачное применение повалов, сохраняющих от гниения основание храма, вызвало применение их и при устройстве галерей. Повалами здесь называются те огромные бревенчатые выпуски от прилегающих к галереям стен храма, которые служат основанием для нижнего венца галерей. Устроенные таким образом галереи кажутся висящими, прилепленными к стенам храма, что дает общей храмовой группе своеобразный и живописный характер. Такое применение повалов, освобождающих строителей от устройства особого подклета для галерей, встречается часто и в жилищах, особенно при устройстве холодных частей избы - сеней, крылец и т. п.
В заключение нужно упомянуть, что как бочечные части кровли, так и клинчатые состоят не из строительных частей, а представляют собой не что иное, как продолжающуюся рубку стен, где удлинением или укорочением соответствующих венцов дают верхней части клети ту или иную форму, как мы уже видели в Вятчининской часовне. Таким образом, кровля храма составляет со стенами одно монументальное целое, позволяя доводить их размеры до размеров гигантских. Купола и их шеи, как уже было упомянуто, всегда крылись в чешую, прямые же скаты, полицы и проч. крылись в два слоя с прокладкой бересты, или "скалы", обрезным "красным" тесом, называвшимся поэтому "подскальником". Нижним концам его придавали форму притупленного острия копья. Покрытие кровель железом и обшивка стен снаружи храма тесом есть явление весьма позднее, вызванное желанием сохранить ветшающий храм или сделать его теплым. При толстых 12-вершковых бревенчатых стенах обшивка тесом вновь выстроенного храма являлась бы ненужной роскошью, особенно если принять во внимание трудность приготовления теса без помощи продольной пилы.
XIX. Шатровые храмы
На севере, богатом великолепным строевым лесом, больше всего был в ходу тип церкви, называемой в летописях и актах "древяна вверхъ". Церкви эти обыкновенно очень велики по объему и достигают нередко чрезвычайной высоты. Вся сущность строительного приема, характеризуемого термином "древяна вверхъ", заключается в устройстве главного помещения для молящихся в виде башни. Кровельное покрытие такой башни, устроенной "кругло", т. е. гранником, неминуемо образовывало форму гранника же, имеющего почти всегда вид восьмискатной пирамиды, увенчанной главой. Такая форма получила название "шатра". Высокий подъем шатра, подобно клинчатому покрытию, также требовал повалов и полицы для отвода влаги.
Шатровый храм значительно отличался от клетских и своей высотой, и своим сильно подчеркнутым стремлением вверх. Изумительно, как красива, до чего проста и рациональна и как обдуманна эта глубоко национальная форма храма. Сохраняя традиционные три части, - алтарь, главное помещение и трапезу, - планы шатровых храмов имеют одно существенное отличие от планов клетских, а именно, главная часть храма образует восьмиугольник. Преимущество такой формы перед четырехгранником заключается прежде всего в возможности значительно увеличить вместимость храма при употреблении бревен даже гораздо меньшей длины, нежели те, которые нужны для четырехгранника. Затем устойчивость восьмигранного сруба несравненно значительнее, как при неравномерной осадке здания, поставленного прямо на "пошву", так и в смысле сопротивления постоянным северным ветрам. То же можно сказать и про шатровую кровлю. В особенности выгодна эта форма при сопротивлении ветрам, тогда как широкая сторона кровель клетских церквей по своему положению на севере и юге находится в условиях, чрезвычайно неблагоприятных. Но самое важное преимущество шатровых церквей заключается в их центральном приеме, позволяющем придавать храму крестообразный вид, непринужденно окружать его приделами, трапезными, галереями и придавать бочками и кокошниками всему этому необыкновенно живописный и грандиозный вид.
Плановое развитие шатровых храмов шло тем же путем, как и клетских. Первичный прием состоял в делении храма на три части, из которых самая обширная, восьмигранная, помещалась в центре, а с востока и запада к ней прирубались два четырехгранника для алтаря и притвора. Таково устройство Георгиевской церкви в Вершине на реке Верхней Тойме Сольвычегодского уезда. Построенная в 1672 году[156], она является одной из самых стройных церквей по всей Северной Двине, притом она сохранила до наших дней свой первоначальный облик. Этот тип шатрового храма надо признать наиболее древним, ибо таким же точно образом срублена и более древняя церковь Владимирской Божией Матери в Белой Слуде Сольвычегодского уезда. По клировым записям она построена в 1642 году и отличается от предыдущей церкви устройством особой галереи, огибающей ее с запада и захватывающей северную и южную стены восьмерика, в которых прорезаны двери. Иногда галереи эти заменялись рублеными помещениями, конечно, в целях увеличения вместимости. Такое помещение устроено вокруг обычного западного прируба у церкви Николая Чудотворца в селе Панилове на Северной Двине, в Холмогорском уезде. Церковь эта еще древнее Белослудской и, быть может, древнее всех церквей, дошедших до нас в безусловно нетронутом виде. Она была освящена в 1600 году и, вероятно, срублена в 1599 году[157].
Нет возможности передать то исключительное впечатление, которое она производила. Покривившаяся, с выпяченными кое-где бревнами, она грозила рухнуть при малейшем порыве ветра, и было жутко стоять в ветреный день подле ее скрипевших стен. Но уходить от них не хотелось, как не хотелось покидать и ее внутренних помещений, если удавалось забраться в них. Ее необычайная подлинность странным образом манила к себе, почти гипнотизировали ее никем никогда не порченные стены, древний лемех и все еще слюдяные оконца. Недавно она была разобрана до основания и сложена вновь, причем былое ее очарование, в значительной степени основанное на гипнозе подлинности, неминуемо должно было исчезнуть[158].
В этом же типе и Сретенская церковь в Красной Ляге Каргопольского уезда, построенная в 1655 году. Восьмерик ее только несколько более вытянут в вышину и удлинен шатер, к тому же она лишена своей живописной некогда галереи и крыльца, следы которых еще можно видеть по гнездам в срубе. Кроме того, алтарь у нее раздвоен посредине, образуя как бы два прируба[159].
Изумительно строги, почти суровы в своей величавой простоте эти великаны, вросшие в землю, как бы сросшиеся с нею. Окруженные древними столетними елями, эти храмы часто и сами кажутся издали такими же елями, только еще могучее, еще стройнее высятся их верхи из лесной чащи. С окружающей природой они действительно составили одно неразрывное целое, притом далеко не в одном только фигуральном значении слова: сама природа и позволила, и заставила так рубить храмы, чтобы над ними проносились века. Идея вечности и необъятности Церкви Христовой выражена здесь невероятно сильно и до последней степени просто. Простота очертаний достигла в них высшей художественной красоты, и каждая линия говорит за себя, ибо она не принужденна, не надуманна, а безусловно необходима и логически неизбежна. Как великолепны пропорции частей, как разумны и очаровательны декорации, нужные для выразительности храма!
Храм, с основания до главы, со своими жизненно необходимыми повалами, со своими священными бочками алтаря и трапезной, со своим величественным шатром, - весь срублен из расширяющихся или суживающихся венцов, образующих эти формы. Как, в сущности, проста и как монументальна их вековая незыблемость. Украшения до того просты, что на первый взгляд кажется, будто их и нет совсем. Ни одной назойливой, вульгарной, шокирующей черточки. Чешуя-лемех сплошь покрывает главу, шею, шатер и бочку и своей дробностью прекрасно оттеняет мощность срубов, украшая и смягчая стремительность уходящей вверх кровли[160]. Обрезные концы "полицъ" и "спусков" кровель, умеренная декорация служебных частей, главным образом крылец, - вот все, что художник зодчий разрешал себе приукрасить. И здесь он обнаруживал поистине редкостное чувство сочных пятен, которых достигал, мастерски играя эффектами света и теней. Он часто пользовался пленительной неожиданностью ракурсов и всегда искал красивых силуэтов. Каким уверенным рисунком он владел, видно на изящном, прямо бесподобно нарисованном шатре небольшой часовни Георгия Победоносца на реке Ерге, в Среднепогостском Сольвычегодского уезда.
Дальнейшее развитие шатровых церквей состояло в применении шатра к обычному плану клетских церквей. Восьмигранный сруб в этом случае подымается на высоту потолка помещения и покоится на четверике. Образцом этого типа шатровых церквей может служить церковь Дмитрия Солунского в Верхней Уфтюге Сольвычегодского уезда. Идея башни здесь сохранена, но прием получил уже характер чисто декоративный. Шатер уже не поражает своей грандиозностью, он невелик благодаря размерам нижнего квадратного основания. Нередко церкви этого типа бывали очень небольшими, как, например, церковь Климента папы Римского, в Шуе Кемского уезда, построенная, по клировым записям, в 1787 году. Однако иногда строителям хотелось придать храму величественность, что заставляло нередко удлинять как четверик, так и восьмерик, и даже самый шатер. Это приводило к таким вытянутым, почти столпообразным сооружениям, как церкви в Малой Шальге Каргопольского уезда, в Почозере Пудожского уезда или в Поче Тотемского уезда.
Приспособив план клетского храма под шатровый прием и придав ему для увеличения вместимости обширную трапезную, строители приспособили и многогранный алтарь, удержав довольно остроумно покрытие его бочкой, всегда сопутствующей шатру. Прекрасным образчиком этого типа шатрового храма может служить церковь Петра и Павла в Пучуге Сольвычегодского уезда. Многогранный алтарный прируб имеет и церковь в Верхней Уфтюге, но он покрыт на скаты, и только верх его кровли снабжен декоративной бочечкой с главкой. Несколько ближе к приему Пучужской церкви стоит бочечное покрытие алтарного гранника холодной церкви в селе Поче Тотемского уезда, построенной в 1700 году[161]. Благодаря, однако, сложной конструкции всего восточного прируба, как бы разделенного средним перехватом на два самостоятельных срубика, соответствующих двум престолам, кровельная бочка кажется слишком случайной и конструктивно недостаточно убедительной.
Тот же прием бочечного завершения алтарного пятигранника вылился в форму, вполне законченную и совершенную, в Пучужской церкви. Как и все шатровые храмы с квадратным основанием, церковь в Пучуге очень поздняя, даже наиболее поздняя среди них, ибо, по клировым ведомостям, она построена в 1788 году. И все же, несмотря на эту исключительно позднюю дату, она отличается замечательной стройностью и соразмерностью частей, и во всем ее облике как будто живет еще тот суровый, архаический дух, который чувствуется в древних храмах, рубленных восьмериками с самой земли. Почему этот исконный тип постепенно стал вытесняться восьмериком на четверике, сказать с безусловной определенностью трудно. Вероятнее всего, что понемногу начинала сказываться экономичность, а также и влияние Украины, откуда массами перекочевывали на север монахи "со всѣм монастырскимъ строенiемъ и животами", гонимые упорным преследованием доминиканцев[162]. Эти гонения, особенно сильные в первой четверти XVII века, не совсем прекратились и с занятием в 1633 г. Киевской митрополичьей кафедры знаменитым Петром Могилою, усердным ревнителем православия и непримиримым врагом унии. Киевский воевода Ян Тышкевич, ярый ненавистник православия, доставлял немало хлопот Могиле, когда последний задумал вновь отбирать от униатов захваченные ими в свое время монастыри и церкви, в числе которых были и Киевский Софийский собор, и Выдухбицкий монастырь[163]. Киевские беглецы направлялись не только в ближайшие московские земли, но забирались и далеко за Москву, поднимаясь на Крайний Север и заселяя Архангельский край. Естественно, что их тянуло к своим стародавним формам, а как раз прием восьмерика на четверике занимал одно из самых видных мест в зодчестве Украины. В пользу такого предположения говорит и то обстоятельство, что самые ранние церкви этого типа не восходят далее третьей четверти XVII столетия. Одной из древнейших среди них является Троицкая церковь в Шеговарах Шенкурского уезда, построенная в 1666 году.[164]
В ІІІеговарской церкви, такой же чрезмерно вытянутой в вышину, как и церковь в Малой Шальге, есть еще одна новая особенность, до того не встречавшаяся. Она касается не самой конструкции ее, а только особого декоративного приема, вызванного стремлением к "приукрашенности" и получающего с этих пор чрезвычайную популярность. Это украшение четырех угловых граней восьмерика небольшими, исключительно декоративными бочками, или так называемыми теремками. Восьмерик ставился на четверик всегда таким образом, что четыре из его восьми стенок совпадали с четырьмя стенами четверика и служили как бы их непосредственным продолжением. Четыре других стенки восьмерика рубились прямо на углах четверика, и на образуемых благодаря этому четырех угловых выступах водружались теремки. Теремки эти были особенно в ходу по Онеге и в Олонецком крае. Они скромно скрашивают суровую простоту деревянных храмов и чрезвычайно живописны на древних бревенчатых стенах, не обшитых еще тесом. Такой была еще недавно церковь Климента папы Римского в селе Макарьинском на реке Коже, впадающей в Онегу. Она построена в 1695 г. и в настоящее время уже обшита тесом, значительно убавившим ее обаяние[165]. Колокольня ее украшена такими же теремками и построена, вероятно, одновременно с церковью, но ее древний шатер заменен был в начале XIX века куполообразной крышей с модным тогда шпилем.
До какой степени излюблены были в Олонецком крае теремки, видно по изображению Александро-Свирского монастыря, находящегося на одной иконе XVIII века[166]. Обе церкви и колокольня здесь сплошь унизаны такими теремками, придающими всему монастырю какой-то сказочный вид.
Дальнейшее развитие плана шатровых церквей заключается в устройстве приделов. Последние прирубались к главному храму весьма разнообразными способами. Иногда к первоначальному алтарному граннику прирубался с северной стороны еще один гранник, служивший придельным алтарем, а самый придел помещался в небольшом прирубе у северной стены четверика. Этот прием мы видим в Воздвиженской церкви в селе Шелексе Онежского уезда, построенной в 1708 году.[167] Однако здесь в самой конструкции чувствуется некоторая случайность, нет единства и законченности композиции. В этом отношении несравненно остроумие, конструктивно-логичнее и убедительнее тот прием, который мы видим во Введенской церкви села Ростовского Шенкурского уезда. Она построена уже очень поздно, в 1761 году, но в ней жив еще дух древнего зодчества, и она, как и Пучужская, кажется принадлежащей времени более раннему[168]. ІІридел был задуман здесь с самого начала и вошел в композицию храма уже при рубке его. Этим объясняется удивительная связанность, как бы органическая слитность его с церковью. Он прирублен к северной стене и ничем не отличается от восточного и западного прирубов[169]. Однако эта церковь, при всей ее конструктивной красоте, все же однобока в своем плане. Для достижения полной симметрии и совершенной законченности этого типа оставалось только ввести еще один придел с южной стороны, и тогда в плане получилась бы фигура греческого равностороннего креста. Такие церкви действительно появились, и прекрасный образец их мы имеем в отлично сохранившейся Вознесенской церкви в селе Конецгорье Шенкурского уезда. Обе последние церкви стоят на берегу Северной Двины, невдалеке одна от другой, и каким-то чудом до сих пор их бревенчатые стены еще не обшиты. Конецгорская церковь построена несколько раньше Ростовской - в 1752 году[170], но само собой разумеется, что как та, так и другая должны быть рассматриваемы как известные типы. Слишком обдуманы и неподражаемо конструктивны все приемы их сложной рубки, чтобы все эти поистине совершенные формы могли вырасти сразу и по капризу случая.
Крестообразный план Конецгорской церкви имеет в центре креста четырехугольник, но более древние храмы, рубленные восьмериками, с самого основания должны были при той же системе двух прирубов с севера и юга дать новый тип креста с восьмигранником в центре. Таков план церкви Рождества Богородицы в селе Заостровье Шенкурского уезда, на Северной Двине. Она построена в 1726 году на месте розобранной ветхой церкви 1614 года и по всей вероятности срублена была в общих чертах в типе прежней[171]. Это происходило очень часто в тех случаях, когда ставилась не новая церковь, а разбиралась старая. Близкая к ней по типу церковь стоит на берегу речки Кушты в монастыре Александра Куштского, близ села Устья на Кубенском озере, в Кадниковском уезде. Ее восьмерик не так обширен, как у Заостровской церкви, вследствие чего все ее четыре прируба сходятся в углах вместе и образуют в плане чистый равносторонний крест. Есть данные, указывающие на то, что эта церковь может не только служить образцом древнейшего крещатого храма, но является, быть может, и вообще одной из древнейших сохранившихся шатровых церквей, ибо построение ее с большим вероятием можно отнести к половине XVI века[172]. Более упрощенный тип подобного храма мы видим в церкви Николая Чудотворца в Шуе Кемского уезда, построенной в 1753 году[173].
Такой же ясный крест мы видим в плане церкви Рождества Богородицы в селе Верховье Тотемского уезда. Она изумительно проста в своих строгих очертаниях, причем сохранилась на редкость хорошо, несмотря на свою глубокую древность. Клировых записей о времени ее постройки не сохранилось, по местным же преданиям, она существует уже 400 лет, т. е. была срублена в конце XV или начале XVI века. Само собой разумеется, что полагаться на "предания" по меньшей мере рискованно, но что этот тип крещатой церкви существовал уже в XVII веке, не подлежит никакому сомнению, ибо он встречается в альбоме Мейерберговских рисунков. Совершенно такая же церковь, только без маленьких шатриков и с прорубами, крытыми на два ската, зарисована у него в Коломне - селе, расположенном в 21 версте от Вышнего Волочка при озере Коломне[174]. Едва ли будет ошибочным отнести и церковь в Верховье к XVII веку, притом вернее всего к его концу. На эту мысль наводит кровельное покрытие его прирубков, устроенное в виде "епанчи", как называлась плоская шатровая форма крыш. Каждая такая епанча завершается здесь оригинальным шатриком, осененным главкой с крестом. Нельзя не отметить в этой прелестной церкви своеобразную декорацию соединения восьмигранника среднего шатра с крещатым срубом.
Величественная и необыкновенно цельная, компактная форма того крещатого храмового типа, образцом которого может служить Заостровская церковь, не дает, однако, достаточной выразительности приделам, которые являются только органической частью слитного целого с четвериком. Эта форма в сущности больше подходила к крестообразной, по плану двухпридельной церкви, к такой, как, например, Успенская церковь в Суланде ІІІенкурского уезда, построенная в 1667 году[175].
Здесь как нельзя более удобно было применять и излюбленное пятиглавие, которое со времени патриархов так настойчиво рекомендовалось высшими духовными властями. Гораздо более выразительны приделы, находящиеся не в такой тесной связи с главной частью храма и производящие впечатление как бы самостоятельных храмов, независимых от центрального. Таково устройство Успенского собора в Кеми, состоящего из главного центрального шатрового храма, - восьмерика на четверике, - и двух таких шатров с северной и южной сторон. Кемский собор построен в 1714 году, но надо думать, что многошатровая система существовала значительно раньше[176]. Самостоятельное значение приделов несколько иначе подчеркнуто в одной церкви, стоящей близ Каргополя и относящейся также к началу XVIII века. Здесь приделы срублены позади главного храма и покрыты четырехскатными кровлями, увенчанными главками. Они появились, несомненно, не одновременно с самой церковью, вероятно, не ранее второй половины XVIII века. Ниже, при рассмотрении "кубоватых" храмов, мы увидим еще другие варианты самостоятельных приделов.
Из всех рассмотренных приемов, сводившихся к увеличению центрального помещения шатрового храма при помощи различных пристроек, наиболее древним является прием квадратного прируба, покрытого бочкой. Мы видели его на всех древнейших церквах, какие сохранились до нас, - на ІІаниловской, Белослудской, Вершиногеоргиевской и Куштской. Если верить клировым записям, то на далеком севере сохранилась церковь, которая на целое столетие старше Паниловской, это церковь священномученика Климента в посаде Уна Архангельского уезда. Клировые сведения, имеющие на этот раз характер скорее преданий, нежели точных записей, определенно говорят, что она построена в 1501 году. Существующие ныне два придела с северной и южной стороны устроены только в 1871 году, когда над соответствующими бочками водружены были две главки и по бокам алтаря прирублены низкие помещения для престолового жертвенника и диаконника[177]. Но самый храм, несомненно, относится к глубокой древности и весьма вероятно, что именно к XVI веку. Как и Паниловский, он также имеет прирубы, перекрытые бочками. Последние получили здесь в высшей степени своеобразное развитие благодаря тому, что каждая из них расслоилась на две бочки, причем ближайшая к центру несколько приподнята, образуя как бы ступень. Несколько иной прием бочечного расслоения мы видим в Успенской церкви в Варзуге Кольского уезда, построенной в 1674 году. Тогда как в Унской церкви расслаиваются концы самого крещатого сруба, подготовляя место для верхних бочек, в Варзуге расслаивание произведено в одних лишь бочках.
Обе эти церкви принадлежат к числу самых замечательных, какие создал север. Правда, они не дошли до нас в своем первоначальном виде, и если Варзужская только обшита и сохранила в сущности неприкосновенным всю суть своего былого облика, то Унская дошла уже со значительными изменениями. И все же она и до сих пор производит непередаваемое словами впечатление. Она и теперь еще изумительно стройна, и теперь неподражаемо прекрасен весь ее силуэт, и от всей ее удивительно архитектурной массы веет торжественным, великим покоем, который есть только в самых совершенных созданиях монументального искусства. В высшей степени важное значение для истории русского искусства представляет и церковь в Варзуге. Неудивительно ли, где-то в глуши далекого севера, на Кольском полуострове неожиданно встретить храм, до такой степени близкий по идее и формам замечательному каменному храму Вознесения в царском селе Коломенском под Москвой! Жаль, что храм этот лишен галереи, охватывавшей его некогда с трех сторон, и жаль, что недавняя обшивка тесом не сохранила нам всей чистоты его форм и линий. Будь он в своем былом виде, сходство его с Коломенским храмом еще резче бросалось бы в глаза и последний казался бы прямой его копией.
К числу крестообразных церквей, и притом последней стадии их развития, нужно отнести и Троицкую церковь в посаде Нёнокса, где группа из пяти шатров подчинена "освященному пятиглавию". Построенная в 1729 году[178], она общей группой своих шатров совершенно уничтожает выразительность двух ее приделов, алтарные прирубы которых, покрытые бочками, как-то теряются и стушевываются в целой композиции храма.
Стремление придать шатровому храму вид пятиглавого, привело к особому приему обработки "верха" храма, состоящему в том, что у подножия шатра прирубались четыре бочки, расположенные по странам света. Эти бочки предназначались исключительно для того, чтобы нести главки, и уже никакой служебной роли не исполняли. Таков собор Рождества Богородицы в Мезени, построенный в 1714 году[179]. Бочки, облепившие шатер, здесь так же чисто декоративны, как и простые теремки. Мало того, декоративен и самый шатер, так как ни к нему, как к главной кровле храма, примыкают бочки, а он сам покоится на них. Этот прием известен под названием "шатра на крещатой бочке".
Достигнутое пятиглавие, при простом плане клетской церкви, не совсем, однако, удовлетворяло порядку размещения глав, которые поставлены здесь не по углам основной квадратной массы, как это принято в древних каменных храмах, а по осям и по странам света. Поправка, внесенная в эту область, привела к новому приему размещения бочек уже не по осям четырехугольника, а по его диагоналям. Такой тип мы видим в церкви Дмитрия Солунского в Челмохте Холмогорского уезда, построенной в 1685 году[180]. Эта замечательная церковь давно уже обшита тесом, благодаря чему прекрасно сохранилась, причем самая обшивка производилась в старину не так, как в новейшее время. Прежде обшивали "в притес", т. е. прибивали одну тесинку непосредственно подле другой, тогда как нынче чаще обшивают "в закрой", накрывая верхнюю часть доски нижним краем следующей, что значительно более искажает чистоту линий и форм. При прежних обшивках ничего не искажали, - ни рисунка шатров, ни формы бочек, ни окон, которые в Челмохотской церкви Дмитрия Солунского остались такими же крошечными, какими были и встарь. Правда, как шатер, так и главки и бочки потеряли свою чешую, и бочка главного алтарного прируба не имеет главы, оставшейся только на придельном, но все же и в нынешнем своем виде церковь эта производит чрезвычайно своеобразное впечатление. Совершенно нетронутой она осталась внутри, где особенно интересна трапеза. В другой церкви в той же Челмохте, освященной в 1709 году[181] во имя Рождества Богородицы, бочки поставлены снова не по осям четырехугольника, а по диагоналям. Она гораздо хуже по пропорциям, имеет на алтарном выступе несоответственно громоздкую бочку, и все окна ее расширены.
Имея план клетских церквей, пятиглавые шатровые храмы имели и развитие, подобное клетским. При устройстве приделов встречалось то же неудобство, что и у тех, как мы видим в Мезенском соборе, где декоративный верх придела тесно примыкает к северной стене храма, вызывая так называемые затеки в своей кровле. И тот же остроумный прием, который дал "двойню" клинчатаго храма в Осинове, привел к новому решению, еще более простому и примитивному, вылившемуся особенно ярко в прекрасном Троицком храме села Лампожни на Мезени, построенном в 1781 году[182]. В главной части храма поставлен посредине столб, как бы разделивший все помещение на два совершенно одинаковых придела, каждый со своим отдельным алтарем, но одним общим иконостасом. Алтарная "двойня" отлично выражает идею внутреннего устройства и своими восемью стенками чрезвычайно разнообразит и красит суровую внешность храма. Он сохранился в нетронутом виде, но сильно осел, и дни его сочтены.
Из группы шатровых пятиглавых храмов заметно выделяется своим богатырским видом превосходно сохранившийся храм-великан в Юромском-Великодворском Мезени. Он освящен в 1685 году в честь Архангелов Михаила и Гавриила[183]. Храм этот - один из наиболее строгих и в то же время стройных, какие были созданы на Русском Севере. Изумительно найден силуэт его главной части с бочками, глядящими по сторонам света, а его крыльцо "на отлете" - одно из живописнейших, сохранившихся от подлинно живописной северной старины. Материал, из которого срублен этот гигантский храм, "кондовая лиственница", поражает своими размерами, и есть бревна, имеющие аршин толщины и больше.
Другой деревянный храм в Великодворском - Ильинский, построен, по клировым записям, в 1720 году и отличается интересным устройством своего придела в честь апостолов Петра и Павла. Как храм, так и его придел, очень заметный и выразительный, представляют оригинальное сочетание двух шатровых типов - "восьмерика на четверике" и "бочечного".
Бочка была настолько излюбленным приемом в деревянном церковном зодчестве, что существовало, вероятно, немало еще других приемов соединения бочки с шатром. Один такой прием мы видим в путешествии Пальмквиста по России в 1674 году, на рисунке, изображающем какую-то деревянную церковь под Москвой с загадочной подписью: Micholskij Monaster. Быть может, это церковь в Николо-Угрешском монастыре.
Покрытие главного четверика храма произведено при помощи шатра и бочек, но последних здесь уже не четыре, а целых двенадцать, расположенных в три яруса, один над другим. Эти бочки играют тут роль таких же кокошников-теремков, какие мы видели в замечательной церкви в Варзуге. Надо заметить, что рисунку Пальмквиста можно вполне доверять, так как он был инженером и отличался большой точностью как раз в своих архитектурных набросках.
XX. "Кубоватые" храмы
Трудно сказать, что вызвало появление того особого покрытия четырехгранного храма, которому присвоено название "куба". "Кубоватые" храмы встречаются главным образом в Онежском крае, и древнейшие из них не восходят дальше половины XVII века. Одной из причин, повлиявших на возникновение этой формы, было отчасти и известное запрещение строить шатровые храмы. Отказаться окончательно и навсегда от шатра, слишком заветного и дорогого для северянина, строители были не в силах, и с половины XVII века заметно лихорадочное искание новых форм, так или иначе напоминающих и заменяющих шатер. Уже и бочечно-шатровые формы были заметной уступкой упорному давлению, шедшему из Москвы, но все же шатер был до известной степени спасен ценой пятиглавия. И народ полюбил этот новый храмовый тип, так как и шатер был цел, и бочки давно уже были ему близки и дороги. "Куб" явился, в сущности, еще более ловкой подменой шатра, окончательно усыпившей недреманое око взыскательных архиереев. Подтверждением такого предположения может служить то обстоятельство, что самая древняя из сохранившихся кубоватых церквей - церковь Параскевы Пятницы в Шуе Кемского уезда, построенная в 1666 году[184], - имеет лишь одну главу, помещенную на сильно вытянутой верхушке самого куба. Издали эта изящная церковь кажется почти шатровой.
Такой одноглавый куб есть еще на Богоявленском приделе Троицкой церкви в Подпрожье Онежского уезда, построенной в 1725 году. Однако он уже сильно приплюснут и не напоминает шатра в такой степени, как Параскевинская церковь в Шуе. Это объясняется, быть может, сравнительно более поздним временем его постройки[185]. Одноглавая форма куба, несомненно, более логична, нежели пятиглавая, так как в ней еще определеннее, нежели в шатре, выражается масса купола, являющегося, в конце концов, исходной точкой той и другой формы. Возможно, что самый куб вырос из комбинации бочки и шатра и, как форма наиболее близкая к куполу, вероятно, вполне удовлетворял духовные власти. На его образование могли оказать известное влияние и украинские мотивы, впервые в это время появляющиеся на севере. Широкое применение куба объясняется и, помимо указанных причин, вероятно, большей простотой строительных приемов. Здесь не нужна рубка по-круглому, более хлопотливая, не нужна и аккуратность, требуемая при рубке громоздких шатров. Правда, самая округлость куба довольно "заделиста", как говорят плотники, но и она несравненно проще, например, устройства соединений бочек с шатром в шатровом пятиглавом храме. Куб увенчивает почти всегда только храмы, рубленные четвериками, и исключения здесь в высшей степени редки. Таким редчайшим исключением является грандиозный храм Николая Чудотворца в Зачачье Холмогорского уезда на Северной Двине. Он построен в 1687 году и по плану, по рубке стен его мощного восьмерика и по широкому размаху совершенно тождествен с лучшими восьмериковыми храмами - Ианиловским и Вершиногеоргиевским. Но вместо шатра восьмерик его неожиданно завершается восьмигранным же "кубом", грани которого в верхней части постепенно переходят в круглую длинную шею, увенчанную главой. Едва ли можно допустить, что эта красивая, но слишком прихотливая и жеманная форма современна суровым архаическим стенам храма. Церковные клировые записи дают некотрое объяснение этого загадочного куба, явно навеянного той формой покрытия украинских церквей, которая известна под именем "бани". Оказывается, что в 1748 году в "верх" церкви ударила молния и расщепила его, не произведя, однако, пожара. Этот "верх", т. е., несомненно, шатер, был тогда же отстроен заново и тут-то, конечно, и получил свою затейливую форму[186].
Установка на кубе пяти глав не представляет никаких затруднений и притом легко исполнима согласно установившемуся порядку, т. е. по углам храма. Недаром кубоватые храмы обыкновенно пятиглавы, по крайней мере, в своей главной центральной массе. Такое пятиглавие мы уже видели в Троицкой церкви Подпорожья; пятиглавы и церкви Петра и Павла в Вирме Кемского уезда и Вознесения в Куширеке Онежского уезда. Первая из них построена в 1759 году[187] и довольно неуклюжа по формам, еще больше обезображенным грубой обшивкой, вторая почти на целое столетие древнее и, по клировой ведомости, построена в 1669 году[188]. Она так же обшита, хотя несколько и лучше, и до сих пор не утратила своей стройности. Все ее детали, вне всякого сравнения, красивее, чем в Вирмской церкви. Угловые главки кубоватых храмов по большей части производят впечатление случайных декоративных придатков, не связанных с формой самого куба. В зависимости от большего или меньшего архитектурного инстинкта строителей главки то приткнуты так явно нелепо, как в Вирме, то при помощи особых кокошничков у подножия шей, как мы видим в Троицкой церкви Подпорожья, дают некоторую иллюзию хоть какой-нибудь логичности и конструктивности. Намерение симулировать последнюю еще яснее видно в Кушерецкой церкви, где все главы, - как средняя так и боковые, - как бы покоятся на кокошниках или маленьких бочках-теремках.
Удобство применения к кубу пятиглавия способствовало дальнейшему развитию этого приема. Уже пятиглавие, примостившееся по углам, является переходом к многоглавию - конечной мечте благочестивых строителей. Пятиглавый куб при крестообразной форме плана дает уже такую оживленную группу девяти куполов, какую мы имеем в замечательной Преображенской церкви в Чекуеве Онежского уезда, построенной в 1687 году[189]. Еще своеобразнее другая девятикупольная церковь - Владимирская в Подпорожье. Она построена в 1745 году[190] по такому же крещатому плану, но нижние ее главки врезаны не прямо в бочки, как в Чекуевской, а приподняты посредством шатров, на которые насажены шейки. Благодаря этому нижние главы теснее связались с общей группой куполов, и многоглавие церкви получило особенную выразительность.
Есть попытки достигнуть многоглавия и на самом кубе, как мы видим в большой церкви села Бережно-Дубровского Каргопольского уезда, построенной в 1678 году[191]. На кубе срублены "по странам света" четыре бочки, и на каждой из них насажено по главке, что вместе с угловыми и центральной главами дает девять глав, живописно разбросанных по кубу. Пусть форма "куба" только декоративна, пусть она не имеет никакого конструктивного оправдания, но отказать ей в живописности нельзя. Она особенно уместна там, где является мотивом, объединяющим сложные группы церквей, - целые погосты, кажущиеся сказочными затейливыми городками с несколькими десятками глав. Таков погост в посаде Турчасово Онежского уезда. Преображенский девятиглавый храм этого погоста построен в І786 году в типе Кушерецкого, Чекуевского и других кубоватых храмов, Благовещенский же (1795 г.) интересен по своему оригинальному плану, очень выгодно подчеркивающему самостоятельность двух его приделов[192]. Прием этот в общем напоминает прием двух епанчевых приделов в селе Павловском. Вместо епанчи они крыты кубами, притом сравнительно редкой одноглавой формы.
Необыкновенно суровое впечатление должны были производить такие сложные погосты в старину, когда все церкви стояли еще без тесовой обшивки. Теперь их нет уже больше, но лет 20 тому назад они местами еще доживали свой век и один из них - в селе Шуе Кемского уезда. В. В. Суслову довелось еще видеть и сфотографировать.
XXI. Ярусные храмы
Название "четверик на четверике", присвоенное храмам, рубленным в несколько ярусов, совсем не означает, что ярусы все четырехугольны. В старинных актах тот же плотничий термин применяется и в тех случаях, когда на четверике стоит один или несколько восьмериков, или даже совсем нет четвериков, а одни лишь восьмерики. Под ним скрывается понятие о двух или нескольких клетях, поставленных одна на другую, причем каждая верхняя несколько меньше по ширине, нежели находящаяся под нею. Форма эта пришла с юга, из Украины и, акклиматизировавшись, приспособилась к великорусским плановым приемам. В своем зачаточном виде она была уже знакома северянам, рубившим шатровые храмы приемом восьмерика на четверике. Правда, мы не знаем ни одной шатровой церкви этого типа, которая была бы построена раньше второй трети XVII века, и возможно, что и тут уже сказалось отдаленное влияние Украины. Что касается чистых ярусных форм с явно украинским характером, то они получили очень большое распространение в конце XVII и особенно в XVIII веке. Чаще всего этот тип встречается в средней полосе России или на юге Великороссии, на севере же он попадается сравнительно редко и то, главным образом, лишь в применении некоторых строительных приемов ярусности.
Причиной такой распространенности украинских форм служило, как мы уже видели, массовое переселение с юга беглецов, искавших спасения от гнета слишком усердствовавших доминиканцев. Но не одни только беглецы монахи и низшее духовенство потянулись в московские пределы, а появились и представители высшего духовенства. Назначение на важные епископские кафедры украинцев было, начиная с Петра I, обычным явлением, и в течение первых четырех десятилетий XVIII века мы видели, например, в Холмогорах и Архангельске исключительно только архиереев из южноруссов и западноруссов. Они говорили и писали на языке своей родины, и их резолюции и замечания пестрят латинскими фразами и такими выражениями, как "шкода", "чым", "з памяти вибылося", "зайшло в забвение" и т. п. Они окружали себя своими земляками и вносили даже в совершение самого богослужения обычаи своей родины, образовавшиеся в свою очередь под влиянием католицизма. Преосвященному Варсонофию, - первому Архангелогородскому архиерею из великоруссов, - приходилось потом настойчиво искоренять некоторые отступления и предписывать службу "чинить по обычаю восточной церкви"[193].
Если архиереи не останавливались перед изменением некоторых обрядовых сторон в литургии, то еще более понятно их тяготение к тем архитектурным формам, с которыми они свыклись у себя на родине.
Плановый прием храмов "четверик на четверике" в большинстве случаев тождествен с планами клетских храмов. Попадаются церкви, на первый взгляд почти ничем не отличающиеся от клетских, но все же имеющие уже намеки на ярусность, как, например, Успенская церковь в Черевкове Сольвычегодского уезда. Как видно из клировых записей, она построена в 1691 году[194], но обшита и сильно обезображена в 1888 году. В. В. Суслов успел захватить ее еще как раз во время злополучного ремонта, и, судя по зарисованным им деталям, она была очень изящна[195]. Но и теперь она производит внутри необыкновенно внушительное впечатление богатырскими бревнами, из которых срублена. Черевковская церковь по плану совершенно клетского типа, и только небольшой четверик, поднимающийся над центральной частью, как бы намечает тот прием, которому вскоре пришлось играть в зодчестве столь видимо роль. Над этим четвериком поставлена бочка с главкой, которые до 1888 года были крыты в чешую.
Такого же приблизительно типа и церковь в Кулиге-Драковановой Сольвычегодского же уезда. Она поставлена на месте сгоревшей в 1719 году, но в 1748 году клировая летопись снова говорит об освящении ее после ремонта, и ее нынешний вид надо, вероятно, отнести именно к этому времени[196]. Прием двух последних церквей получил дальнейшее развитие в прекрасной Георгиевской церкви в Пермогорье. Она стоит на высоком левом берегу Северной Двины, быть может, самом высоком и живописном на всем ее протяжении. Построенная в 1664 году, она до 1873 года стояла нетронутой и только в этом году подверглась неизбежной участи всех деревянных церквей - была обшита[197]. От этой обшивки она потеряла больше, чем обыкновенно теряют деревянные церкви, так как ее линии и формы рассчитаны были на игру девственного сруба. Она также состоит из двух четвериков, но верхний из них крещатый, - покрыт не одной бочкой, а четырьмя, или, вернее, двумя взаимно пересекающимися бочками. Вместо обычного в этом случае пятиглавия церковь получила только три главки. Можно себе представить, что это была за сказка, эта славная нарядная церковка, венчающая береговую кручу красавицы Двины, как раз здесь именно особенно широкой и особенно величавой. Даже и теперь, в своем городском и "напомаженном" виде, она поражает своим стройным корпусом, рисующимся на разросшихся кругом вековых елях. По ее типу построена еще одна церковь - Георгиевская в Среднепогостском Сольвычегодского же уезда (1685 г.)[198].
Несколько необычный вид получила такая же клетская по приему церковь в Березниках Никольского уезда, благодаря тому, что на ее основной клети нарощены два чисто декоративных четверика. Срублена она в 1757 году[199], и строители ее придали главке жеманную форму, являющуюся провинциальным отголоском вкусов, господствовавших в то время в столицах. Довольно часто встречается тот тип ярусной клетской церкви, который мы видим в Едоме Сольвычегодского уезда (1748 г.)[200]. Наверху клетского храма срублен небольшой восьмерик, имеющий только декоративное значение. Он завершается очаровательной главкой, шея которой поставлена наподобие купола. Как глава, так и шея с подножием сохранили еще свою чешую.
Очень простым типом ярусной церкви является небольшая Георгиевская церковь в Вершине на речке Ерге Сольвычегодского уезда (1710 г.)[201]. На основном четырехграннике поставлен здесь другой поменьше, покрытый плоской кровлей, в которую врезалась шея главы. Все эти церкви по плану ничем не отличаются от обычных клетских. Однако встречаются и приемы, схожие с первичным плановым приемом шатровых храмов, как мы видим в интереснейшей церкви Рождества Богородицы в Корневе Кадниковского уезда. Построенная в 1793 году[202], она в своей нижней части, до сих пор еще не обшитой, производит впечатление какого-то крепостного сооружения и отличается замечательной живописностью. Ее главный сруб - с основания восьмигранный, причем вход в него устроен в особой обширной нише, вынутой в нижней части западного прируба - трапезы. Как последняя, так и алтарь - просты по своим формам, главное же внимание строителей было обращено, по-видимому, на башню средней части.
Перекрытие алтаря и трапезы бочкой чрезвычайно редко встречается в применении к ярусным храмам. Великолепнейший образчик такого рода встречается в известной церкви Иоанна Богослова на Ишие близ Ростова, построенной в 1687 году. Попытка сочетания разнородных форм здесь не лишена интереса, но несравненно более богатые результаты дало такое сочетание в применении к многоглавым храмам.
Сочетание ярусной формы с шатровой, по редкости и трудности применения, нужно считать совершенно исключительным. В Тотемском уезде все же есть несколько церквей этого типа. Лучшая из них - Никольская в ІІІевдинском Городке. В своей нижней части она ничем не отличается от обычной шатровой церкви, крестообразной по плану с восьмериком в центре, рубленным с основания "по-круглому", и только верх ее представляет значительное отступление. Над повалами главного восьмерика введен округлый переход к меньшему восьмерику, увенчанному обычным шатром. Этот небольшой короткий восьмерик уже увенчан шатром. Церковь построена, по клировым записям, в 1625 году[203], но едва ли покрытие ее может быть отнесено к этому году. Надо думать, что шатер ее был первоначально простым, без перехвата, и нынешняя его форма появилась при какой-либо перестройке, если только самая церковь действительно построена так рано. Как бы то ни было, нельзя не признать изящным и живописным тот прием, при помощи которого здесь декорирован переход от восьмерика к восьмерику. Он, несомненно, очень красит, разнообразит и обогащает форму шатра, хотя последний теряет свою внушительную строгость и суровую чистоту, уступив место легкой вычурности.
Другая любопытная церковь, комбинирующая тот же прием, - церковь Николая Чудотворца Великорецкого в селе ІІодмонастырском того же Тотемского уезда[204]. Время ее построения в точности неизвестно, но с большим вероятием его можно отнести к началу XVIII века. Церковь эта является до известной степени дальнейшим развитием приема Шевдинской, только на нижней клети нарощен не один восьмерик, а два. Переходы декорированы у них совершенно так же, как и там, но оба восьмерика несколько удлинены, а шатер уменьшен. Основной сруб у церкви четырехгранный, но при этом четверик сохранил еще некоторое воспоминание о восьмерике, выразившееся в двух гранях восьмигранника, врезавшихся в два западных угла четырехгранника. Благодаря такому приему план церкви кажется с востока планом клетским, четырехугольным, тогда как на западной стороне он как бы принадлежит крестообразной шатровой церкви, рубленной "по-круглому".
Тип четверика, несущего два яруса восьмериков, является самым распространенным видом ярусных храмов. Почти всегда такой храм увенчан небольшой луковичной главкой, поставленной на плоской кровле верхнего восьмерика, причем шея главы непосредственно врезается в кровлю. Образчиком такого храма может служить Спасо-Преображенская церковь в Соденьге Вельского уезда, построенная в 1759 году[205]. В этом же роде и церковь Афанасия Александрийского в Белой Слуде Сольвычегодского уезда (1753 г.)[206]. Близка к ним по типу и живописная часовня в деревне Лихачеве Весьегонского уезда, относящаяся приблизительно к тому же времени. Ее второй восьмериковый ярус, в противоположность обычному типу, чрезвычайно широк и грузен. В Весьегонском уезде сохранилось еще много деревянных церквей, которые все ярусны и все построены в XVIII веке. Характерная особенность их заключается в вертикальной обшивке и в приеме так называемого "шелевания", т. е. обшивания фигурным тесом. Прием этот совершенно неизвестен на севере, но очень распространен на Украине и в Галичине. Иные из тверских церквей кажутся попавшими сюда по ошибке, кажутся только по странному недоразумению занесенными так далеко от их южной родины. Таковы церкви в селе Рекуши и Сушигорицы, построенные в XVIII веке, причем последняя в конце его. У Сушигорицкой шея главы поставлена не прямо на плоскую кровлю верхнего восьмерика, а на некоторое подобие купола. Этот прием при короткой шее дает такое впечатление, точно самая шея исчезла, а получилась новая форма луковичной главы "с перехватом". Такая форма была в большом ходу в самом конце XVII и в XVIII веке как в каменных, так и в деревянных церквах и, несомненно, навеяна декоративными мотивами Украины, как и самый прием ярусности.
Вообще, украинского в ярусных храмах немало, начиная с устройства главного помещения для молящихся открытым во всю высоту башни, причем окна, прорезанные в ярусах, совершенно так же, как и на Украине, служат для освещения внутренности башни. Таково устройство церкви Тихвинской Божией Матери близ Торжка, построенной в XVIII веке. Как и в Корневской церкви, мы видим здесь же не два восьмерика на нижнем четверике, а целых три.
Украинский обычай оставлять всю башню открытой до самого верха привился, очевидно, не сразу, и первоначально даже четырехъярусные храмы имели декоративные верхи без окон. Такая церковь еще недавно существовала в Тотемском уезде, но грозила рухнуть, почему и была разобрана.
Наконец, заимствовано было и купольное перекрытие украинскими "баньками". Очень забавное покрытие, представляющее целое наслоение банек, было найдено при перестройке шатра Свято-Духовской церкви в селе Богословском на Ваге Шенкурского уезда. Церковь построена в 1782 году[207], и ее "баньки" были, вероятно, найдены "неприличными" при проезде одного из владык и их закрыли шатром. Не так давно пришлось ремонтировать подгнивший шатер, и под ним найдена та форма, которую и решили оставить как более древнюю, обив ее только железом.
К числу таких же редких покрытий надо отнести и то явное подражание куполу, которое мы видим в Зосимо-Савватиевской церкви в Зачачье. Восьмерик, поставленный на нижнем четверике, снаружи весь обделан округло и воспроизводит обычный во второй половине XVIII века тип каменного храма.
Среди четырехъярусных храмов оригинален по своей конструкции храм Рождества Иоанна Предтечи в Кандалакше Кемского уезда. Он построен в 1786 году[208] и, как все почти ярусные храмы, имеет четырехгранное нижнее основание. На последнем поставлен короткий восьмерик, такой же, как в шатровых церквах с квадратным низом. Этот восьмерик как бы подготовлен для шатра, но вместо него на нем вновь срублен небольшой четверик, а на четверик поставлен еще восьмерик, увенчанный чешуйчатой главой любопытной, сильно сплющенной формы.
Интересное применение ярусности для освященного пятиглавия мы видим в церкви Николая Чудотворца в селе Березовце на реке Ноле Солигаличского уезда. Сведений о времени ее постройки в клировых записях не сохранилось, но едва ли будет ошибкой отнести ее к первой трети XVIII века. По своему основному приему храм этот предназначен быть шатровым, ясного крестового плана, но вместо шатра он получил повторение в уменьшенном масштабе концов своего креста, а в середине - четырехгранник для средней главы. Такого же приблизительно типа храм есть и в селе Нелазском-Борисоглебском Новгородской губернии Череповецкого уезда[209], только пять его глав водружены на крещатой бочке. Еще проще решено пятиглавие в другом храме Костромской губернии, в Богородицкой церкви в селе Холм Галичского уезда, построенной также в XVIII веке. Здесь восьмерик срублен на восьмерике и пять главок поставлены попросту на маленьких бочках, примостившихся на кровле верхнего восьмерика.
XXII. Многоглавые храмы
Уже пятиглавие являлось известным подходом к многоглавию, и мы видели, как иногда небольшие погосты превращались в многоглавые городки. Кроме указанных приемов многоглавия на севере встречаются и резко выдержанные типы его. Одним из самых простых приемов следует признать тот, который применен к Ильинской церкви в Чухчерьме Холмогорского уезда. Она построена в 1657 году[210] и сравнительно хорошо сохранилась. На большом квадратном основании, покрытом "по-полатному", на четыре ската, размещено девять глав по углам и по осям его с одной главой в центре, поставленной на шатре. Хотя обшивка и нарушила чистоту форм храма, но благодаря тому, что она произведена уже давно, она не внесла с собою того неприятного пошиба, который искалечил большинство северных церквей. Примитивность соединения шей малых глав с плоской кровлей имеет место, как мы видели, и в некоторых ярусных храмах, например, в Соденьге и близ Торжка. В этом же типе и Сретенская церковь в Заостровье Архангельского уезда (1688 г.)[211]. Она не имеет внушительных бочек на восточном и западном прирубах, придающих такую законченность Чухчеремской церкви, обшивка ее гораздо "фасонистее" и испорчены окна.
Значительно более обработанный прием многоглавия видим в девятиглавой церкви в Кижах, построенной в третьей четверти XVIII века. Большая глава поставлена здесь посредине восьмерика, а восемь боковых - по углам его. Строитель храма очень удачно применил прием ярусности в основании шей глав.
Чрезвычайно затейлив по замыслу группы храм Шуйского погоста Петрозаводского уезда, относящийся к началу XVIII века. Пользуясь теми же приемами ярусности, строитель поставил четыре нижние главы на уступ, образуемый переходом от четверика к шестерику главной массы храма, - форме совершенно исключительной. Он разместил их по углам четверика на небольших бочках, прижатых своей тыльной поверхностью к стенкам шестерика. На последнем срублена крещатая бочка, несущая на своих концах четыре главы, причем две из них пришлись над углами шестерика, а две другие - над сторонами его. На центре крещатой бочки поставлен небольшой восьмеричек, непосредственно в кровлю которого врезается шея центральной главы. Прием этот в высшей степени своеобразен и дает необычайно стройный силуэт всей массы купольной концепции.
Все эти приемы многоглавия подчинены освященному церковью числу девяти глав, символизирующих девять чинов ангельских или девять чинов святых угодников. Не подчиняясь никаким символам и руководствуясь, по-видимому, лишь одной идеей создать храм Божий, необыкновенный по своему величию и виду, в котором главы отмечают только святость места, строители создали два из ряда вон выходящих памятника народного искусства - семнадцатиглавый храм в Вытегорском посаде и двадцатиодноглавый храм в Кижах. Оба они построены в начале XVIII века и, в сущности, тождественны по приему, только в Кижском храме прибавлены верхние четыре главы, места для которых имеются и в Вытегорском, но не использованы. Кроме того, в Кижах прибавлен еще лишний восьмерик под центральной главой.
На первый взгляд в Кижском храме поражает необычайность, почти фантастичность этого многоглавия, дающего какую-то хаотическую группу глав и бочек, перемежающихся и чередующихся друг с другом. Затем останавливает затейливость прячущихся в бочке глав. Только ритмичность последних наталкивает на мысль, что здесь есть система и план, притом план исключительный и небывалый. Чем больше всматриваешься в эту несравненную сказку куполов, тем яснее становится, что зодчий, создавший ее, - неподражаемый творец форм и мотивов. Однако при всей гениальности этого фантастического сооружения, оно все же не творение одного человека, не дело одного какого-либо исключительного, гениального зодчего. Перед нами народное творчество, где личность тонет, где нет ни одного мотива, ни одной безделицы, не использованной раньше, где нет ни одной черты, чуждой народу и его многовековому искусству. Здесь нужна лишь группировка этих форм и мотивов, своеобразна уже самая мысль идти в направлении к этой вдохновенной концепции, - мысль, осенившая зодчего в минуту поистине счастливую.
Какими же строительными приемами он руководствовался? Обращаясь к плану, мы видим, что прием его далеко не нов. Это все та же древнейшая форма крещатого шатрового храма - восьмерик, к сторонам которого по осям прирублены четыре четверика. Как во всех древних шатровых храмах, центральная его часть и здесь срублена восьмигранной, начиная с самого нижнего венца. Кижский храм очень близок по плану к шатровым храмам в ІІІевдинском Городке и Заостровье Шенкурском и к пятиглавому ярусному в Березовце Солигаличском. Но и в фасаде не все здесь ново, и, присматриваясь к прирубленным четверикам, образующим в плане концы креста, мы вновь встречаем те же расслоения, ступенчатые бочки, которые мы видим в храмах в Упе и в Варзуге.
Таким образом, Кижский храм до половины своей высоты, вместе с центральным восьмериком, кажется подготовленным для принятия шатра, но зодчий заменил его известным приемом "четверик на четверике", - или что то же, - восьмерик на восьмерике. При этом на переходах от большого восьмерика к меньшему он поставил на бочках два ряда глав, возведя над главным восьмериком восемь бочек и глав, а над вторым - четыре. Над третьим, верхним восьмеричком он водрузил центральную главу прямо на его плоской кровле.
При кажущейся хаотичности - все ясно, здраво и логично. Зодчий, создавший это подлинно "дивное диво", может быть назван глубоким знатоком своего искусства и вместе сыном своего времени, не чуждавшимся и новых для него форм "четверика на четверике". Этот храм есть последний этап на пути развития национальной русской архитектуры. Смело и бодро слиты в нем в одно непринужденное художественное целое и новшество современной ему эпохи, и богатое наследие созданных народом форм. Чтобы оценить все несравнимое очарование этой поистине единственной, вдохновенной купольной сказки, надо вспомнить, что не так еще давно весь храм стоял необшитым. Его седые бревна, то укорачиваясь в бочечных лбах, то снова раздвигаясь в повалах, давали невероятное богатство линий и форм, и прямо пленительно - прекрасные ракурсы уходящих в небо масс. При этом все бочки, теремки и главки отливали сверкающим серебром своей чешуи.
XXIII. Колокольни
Повсеместно, как на севере, так и на юге Великороссии, распространен преимущественно один тип деревянной колокольни - в виде высокого восьмигранного сруба, служащего основанием для устройства "звона", т. е. открытой площадки, окруженной столбами, на которых воздвигнут шатер с небольшой главкой. Такую колокольню строили и около клетской церкви, и около шатровой, и около позднейших ярусных, и, наконец, при всей изобретательности строителей многоглавых храмов, ими повторена все та же шатровая форма колокольни. Такая колокольня почти всегда стоит особняком от церкви. Причину этого одиночества следует искать не в трудности соединения в одну группу храма и колокольни, и не в той осторожности, которая вследствие частых пожаров заставляла отодвигать на значительное расстояние одно здание от другого и относить церковные здания от села за полверсты и более, - что привело к образованию так называемых "погостов". Причина эта кроется глубже, а именно - в сравнительно позднем появлении колокольни. Когда вырабатывались древние типы деревянных храмов, то никаких колоколен еще не было, и молящихся созывали ударами в "било" и в деревянную или металлическую доску, а быть может, и иными способами, сведений о которых до нас не дошло.
Когда явилась нужда в колокольном звоне и когда колокола эти по громоздкости стали требовать уже специально для них приспособленных строек, тогда, не осмеливаясь нарушить освященный троечастный плановый прием устройства храма - алтарь, помещение для молящихся и притвор или трапезу, - а главное, не находя для того никаких примеров, строители начали ставить помещения для колоколов в виде отдельной постройки. Конечно, эти первоначальные приспособления для звона по своей форме были далеки от установившегося типа. По всей вероятности, это были простые навесы на столбах, прямо врытых в землю. Таких примитивных "колокольниц", как они называются в древних храмовых описях, дошло до нас совсем немного, и то в виде очень запоздалых отголосков старины, как, например, та маленькая колокольница, которая стоит возле клетской церкви в Усть-Паденге. На четырех невысоких столбиках, врытых в землю, повешены на перекладинах колокола, и все это покрыто плоским шатровым навесом, на котором нет даже главки, и крест непосредственно водружен в вершину кровли.
Судя по церковным описям, гораздо чаще встречался в старину тип колокольницы "о пяти" и "о девяти столбах", являющийся дальнейшим развитием примитивного сооружения в Усть-Паденге. Едва ли не единственной сохранившейся колокольницей о пяти столбах является та, которая стоит еще, лишенная колоколов, доживая свои последние дни, в селе Кимже Мезенского уезда. Она построена в 1763 году вместе с существующей еще Одигитриевской церковью и уже давно "упразднена за ненадобностью"[212]. Угловые столбы ее для большей устойчивости поставлены наклонно к центральному столбу, служащему для общей конструктивной прочности, а также для основания главы. Но главным усовершенствованием здесь является устройство над колокольным навесом шатра, осененного главой и тождественного с церковными шатрами. Восьмигранный шатер Кимженской колокольницы, поставленный на квадратном основании, - в сущности только красивая декорация, но есть попытки сделать тот же прием и более целесообразным, как мы видим в Ракулах Холмогорского уезда. Это уже не питястолбная, а девятистолбная колокольница. Она поставлена, насколько можно судить по сбивчивым сведениям клировых записей, в конце XVII или начале XVIII века[213]. Столбы ее также поставлены наклонно к среднему, и кровля состоит из центрального восьмигранного шатра и угловых четырехгранных шатриков. По существу этот прием, благодаря случайному пятиглавию, еще более декоративен, нежели Кимженский, но зато четыре угловых главки дали известное оправдание квадратному основанию.
Колокольня о девяти столбах отличается, несомненно, гораздо большей устойчивостью, нежели о пяти, и особенно о четырех, так как при четырех столбах подгнивание одного из них уже грозит гибелью всему сооружению, при восьми же столбах риск этот значительно уменьшается. Еще более устойчивым в данном отношении, а также и при сопротивлении ветру было бы расположение столбов не по квадратному плану, а по восьмиугольному. Такой прием в своей первичной форме, т. е. в виде навеса, до нас, к сожалению, не дошел, но только при этом расположении столбов шатровая форма окончательно потеряла бы свою декоративность. В ракульской колокольне замечается еще одно чрезвычайно важное усовершенствование, состоящее в том, что столбы ее, врытые в землю, для большей устойчивости сооружения одеты срубом. К сожалению, сруб этот закрыт в 80-х годах минувшего столетия тесовой обшивкой очень дурного вкуса, и вся эта стройная, прелестная по пропорциям колокольня утратила теперь почти все свое былое очарование. В. В. Суслов, видевший и обмерявший ее еще до обшивки, сделал рисунок ее в первоначальном виде, показывающий, что она в общих чертах имеет очень много общего с колокольницей в Кимже и между прочим такую же узорную обработку верхней части пролета для звона[214].
Однако и этот прием еще не достаточно обеспечивал прочность сооружения, так как столбы, - главная его конструктивная основа, - оставались врытыми в землю и, конечно, скорее всего подвергались гниению. Следующим шагом вперед была установка столбов не на земле, а на срубе или, вернее, в самом срубе. Для этой цели на одной трети высоты от верха сруба подводились под столбы балки, или "переводы", концами своими врубленные в сруб. Таким образом, опираясь на балки, столбы были зажаты срубом, что придавало им требуемую устойчивость. Выше звона на столбы нарубались бревенчатые венцы, устроенные "повалом", для известной цели отвода воды от основания сруба.
Окончательно выработанный тип такой колокольни мы видим в Цывозере Сольвычегодского уезда. Местные клировые записи дают некоторые основания относить ее постройку к 1658 году[215]. Цывозерская колокольня конструктивно вполне закончена и строга в своих логичных формах, умело выисканных строителем-художником. Формы эти вырабатывались, несомненно, долго, по меньшей мере в течение столетия, предшествовавшего постройке Цывозерской колокольни. Одна из самых грандиозных колоколен этого типа стоит на берегу Мезени в Юромском погосте. Она срублена сравнительно поздно, в 1743 году, но выдержана еще в простых, хотя и менее архаических, нежели в Цывозере, формах[216].
Дальнейшие видоизменения шатровых колоколен заключаются в выискивании пропорций оснований и шатров. Иногда появляется еще одна особенность - восьмерик рубится не прямо на земле, а на низеньком четверике. Последний состоял первоначально только из нескольких венцов, как мы видим в древнейшей, быть может, из сохранившихся до нас колоколен в Кулиге Драковановой Сольвычегодского уезда. Она была срублена одновременно с Никольской церковью, сгоревшей в 1719 году. И построенной, судя по некоторым сопоставлениям из клировых записей, а также на основании уцелевших от нее предметов, в первой половине XVII века[217]. Такой же низенький четверик лежит в основании колокольни в Шуе Петрозаводской, относящейся, вероятно, к XVII же веку. Этот четверик уже гораздо выше у Чухчеремской колокольни и еще выше в Спасе-Вёжах. Первая построена в 1783 году, вторая - тоже в XVIII веке. Постепенно вырастая, нижний четверик достигает, наконец, половины высоты всего сруба, как, например, в Унежме и в Кожеском погосте. Последняя построена в 1695 году и в XVIII веке получила вместо шатра - шпиль[218]. Унежемскую надо отнести также ко второй половине XVII века[219]. Обе они имеют на угловых выступах четверика теремки.
К поздним формам нужно отнести и декоративный переход от главы к шатру в колокольне Спаса на Рене Весьегонского уезда. Этот прием появился, несомненно, не ранее половины XVIII века, но основной сруб колокольни, поднимающийся восьмериком с самой земли, значительно древнее, и если нельзя верить местным преданиям, относящим его ко времени Бориса Годунова, то все же его можно приурочить к XVII веку.
Как известно, в старину не только деревянные, но и каменные колокольни строились отдельно от церкви, и только с середины XVII века появляются попытки соединить храм и его колокольню в одну общую композицию. В XVIII веке этот прием уже становится обычным в каменных церквах, но все еще не прививается в деревянном церковном зодчестве, и лишь в самом конце XVIII, но главным образом в начале XIX века мы встречаем определенное отражение новых вкусов и в церквах деревянных. Новый прием не привел к созданию каких-либо новых форм и ничем не обогатил их древней сокровищницы. Как и в каменной церковной архитектуре, чаще всего встречается тип церкви, построенной "кораблем", с колокольней, поставленной над главным западным входом. Основной прием оставался при этом тот же, та же обычная шатровая колоколенка как бы врезывалась на половину в массу клетского храма, из кровли которого выставлялась только верхняя ее часть. Типичным образчиком этого приема может служить часовня в деревне Сумостровье, на островке Сумского озера в Кемском уезде, построенная, вероятно, в первой четверти XIX века.
XXIV. Внутреннее убранство храмов
При всем видимом несходстве различных типов древнего храма, его внутреннее устройство представляет в общих чертах неизменно один и тот же характер. В каждом храме неизбежно повторяются три главных его части - центральное помещение для молящихся, алтарь, примыкающий к нему с востока, и "трапеза", прирубленная с запада. Как бы ни был высок и могуч храм извне, внутри он совершенно не соответствует своему внешнему виду. И тот, кому впервые приходится видеть один из северных храмов-богатырей, бывает очень озадачен, когда, готовясь войти в исполинское, поднимающееся к небу помещение, внешним обликом которого он только что был так потрясен, - он неожиданно попадает в низкую и мрачную стройку, род сеней, вышиной редко более 5 аршин. Это и есть "трапеза", или собственно "трапезная", т. е. помещение для трапезы, но в народе сохранилось первое название, упоминаемое обычно и в древних актах. Отсюда низкая дверь ведет в главное помещение для молящихся, но и здесь тщетно было бы искать высоты, хотя бы несколько напоминающей "поднебесную" высоту шатра и его главы. Здесь потолок лишь на аршин, много на два выше трапезы, и не только нет и помина о шатре, но и до его повалов потолок никогда не доходит. Суровые стужи и жестокие ветры заставили ограничить помещение храма обидно тесными рамками и низвели все потрясающее величие его шатров, кубов, бочек, теремков и глав на степень простой декорации. Это особенно ясно видно на разрезах различных церквей, где невзрачные клетушки внутренних помещений кажутся точно крошечными сердцевинами гигантских орехов, обросших невероятной толщины корой и чудовищными наростами.
Не следует, однако, думать, что входящего внутрь храма ждет одно только разочарование. Иные из них и внутри производят неотразимое впечатление и иногда прямо поражают своей суровой простотой, на фоне которой тем тоньше и изысканнее играет то скромное убранство, которое сосредоточено главным образом на иконостасе. Иконостас - почти единственное место внутри храма, где народ, столь чуткий к узору и ритму, давал волю своему декоративному инстинкту. И действительно, трудно придумать сочетание более удачное, нежели ряды этих чудесных икон, играющих красивыми красками, словно переливающихся самоцветными камнями, кое-где тронутых золотом, - и эти строгие, иссиня серые бревна стен.
В глубокой древности иконостасов, в современном значении этого слова, не было. В каменных храмах алтарь отделялся, как и в Византии, низкой стенкой с оставленными в ней дверями, и ярусы икон выросли только с течением времени. То же было, конечно, и в храмах деревянных. Вероятно, первоначально была и в них стенка в несколько венцов, отделявших храм от алтаря, с тремя отверстиями для врат. На стенке была полка, на которую ставились иконы. Когда число этих полок, или "тябл", в каменных храмах увеличилось, то же произошло и в деревянных. Такое примитивное устройство встречается теперь уже чрезвычайно редко, и на сравнительно ближнем севере оно сохранилось только в Спасо-Преображенской церкви в Кокшенге Тотемского уезда и во Владимирской - в Белой Слуде Сольвычегодского уезда. В последней иконостас испорчен новыми врагами и иными позднейшими наслоениями и не дает уже впечатления той безусловной нетронутости, которая каким-то чудом существует в Мезенском соборе. Как главный иконостас, так и левый придельный должны быть оберегаемы, как исключительные подлинно священные реликвии от древнейших времен. Оба иконостаса сами по себе не так древни, по всей вероятности, не древнее конца XVII века, но, благодаря отдаленности Мезени от всех центров тогдашней культуры, они, несомненно, воспроизводят типы, восходящие к отдаленным векам, - к XV, а быть может, и к XIV столетию. Близкий к ним по типу иконостас сохранился еще в одной церкви на Мезени - в селе Лампожне. Алтарная "двойня" этой церкви, как мы видели выше, ясно обрисовывается как снаружи, так и на плане. Между тем при входе в церковь это не бросается в глаза, и храм производит впечатление однопрестольного, так как для обоих алтарей иконостас общий. Только стоящий посредине столб с приставленным к нему огромным образом Спаса дает намек на двупрестольность.
В обоих иконостасах брусья "опушены" узорчатыми досками, слегка раскрашенными. Самые иконы, к сожалению, настолько попорчены, что местами совершенно утратили слой краски, отлупившейся вместе с грунтом, но все же и нынешний вид их дает возможность ясно представить себе иконостас в старину.
В восьмигранных шатровых храмах "тябла" перегибались по граням и занимали три стены восьмерика, а в крещатых храмах с двумя прирубами с севера и юга захватывали еще по одном стенке прирубов. При такой системе получился тот пятистенный иконостас, который сохранился до сих пор в Кокшенге. Превосходный трехстенный иконостас есть в большой церкви в Зачачье Холмогорского уезда. Это уже не архаический иконостас, состоящий из простых полок, а целая иконостасная композиция, в которой иконы распределены по ярусам в строгом порядке, принятом русскою церковью. Сначала идут иконы местные, потом праздников, еще выше апостолы и над ними пророки. Иконы стоят уже не просто одна подле другой, а отделены вертикальными брусьями с узорными колонками. Иконостас этот, несмотря на различные поновления XVIII века, производит глубокое впечатление, ибо проникнут строгим молитвенным духом, передающимся входящему в храм. Отношения верхних фигур к нижним рассчитаны так удачно, что уменьшающийся кверху масштаб их дает впечатление перспективного сокращения, отчего храм почти вдвое вырастает в вышину. Впрочем, потолок его и без того значительно приподнят по сравнению с другими.
Когда в конце XVII и особенно в начале XVIII века в Россию нахлынули с запада новые мотивы декорировки, замысловатые и вычурные, - север не остался чужд и их. Новые веяния прежде всего отразились в резьбе иконостасов, в которых появились элементы стиля барокко. Само собой разумеется, что все они были до неузнаваемости переделаны, получили налет забавного провинциализма, но зато утратили свой явно западный характер и, напротив того, получили какой-то чисто русский и вполне народный пошиб. В иконостасах появились резные из дерева фигурки, - примитивные скульптуры, иногда целые группы в роде Голгофы, помещавшейся на самом верху. По Северной Двине славился во второй четверти XVIII века резчик Кокорев, которого рядили и выписывали за тысячу верст, как мастера исключительного дарования. Его иконостасов сохранилось еще много, главным образом в Холмогорском уезде, и одним из лучших образчиков его искусства может служить иконостас Петропавловской церкви в Шастозере, или, по местному, просто в "Шастках". Второй ярус завершается здесь целым рядом резных шестикрылых серафимов, сделанных в виде красивого по силуэту орнамента, а над первым ярусом поставлены двукрылые ангелы. Вся композиция этого иконостаса со всеми его деталями должна быть отнесена к творчеству народному, ибо по своему духу она совершенно тождественна как с резными предметами обихода, так и с лубками, игрушками, набойками или пряничными досками.
Царские врата бывали обыкновенно либо деревянные резные, либо металлические чеканные, очень тонкого и мелкого узора, обыкновенно убранные слюдяными вставками. Более древняя резьба отличалась простейшими мотивами, которые к концу XVII века уже значительно усложняются. Прекрасным образцом такой резьбы могут служить царские врата старого разобранного уже иконостаса церкви в Цывозере. Одни из лучших "слюдовых" и "басменных" врат до сих пор еще украшают иконостас церкви в Чухчерьме. В них повторяется излюбленный мотив пятиглавых храмиков, вплетенных в непрерывное кружево металлического узора, перебитого кое-где слюдяными вставками.
Если на иконостасе сосредоточено было главное внимание украшавших храм строителей, то из этого не следует, чтобы все остальное совершенно лишено было всяких украшений. Обыкновенно они встречаются еще и в трапезах, хотя характер их уже совсем иной.
Трапеза, выросшая из простых сеней, постепенно заняла очень важное место в приходской жизни северян. При отдаленности приходов друг от друга стекавшимся с разных сторон богомольцам приходилось собираться в путь еще с вечера и часто подолгу дожидаться начала заутрени. Явилась надобность в особом от церкви помещении, где бы они могли быть защищены от холода. Особенно много народа стекалось в храмовые праздники, когда в складчину устраивались братские пиры, или так называемые "братчины", - обычаи, существующие и до сих пор на севере. До сих пор еще при самых храмах устраиваются "кануны", когда всем обществом "варят пива и брагу" и распивают тут же подле храма. Обычай братчины был распространен и в России с незапамятных времен, и в той или иной форме, несомненно, существовал и во времена языческие. В старину дальние богомольцы размещались и в обыкновенные воскресные дни после заутрени в трапезе и здесь подкреплялись пищей в ожидании обедни, и здесь же трапезовали в дни поминовения усопших.
Трапеза при таких условиях, естественно, должна была быть отделена от главного храма рубленой стеной. В последней прорезывалась широкая дверь, к косяку или колоде которой привешены створки. В большие праздники народу стекалось так много, что не все могли поместиться в самом храме и многим приходилось стоять службу в трапезе. Для того чтобы дать им возможность следить за ходом богослужения, в стене, отделяющей трапезу от храма, по сторонам дверей на высоте зрения человека, прорезались узкие, чаще всего в толщину бревна, т. е. вершков в десять, отверстия. Очень законченный тип такой трапезы мы видим в Едомской церкви Сольвычегодского уезда. Внушительная колода двери, ведущей в храм, вся расписана, как и сама дверь, и завершается вверху углом. В боковых окнах вставлены красивого узора решетки из железных витых веревок. Несколько проще устройство трапезы в Заячерицкой церкви в Кокшенге Тотемского уезда. Дверная колода здесь очень красивой формы, но без росписи или резьбы, и окна не древнего узкого и длинного типа, а короткие и сравнительно широкие, в два бревна.
В некоторых деревянных храмах, в так называемых "теплых", т. е. отапливаемых, трапезе давалось особое назначение, именно она служила "курной избой", где находились печи, отапливавшие церковь "по-черному". Изоляция трапезы во время топки являлась необходимостью, иначе иконы и иконостас страдали бы от циркулирующего дыма. С заменой курных печей чистыми и с упразднением "канунов" изоляция трапезы, в сущности, окончательно потеряла свое значение, и с тех пор в некоторых церквах в них помещаются школы.
По характеру своего убранства трапеза есть родное детище избы. Широкая по размерам, с невысоким потолком, она освещается обыкновенно тремя окнами с северной стороны и тремя с южной. Среднее на каждой стороне выделяется обыкновенно, как и в избах, своими украшениями и носит поэтому название "краснаго окна". Боковые назывались "волоковыми", так как они не затворялись, а задвигались, "заволакивались". Потолок состоит из массивных балок, так называемых "матиц", которые забраны досками либо "прямью", либо "в косяк", либо "в разбежку". Гладко выструганные внутри бревенчатые стены, как и в избах, обставлены кругом примыкающими к ним "опушоными лавками", т. е. лавками, обшитыми узорными досками. В довершение сходства с избой иногда встречаются и так называемые "комнаты" или чуланы, примыкающие к печам. Не достает лишь необходимой принадлежности избы - полатей. Лавки помещаются и в главной части храма, и в галереях. И тут и там - так же гладко выструганные стены без всяких украшений.
Обширность трапезы, а иногда и главного помещения заставляла нередко подпирать матицы массивными столбами. Находясь на самом виду, они не могли быть не украшены и всегда были резными, причем резьба эта непременно исполнена в их толще, и совершенно отсутствуют какие бы то ни было декоративные "нашивки" или прибивки. Интересны трапезные столбы Петропавловской церкви в Вирме Кемского уезда, в Павловском близ Каргополя и в Шижне Кемского уезда. В последней столбы имеют вверху так называемые разгрузные "подкосы" под матицы, очень фигурно вырезанные из бруса. Столбы, поставленные в главном помещении для молящихся, не несут большой тяжести потолка и часто только подразделяют храм на приделы, как мы видели в Лампожненской церкви. Они делались поэтому гораздо меньшими, чем в трапезах. Такие тонкие столбы стоят в Петропавловской церкви в Пучуге. Все столбы покрывались тем орнаментом геометрического характера, каким народ покрывает свои предметы быта, и иногда в них вводилась легкая раскраска. При общей простоте храма столбы эти играли чрезвычайно видную роль. Лучшие образцы массивных столбов находятся в трапезе той же Пучужской церкви. Мы имели уже случай упомянуть, что эта поздняя церковь по всему своему внешнему облику как бы принадлежит гораздо более древней эпохе, и то же приходится сказать и об ее внутреннем убранстве. Здесь все так подлинно древне, так крепок еще дух исконных преданий, что с трудом веришь, чтобы все это могло быть создано в конце XVIII века. Церковь пришла в совершенную ветхость и в 1902 году уже опасно было ходить по трапезе, в которой потолок местами обвалился. Недавно она перенесена на новое место под наблюдением Д. В. Милеева, сделавшего все, что было возможно для того, чтобы этот замечательный храм сохранил свой первоначальный облик снаружи и внутри. Наряду со столбами особенно интересна в ней обработка дверей из трапезы в храм, где самим "полотнам" дверей придана росписью богатая красочная орнаментальная декорация, окаймленная кругом узорной резьбой наличников.
Некоторым объяснением того, как из сеней или паперти выросла северная трапеза, может служить тот переходный тип ее, который встречается чрезвычайно редко и только в очень древних храмах и лучшим образом которого является трапеза-паперть церкви Дмитрия Солунского в Челмохте Холмогорского уезда. Здесь еще яснее, чем во всех предыдущих церквах, бросается в глаза сходство этой наиболее бытовой части храма с обычным жилищем.
Из приведенных данных о внутреннем убранстве деревянных храмов и о явном сходстве их бытовых частей с жилищем возможно, - с древними описаниями в руках[220], - воссоздать детальную картину убранства древних хором. Хитрая резь столбиков и столбов с их причудливыми подкосами, легкая узорчатая опушка пристенных лавок, уют небольших окон, волоковых и красных, чередовались с картинно-красочной орнаментальной росписью дверей и с торжественной важностью "красного" переднего угла. Не достает лишь "шатерного наряда", чтобы прокрыть всю простоту обычной обстановки. Раскраска потолка и столбов Пучужской церкви дает понятие о росписи хоромных "подволок", фигурные же висячие потолки Троицкой церкви в Непокее и Турчасовской церкви наглядно показывают, как устраивалось так называемое "небо" над восьмериком к четверикам храмов, а также, каковы бывали в хоромах и теремах "вислые подволоки".
XXV. Внешнее убранство храмов
Величавым по своей простоте и строгим при всем своем разнообразии формам храма придают большое оживление крыльца с тесно связанными с ними галереями. Эта чисто бытовая форма и в гражданских сооружениях всегда останавливала внимание строителей, в применении же к храму забота о великолепии крылец ставилась на одинаковую степень с заботой об украшении "верхов" храма, а при трудности задачи, пожалуй, и выше их. Принимая во внимание техническую трудность изготовления брусьев и досок, из которых собственно сооружены сени и крыльца, мы высоко должны оценить ту затейливость в устройстве всходных и площадочных рундуков и ту заботливость в украшении их служебных частей "резью", какая вылилась в наиболее изящных и сложных образцах этих истинно народных сооружений. Простейшим типом крыльца, неизбежного при значительной приподнятости помещения храма от земли, является то крыльцо с одним всходом, которое мы видели в Георгиевской церкви на Верхней Тойме и в церквах в Заостровье Шенкурском и на Верхней Уфтюге. Такое же одновосходное крыльцо, с рундуком "на отлете", имеет церковь Сивозерской пустыни. Возможно, что древнейшие крыльца были именно этого одновосходного типа. Гораздо живописнее их крыльца на два всхода, простейший образец которых мы имеем в знаменитой ІІаниловской церкви Холмогорского уезда. В таком же роде и крыльцо Никольской церкви в Юмише Сольвычегодского уезда, только оно не так органически связано, не так слито с храмом, как в Панилове. Церковь эта построена в 1748-1750 годах, и в виде исключения летопись оставила нам на этот раз имя ее зодчего - А. О. Вилачева[221].
Оба последних крыльца примыкают непосредственно к галерее, но несравненно богаче по формам те же двухвсходные крыльца, когда они срублены "на отлете". Великолепным примером художественности форм и конструктивной логичности их декоративной обработки служит крыльцо Ильинской церкви в Поче Тотемского уезда. Здесь до неумолимости изгнано все, что не нужно, что излишне для конструкции соединения частей. В этом скромном, немудреном с виду создании достигнут поистине высший предел художественной правды, той правды, которая помимо технических знаний требует и высокого понимания форм и их пропорций, и безошибочного чувства меры в их орнаментальном убранстве. В этом крыльце так ясно видна вся его конструкция, весь его скелет, что нет надобности ни в каких специальных чертежах и пояснительных разрезах. На этом храме можно демонстрировать все приемы рубки. Так, венцы самого храма, как нижнего четверика, так и поставленного на нем восьмерика, срублены "в обло" - с выпускными концами, тогда как в четверике подклета дощатой галереи они срублены "в лапу", так как выпускные концы здесь излишни. "В лапу" срублены и венцы "щипчатаго" подклета под лестничные всходы, причем ступени лестниц исполняют роль поперечных венцов[222].
Еще одна особенность ясно видна на этом крыльце - это соединение срубов со стоиками дощатых стен галереи крыльца, так же как и соединение стоек между собою. Главную роль исполняют здесь верхние горизонтальные и наклонные обвязки стоек, служащие основанием кровель. Пространство между стойками забрано досками "в косяк", для чего в боковых частях стоек проделаны "гнезда" или "шпунты", куда и загнаны доски без употребления гвоздей. Для устройства в галерее окон существует "подоконный брус", в который упираются боковые "притолоки" окон, а также и нижние концы "вертлюгов" ставней, устроенных внутри галереи. Верхние концы вертлюгов упираются в горизонтальную "обвязку" стоек. Под подоконный брус для большей устойчивости подставлена короткая стойка также с боковыми гнездами, в которые забрана "в косяк" подоконная дощатая стенка. Вся эта сложная, веками вырабатывавшаяся терминология может быть демонстрирована на этом поистине счастливом крыльце. Однако надо сказать, что не все в нем сохранилось так, как было при его первоначальной рубке. Прежде всего бросается в глаза отсутствие перил у всходов. Обыкновенно они состояли из двух досок, положенных параллельно наклону лестниц, причем щели, отделяющие обе доски, иной раз придавали сквозные орнаментальные формы. Конструктивное устройство перил самой площадки, - или так называемого "рундука", - тождественно с устройством подоконной стенки галереи. Не сохранилась в Почском крыльце и его древняя кровля.
Кровли крылец бывали весьма разнообразны. Наряду с обыкновенной двускатной формой они покрывались нередко и бочкой, как мы видим в обеих церквах в Юромском. Подрундучный подклет здесь выше, чем в Поче, и срублен уже не щипчатой, а прямой стопой, но в остальном приемы обоих совершенно тождественны. Единственная разница, кроме бочечного покрытия, заключается еще в том, что в церкви Архангела Гавриила есть два рундука, - один, как и в Поче, на отлете, другой - примыкающий прямо к трапезе и поставленный на особом подклете, образованном из выпускных бревен подклета трапезы.
Необыкновенно живописны крыльца церквей в Ростовском и в Конецгорье Шенкурского уезда. Первое из них крыто бочкой и имеет три рундука, из которых один, как водится, поставлен на особом подклете, на этот раз чрезвычайно высоком, а два других, ничем не забранных, покрывают собою начало лестничных всходов с обеих сторон. В Конецгорье крыльцо менее затейливо. Оба они стоят на отлете, но благодаря галерее, срубленной на красиво выступающих из массы храма выпускных бревнах, крыльца эти уже слиты со стенами храма.
Кроме двускатных и бочечных покрытий, на двухвсходных крыльцах на отлете встречаются и кровли "епанчей", как, например, в Шевдинском Городке. Любопытное крыльцо с епанчевой кровлей имеет церковь в селе Подмонастырском Тотемского уезда. К числу оригинальных крылечных покрытий надо отнести и ту полую бочку, которая встречается в Никольской церкви в деревне Малошуйке Онежского уезда. Церковь построена в 1638 году[223], и хотя крыльцо ее, несомненно, не раз уже возобновлялось, все же эта форма едва ли позднейшего происхождения. В применении к каменной церкви она известна уже с конца XVII века, а именно в знаменитой церкви села Тайнинского под Москвой. Подобный же деревянный полый кокошник, или бочка, был и во дворце села Коломенского.
Входные двери извне в храм, точнее, в его трапезную часть, также в высшей степени просты и строго конструктивны в своей обработке. Очень типична в этом отношении дверь Владимирской церкви в Белой Слуде Сольвычегодского уезда. Несокрушимой прочностью веет от массивных брусьев косяков, вырубленных целиком из гигантских деревьев. Забота о сохранении в здании тепла дает дверям очень небольшие размеры в ширину и высоту, снабжая их высокими порогами. Прием - общий с устройством дверей в избах, и совершенно тот же прием повторяется и при устройстве окон, как это ясно видно в Пучужской церкви и в Ильинской церкви в Лондуже. Выемки в бревнах стен около косяков служат немаловажной цели уменьшения толщины последних. Немалую красоту придавали храмам слюдяные оконницы весьма причудливого рисунка. Оконницы эти еще кое-где хранятся в кладовых. Значение входных дверей в храм иногда отмечается формой, не свойственной дверям обычного жилища, а именно, вводится декоративное криволинейное очертание верха косяка. Мотивы таких очертаний весьма разнообразны и часто общи с очертаниями дверей, ведущих из трапезы храма, как мы видим, например, в Кокшенге или в Едоме. Криволинейность эта доходит до подражания арочным формам входов каменных храмов, как мы видим в церкви Иоанна Богослова на Ишне.
Мы видели, что главное внимание по украшению храма было обращено на его верхи. Шатры, главы, их шеи, бочки, теремки - вот на чем сосредоточивали строители все свои заботы. Шатры крылись "в чешую" и обивались "обрезным тесом", а главы и бочки крылись лемехом "по чешуйному обиванию". При этом надо заметить, что в старину такое кровельное покрытие было во всех храмах без исключения, и только ремонты сравнительно недавнего времени придали им упрощенную форму, уничтожая чешую и обрезные концы. Великолепно сохранились эти концы в часовне на речке Ерге Среднепогостского прихода и в Пучуге Сольвычегодского уезда, а также в Верховье Тотемского уезда. Напротив того, их нет уже в церкви Происхождения Честных Древ в Почозере Пудожского уезда, где сохранился только лемех на главах и их шеях. Чешуя эта бывала повсюду однообразной формы, в виде узенькой дощечки, обрезанной в конце зубцами. Как оригинальное исключение, она встречается и с закругленными концами, например, в Лампожненской церкви.
Наконец, надо упомянуть еще об одной части деревянного храма, которой также уделялось значительное внимание строителей, - об алтарях. Чаще всего они крылись бочками, довольно разнообразными по формам, то более простым и суровым, то затейливым и временами вычурным. Очень богатый и живописный мотив дает деление алтарного прируба на два самостоятельных срубика, образуемых путем как бы вдавления внутрь средней части его восточной стенки. Этот прием встречается несколько раз в Олонецкой губернии, например, в Красной Ляге, и попадается и в Вологодской, где он вылился в особенно изящную форму в давно уже упраздненной Ильинской церкви в Лондуже Тотемского уезда. Сведений о постройке этой церкви не сохранилось, но, судя по формам, ее надо отнести к началу XVIII века[224].
В заключение считаем нелишним привести целиком один из тех старинных актов, о которых неоднократно упоминалось выше и которые могут служить прекрасной иллюстрацией к многообразию и сложности строительных приемов и к выработанности их технической терминологии. Это - наемная запись, совершенная между дворянами и крестьянами Егорьевского Минецкого погоста Боровицкого уезда и плотниками, подряженными для рубки новой соборной церкви. Плотники обязывались по ней: "срубить стены церковной с прежним сорок рядов, до повалу; срубить пределы покручая, по подобию (т. е. как водится), и на тех пределах поставить на шеях главы, по подобию ж и с гребни резными; и вышед с пределов (т. е. когда завершатся стены приделов), срубить четверня (четыре стены), также по подобию; восмерику 8 рядов розвалить; четверику рубить по подобию, и тот четверик розвалить по подобию ж. С розвалу поставить крестовую бочку на четыре лица; на тех бочках поставить пять глав; а под ту большую соборную главу срубить шестерня брусовая в лапу; а те бочки и главы обшить чушуею; а крыть олтари, и пределы, и трапеза, и паперть в два теса скалвами с причелины и с гребнями резными; а подволоки (потолки) соборной церкви и в пределах гладкие под лицо в косяк в закрой; а в олтарех и в трапезе гладкою в закрой же на брусье; а стены тесать, от подволоки тесать до мосту и скоблить; и лавки положить с причелинами и с подставки; и престолы, и жертвенники, и тябла (иконостас) как водится, по подобию; а окон красных восемь, а волоковых по подобию с кожухи; а паперть забрать в косяк, окна через прясло с подзоры; а рундук рубить на три всхода, а столбики поставить точеные, а покрыть шатром с подволоки и с подзорами; а в церкви трои двери на косяках, а четвертая в паперти дверь; а трапеза у церкви забрать решеткою вышина в груди человек... А главы строить на церкве мерою соборная 6 саж., а малыя четыре главы по 3 саж., а на пределах по 4 саж., а бочки и главы построить как на Тифенском посаде у Флора и Лавра бочки и главы... А та вся постройка и церковная утварь строить самым добрым гладким мастерством и углы обровнять гладенко". Постройку эту плотники брались справить за 38 рублей деньгами, да сверх того, как водится, выговорили себе харчи[225].
XXVI. Деревянное зодчество в Сибири
Историческое расселение русского народа к востоку и укрепление Московского государства проложили в XVI столетии новую дорогу русской жизни за Уральский хребет. Завоевание Сибири было тесно связано с тогдашним просветительным движением в Пермской и Чусовской землях. Такие предприимчивые промышленники этого края, как Строгановы, не могли удержаться в своих границах и двинулись к богатствам Сибири. Они помогли Ермаку овладеть Сибирским царством и, перейдя за "каменный пояс", широко распространили там свою торговую деятельность.
Русская военная охрана не замедлила осесться в разных пунктах нового края и в средней части тогдашней Сибири, нынешней Тобольской губернии, заложила первые сильные укрепления. Не могло не перейти за Урал и то насаждение христианской веры в языческих племенах, которое так сильно распространялось по окраинам нашего севера Дмитрием ІІрилуцким, Стефаном Пермским и последующими просветителями. Движение промышленности, завоевания и распространение христианства шли рука об руку и неумолимо надвигались дальше и дальше в глубь Сибири. При заложении Тобольска воздвигается в 1587 году первая Христианская церковь в сибирской земле[226]. Упорное водворение русских в за-Уральских краях, выдвигая своих устроителей, привлекло серьезное внимание нового главы государства Бориса Годунова, и прочность уклада русской жизни в Сибири сделалась обеспеченной. Западная часть ее покрылась целой сетью русских острогов и крепостей. Эти охранные поселения, неся ратную службу, в то же время распространяли и русское просвещение. В XVII веке московское правительство продвигает русские владения еще дальше. Основываются новые города (Енисейк в 1617 г., Красноярск в 1627 г.) и строится целый ряд острогов (Маконский на Кете в 1618 г., Канский на р. Кане в 1628 г., Братский в 1631 г., первоначальный Якутский в 1632 г., Иркутский в 1666 г. и др.)[227]. Русская власть таким образом окончательно утверждается во всей Сибири.
История общей нашей жизни красноречиво указывает, что там, где сколько-нибудь осаждались русская жизнь и власть, там первым делом создавалась охрана и строилась церковь. Несомненно, что храм созидался при каждом заложении острога или города. Надо думать, что в конце XVI века и в XVII веке было построено уже значительное количество христианских церквей в Сибири, и строительная деятельность здесь получила вполне определенное направление.
Если принять во внимание, что как остроги, так и церкви в Северной России (по Поморью, Северной Двине и другим рекам) строились почти исключительно деревянные, что строителями тех и других были местные плотничьи артели, происходившие от новгородских выходцев, что артели эти славились своим мастерством и даже привлекались на работы в Москву и что завоевание Сибири и отчасти заселение ее было связано с культурным движением окраин России, то не остается сомнений, что в Сибири водворилось то же народное русское строительство, которое процветало в ту пору в наших Мезенских, Двинских и за-Онежских краях.
Характерным памятником, могущим служить подтверждением такого взгляда, является деревянная Богоявленская церковь в селе Знаменском Иркутской губернии. Она расположена на реке Ильге Верхоленского округа, в 25 верстах от впадения ее в реку Лену. Церковь эта холодная, без печей, с приделом во имя Иоанна Предтечи. Построена она в царствование Анны Иоанновны старанием прихожан в 1731 году и ныне находится в такой ветхости, что богослужения в ней уже не отправляются[228]. На основании одного сохранившегося на месте документа[229] видно, что церковь эта была не первою на Ильге. Богоявленская церковь довольно значительных размеров; главная часть ее, срубленная четвериком и переходящая в восьмигранник, венчающийся шатром, имеет по плану шесть сажен в каждой стороне. На отливах наружных углов четверика, в основании восьмерика, поставлены граненые "кубики" с главками. Алтарные прирубы, каждый о четырех стенах, глубиною 3 сажени, причем южный из них шире придельного северного. С внешней стороны алтари перекрыты общей пятискатной крышей и завершены двумя самостоятельными бочечными перекрытиями с главками. Лицевые стороны бочек зашиты тесом в косяк и украшены иконами.
Вся восточная стена внутри церкви занята двумя иконостасами - престольным и придельным в пять ярусов. Иконы поставлены на расписные тябла. Нижний ярус иконостасов резной с западным влиянием в украшениях. Перед иконостасами возвышается над полом церкви солея. В концах ее и против внутренней стены алтарей находятся клиросы с киотами у спинок их. Почти на середине церкви поставлен деревянный столб, поддерживающий потолочное перекрытие ее. Стены внутри храма покрыты священными изображениями, написанными на полотне. Под верхним тройным окном северной стены церкви представлено Успение Пресвятой Богородицы. В других рамках - сюжеты из Апокалипсиса; ниже - панель, расписанная под мрамор. К западной стене самой церкви примыкает обширная трапезная. Потолочное перекрытие ее поддерживается двумя рядами столбов, по четыре с каждой стороны продольной оси церкви. Потолок состоит из сплошного ряда балок с уступами; кромки нижних балок украшены дорожками. Под всеми этими балками лежат на столбах прогоны. Таким образом потолок имеет как бы кесончатый вид. Такое устройство потолка довольно редко. Столбы обделаны посредине в виде колонок; в основании их устроены широкие скамьи. В восточной стене трапезной находятся две двери и два продолговатых проема в церковь с железными решетками. К западной стене трапезной пристроена небольшая паперть с двумя помещениями по бокам для ризниц. Вся длина церкви по плану около 18 сажен. Наружные поверхности стен церкви обшиты тесом сравнительно в позднее время. Некоторые оконные рамы - древние, с щипичным верхом в отверстии. Карнизы алтарных прирубов и главного восьмерика, очевидно, имели вид напускных бревенчатых относов (расширение сруба повалом), что видно по существующим профилям нашитых дощатых карнизов. Шейка под большою главою обита дощечками в чешую. Главный крест деревянный - восьмиконечный. Остальные кресты железные - четырехконечные.
Ильинская Богоявленская церковь по своим размерам, стройным пропорциям, силуэту и характерным формам представляет собою один из интереснейших памятников русского деревянного церковного зодчества вообще. К сожалению, нам известен до сих пор лишь этот единственный по сложности образчик церковного строительства в далекой Сибири. Какие разновидности художественных форм сохраняются и существовали в других церковных сооружениях этого края, сказать, по недостаточности материала, в данном вопросе трудно, но во всяком случае видно, что они совершенно родственны архитектурным формам древних церквей северного края России и могли варьироваться лишь в частностях, не нарушающих общего нашего исконного типа церковной постройки. План Богоявленской церкви с ее трапезной и двойным алтарем ничего нового для нас не представляет. Такое расположение помещений, можно сказать, обычно в древних церквах по рекам Двине, Онеге и Мезени[230]. Что касается наружных форм церкви, то эти бочки на алтарных срубах, "кубики" на углах главного четверика церкви, сильные относы срубов в их завершении под крышами, форма окон, обивка "лемехом" и проч., - все это было уже выработано в церковностроительстве нашего севера и здесь дословно повторяется.
Относительно общего внешнего вида и конструкции Богоявленской церкви мы здесь имеем также обычный облик строившихся холодных шатровых церквей по всему Поморью, Двине и другим местам Северной России. Для более наглядного сопоставления тождественности форм и характера старинных церквей Сибири и северных окраин России мы, к сожалению, не имеем достаточного материала.
В подтверждение вышесказанного могут, однако же, служить еще небольшие деревянные церкви Сибири, имеющие обычный тип теплых церквей, именуемых в летописях "клецки". Рассматривая рисунки церквей заштатного города Илимска Иркутской губернии Киренского округа[231], мы находим в них общий характер устройства двух срубов, покрытых двускатными крышами. Верх главного сруба церкви во имя Казанской Божией Матери завершается бочкою с главкой, а верх другой церкви - Введенской - венчается особым срубом с бочечным перекрытием; над последним поставлены две главы, отмечающие два придела церкви. К характерным сторонам этих построек, кроме бочек, относятся: карниз в Казанской церкви, в виде сильного относа сруба у крыши, форма и устройство окон и форма глав. Эти немногие типичные стороны указанных церквей также совершенно тождественны с подобными особенностями устройства церквей на Русском Севере[232].
В Якутске сохранилась кладбищенская церковь, относящаяся ко второй половине XVIII века и имеющая, по общим формам, также тип обыкновенной теплой церкви[233]. Некоторой особенностью ее является группа главок, венчающих восьмиугольный сруб над церковью. Средняя глава с шейкой поставлена на особый восьмерик. Малые главки тоже имеют восьмиугольные постаменты. Восьмерики обшиты тесом вертикально; на швы теса нашиты планки. Двухьярусность глав и указанный характер обшивки имеют некоторую аналогию с подобным конструктивным приемом в южно-русских деревянных церквах. Эта тождественность связана с появлением в средней и даже северной полосах России особого типа церкви, заимствованного, по-видимому, из Украины с конца XVII века, с двумя и тремя восьмигранными срубами над главным четвероугольником храма. Срубы эти поставлены один на другой, уменьшаясь к верху постепенно, а иногда нижний сруб покрывался большим восьмигранным куполом в форме опрокинутого горшка, а над ним ставились один или два маленьких восьмерика с главкой. Вместе с этим влияние южно-русских церквей отразилось в формах куполов и в вертикальной обшивке наружных стен тесом. Эти нововведения в великорусских церквах с проникновением казачества за Урал, вероятно, перешли и в Сибирь. Мы знаем рисунки нескольких сибирских церквей указанного ярусного характера[234], но такие отклонения от самобытных образцов северно-русских церквей проявлялись повсеместно в русской архитектуре и для Сибири не могут считаться явлением непосредственного влияния южно-русских церковных сооружений.
Таким образом, принимая во внимание историю завоевания Сибири, ее заселения и уклада в ней русской жизни, а с другой стороны, аналогию форм древних деревянных церковных строений с их основным характером в Сибири и в северных губерниях России, приходится заключить, что церковное строительство в за-Уральском крае с самого своего начала шло по тому же пути и по тем же народными заветам, по каким оно создавалось в самобытной жизни Русского Севера и видоизменялось во всем русском искусстве. То же самое можно сказать по отношению к другой выдающейся категории памятников деревянного зодчества в Сибири: это - о древних военных сооружениях, игравших первостепенное значение в заселении данного края и в применении технических знаний строительного дела. Рассматривая старинные виды городов и острогов по "Чертежной книге Сибири" С. Ремизова, по рисункам Витзена, Щукина, Ласковского, Киприянова, по гравюрам XVIII века, находящимся в Академии художеств, и по другим источникам[235], а также разные укрепления северной России, например, города Торжка по Пальмквисту, города Кеми и монастырские оборонительные ограды Архангельской и Вологодской губерний (по заметкам автора этих строк), а равно и старинные наброски иностранных путешественников по России, - можно заключить, что указанные деревянные сооружения, как в России, так и в Сибири, довольно тождественны не только по общим формам и системе конструкции, но имеют одинаковый характер и в деталях.
Кроме того, как здесь, так и там проходят общие принципиальные черты русского деревянного строительства. Мы видим как в Европейской России, так и в Сибири одинаковое устройство крепостных рубленых и тыновых стен, прясел с особыми срубами и устоями башен с навесами или обломами и с дозорными вышками, бревенчатые уклоны крыш, рубку стен "в обло", "висучия" сенцы и устройство отверстий для орудий в виде волоковых окон с задвижками. Наконец, находим общность в таких частностях, как в профилях повалов, колонок и даже в форме свешивающихся заострений дощатых покрытий крыш.
Все это указывает на однородность деревянного строительного дела Северной России и Сибири. Очевидно, что с завоеванием последней строительная деятельность нашего Севера распространилась за Уральский хребет во всех своих конструктивных и художественных формах вместе с заселением края русскими людьми и с проявлением в нем самобытных черт жизни русского народа.
ХXѴІІ. Крепостное и гражданское зодчество
Обзор деревянного церковного зодчества был бы неполон, если бы не упомянуть о церковных оградах, кое-где еще сохранившихся, но уже попорченных или полуразвалившихся. Однако ограды эти должны быть скорее отнесены к зодчеству крепостному, нежели к чисто храмовому. В старину, стоя в отдалении от крестьянских жилищ, погосты, и в особенности скиты, нуждались в прочной ограде, которая бы защищала их от всякой "напасти". Постоянная опасность, каждую минуту готовая неожиданно обрушиться на мирных обитателей "сел и весей" на Руси, заставляла все время быть начеку, и все и вся огораживались, кто как мог. С течением времени стратегическая ограда погостов получила значение простой огорожи, забора или изгороди, окружающей священное место около храма, предназначенное для вечного упокоения усопших. Стратегический характер ограды постепенно утеривался и терял свой смысл, а устраиваемая лишь по старым традициям очень прочно, ограда понемногу свелась к легкой огороже.
Прочность древней или устроенной "по старине" ограды заключалась в устройстве вокруг погоста сомкнутого кольца из срубов, прорезанного необходимыми проходами и выездами, - воротами и воротцами. Среди них всегда выделялись главные, или "святыя ворота", увенчанные главами и крестами, водруженными над шатрами или бочками. О картинности и значительности подобных сооружений можно судить по хорошо сохранившимся оградам в Почозере Пудожского уезда и в Бережно-Дубровском Каргопольского уезда. Но особенно живописен тот тип ограды, который применен у церкви в селе Спасском Пудожского уезда. Великолепная ограда окружала некогда и знаменитый Данилов скит в Повенецком уезде[236]. Богатый и цветущий, в особенности в конце XVIII и начале XIX века, он был весь усыпан церквами, часовнями, моленными, разбросанными как в нем самом, на берегу Выга, так и в его окрестностях. Выговская пустынь была культурным центром старообрядчества и рассадником его просвещения. Немудрено, что убранство ее должно было являться совершенно исключительным по своему богатству и затейливости. Какие неоцененные сокровища русского искусства погибли здесь, когда в половине XIX века явились сюда чиновники-вандалы и в своем разрушительном усердии уничтожили все, что создавалось тут в течение полутораста лет. Буквально не оставляли бревна на бревне, сокрушали не только церкви и моленные, но и кладбища и ограды с их башнями и воротами. От этого чудовищного разгрома каким-то чудом уцелело еще несколько одиноких срубов ограды и воротца с бочкой на князьке и остовом прелестной некогда главки. На бочке сохранились еще остатки лемеха с закругленными, как в Лампожне, концами. Двускатная кровля была крыта тесом с узорными концами, как об этом свидетельствуют еще несколько сохранившихся тесинок.
Монастырские ограды отличались особенной грандиозностью и имели иногда огромные, величественные башни в роде той, какая, например, сохранилась в Николаевском Корельском монастыре на Летнем берегу Белого моря близ Архангельска. Монастырская ограда с шестью башнями срублена в 1691-1692 годах[237], но в 1880 году она почти вся уже подгнила, была разобрана, и тогда устроена существующая ныне. Башни были частью переделаны, частью искажены тесовой обшивкой. Последняя совершенно закрыла всю сложную систему повалов главной башни, срубленных в два ряда, благодаря чему она получила вверху два расширения, одно над другим. Если верхний повал сделан для обычного отвода влаги от основания башни, то нижний появился либо как подражание форме "машикули" каменных башен, либо остался еще как наследие древних крепостных деревянных башен или "костров". Разрез такой башни с выступом в верхней части изобразил в своем путешествии Пальмквист, причем на выступе повалов у него поставлена пушка.
Подобная же башня с "напуском" до недавнего времени стояла еще в городе Арске Казанской губернии[238].
Наряду с крепостными башнями были еще сторожевые, или "дозорные", с вышкой для стражи. Такая вышка в виде площадки, покрытой шатриком на четырех или восьми столбиках, высоко приподымалась над кровлей башни, вполне удовлетворяя своему назначению и представляя законченное архитектурное сооружение. Чудесный образчик этого типа представляла "дозорная" башенка в селе Торговище Пермской губернии Красноуфимского уезда, сгоревшая в июле 1899 года. Она срублена восьмериком на продолговатом четверике, и на срезанной верхушке ее шатра приспособлена дозорная вышка, совершенно тождественная по приему с устройством звона в колокольне, что особенно заметно при сравнении ее с колокольнями Цывозера или Спаса на Рене. Только вместо обычной главки с крестом она завершалась пряничного пошиба двуглавным орлом. Как значительный стратегический пункт село Торговище было после присоединения Сибири окопано рвом и обнесено частоколом с несколькими башнями, из которых уцелела только одна - Спасская, получившая это название от образа Спаса Нерукотворенного, помещавшегося выше откидного мостика над въездными воротами. Постройку ее надо отнести к концу XVII века[239].
Поистине счастливый случай уберег до наших дней одно из грандиознейших древних крепостных сооружений - Якутский острог, срубленный в 1683 году[240]. Угрюмы и грозны были, видимо, некогда башни острога, с такими же выступами вверху, как и в Никольском монастыре, но без верхних, подкровельных, ненужных при этих выступах повалов. Крепки были и стены, особенно внушительная там, где сохранились еще их верхние напуски. Все это переносит нас в совсем особый мир, в далекое прошлое, настолько далекое, что даже гораздо более древние храмы, каменные и деревянные, кажутся ближе к нашим дням, нежели эти пустынные, мрачные громады, со дня на день собирающиеся рухнуть.
Точь-в-точь такие же башни мы видим на рисунках Ремезова в его "Чертежной книге Сибири", законченной им в 1701 году[241]. Особенно бросается это сходство в башнях Тобольска, Епанчина, Пелыма, Илимска и Якутска. В последнем можно узнать и сохранившуюся до нас стену с тремя башнями, что во всяком случае свидетельствует об отсутствии явной фантастичности в рисунках зданий. Если он не мог быть слишком точным при изображении городов, в которых не был сам, а быть может, не были и его сыновья, помогавшие ему в его гигантском, даже не по тому только времени, предприятии, - то в качестве тобольского уроженца он, несомненно, оставил довольно точное изображение своего родного города. И везде все те же приемы, те же рубленые стены и те же башни. Все различие их сводится лишь к тому, что одни из них рублены четвериками, а другие - восьмериками, да кровли их то шатровые в типе церковных, то епанчевые в роде якутских. На последних нередко поставлены еще четверички или восьмерички с шатровым завершением, как мы видим в башне Никольского монастыря или в одной из угловых башен Якутского острога.
Крепостная башня, рубленная восьмериком с самого основания, лет двадцать тому назад еще стояла на берегу моря в Кеми. В. В. Суслов видел ее в 1888 году, когда она уже вся наклонилась и ежеминутно грозила рухнуть, и он успел еще снять с нее фотографию. В одной из стенок видны гнезда, в которые были вогнаны бревна стен, примыкавших к этой башне, бывшей, очевидно, угловой. Остов башни со стороны защиты был сделан из двойного сруба, как это можно видеть на фотографии. Со второго этажа ее, по исследованиям В. В. Суслова, шли переходы в соседние башни, от которых и в то время не было уже никакого следа. С внутренней стороны укрепления в башне были целы еще широкие ворота, а в наружных стенах виднелись отверстия для пищалей, ружей и других орудий обороны. Наверху ее лежали еще два горизонтальных бревна, выходивших из-за сруба на пропускных балках и принадлежавших верхнему выступу, который, как видно, являлся неизбежной частью боевых башен. Это было не что иное, как навесная бойница, или "стрельница", - род машикули, с которой стреляли, бросали камень и обливали осаждающих кипятком[242].
В заключение остается сказать еще несколько слов о гражданском деревянном зодчестве. Увы, в буквальном смысле лишь несколько слов, ибо все, что сохранилось до нас в этой области, ограничивается несколькими избами, древность которых не многим превышает одно столетие[243]. Да и эти избы любопытны только в местах, значительно отдаленных от Москвы или Петербурга, только там, где "городские" вкусы не успели еще проложить себе дороги. На севере попадаются еще не только отдельные избы, но и целые поселки, в которых если и нет старинных строек, то все же чувствуются строительные традиции, восходящие к давним временам, и чудится, будто все еще жив дух, роднящий избу с храмом. Правда, и здесь, в характере убранства избы уже ясно видно отдаленное влияние города, но общий облик северного села сохраняет еще некоторую строгость контуров и простоту форм, присущую и храмам. И только приглядываясь ближе к деталям, замечаешь "городскую" затейливость фигурных наличников окон, отдающих формами барокко, и сомнительного вкуса разделку ставней. Даже крыльца уже не те, нет в них былой конструктивной логичности, и столбы их точно выточены, а не рублены, как это особенно часто встречается в Олонецкой губернии. В более древних избах они еще напоминают по приему крыльца церквей, конструкция их крепка и здорова, столбы проще и благороднее, как проще вообще вся изба.
Еще более подлинное впечатление производят древние избы Архангельской губернии. В селе Кошине Холмогорского уезда сохранилось несколько таких "черных", или "куриных", изб конца XVIII и начала XIX века. Суровая простота их форм - сродни древним храмам, которые они напоминают всеми своими деталями.
Нельзя не упомянуть еще об одном сооружении, играющем чрезвычайно видную роль в жизни деревни, - о ветряных мельницах. Они так же, как и храмы, просты и логичны по своей конструкции, и все те же хорошо знакомые и испытанные приемы выработали тот самобытный и поразительно живописный тип мельницы, который распространен по Онежскому и Двинскому краю. По Онеге мельницы короче и приземистее, по Двине - они выше и стройнее.
Эпоха Екатерининского и Александровского классицизма оставила немалый след и в деревне, отразившись в северной избе, главным образом, на характере верхних светелок или теремков. Появились колонки, полукружия, подражающие модным архивольтам, и точеные перильца. Таких изб особенно много в Вологодской губернии. Некоторые из них очень забавно расписаны узорными цветами.
Чрезвычайно любопытные светелки попадаются в Черевкове Сольвычегодского уезда. Весь верхний балкончик их украшен резьбой, очень напоминающей кустарные изделия из слоновой кости XVIII века, изготовлявшиеся в большом числе как раз на севере. Также сидят за самоваром мужик и баба, а чаще барин с барыней, и пьют чай, также животные вплетены в растительные узоры, без конца вьющиеся от одного конца балкона до другого, и также чувствуются отдаленные отголоски рококо и раннего классицизма в мудреных завитках, гирляндочках и бахромке. Их кустарность, наивная мечта о пышности и богатстве простого человека придает им известную прелесть и ограждает от вливания в них откровенно пошлых мотивов стиля дач, расплодившихся под Петербургом после Ронетовских упражнений "в русском стиле". Но не нужна уже больше деревне древняя заветная простота, и сельчане стыдятся иметь не только деревянные "деревенские" храмы, но и былые простенькие избы, стараясь заменить их "городскими" сомнительной архитектуры, но "побогаче". И видится, недалек уже момент, когда великая сокровищница народного творчества - Русский Север - окончательно опустеет. Как-то боязно и жутко лишиться этой силы.
История живописи
Допетровская эпоха
Предисловие. Открытия древнерусского искусства
Среди иностранцев, побывавших за последние годы в России, встречались некоторые, кого, даже еще в большей степени, нежели развернувшаяся перед ними картина грандиозных социально-экономических явлений, поразили совершенно неожиданно для них открытия древнего русского искусства. Недоумевающие, спрашивали они, как могло случиться, что Европа до сих пор почти ничего не знает об этом искусстве? На этот вопрос следует ответить пространнее, чем в двух-трех словах.
Открытие древнего русского искусства не было, конечно, случайностью. Признание его высокой художественной ценности совершил дух времени. Именно в силу того оно не могло совершиться ранее первых лет настоящего века. Эпоха, в которую мы живем, может быть обвинена в некоторой бедности самостоятельным художественным творчеством. Никто, с другой стороны, не может отказать ей в небывалом богатстве и разнообразии критического, исторического и эстетического опыта. Пониманию европейского человека начала XX века доступен неизмеримо больший объем художественных интересов, чем тот, который был доступен пониманию людей 60-х и даже 80-х годов.
Не всегда сознают, что этим мы обязаны и живописцам нашего недавнего и блестящего прошлого. Мане, импрессионисты, Сезанн были не только великими мастерами в своем искусстве, но и великими цивилизаторами, в смысле укрепления исторических связей европейского человечества, великими перевоспитателями нашего глаза и нашего чувства. Не случайно они, казавшиеся своим современникам лишь безумствующими новаторами, нашему поколению уже рисуются великими традиционалистами, открывшими нашему восприятию Веласкеса, Пуссена, Маньяско, греческую архаику, средневековую скульптуру, японскую цветную гравюру и китайскую живопись. С конца XIX века воззрение живописца побеждает косность представлений зрителя: оно подчиняет себе в первую очередь могущественный, благодаря печати, аппарат художественной критики. Художественная критика вторгается в слишком изолированную до того область истории искусства. Здесь, куда не было до сих пор доступа энтузиазмам художника, волнениям века, оказывается, надо все переделать, все переоценить. Слагается новое знание, вооруженное всем опытом активно действующего и безгранично любопытствующего художника. Наука об искусстве учится теперь у тех, кто являет своим примером живую практику искусств. Кончается разобщение между живописцем, знатоком, собирателем и историком. Учителями нового поколения становятся те, кому, как Вельфину или Бернсону, доступны в равной степени достижения прошлого и движения современности.
В России деятельность группы "Мир искусства" была, как известно, также питаема в значительной степени "ретроспективным" энтузиазмом. В Москве, параллельно с этим, общество быстро перевоспитало свой глаз и вкус на произведениях новой французской живописи в частных галереях Щукина и Морозова. В конце XIX столетия у древнего русского искусства еще не было своего зрителя, который мог бы принять это искусство как некий специфически художественный феномен; не было своей публики, своей сочувствующей и соответствующей среды. Около 1910 года этот зритель появился, эта публика нашлась, эта среда сложилась. Открытие древнего русского искусства должно было последовать теперь неминуемо и неукоснительно. И оно последовало в те немногие годы, которые отделяли 1910 год от начала войны.
Нет оснований, следовательно, обвинять русских ученых, русских археологов, всех, кто занимался русскими древностями на протяжении прошлого века, в том, что они "проглядели" величие и красоту старого русского искусства и ничего не поведали о нем Европе. На те же вещи люди прошлого века по необходимости глядели иными глазами. В своих суждениях они прибегали к иным критериям оценки: воображению их привносился всегда другой эстетический идеал. С точки зрения этого идеала, с точки зрения академических вкусов 50-х годов или передвижнических понятий 70-80-х годов, чем иным могла казаться древнерусская живопись, как не историческим свидетельством нашей отсталости и неумелости, нашей невежественности и беспомощности, нашего, в общем, "варварства".
Именно так способен был относиться к древнему русскому искусству даже Буслаев. Ровинский, посвятивший ему одну из первых печатных работ, чтил в нем лишь некий национальный курьез. Ученым, увидевшим недавние открытия уже на склоне лет, - Айналову, Кондакову, Лихачеву, покойному Щепкину, - пришлось делать над собой огромные усилия, чтобы увидеть русскую икону, русскую фреску иными глазами, чем те, какими привыкли они видеть ее в дни своей молодости. Сами художники предшествующих поколений, например, Виктор Васнецов и Нестеров, искренне стремившиеся к иконному и старому стенному письму, представляли его себе совершенно ошибочным образом. Желая поддерживать старые традиции, они на деле снабжали русские храмы картинами, решительно ничего общего не имевшими с подлинным стилем древней русской живописи.
История русского искусства, как она представлялась до 1910 года, была в силу этого полна грубейших заблуждений. Считалось обычно, что дряхлеющая Византия передала нам свою "омертвелость" и "безжизненность", которой мы лишь неумело подражали и вторили на протяжении нескольких столетий. К XVI веку допускалось некоторое "оживление", которое предвещало XVII век - век проникновения западных форм, объявленный эпохой расцвета в русском искусстве. Господствовало полное смешение дат: всякая икона, относительно которой уж никак нельзя было спорить, что она, хоть в своем роде, искусно написана, датировалась XVI веком. Доподлиннейшие новгородские росписи XIV века, несмотря на свидетельство ясных документов, казуистически определялись XVII столетием.
Археологи, руководившие "научными" реставрациями в 70-90-х годах, не стеснялись исправлять порученные им памятники соответственно укоренившимся в них эстетическим воззрениям. Так поступал Прахов с драгоценнейшими киевскими фресками, так поступали Боткин и другие с росписями Благовещенского собора в Москве, Успенского во Владимире, Спасо-Мирожского монастыря во Пскове и т. д. Можно без малейшего преувеличения сказать, что все, что попало в руки археологов прошлого столетия в целях реставрации, было испорчено ими или искажено, в некоторых случаях, увы, навеки. Но опять-таки винить здесь приходится не отдельных лиц, а эпоху, которая не могла понять древнего искусства, а следовательно, не могла и любить его, и беречь.
Нашей прошлой археологической науке мы не обязаны, во всяком случае, ни правильной оценкой искусства, ни открытием его для России и Европы, ни даже, печально сказать, сохранностью его памятников. Во многих случаях эти памятники уцелели, по счастью, как бы наперекор неумелым и прямо-таки вредным заботам о них. Официальные сферы прежней России: государство, церковь, ученые учреждения, - сделали очень мало положительного для сбережения и раскрытия древнего русского искусства. Всем, чем мы владеем сейчас, мы обязаны энтузиастическим усилиям частных людей. Открытие художественного значения древнего искусства для Европы могло последовать лишь тогда, когда обратилось к нему внимание отдельных ценителей, вооруженных всем опытом новой европейской художественной жизни. Но оно не последовало бы все же, если бы не была сохранена историческая преемственность, если бы некое предание, некое знание, некая традиция не передавались от поколения к поколению, протягиваясь, как нить, в недоступной вниманию официальной церкви и официальной науки толще народной жизни.
В совершенно особых условиях дошли до нас работы древних русских иконописцев и стенописцев. Не будет опять-таки преувеличением сказать, что, за исключением нескольких, как бы чудом сохранившихся фресок, до нас не дошло решительно ни одного произведения древней русской живописи в том виде, в каком вышло оно впервые из рук мастера. Известна бесцеремонность всяких вообще эпох в обращении с созданиями предшествующего времени. Рафаэль написал свои Stanze на тех самых стенах, на которых, за несколько лет до него, писал высоко им ценимый Пьеро делла Франческа. Живописцы барокко в начале XVIII века разбили на куски и выбросили на пол фрески Мелоццо да Форли в римской церкви Святых Апостолов, те самые фрески, фрагменты которых как величайшее сокровище хранятся теперь в ризнице святого Петра. История всех стран полна такими примерами, и все же нет ни одной страны, где пренебрежение к старому искусству достигало бы такой степени, как в России. Самые чтимые, самые древние и редкие иконы переписывались по нескольку раз, иногда рукой грубого ремесленника. Фрески замазывались штукатуркой или счищались со стены, чтобы уступить место ужасающей мазне. Распространившийся начиная с конца XVII века обычай сплошных риз и окладов сделал русские церкви неузнаваемыми. Древнее искусство было погребено под слоями позднейших прописей и под аляповатыми листами металла. В русском духовенстве, в руководящих кругах господствующей церкви, в среде самих молящихся не было ни малейшего пиетета если не к искусству, то хотя бы к подлинности древних священных изображений. Бесчисленное множество старинных икон бывало вынесено вон из храмов, как только являлся какой-либо "радетель", желавший "обновить" или "украсить" церковь. Сотни лет эти доски находились на чердаках, в чуланах, в рухлядных, подвергаясь действию мороза и сырости, покрываясь голубиным пометом на колокольнях, осыпаясь, превращаясь в изъеденную червоточиной труху. Нельзя даже представить себе, сколько прекраснейших икон погибло таким образом. В Кремле во время обряда мирроварения вошло в обычай растапливать котлы старыми иконными досками.
В захудалых и обильных церквами старых городах, в Новгороде и Пскове, в больших монастырях, в заброшенных погостах севера число древних икон оставалось все же слишком велико, чтобы подвергнуться огульному "поновлению". Не редкость здесь встретить иконы вовсе не переписанные и "по бедности прихода" не закрытые глухими окладами. Но и эти иконы далеки от своего первоначального вида. Лак, покрывающий их поверхность, национальная олифа - потемнела и пожелтела; копоть свечей и лампад осела на них, древние краски скрыты под черной поверхностью. И в этих случаях древняя икона почти так же неузнаваема, как если бы она была десятки раз переписана или закрыта окладом. Так сложилось ходячее мнение о "темных древних иконах", о вечном сумраке русской церкви, в котором едва мерцают "суровые и темные" лики святых. Археологи, входящие в старые церкви, изучали вместо подлинной живописи эту созданную временем и человеческим небрежением поверхность. Они выносили совершенно ошибочное зрительное представление, не умея видеть того, что таилось под слоем прописи или почерневшей олифы. Они, впрочем, снисходительно относились и к "поновлениям", интересуясь не столько стилем, сколько иконографическим сюжетом.
Была только одна среда, хранившая крепкую любовь к подлинной древней иконе. Эта среда - русское старообрядчество: здесь непрерывно протянулась от поколения к поколению нить традиционного почитания и традиционного значения. Если древняя икона воскресла в начале нынешнего века, этим мы обязаны прежде всего и больше всего русскому старообрядчеству. По соображениям не художественным, конечно, но религиозным, бытовым и обрядовым старообрядчество училось распознавать, беречь и даже освобождать от позднейших искажений древнюю икону. В его распоряжении не было церквей, находившихся в руках господствующей церкви. Оно строило свои скиты в глухих лесах и тайные моленные в городах и деревнях. Оно создало собирательство древних икон и выдвинуло первых русских собирателей.
Все, что есть в книге Ровинского, вышедшей первым изданием в 50-60-х годах, все это было записано со слов изустного старообрядческого предания. В конце столетия выходит наружу слух о крупных старообрядческих иконных собраниях. Некоторые иконы одного из таких собраний, Постникова, попадают в музей. Накануне 1905 года совершившего такой значительный переворот в религиозном быту старообрядчества, древние иконы собирали деятельно и неутомимо: Прянишников в Городце на Волге, Бугров в Нижнем, отец Исаакий Носов и Егоров в Москве, Блинов в Вольске. Первая революция вывела старообрядчество из подполья, да, подполья в буквальном смысле этого слова, ибо сколько моленных таилось в подпольях северного и заволжского села! Были отпечатаны алтари храмов Рогожского кладбища. Эти храмы, равно как и моленные беспоповцев у Преображенской заставы в Москве, оказались настоящими музеями древностей.
Теперь старообрядчество принялось за открытое сооружение церквей. В общем оно осталось верным своей благородной традиции. У этих зачастую простых, малосведущих в науках людей оказался верный инстинкт, глубокий такт национального культурного дела. Торговцы надгробными памятниками у Покровской заставы в Москве братья Новиковы на свои ограниченные средства, руководствуемые только горячим своим энтузиазмом, создали храм, являющийся одной из истинных достопримечательностей Москвы. Это единственный в столице храм, где терпеливо подобран полный ансамбль древнего живописного и предметного украшения. Церковь у Покровской заставы полна драгоценных и прекрасных икон, сияющих своими подлинными красками на фоне старой басмы иконостаса, рядом со строго выисканной старинной утварью. Иностранцы бывали здесь и восхищались цельным и чистым впечатлением новиковского храма, столь отличным от сусального золота и грубой ремесленной мазни заурядных православных церквей.
Такие создания, как этот храм, являются как бы венцом во многовековой, незаметной для глаза работе старообрядчества. Чтобы эта работа могла совершаться не прерываясь, старообрядчество нуждалось в мастере, в иконнике, - в художнике, распознающем древнюю икону под прописями и под почерневшей олифой, и не только распознающем, но и умеющем ее от этих прописей и от черноты освободить. Старообрядцы не только собирали и берегли памятники старины, но они желали видеть эти памятники такими, какими были они впервые созданы. Они хотели любоваться и молиться на подлинное письмо великих древних художников. Они сделали нечто большее, чем сбережение старых темных досок: они сберегли тот удивительный цех иконных мастеров, который умеет один открывать на этих старых досках, под копотью и чернотой, под слоями позднейших прописей настоящие живописные шедевры.
Когда санный путь делал проезжими новгородские или вологодские болота, в старых озерных монастырях, в уединенных погостах появлялись московские гости, владимирские офени. У монахов и у церковного причта покупали они за гроши старые иконные доски, черные, частью осыпавшиеся от долгого пребывания где-нибудь в чулане или на колокольне. Бывало, что убеждали уступить и какую-нибудь икону из церкви, темную, "где ничего не разберешь", взамен привезенной из Москвы новенькой, горящей сусальным золотом. Без всяких ложных чувств надо сказать, что эти офени делали полезное дело. Много превосходных икон бывало спасено ими, когда увозили они в санях свою кладь, свои большие и малые доски, заклеенные, во избежание дальнейшего осыпания, бумагой.
В Москве эти доски попадали в мастерскую иконника. Внимательно он оглядывал их с задней стороны. Доска, рубленная топором, доска тонкая с двумя, а еще лучше с одной, поперечными шпонками заставляли его оживиться в предвкушении древности. Нетерпеливо смывал он бумагу теплой водой и, изучив своим зорким глазом лицевую сторону, брал в руки остро отточенный нож, придвигал баночку с маслом, с политурой и, если на иконе были прописи, с нашатырным спиртом. С этим несложным аппаратом своего ремесла он садился и медленно, терпеливо, вдумчиво работал, осторожно скобля поверхность поставленным на ребро лезвием и в нужные моменты увлажняя ее ваткой, намоченной той или другой жидкостью. Через несколько часов совершалось чудо: среди темной доски с едва проступающими уродливо искаженными очертаниями выделялся небольшой отчетливо расчищенный квадрат, сверкающий всей свежестью первоначальных красок, очаровывающий тонкостью линий, нежностью ликов, многоцветностью одежд, роскошью следов настоящего старого золота на белом "костяном" левкасе.
Сколько раз пишущему эти строки приходилось видеть такое чудо, совершенное искусной рукой и верным глазом иконника! Да, искусная рука, верный глаз и глубочайшее, любовнейшее знание, переданное от отца к сыну, от поколения к поколению, - вот то, что делает его творящим историю русского искусства. В самом прямом смысле слова он делает ее: без него шагу не может ступить ни один исследователь, ни один теоретик, ни один собиратель или музейный деятель.
Но кто же он сам? Почти всегда уроженец знаменитой Владимирской слободы Мстеры, человек малоученый, но весьма бывалый, иконописец по основному своему ремеслу, но по духу страстный искатель и энтузиаст той старины, которой он торгует. В своем постижении древнего искусства он большой художник, хотя ему и не дано эпохой повторить творческие начала этого искусства в тех иконах, которые он исполняет сам на заказ. Выше всего он тогда, когда стоит перед старой доской, на которой лет пятьдесят тому назад нанес ремесленник сверху свои грубые искажения древнего сюжета. По ему одному ведомым ничтожным признакам угадывает иконник таящееся под слоями записей прекрасное древнее письмо. Сделав две-три пробы, он говорит с сожалением, что икона в таких-то и таких-то местах утрачена. Он ошибается в очень редких случаях. Опыт его огромен и острота глаза чрезвычайна. Расчищая иной "палимпсест", каким является зачастую древняя икона, он видит различие красок XVI века и красок XV, то различие, которое совершенно ускользает от наблюдений не воспитавшего себя в этом смысле зрителя. Искусство иконника достается лишь очень долгой выучкой, очень большой практикой. Каждый мастер, прежде чем сделаться таковым, проходит весьма продолжительный искус ученичества.
Распространены ли были иконные знания в Древней Руси? У нас нет об этом точных сведений. В наше же время число мастеров, настоящих мастеров своего дела, невелико, они все наперечет. Если вспомнить всех мастеров и подающих надежды подмастерьев, работавших в последние годы, их окажется не более полутора-двух десятков. Это положение вещей внушает некоторое опасение за будущее. Война и революция уменьшили количественно цех иконных мастеров; в обстановке теперешней русской жизни есть ли условия для сохранения традиции, удержавшейся столько веков? Молодые поколения мастеров, - пойдут ли они за старыми теперь, когда в основе изменились обстоятельства их глубоко своеобразного труда? Много говорилось в последнее время о создании школы, об "организации" иконнического дела. Но то, что начато в этом направлении, едва ли обеспечит в полной мере для будущего сохранение драгоценного для нашей культуры цеха.
Если будущее, таким образом, вызывает серьезные сомнения, настоящее зато, покамест, вполне благоприятно. Налицо ряд действительно первоклассных мастеров, не оставивших своей работы, но, как увидим дальше, даже расширивших ее. Нашему времени посчастливилось в том отношении, что, как раз когда объективные условия сложились надлежащим образом для открытия древнего русского искусства, на поприще его работало пять или шесть совершенно исключительных мастеров. Их имена, их заслуги давно пора знать русским людям. Надо знать Тюлиных, очень много работавших в старообрядческой среде, братьев Чириковых, без которых не обошлось ни одно крупное иконное начинание за последние годы, Брягина, через чьи руки прошло все прекрасное собрание Остроухова, Юкина, положительно собственноручно раскрывшего весь доныне раскрытый Новгород.
В открытии древней русской живописи эти перечисленные мастера были важнейшей действующей силой. И все же открытие не могло совершиться, пока они работали исключительно только на старообрядческого собирателя. У Прянишникова и Исаакия Носова была любовь к старине, было чутье искателя, было соревнование в благом деле, но у них не было и не могло, конечно, быть понимания художественной ценности иконы. Они не были людьми искусства, и при всей своей инстинктивной художественности иконники не могли им раскрыть глаза на совершенное художественное качество иконы. У старообрядческого собирателя был свой вкус: он ценил небольшую, "мерную", облюбованную, очень тщательно написанную икону, восхищаясь тонкостью "вохрения" ликов или мелочностью письма. Он особенно ценил так называемые строгановские иконы, конца XVI или начала XVII века, с изумительной миниатюрной техникой. Такие иконы расценивались и денежно очень высоко, доходя до войны в особых случаях до десяти и более тысяч рублей. Старообрядец искал, кроме того, излюбленные и редкие сюжеты. Живописная красота была ему малодоступна, и он зачастую пренебрегал иконой монументального типа лучшей поры нашего искусства, т. е. ХIV - ХV веков.
Около 1910 года наконец мастера-иконники и отчасти любители-старообрядцы пришли в соприкосновение с просвещенными людьми, с коллекционерами европейского склада, с музейными деятелями, с художниками. Появились новые собиратели икон во главе с живописцем, страстным коллекционером, долгое время попечителем Третьяковской галереи - Остроуховым. С именем Остроухова, более чем с каким-либо другим именем, связан самый момент открытия древней русской иконы. Появившись, расчищенная рукой искусного мастера, в его доме, рядом со старыми русскими живописцами, рядом с Серовым и Врубелем, рядом с Мане, Ренуаром и Добиньи, древняя икона сразу утвердила свое новое широкое всеевропейское бытие.
То был момент изумительного энтузиазма, и собирательская страстность Остроухова очень кстати обострила этот момент. Новому делу он предался целиком и сделал из него главное дело своей полной долгим и разнообразным художественным опытом жизни. Своим увлечением он заразил многих: последовав за ним, явился очень быстро ряд новых собирателей, восхищенных уже чисто художественными качествами иконы. Дом Остроухова в Трубниковском переулке сделался центром некоего весьма важного в своих последствиях движения. Каждое новое приобретение было здесь событием: русская икона являла себя с новых и новых сторон. Иконники со своим традиционным опытом, оторванным до сей поры от общего опыта истории искусств, недавние собиратели, новые любители, слишком спешащие со своими выводами молодые критики и слишком упорствующие в прежних взглядах, слишком недоверчивые ученые-археологи - все встречались здесь, бродя, как в лесу, среди открытий неведомой Руси, единодушные, однако, в своем восхищении ими.
В 1913 году в залах "Делового двора" была устроена наконец первая выставка. Широкие московские круги увидели тут впервые расчищенную древнюю икону. Художники были особенно захвачены ее впечатлением. Общество зашевелилось, смутные слухи о выставке дошли до Европы, появилась литература. Пишущий эти строки писал в те годы вступление к каталогу выставки, описание Остроуховского собрания, главы о древней живописи в истории русского искусства, издаваемой Грабарем. Без всякой ложной скромности он пользуется случаем разъяснить здесь, что высказанные им тогда взгляды и предложения не были в существеннейшей своей части его личными мнениями, но скорее мнениями собратьев его по работе, всегда готовых учиться друг у друга и помочь друг другу: Остроухова, Анисимова, Щекотова, Чирикова, Брягина и Юкина.
Петербург, более близкий к тогдашним официальным кругам, был захвачен московским движением. Хранитель Русского музея Нерадовский оказался особенно чутким в этом смысле, и ему обязаны мы тем, что при содействии великого князя Георгия Михайловича было куплено в музей и музеем приведено в порядок крупнейшее собрание Лихачева. Петербургские художественные журналы заинтересовались открытиями, мгновенно возникла роскошно издаваемая "Русская икона". В Москве Некрасов основал "Софию", ставившую своей задачей изучение древнего русского искусства рядом с европейским и теми же самыми методами, чтобы таким образом верно понять его историческое место. Затем наступила война.
Пишущий эти строки видел очень близко описанное здесь кратко движение и памятное пятилетие, с лета 1909 до лета 1914 года. Вспоминая людей, стараясь отдать им должную дань в мало кому ведомом и тем не менее очень большом национальном деле, он вспоминает также места, пейзажи, черты своих путешествий за русской иконой. Насколько не похожи эти путешествия на те, которые друзья искусств предпринимают в Италии! Северные реки, безграничные заволжские леса под снегом, сонные уездные городки, монастырские гостиницы и унылые губернские города. Сотни верст, дни пути, дни ожидания и терпения, потому что искусство редко разбросано в пространствах русской земли. И вместе с этим большие волнения, радостные часы, такие же, какие испытываешь, когда видишь вскрывающийся из-под своей тусклой губернской оболочки Великий Новгород или укрывшийся среди озер Ферапонтов монастырь.
География древнего русского искусства совсем иная, чем общая российская география. Москва - окраина. Ока - граница, Муром, Рязань и Калуга - пожалуй, самые вынесенные вперед форпосты, да и то в Калужской губернии лишь случайны иконные места под Боровском, где поселения старообрядцев. Все, что к юго-востоку, - дикое поле, своей доли не имеющее в великом прошлом. Киевская земля, Волынь так стерты другими эпохами, так разорены, что не обещают почти ничего. Сильно разорена и перелицована и Суздальщина, но Ростов, Владимир, Суздаль, Ярославль, Юрьев-Польский еще хранят много важного. Суздальская же деревня мало исследована и может таить большие неожиданности. Москва, благодаря нашему историческому разгильдяйству, - далеко не то, чем могла бы быть; под Москвой хранят, однако, ценнейшие памятники, Троица, Звенигород, Дмитров. В среднем Поволжье - старообрядческое гнездо: в Городце на Волге Прянишников собирал иконы, а Овчинников - книги с миниатюрами. Скиты же за Семеновом сильно опустошены временем: понемножку утекла из них лучшая старина в Нижний, в Москву.
Новгородская земля - вот земля наших древних искусств, и Новгород - бесспорная их столица. Она тянется из-за Пскова на север к Ладоге, на юг доходит до середины Тверской и верха Смоленской губерний, на востоке приближается к самой Вологде и затем перекидывается колониями новгородцев на Двину, на Белое море, на Вятку, на Вычегду. В Новгороде в годы, предшествовавшие открытиям, жил в скромной роли преподавателя учительской семинарии москвич по университету Анисимов. Случай столкнул его с древней иконой и с превосходным мастером-иконником Юкиным. Через своих учеников, детей по большей части духовенства Новгородской епархии, Анисимов имел связь с самыми глухими углами губернии. Он внушил им уважение к старине и жажду розысков. Он убедил архиепископа Арсения собрать весь вынесенный из сельских церквей иконный "хлам", свезти его в Новгород, расчистить и устроить музей. С Юкиным или один, Анисимов исколесил всю необъятную губернию, проехав в летние месяцы сотни и тысячи верст, пробираясь иногда и пешком на затерянный в болотах погост. Кто знает об этом настоящем подвиге! Но подвиг имел огромные результаты. Прекрасный музей составился; духовенство после долгих убеждений, после целой борьбы согласилось наконец на работу в самом Новгороде. Юкин расчистил ряд знаменитых исторических икон, таких как "Молящиеся новгородцы" и "Битва суздальцев с новгородцами". Руками этого одного необыкновенного человека расчищены все фрески на стенах церкви Федора Стратилата, фрески Рождества на кладбище, фрески Спаса Преображения и сотни икон, из которых многие больше человеческого роста.
Кто видел когда-нибудь мастера, гнущего спину и напрягающего глаза, медленно и осторожно освобождающего вершок за вершком от черноты и прописей, тот поймет, что это значит. Юкин работал над фресками в нетопленых церквах, держа в одной руке жалкую керосиновую лампу, в другой свой инструмент, стоя на плохонькой лестнице, прислоненной к стене. Однажды он упал с высоты нескольких саженей и сильно разбился. Пролежав месяц, он принялся вновь за свою, кстати сказать, почти никак не оплачиваемую работу.
Благодаря этим трудам, этим энтузиазмам Новгород стал теперь местом, где путешественник чувствует себя, как в ином итальянском городе, разделяя свои дни между осмотром церквей, посещением музея и прогулкой в "историческом пейзаже". Когда едешь с вокзала, испытываешь недоверие к этим скучным и обыкновенным улицам захудалой "губернии". Но вот являются прекрасные шлемы-главы Святой Софии, такие гармонические, такие непохожие на наши московские главы-луковицы. Видя их снова и снова, всегда испытываешь волнение этой первой минуты. Мощная река Волхова делит город; там, на торговой стороне, Федор Стратилат, Спас Преображения; но всего явственнее Новгород с его окраины, с вала, откуда видна под хмурым обычно небом вся расстилающаяся вокруг Ильмень-озера низина с отдаленными белыми точками погостов - Болотова, Ковалева, Спас-Нередицы - и группами Антониева и Юрьева монастырей.
Удивительно чиста, нежна и певуча новгородская архитектура. Видя ее, никакой европеец не отнес бы нас к Азии, как делали те, кто судил о зодческом русском инстинкте лишь по московскому пятиглавию или Василию Блаженному. Все держится здесь лишь на одном чувстве пропорций, но оно столь совершенно, столь как-то мудро и просто, что лишь с самыми ясными и чистыми решениями Брунеллески можно было бы сравнить белые стены и "весь как на ладони" объем собора XII века в Юрьевом монастыре. А как странны в русском пейзаже романские формы многоскатных церквей XIV столетия, вроде Федора Стратилата! Но войдем внутрь. На стенах фрески русского "Треченто", время последователей Джотто. Другое искусство, неведомое Европе, вновь обретенная младшая сестра Италии, новый член европейской семьи, отпрыск одного великого корня. Головы и крылья ангелов в церкви Рождества о чем ином свидетельствуют, как не о наследстве античности!
Новгородские росписи, к сожалению, - только фрагменты. Но вот главное чудо нашей художественной древности - Ферапонтов монастырь, с фресками, каким-то счастьем почти целиком уцелевшими, подписанными именем Дионисия, с точной датой 1500 года. Туда надо ехать из Рыбинска по Шексне на маленьком пароходе. По дороге - Кириллов монастырь с сотнями икон, еще ожидающих работы над ними, с невероятной по красоте коллекцией древнего шитья. Каждым воздухом, каждой плащаницей отсюда был бы горд любой европейский музей. В той же округе - пустынь Нила Сорского, Горицы и городок Белозерск на Белом озере, состоящий, кажется, из одних только церквей. Край не бедный, место старого поселения; по пути отсюда на Кубенское озеро - большие села с великолепно построенными просторными северными избами. Край древней русской жизни, древней культуры, и фрески Дионисия нисколько в нем не случайны.
Да, искусство Руси пошло другим путем, чем искусство Италии, и Дионисий по общему впечатлению ближе к Джотто, чем к тому, что в его время делалось в Италии. Но так ли, иначе ли, это в своем искусстве прекрасный артист, аристократичный и утонченный мастер, уже предчувствующий упадок, имеющий за собой длинный ряд предшественников, долгую и прочную культуру. Все, что угодно, но только это не варварство, не провинциализм, не начатки подражателей и учеников, не косноязычие едва познающего грамоту. Глубоко продуманный, с огромной мерой выполненный ансамбль, с великим изяществом удлиненных пропорций написанные фигуры, могущественно и ласково подобранные краски на глубокой, в зелень, лазури фона. Хотелось бы знать, где найдется равное этому в Германии или Франции 1500 года или, может быть, в Англии?
Революция не положила конец работе над древним русским искусством. В новых условиях жизни некоторые препятствия были легче устранимы, например, сопротивление церковных властей, закрывших в прежнее время доступ ко многим важнейшим памятникам. Исчез, правда, собиратель, как старообрядческий, так и художественный, зато государство явилось как будто бы щедрым и энергическим меценатом. В этой новой фазе главная роль принадлежала художнику и составителю первой обширной истории русского искусства Грабарю. Войдя летом 1918 года в так называемую Всероссийскую коллегию по делам музеев и охране памятников искусства и старины, он немедленно организовал там реставрационный отдел. Он привлек туда все наличные научно-художественные и технические силы. Вместе с ним работали без исключения все выдающиеся иконные мастера и все лучшие их ученики и помощники. Он спасал таким образом не только древнейшие памятники, но и драгоценнейших людей, едва не оставшихся без применения своих знаний и без заработка. С осени 1918 до осени 1921 года работа реставрационного отдела продолжалась весьма настойчиво и успешно. Посланные Грабарем мастера работали в Новгороде, во Пскове, в Ярославле, Владимире, Кашине, Троице, Звенигороде, Дмитрове, Кириллове, Костроме. Была предпринята поездка на Северную Двину до Архангельска и по Волге до Казани. В Москве открылась непрерывно действующая реставрационная мастерская, где расчищались первостепенной важности иконы из кремлевских соборов. Впервые было обследовано систематически древнее шитье и была устроена починочная для шитья мастерская с участием нескольких доживших до наших дней искусниц-монахинь. О древнем металле заботился такой же природный и народный мастер, как и упомянутые выше иконники, знаток древней басмы и эмали Мишуков. Наконец, желая поставить дело реставрации на научную базу, Грабарь обратился к московским ученым, физикам и химикам, с просьбой дать свое заключение о сущности происходящих при реставрации процессов.
За эти три года было раскрыто много прекрасных фресок и икон. На первое место надо поставить древнейшие фрески Дмитриевского собора во Владимире (XII век), затем фрески Спаса Преображения в Новгороде (к сожалению, работа приостановлена), фрески Звенигородские, фрески Владимирского Успенского собора. Выяснено, кроме того, что в Боровском Пафнутьевом и Спасо-Каменном на Кубенском озере монастырях, где ожидались фрески Дионисия, этих фресок больше нет. Из икон раскрыты иконостас Благовещенского собора, частью иконостас Троицы, и сама знаменитая икона Святой Троицы кисти Рублева подвергнута расчистке более полной и тщательной, чем та, что производилась несколько лет назад. Раскрыт Апокалипсис, несомненно работы Дионисия (икона огромной величины), из Успенского собора, раскрыты древнейшие новгородские памятники. В своем стремлении к истокам русского искусства Грабарь решился на расчистку чудотворных икон. Икона Донской Божией Матери приведена в тот подлинный вид, в котором была она на Куликовом поле. В исторической русской святыне, в иконе Владимирской Божией Матери, открыты уцелевшие (к сожалению, лишь как фрагменты) части подлинного письма.
Можно было бы исчислить сотнями количество менее исключительных, но все же глубоко значительных памятников, воскрешенных реставрационной мастерской. Ей счастливилось делать иногда изумительные находки. Так, в Звенигороде, подле старого собора на Городке, в сарае были открыты огромные, частью уже осыпавшиеся доски с фигурами Спасителя и архангелов высочайшего монументального стиля XIV столетия. В городе Дмитрове Московской губернии в соборе найдена блестяще сохранившаяся большая икона святого Дмитрия Солунского с житием первоклассного византийского письма XII века, что составляет мировую историческую редкость. Работа иконника Юкина над фресками Спаса Преображения в Новгороде, написанными в 1378 году одним из крупнейших русских мастеров Феофаном Греком, учителем Рублева, должна была дать решающие для всей нашей художественной истории результаты. Но работа эта, как сказано выше, приостановилась. Реставрационный отдел с осени 1921 года принужден был "свернуться": государство в связи с общим тяжелым экономическим положением перестало отпускать средства и материалы. Нынешний год не принес улучшения. Реставрационное дело внезапно стало, и, пожалуй, пришло время думать не о новых раскрытиях, но о сохранении того, что уже раскрыто. По крайней мере, на имевшем место в Москве в сентябре месяце заседании археологов и историков искусства было сообщено о печальном положении некоторых памятников в силу отсутствия средств на их поддержание. Будущие перспективы рисовались многими весьма мрачно, иными же был поднят даже вопрос об "археологическом Красном Кресте", о международной помощи русским памятникам, являющимся достоянием не одной нашей страны, но всего культурного мира. Открытия самых последних времен, положительно грандиозные по результатам, изменили ли они в корне тот взгляд на русское искусство, который существовал лет десять назад, в эпоху первых, очень поспешных выводов и обобщений? Вопрос особенно живо интересует пишущего эти строки потому, что как раз на его долю выпало формулировать эти выводы и обобщения на страницах издававшейся тогда Грабарем "Истории русского искусства". Видя теперь новые древности, новые шедевры, он готов, однако, воскликнуть вместе с теми, кто были в те годы его единомышленниками: "Нет, в основном и главном мы не ошибались!" Русское искусство не было тогда переоценено, скорее напротив, мы только предугадывали всю его славу, судя по иконам частных собраний, отражающим лишь в ослабленном виде стиль тогда нам недоступных и только теперь раскрытых икон знаменитейших русских храмов. Но все мы были слишком осторожны тогда в наших хронологических предположениях, вероятно, невольно подчиняясь внушениям археологов, не допускавших подъема в русском творчестве ранее XVI века. Мы были склонны видеть расцвет в XV столетии и эпоху "происхождения" в XIV, ставя это происхождение в прямую зависимость от открытой Милле и Дилем Византии Палеологов. Но вот новые открытия ставят нас перед уже многочисленными новгородскими иконами XIII века, перед большим и деятельным искусством XII века в Суздальской земле. Русь является ныне здесь не данницей уже бледнеющей последней улыбкой Византии Палеологов, но сверстницей еще блистательной Византии Комненов.
Одним из самых любопытных теоретических выводов, которые напрашиваются сами собою на основании последних открытий, оказывается некое новое представление о византийском искусстве. Россия более обильна памятниками Византии хорошей эпохи (главным образом XII века), чем это казалось до сей поры. Мы знаем на нашей территории ряд первоклассных византийских икон этого времени, высоко аристократичные фрески (Дмитриевский собор во Владимире) и единственную в своем роде великолепную монументальную скульптуру (рельефы в Юрьеве-Польском). Византийское искусство всегда считалось синонимом застывших условных форм, торжеством каллиграфии над живой изобразительной линией, господством декоративного стиля над реальностью. Но как раз на русской почве Византия всегда выделяется наличностью именно реальных и натуралистических черт, любовью к иллюзионизму и импрессионизму, и как раз это служит признаком, по которому мы отличаем ее от древнего русского искусства. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на головы апостолов на фресках Дмитриевского собора, написанные явно на зрительное впечатление, т. е. как никогда не писалась чисто русская фреска и икона. Достаточно сравнить иконы и фрески круга Феофана Грека, несомненного, хотя и позднего византийца, с иконами и фресками русского рублевского круга, чтобы уяснить это различие.
Везде, где дыхание реальности, натуральность и портретность ликов, где мысль об импрессионистически понятом освещении, где объемное начало вперемешку с плоскостным, где жизненная композиция, - это от Византии. Везде же, где чистая условность и отвлеченность, где линия лишь орнаментальна и краски лишь декоративны, где строгость стиля непогрешима, где композиция абсолютна, - это Русь. В принесенное Византией наследующее античности искусство Русь влила стихийно-народное тяготение к украшению, к узору. Щекотов первый заинтересовался этой второй слагающей древней русской живописи - народным искусством, орнаментом, раскраской, восходящей своими истоками к языческой Руси, где теряются наши поиски в невесомом, в исконно варварском, в том, что усеяло Восточную Европу на заре христианства странными и роскошно-убранственными кладами.
В конце концов эта народная стихия, эта, если угодно, национальная или, вернее, "территориальная" линия побеждает. Живопись XIV века вся еще полна реалистических и иллюзионистических влияний Византии. XV век вырабатывает в смысле формы свою точную, определенную и кристаллизованную русскую иконную схему. Мастерство изощряется: по сделанности, по драгоценности "фактуры" русские иконы конца XV века далеко превосходят XIV и XIII века. Дионисий являет как бы некоторый апогей, но притока новых живых сил нет, нет исхода, кроме утончения, умельчения, кроме всяческой каллиграфии. XVI век обозначает упадок и в конце своем дает уже болезненный, уже теплично-азиатский цветок строгановской миниатюры.
Пишущему эти строки пришлось видеть перед русской древней иконой таких крупных западноевропейских ученых, как Шарль Диль и Стржиговский, в те годы, когда открытия древнего искусства были неожиданностью для нас самих, русских. Ученые и исследователи, видевшие собственными глазами Афон, юг Италии, Сирию, Малую Азию, Синай, были поражены совершившимся на их глазах воскрешением из небытия изумительной по силе и красоте русской живописи. Они мгновенно поняли, что это событие заставит пересмотреть всю историю средневекового и эллинистического искусства. С тех пор Европа с величайшим вниманием глядит в нашу сторону. Уже появились первые книги на иностранных языках о древнем русском искусстве (книга Louis Reau во Франции, 2-3 книжки в Германии). В этих книгах отдана справедливая дань тому энтузиазму, с которым было открыто в последние перед войной годы древнее русское творчество.
Без ложной скромности мы можем гордиться тем, что сделали в довоенные и послевоенные годы. Специфические художественные качества русской живописи наконец правильно оценены, и история русского искусства наконец правильно отмечена и начата в общих чертах. Наличие приведенных в подлинный вид памятников обеспечивает дальнейшую систематическую и подробную работу над ней. Теперь уже нечего бояться, что работа эта не будет произведена теми же методами, которые применены к истории западного искусства. Новое сознание, выработанное в мастерских великих европейских живописцев недавнего прошлого, покончило раз навсегда с ошибками археологии, неспособной понимать формальный язык искусств.
В области формального историко-художественного исследования русской иконы сделано уже многое, и еще больше будет сделано, вне всяких сомнений. Икона как радость художественного собирателя, как ценность музея уже понята нами, русскими, и очень скоро будет понята европейцами. Но икона не есть только предмет художественного собирания и музейного хранения. Есть внутренняя жизнь иконы, есть религиозный ее смысл, есть ее поэтическое содержание. Целый мир открывается здесь, целый огромный мир мыслей и чувств, и еще ни один уголок мира не затронут вниманием наших современников.
Никто не занимался до сей поры поэтикой древней русской иконы. Есть иконы молитвенно-символические (Деисус) и иконы повествовательно-изобразительные (жития русских святых). Есть иконы мистических концепций (Троица, Святая София), Неопалимая Купина, Ветхий деньми и иконы песнопения (О Тебе радуется, Да молчит всякая плоть, Апокалипсис). Остроухов как-то высказал интересную мысль, что песнопение лежит в основе вообще иконы и что изображение праздников, например, вернее следует не евангельскому о них рассказу, но посвященному им песнопению. Все это, повторяю, никем не обследовано и не обдумано, все это ожидает еще рвения таких же энтузиастов, каких воодушевила формальная красота.
Для постижения русской культуры необходимо освещение внутренней стороны древнего творчества в такой же степени, как и оценка его формальных совершенств. Древняя живопись не должна быть странным, малопонятным, изолированным эпизодом в историческом нашем существовании. Между тем она покамест еще остается таковым. Русское искусство принадлежит по своему формальному выражению к числу самых чистых, самых отвлеченных, самых мало ассоциированных с жизнью искусств. Понимать итальянское искусство помогают нам обильные в нем черты быта, природы, воспоминания истории, веяния литературы. Это искусство является зеркалом не только внутренней, но и внешней жизни. Многими своими сторонами оно доступно не только художественному восприятию, но и интересу историка, бытописателя, чуть ли не природоведа. Ничего этого нет в русском искусстве. Есть лишь два пути проникновения в него: молитвенный и художественный. Но, может быть, есть еще и третий, путь постижения поэтики русской иконы, и, может быть, этим путем узнаем мы нечто о внутреннем доме древней русской души, если икона ничего не хочет сказать нам об ее земном доме.
Нет ничего труднее, чем представить себе древнюю обстановку, древний "обиход" русского искусства. Что за люди были наши живописцы XII и XIV веков и что за люди были те, для кого они работали, кто их ценил и поощрял? Об этом не имеем мы ни малейшего представления. Пусть эта фраза не покажется ошибкой. Да, мы не имеем никакого представления о той Руси, которая приняла от Византии эллинистическое искусство и переработала его в нечто свое. И это несмотря на то, что мы имеем представление о Руси Московской, царской Руси XIV, XVII веков, Руси Герберштейна и Олеария, Руси Ивана Грозного и Смутного времени.
Искусство всегда было надежнейшим историческим свидетелем. И этот свидетель говорит нам непререкаемо, что между той первой Русью, Русью средневековой, Киевской, Новгородской, Суздальской, и Русью царской Московской лежит не меньшая пропасть, чем между этой последней и императорской Россией. Искусство не совершает ошибок и не рождает необъяснимых курьезов. Искусство XII-XIV веков ясно говорит нам о существовании народа гораздо более европейского, в смысле единых духовных традиций и единых культурных наследств, чем русский народ времен Годунова и времен Екатерины. Искусство говорит, что этот народ, расселившийся на далеком Севере, был тем не менее повернут лицом своим на Запад и на Юг, а не на Восток.
Среди своих ближайших соседей этот народ был старшим культурным братом. Не свидетельствуют ли о том заказы русским художникам ганзейских купцов, фрески русского иконника, до сих пор украшающие капеллу Ягеллонов в Кракове, и, может быть, фресковые фрагменты в Висби на шведском острове Готланд? Не доказывает ли это и тот, отнюдь не провинциальный, но вполне столичный, высокий уровень искусства архитектуры, скульптуры и живописи, которые процветали на русской территории в XII веке, привлекая первоклассных византийских художников и образуя русских?
Русь первоначальная, таинственная для нас Русь витязей и подвижников, Русь галицких князей, Андрея Боголюбского, Великого Новгорода, Русь Андрея Рублева и Сергея Радонежского исчезла не бесследно, оставив нам память своих святых и создания своего искусства. Не вся она сгорела с деревянными стенами своих жилищ, не вся была вытоптана конем татарщины. Древнее искусство, воскресшее на наших глазах, велит нам не забывать об этом. В мыслях о России никто не вправе теперь сбрасывать с весов истории древнее наше достояние.
Вот почему открытия древнего искусства важны не только любителям искусств и, может быть, даже не только летописцу духовной культуры. В суждениях о судьбах нашей страны нельзя забывать этого реальнейшего исторического свидетельства. Нельзя забывать отнюдь не для того, чтобы им только гордиться. Надо принять все рождающиеся отсюда последствия. Россия - не "Америка". Наша страна имеет очень древнее прошлое. Наш народ - очень древний народ, видевший расцвет некоторых сторон духовной культуры еще в XII-XIV веках. Он знал долгое изживание и, наконец, одряхление этой культуры к XVII веку. Но ни Петр, ни Екатерина не могли создать какой-то новой России, как не создаст ее никто, кто ошибочно думает, что создает ее на пустом месте. Россия, Русь - страна вечного северного крестьянина, страна исторически длинных мыслей, страна тясячелетиями создаваемых умозрений. Наше творчество XIX века, наша великая литература не есть поэтому непонятный и необъяснимый эпизод, как не есть непонятный и необъяснимый эпизод наша древняя архитектура и живопись. В ней живет многовековая душа нашего народа со всей той житейски излишней умудренностью, той усталостью от жизни деятельной и предпочтением жизни созерцательной, которая служит признаком лишь древних цивилизаций.
I. Введение в историю древнерусской живописи
Древнерусская живопись ни разу не была предметом исследования, которое охватывало бы все ее развитие и в котором художественное существо ее было бы определенно выдвинуто на первое место. Из всех искусств, какими занималась художественная история, включая сюда искусства Дальнего Востока и древней Америки, это искусство остается менее всего известным и оцененным. Со времен Гёте[244], обращавшего к русским властям и ученым тщетные вопросы, знание древнерусской живописи на Западе удивительно мало подвинулось вперед. Ни один из западноевропейских музеев еще не включил ее в свой круг систематического собирания. Она остается самым смутным местом даже в трудах наиболее видных современных ученых, занятых исследованием искусства Византии, - Диля, Милле, Дальтона, Стржиговского. Европа все еще стоит на пороге открытия этого совершенно нового для нее искусства, накануне настойчивого изучения и собирания его памятников и, быть может, даже накануне всеобщего увлечения им, которое напомнит дни первых восторгов от "прерафаэлитов" Италии.
В России древняя живопись уже очень давно стала привлекать внимание ревностных собирателей и любителей, ценивших в ней, впрочем, не столько художественную, сколько историческую и религиозную святыню. Русская историко-художественная литература насчитывает за собой около семидесяти лет, начавшись в дни Иванчина-Писарева и Сахарова[245]. Уже в 1850-х годах появилась известная книга Ровинского, которая такое долгое время была единственным источником всех суждений об иконописи. По примеру предшественников Ровинский собрал и записал часть огромного опыта, накопленного в старообрядческой среде, всегда умевшей беречь и любить древние иконы, дополнив свои записи несколькими летописными данными. Разнообразные сведения и сказания, передававшиеся из поколения в поколение иконописцами и любителями, составляют наиболее ценную часть его книги, лишенной, однако, системы и общего взгляда. Общую точку зрения на русскую живопись допетровской эпохи едва ли не впервые попытался установить Буслаев. Одновременно с этим началось систематическое изучение и описание отдельных памятников, которое стало на научную почву в конце прошлого века благодаря трудам Н. П. Кондакова, Н. П. Лихачева, Н. В. Покровского и целого ряда других исследователей. В самое последнее время изучение древнерусской живописи сделало значительные успехи вместе с новыми очень важными исследованиями Н. П. Кондакова и Н. П. Лихачева вопросов ее происхождения и вместе с опубликованием ряда трудов о фресках новгородских церквей и Ферапонтова монастыря, имеющих чрезвычайно существенное значение для всей русской художественной истории.
Уже из этого краткого обзора явствует большой объем материалов, собранных русскими писателями и учеными. Прежде разыскания новых памятников задачей всякого нового исследования древнерусской живописи является пересмотр этого наличного материала под определенным художественным углом зрения. Согласно с общей мыслью "Истории русского искусства", в древнерусской живописи нас более всего интересует ее эстетическая сторона. На второй план отходят связанные с ней черты религиозной, политической, литературной и бытовой истории народа. Тем более необходимо твердо установить здесь такую точку зрения, что в большинстве предшествующих сочинений преобладал совершенно иной взгляд на произведения старых русских художников, который и отозвался самым вредным образом на правильности их оценки. Иконография всегда поглощала большую часть внимания русских ученых, как это видно, например, в известной книге Н. В. Покровского. Важность изучения иконографии не подлежит, конечно, сомнению, но почти всегда такое предпочтение иконографии вытекает из заранее принятого мнения о "художественных несовершенствах" русской иконописи. Большинство авторов, писавших о нашей старинной живописи, слишком спешило вслед за Буслаевым определить ее как одно из проявлений "коснения Древней Руси до XVII столетия и в литературном и вообще в умственном отношении"[246]. Наряду с этим постоянно заметно и желание выделить старую русскую живопись из ряда всех других искусств, изолировать ее от тех подходов, с которыми естественно следует приближаться ко всякому художественному произведению. В русских летописях встречаются противопоставления терминов "иконопись" и "живопись", но эти противопоставления, соответствующие буквальному значению слов, не идут далее противопоставления искусства идеалистического - искусству на основе реальности. Оба эти искусства, разумеется, подходят под современное понятие о живописи, и мы не различаем "иконописи" от "живописи" ни у Фра Анджелико, ни у Рафаэля. Термин "иконопись" сохраняет теперь лишь определенный технический смысл, так же как "фреска" и "миниатюра". Только считаясь с господствующими мнениями и вкусами такой собиратель и ценитель старинной русской живописи, как Н. П. Лихачев, мог заявить: "Надо сговориться прежде всего, что оценка икон в отношении мастерства и исторического значения, как памятников искусства, не может быть основана на обычных принципах оценки современной живописи"[247]. Едва ли надо прибавлять к этому, что под "обычными принципами" следовало бы разуметь лишь эстетику толпы и что подлинные начала художественной оценки в равной мере приложимы и к произведениям искусства современного, и к искусству античному, и к искусству Возрождения, и к памятникам древнерусской живописи. Эти памятники распадаются на два главных разряда: стенная живопись и иконы на дереве. Очень важными, но пока вспомогательными памятниками являются миниатюры рукописей и церковное шитье.
Значение иллюстраций в датированных рукописях для истории иконописи уже было указано в обстоятельной работе проф. В. Н. Щепкина[248]. Церковное шитье, в очень многих случаях датированное весьма точно, еще ожидает своего внимательного исследователя. Относительное значение фресок определяется их большей в сравнении с иконами датированностью. К величайшему сожалению, древнерусские фрески, подлежащие пока изучению, немногочисленны и плохо сохранны. Значительная часть их искажена неудачными реставрациями. Вместе с тем не подлежит сомнению обилие в России стенных росписей XIV, XV и XVI веков, которые пока ускользают от внимания историков, находясь в глухих и труднодоступных местностях или скрываясь под слоями позднейшей ремесленной живописи. Работа по открытию и освобождению древних росписей началась лишь в самое последнее время. Фрески церкви Феодора Стратилата в Новгороде достаточно ясно указывают на важность этого дела.
Можно с уверенностью сказать, что успешное изучение русской живописи зависит прежде всего от освобождения других подлинных стенных росписей в том же Новгороде и во многих древних монастырях и соборах[249].
В противоположность памятникам стенописи памятники иконописи чрезвычайно многочисленны. Русские церкви, дома русских людей полны иконами самых разнообразных эпох и достоинств. Отделяя в сторону иконы ремесленные и недавние, мы все же окажемся перед очень большим количеством памятников, имеющих более или менее близкое касательство к искусству. Кажущаяся многочисленность икон сама по себе является затруднением. К этому затруднению прибавляется другое, еще более важное. Огромное большинство старинных икон, находящихся в православных церквах, закрыто ризами и сплошными окладами по заслуживающему всякого сожаления обычаю, возникшему в конце XVII века и окончательно укоренившемуся в XVIII веке. Иконы, свободные от риз или сохранившие только оклады из старинной и превосходной басмы, - редки в православных церквах. Но и в этих редких случаях икона почти никогда не доходит до нас в своем первоначальном виде. Если она даже не была тронута позднейшей рукой, то и тогда ее верхний лак, олифа, потемнел настолько, что совершенно скрыл одно из лучших ее качеств - колорит. Но и таких икон сравнительно очень мало. Все остальные записаны и переписаны до неузнаваемости, часто по нескольку раз и притом весьма грубо. Нужна продолжительная и искусная работа опытного мастера, чтобы освободить драгоценную древнюю живопись от покрывающих ее слоев живописи позднейшего ремесленного производства. Великолепные цвета новгородских икон XIV и XV века, отличающиеся поистине беспримерной силой и стойкостью, воскресают тогда чудесным образом из-под слоев копоти, испорченного лака, дурных и дешевых красок.
Пока же не проделана эта необходимейшая работа, не только православные церкви Москвы, где все в окладах, но даже и менее блистающие грубой позолотой церкви Новгорода не дают, за редкими исключениями, должного представления о древнерусской живописи. В Северной России нет, вероятно, человека, который сотни раз в своей жизни не стоял бы перед старинной иконой. Но даже здесь лишь очень немногие любители и собиратели имеют понятие о том, что такое старинная икона на самом деле. Нет ничего более ошибочного, например, чем как раз самое распространенное в нашем обществе мнение о "темных" старинных иконах. В надлежащих условиях художественные и древние иконы можно видеть лишь в собраниях любителей. Только эти расчищенные и приведенные в первоначальный вид иконы и могут служить предметом исследования. Весь прочий материал надо во избежание ошибок оставить пока в стороне.
Драгоценными хранилищами памятников древнерусской живописи являются поэтому Музей Александра III в Петербурге, небольшое количественно собрание икон при Третьяковской галерее в Москве и замечательные частные собрания - И. С. Остроухова, Н. П. Лихачева, С. П. Рябушинского, Е. Е. Егорова и некоторых других лиц, указания на которых читатель встретит попутно. Собраниями опытнейших ценителей и бережливейших хранителей являются, в сущности, старообрядческие храмы Москвы - церкви на Рогожском и Преображенском кладбищах, церковь Успения у Покровской заставы и церкви Никольского единоверческого монастыря. Храмы эти можно назвать несравненными музеями древнерусской живописи, хранящими в своих стенах произведения высокого искусства.
Н. П. Лихачев справедливо отметил, что "в настоящее время мы видим в руках старообрядцев драгоценный археологический материал, заслуга сохранения которого принадлежит всецело одним им"[250]. Впечатление глубокой цельности и тонкой красоты производит такая церковь, как храм Успения у Покровской заставы, созданный не знающим усталости усердием, не знающей ошибок любовью к старине. Здесь нет ни одной ризы, никаких украшений, кроме басмы, подобранной по старым узорам, вокруг икон, сверкающих своим первоначальным цветом. Образованное русское общество проявляет свою близорукость тем, что не имеет никакого представления об этом крупном деле подлинной национальной культуры. Господствующая же церковь положительно обязана увидеть здесь красноречивейший пример того, чем должно быть истинное украшение храма.
Из числа памятников, доступных изучению, исследователю древней русской живописи предстоит сделать выбор. Его положение оказывается не слишком легким перед материалом, не дающим ему почти ничего для естественной классификации по художникам, школам, годам написания и местностям. Исследователи русской иконописи недаром часто уподобляют свою тему "дремучему" или "темному" лесу[251]. Положение русского художественного историка, однако, нельзя признать уже совсем исключительным по своей трудности. Оно во всяком случае легче, чем положение, например, исследователя индо-персидских миниатюр, и представляет большие черты сходства с положением историка древнегреческой скульптуры. Скудость документальных данных, почти полное отсутствие подписных работ, легенды об индивидуальных мастерах взамен твердо установленных фактов, большое значение школ, сильное распространение повторений, весьма часто ремесленных, - все роднит между собой эти два искусства, два национально-религиозных творчества. Родство, конечно, чисто методологическое, и, может быть, поэтому опыт науки об античной скульптуре скорее всего способен помочь выработке метода науки о древнерусской живописи.
Применяя метод старшей науки, русский исследователь должен прежде всего выделить в наличном материале ряд художественно однородных групп. Затем следует установить в этих группах типические для них произведения на основании того принципа, что тип определяется высшим развитием художественных черт, свойственных именно этой группе. Ценность произведения тогда будет указана его местом в своей группе, а не сравнением с произведениями других групп. Применение сравнительного метода возможно лишь от большей однородности к меньшей. Сравнивать между собой можно памятники одной группы или две группы целиком, но никак не изолированные памятники, находящиеся в различных группах. Так, лишь к недоразумениям может привести сравнение отдельных икон русских и итало-греческих.
Сопоставление преимуществ и недостатков таких отдельных икон едва ли может привести к плодотворным результатам. Только сравнение типических черт всей группы памятников русских с типическими чертами всех памятников итало-греческих может указать относительную ценность этих двух искусств. Нам может показаться иногда более привлекательным заимствованный у живописи кватроченто пейзаж итало-греческой иконы XV века, если сравнить его с условным архитектурным пейзажем русской иконы того же времени.
Но, исследуя всю группу памятников, мы убедимся, что именно этот привлекательный пейзаж является одним из признаков бесстильности и провинциальности итало-греческой живописи XV века, тогда как архитектурный пейзаж русской иконы служит свидетельством ее чистого и строгого стиля. Подобными же примерами можно было бы объяснить то непонимание высоких художественных качеств новгородской школы XIV-XV веков, которое было проявлено почти всеми русскими исследователями. Они судили о древней русской живописи, имея всегда перед глазами высшие типы совершенно иной художественной группы, - живописи современной академической или хотя бы живописи европейского Возрождения. Высшим моментом в русской иконописи им казалась поэтому наиболее затронутая западными влияниями московская царская школа конца XVII века[252]. При таком взгляде предполагалось, что русская иконопись впервые осуществила именно в эту эпоху свои лучшие стремления, на достижение которых раньше у нее не было сил и способностей. На самом деле у более древних групп и школ русской живописи были совершенно иные художественные стремления и задачи, которые и были выполнены ими в свое время самым блестящим образом.
Определение художественно однородных групп совершается при помощи стилистического исследования. Стилистический анализ направляется главнейшими элементами художественного выражения и наиболее важными элементами формы. Для выражения древнерусской живописи особенно существенное значение имеют такие признаки, как типы лиц, темп движения, относительная роль "главного" и частностей, к которым могут быть отнесены одежды, вводные предметы, архитектура и пейзаж. Еще более важны для стилистического исследования признаки формы.
Каждое искусство говорит на своем языке, но в образовании каждого такого формального языка участвуют те же основные элементы художественной речи - линия, объем, композиция и колорит. Мы различаем мелочную линию от широкой, прерывистую от плавной, ломающуюся от круглящейся, случайную от закономерно-ритмической, каллиграфическую от выражающей объем. О понимании художником объема будет свидетельствовать его трактовка тела, лиц, складок одежды. Перспектива и чувство пространства будут выражены им в архитектурных и пейзажных фонах. Степень внимания к законам композиции сама уже является весьма важным формальным признаком. Но даже и при равном признании важности этих законов мы встретимся с очень разнообразным их истолкованием в различных художественных группах. Простота и сложность композиции ценятся одинаково разными школами в разные времена. В одну эпоху так же настойчиво стремятся к разреженности изображений, как в другую к их тесноте. И мы так же часто встречаемся с заботой связать между собой все фигуры, как и изолировать их. Не меньшую отчетливость формальных задач представляет почти всегда колорит - выбор тонов, их абсолютная сила, их отношения между собой.
Кратко перечисленные здесь элементы стилистического анализа, применимого ко всякому вообще искусству, должны быть противопоставлены тем приметам, пошибам и оттенкам манеры, которыми до сих пор часто руководились исследователи иконописи при определении ее школ и эпох. Многие наблюдения их, конечно, весьма ценны и верны, и многие их приметы и подмеченные ими приемы совпадают с существенными чертами стиля. Но далеко не всякая особенность живописной манеры может быть названа стилистическим признаком. Она становится им лишь тогда, когда определяет высший тип данной художественной группы. В. Т. Георгиевским[253], например, были замечены разноцветные медальоны с изображениями святых во фресках Ферапонтова монастыря, на основании которых он и сближает эту роспись с росписями сербских церквей XIV столетия. Эти разноцветные медальоны нисколько, однако, не определяют высшего качественного достижения ферапонтовской росписи и потому не являются признаками ее стиля. Напротив того, академик Н. П. Кондаков, внимательно разбирая вопрос о "пробеле"[254], затрагивает весьма существенную формальную черту новгородской школы - грамматику, по правилам которой она выражала объем драпировок и отношение света к тени. Таких примеров можно было бы привести еще очень много, и следовало бы пересмотреть с этой точки зрения всю обычную терминологию иконописцев и любителей, впервые вошедшую в литературу вместе с Ровинским. Распределение различных иконописных школ по примете светлого и темного "вохрения"[255] потому так неясно у Ровинского, что эта примета не может быть отнесена к стилистическим признакам.
Светлый и темный цвет лиц никогда не может быть изолирован от других цветов, составляющих икону. Если эти цвета меняются в зависимости от светлого и темного вохрения ликов, то тогда на принадлежность к особенной группе произведений укажет более определенно общий колорит иконы. Если же такой зависимости нет, то примета "вохрения" должна быть отнесена к случайным приметам. "Вохрение" вошло и в число признаков для определения икон, указанных Н. П. Лихачевым[256]. Подвергнув критике этот признак, мы без возражений можем принять остальные три - типы лиц, упомянутый уже "пробел" одежд и в особенности рисунок гор в ландшафте, как тесно связанные с существенными чертами стиля. Приведенный выше краткий обзор элементов стилистического анализа открывает возможность прибавить к этим признакам многие другие, не менее важные.
С помощью кратко намеченных здесь приемов стилистического анализа можно выделить в древнерусской живописи ряд однородных групп, и в каждой из таких групп определить ее высший тип, ее художественную характеристику. Возможна, однако, такая характеристика, которая окажется пригодной для всех главных групп древнерусской живописи. Возможно образование такого более общего понятия, как древнерусская живопись, взятая в целом. Историческому обозрению отдельных периодов и школ этого искусства не лишним будет предпослать такую общую его характеристику, основанную на выводах стилистического исследования.
Начиная с темы, мы встретим утвердившееся мнение о несвободе старого русского художника в выборе темы и о крайней ограниченности того круга, в котором должна была протекать его деятельность. Не подлежит, конечно, сомнению, что эта деятельность была строго ограничена и урегулирована церковной традицией. Следует помнить, однако, что в пределах очерченного ею круга сама эта традиция давала достаточно большое разнообразие, предлагая художнику чрезвычайное обилие тем. Иконография древнего русского искусства весьма богата и, во всяком случае, не менее богата, чем иконография древнегреческой скульптуры, относившейся к культу. Повторение многих сюжетов в античных статуях и рельефах лучшей поры никому не кажется условием, роковым образом стеснительным для художественного творчества.
Нет нужды преувеличивать и стеснительность обязательной иконографии в древнерусской живописи. Ее канон ограничивал творчество, но не убивал его. В русском искусстве, так же как и во всяком ином, следует различать тему иллюстративную от темы художественной. Художник может принять извне данную иллюстративную тему и остаться свободным в своем восприятии ее как темы художественной. В пределах одного и того же иллюстративного задания он может найти чрезвычайно большое разнообразие художественных мотивов. Некоторые темы будут особенно привлекать его скрытыми в них художественными возможностями. Многими исследователями уже были указаны особенности русской иконографии, вызванные национальными, психическими и бытовыми чертами русского народа. Здесь следует указать еще на те особенности русской иконографии, которые выражают, как умели ценить русские художники эстетическую тему, просвечивающую сквозь тему религиозно-литературную. Русской живописью, например, доведена до высокого совершенства величественная и прекрасная тема "Деисуса" с "чином"[257]. Вокруг этой темы создался изумительно стройный и могучий художественный организм русского иконостаса. Другим проявлением подобного же высокого художественного сознания является исключительное значение, которое приобрели в древнерусской живописи фигуры крылатых ангелов[258].
Свою способность быть бесконечно разнообразным в пределах одного и того же иллюстративного задания русский художник доказал на деле, как мы это, например, видим в двух композициях "Собора Михаила Архангела", тождественных по сюжету и в то же время столь мало напоминающих одна другую. Любители и собиратели русской иконописи почти никогда не встречают икон совершенно во всем между собой тождественных. Поэтому нам кажется преувеличенным то значение, которое некоторые писатели придают "подлинникам"[259]. Существование подлинников, то есть необходимых справочных книг и руководств, объясняется достаточно как обширным разветвлением православной иконографии, так и постоянным существованием ремесла иконописи, питавшегося от искусства иконописи. Подлинники были необходимы для ремесленников и полезны для художников; что они были необходимы для художников, этого мы не имеем права сказать. Приведенная у Д. А. Ровинского схема написания иконы несколькими лицами[260], делившими труд на несколько специальностей, наблюдена в практике иконописных мастерских XVIII-XIX веков. Нет оснований думать, что эта практика восходит к временам более ранним, чем XVII век. То же самое можно сказать о получившем такое широкое распространение термине "перевод"[261], - термине, взятом из обихода поздней ремесленной иконописи, действительно почти всегда пользовавшейся переведенными рисунками с более древних и ценных икон. Нет никаких данных, которые указывали бы, что русские художники лучшей поры, то есть XIV-XVI веков, прибегали к таким переводам. Как сказано выше, среди икон этого периода нельзя встретить двух одинаковых.
Ограничение русского художника определенным, хотя и весьма большим выбором тем имело свою очень хорошую сторону. Оно естественным образом заставляло его сосредоточить весь свой талант на стилистическом существе живописи. Оно, так сказать, повышало его стилистическую энергию. По чувству стиля русская живопись занимает одно из первых мест в ряду других искусств. В каждой из его групп наряду с высшими достижениями есть плохие и посредственные вещи, стоящие на границе ремесленного. Но заслуживает глубокого удивления то обстоятельство, что даже эти плохие и посредственные вещи не выходят из общего стиля всей группы. Такой стилистической твердости мы не встретим не только в современном искусстве, но даже и в искусстве Возрождения. Чувство стиля в древнерусской живописи выражается преобладанием в ней элементов формальных над элементами содержания. Отношение старинного русского художника к своей теме часто кажется нам недостаточно индивидуализированным. На самом деле индивидуализация не исключена из возможностей этого искусства, но она проведена гораздо тоньше, чем в других искусствах, и потому часто ускользает от поверхностного внимания и неизощренного глаза. Русский художник вкладывал весь объем своей души в формальную трактовку темы, умея быть глубоко индивидуальным в своей композиции, в своем цвете, в своей линии. Имперсональным, эпическим искусством поэтому можно считать древнерусскую живопись только в том смысле, в каком, например, Беренсон прилагает этот термин к живописи Пьеро делла Франческа[262], противопоставляя ее живописи эмоциональной, драматической. Эмоция почти никогда не выражается русской фреской или иконой. Драматичность умалила бы торжественный смысл святыни. Русский художник никогда не осмеливался усиливать действие святых изображений прибавлением к ним своих собственных чувств и душевных движений. Это уберегло почти до самого конца русскую церковную живопись от вульгарного эмоционализма - от экспрессии, которая принесла столько вреда европейской живописи после Рафаэля. Не драматизируя, русский художник не был и повествователем. В житийных новгородских иконах повествование еще мало пестрит тему, еще охватывается одним взглядом. Оно выступает на первое место в русской живописи лишь в эпоху ее относительного упадка, в ярославских росписях XVII века.
По общему выражению русская фреска и икона являют редкий пример искусства чистого, имеющего весьма малую связь с жизнью, питающегося из себя, живущего и развивающегося в собственных традициях. Не только икона и фреска почти никогда не изображают жизни, оставаясь воплощением религиозных, поэтических и чисто живописных идей, но даже и в том ряду идеалистических искусств, в котором они занимают место, русская икона и фреска исключительно мало затронуты веяниями действительной жизни. Как будет видно из дальнейшего изложения, это особенно приложимо к иконописи и стенописи XIV-XVI веков. С большим трудом применимо к живописи этого периода столь распространенное мнение об "эпическом" и народном характере русского творчества. Народное искусство едва ли когда бывает проникнуто таким чистым идеализмом и таким глубоко сознательным охранением стилистической традиции. Едва ли народное искусство могло бы осуществить такую свободу от быта, от обиходной предметности, от вторжения в дело художника окружающего его "малого мира". Ничего этого мы не встречаем в лучших произведениях XIV-XVI веков, пропитанных насквозь каким-то естественным аристократизмом духа и формы.
Значительную роль в таком аристократизме древнерусской живописи играют типы лиц. Они могут быть признаны национальными в сравнении с типами греческой и южнославянской иконы. Но эта национальная особенность не есть особенность национального природного типа, перенесенная в изображения. Это чисто национальная художественная идея, не имеющая прямой связи с природой и действительностью. Мы имеем полное право говорить о высоко особенном и вдохновенном образе русского Христа. Но этот величественный образ говорит нам не столько о лице русского человека, сколько о душе и о мире идей русского человека. Как бы то ни было, русское искусство может гордиться тем, что оно создало абсолютно прекрасное художественное воплощение Спасителя и таким образом исполнило то, чего не в силах была исполнить итальянская и северноевропейская живопись лучшей эпохи.
С Мадоннами итальянских и старонемецких мастеров могут быть сопоставлены и некоторые русские изображения Богоматери. Лики ангелов выражают тончайшую и благороднейшую идею красоты, унаследованную русскими художниками от Византии и взлелеянную как-то особенно бережно. Лики святых удерживают строгость стиля даже в тех случаях, когда можно говорить об их портретности. Они свободны от психологизма, который неизбежно привел бы художника к драматичности. Русский художник мало претендовал на изображение внутренних движений, и столь же мало привлекало его изображение внешнего движения. Неподвижность вытекает из идеалистической основы русской живописи. Ее бытие не нуждается в движении, которое могло бы нарушить цельность священного образа и сменить эпизодичностью его вневременное единство. В русской живописи нет мысли о последовательности во времени. Она никогда не изображает момент, но некое бесконечно длящееся состояние или явление. Таким образом она делает доступным созерцание чуда.
Продолжая исследование общего выражения русской иконы и фрески, мы укажем еще на относительную роль "главного" и "частностей". До XVII века "главное" играет в русской живописи безусловно первенствующую роль. Оно никогда не служит только предлогом для художественной экспозиции частностей, как это бывало, например, в живописи итальянского кватроченто или в живописи старой фламандской и немецкой. Русская живопись бедна романтическими элементами - случайностью, игрой и разнообразием частностей. Как на общее правило, можно указать, что частностей в ней чрезвычайно мало и что в ней нет случайных частностей. Одежда является неизменно одной из самых важных частностей. Ее значение для выражения иконы или фрески достаточно объясняется тем, что с ней соединены колористические задачи художника. После сказанного выше об идеалистической основе русской живописи неудивительной кажется обнаруженная ею малая любовь к предметности. Она в большинстве случаев как бы сознательно отказывается от ощущения материальных вещей. О том же живописном идеализме говорит внимание к фону. Даже в тех случаях, когда он лишен пейзажа, фон никогда не остается пустым местом для русского художника. Для него это такая же живописная идея, как и изображенные им подобия живых существ и реальных предметов. Пейзаж, который иногда составляет фон этих изображений, отличается также вполне идеальным, вполне отвлеченным характером. Он состоит из форм, не наблюденных в природе, но воспринятых как традиционная живописная идея искусства. Русский художник XIV-XVI веков охотно изображает горы, деревья и здания, которых никогда не видел в природе. Но он видел их на иконах и фресках своих предшественников. Чем менее эти формы напоминали ему действительность, тем настойчивее он за них держался. Пейзаж имел для него важное значение не потому, что, как в других искусствах, он мог бы приблизить зрителя к миру изображенных явлений, но как раз напротив - потому что такой пейзаж решительно отдалял зрителя от этого мира. В русской иконе и фреске всегда есть пафос расстояния, отделяющего землю от неба, есть сознание умозрительности изображенных вещей и событий. На изображаемый им мир русский художник смотрит как на строительство своего благочестивого воображения. Поэтому всегда так архитектурен его пейзаж, поэтому он так охотно изображает и архитектуру, еще более чем природа послушную его живописной идеологии.
Переходя к рассмотрению чисто формальных свойств русской живописи, мы должны отметить прежде всего почти никогда не покидающее ее стремление к техническому[263] и формальному совершенству. Формальное совершенство, разумеется, в том понимании, которому учил стиль эпохи и в пределах тех художественных средств, какие давала эта эпоха, русский художник считал своим первым долгом. Иконы начала XV века, фрески начала XVI, иконы середины XVII века в равной мере свидетельствуют о культе мастерства в древней русской живописи. Эта черта, между прочим, резко отличает русскую живопись от напоминающей ее другими особенностями живописи итальянского треченто. С другой стороны, она сыграла значительную роль в присущей нашему искусству замкнутости и связанности. Художник не успевал искать новых форм, ибо вся жизнь его уходила на усовершенствование в формах уже найденных. От колыбели поглощенная иногда даже мелочными заботами о мастерстве, русская живопись от колыбели обращалась к изощренному глазу и воспитанному вкусу любителя. Это роднит ее скорее с искусством Востока, чем с искусством Запада. С искусствами Востока на первый взгляд связывает русскую живопись и проявленное ею понимание объема. Русская живопись не стремится уйти с картинной плоскости как можно дальше в глубину или выступить как можно больше наружу. В ней не было и не могло быть своего Джотто, своего Мазаччио, своего "одержимого перспективностью" Учелло. Передача объема не сделалась для нее тем масштабом, по которому следует измерять ее исторические успехи. И, однако, с большой настойчивостью следует указать, что это искусство не может быть отнесено к разряду таких плоскостных искусств, какими были искусства Древнего Востока или искусства Китая и Ирана. Живописная идея объема всегда есть в русской живописи, особенно явно выражаясь в трактовке лиц и никогда не исчезая из трактовки складок одежды, как исчезала она в восточных искусствах. Пространственна всегда и композиция русской фрески или иконы. В этой живописи есть определенная глубина, но, так сказать, малая глубина.
Она передает три измерения вещей, но из этих трех измерений глубина не так беспредельна, как беспредельна она в западноевропейской живописи. Есть какая-то зависимость между пропорциями построения русских иконных композиций и пропорциями иконной доски. Идеальный мир иконы заключен в некоторый определенный объем с наименьшим измерением в глубину, подобно тому, как наименьшее измерение в глубину имеет сама доска иконы. Все это свидетельствует о понимании объема, скорее основанном на чувстве архитектуры, чем на чувстве природы.
При таком сильном архитектурном чувстве естественна та огромная роль, которую играет в русской живописи архитектура форм - композиция. Русский художник воспитывался на благоговейном отношении к композиции. Она была первым законом искусства, к которому бывало обращено его внимание. Она вводила его в круг действия могучей и древней традиции, которая только ошибочно кажется многим исследователям традицией иконографической, иллюстративной и которая на самом деле была традицией стилистической, декоративной. Сознание всей важности, какую имеет композиция, и было главной причиной такой необыкновенной стилистической устойчивости русской церковной живописи. Взгляды на композицию менялись в различные времена и вместе с различными школами. Но никогда русская живопись не теряла так самого интереса к композиции, как теряли его иные итальянские мастера XIV-XV веков или испанцы и фламандцы XVI века. Даже теперь, в эпоху полного упадка нашей церковной живописи, лишенные всех других достоинств фрески или иконы останавливают вдруг взгляд какой-то стройностью и твердостью общего впечатления. Еще и до сих пор в этих плохих и ремесленных вещах есть то "все на месте", которого так часто не хватает новейшей живописи. Этим слабым отблеском величия и красоты мы обязаны огромной работе над композицией, которую столько веков совершала древнерусская живопись.
Не будучи искусством в полной мере плоскостным, русская живопись не была искусством исключительно линейным, графическим. Но наряду с линией, выражающей некоторый объем, в нем встречается и линия, выражающая узор. Сосуществование этих двух линий в одном и том же произведении составляет особенность русской живописи. Иногда обе эти линии встречаются не только в одной и той же композиции, но даже в одной и той же фигуре. В обоих случаях, однако, древний русский художник поистине мастерски владел линией. Даже в мельчайших изображениях строгановских икон его никак нельзя упрекнуть в мелочности линии. Ломающуюся линию он применял столь же охотно, как и круглящуюся, но длинную, "бесконечную" линию всегда определенно предпочитал прерывистой, дробной. Это последнее качество достаточно ясно отделяет стиль русской иконы от стиля средневековой миниатюры. В связи с этой "бесконечной" линией находится удивительное понимание силуэта. Русская живопись положительно не знает себе соперников по умению вписывать фигуры в определенное пространство, по искусству находить прекрасное отношение силуэта к свободному фону. На силуэте построена общая композиция царских врат.
Еще более красноречивым примером того же свойства являются фигуры архангелов из "Чина". В этих досках не только прекрасен по линиям силуэт архангела, но прекрасными линиями нарисованы и те просветы, которые остались между головой, крыльями, одеждами архангела и краем доски. Замечательны по силуэтности также помещаемые в верхнем ярусе иконостаса изображения пророков.
В линии русский художник выражал свою верность традиции; в цвете он более всего любил выражать свои индивидуальные наклонности. Школы и индивидуальности в русской живописи мы прежде всего учимся узнавать по цвету. Можно сказать про русских художников, что они были мастерами композиции и линии, но мало назвать их мастерами колорита. Колорит был настоящей живой силой русской фрески и в особенности русской иконы. Из всего богатства поэтического чувства русского художника и из всей тонкости его артистического вкуса слагалась эта живая сила. Никогда икона не была бесцветна, ибо как раз цветом она прежде всего обращалась к восприимчивости зрителя. В ряду нелепых предвзятых мнений, которые приводит для примера археологических заблуждений в своей интересной книге Деонна[264], одно из самых видных мест должно было бы занять обычное представление о "темноте", "мрачности" и "безрадостности" русских икон. Обращаясь к лучшим примерам древнерусской живописи, хранящимся в наших общественных и частных собраниях, мы повсюду найдем огромную силу и "радость" цвета. Русская икона так же поражает интенсивностью отдельно взятого цвета, как лучшие примеры античной стенной живописи. Но в то время, как немногие известные нам примеры этой живописи не идут далее красоты изолированного цвета, русская живопись достигает поразительной красоты в соединении нескольких цветов.
Соединение это осуществляется не с помощью перехода от одного цвета к другому, но с помощью решительного сопоставления. Мы встречаемся здесь, таким образом, с живописным принципом, отличным от того, к которому приучила нас западноевропейская живопись. Древнерусская живопись построена не на сочетании тонов, но на сочетании цветов. Богатство тонов при некоторой одноцветности мы наблюдаем, например, в живописи итальянского чинквеченто и в голландской живописи. Про старую русскую живопись можно сказать как раз обратное: она однотонна и многоцветна. По чувству одного общего тона это все-таки живопись, а не раскраска и расцветка, равносильная миниатюрам средневековых рукописей. Это живопись в понятии, не всегда отвечающем понятиям западноевропейской живописи Возрождения, - в понятии новом для нас, впервые встречающих ее возврат из долгого забвения, и в то же время, быть может, - в понятии древнем, как сама эллинская культура.
Перечисленные здесь признаки художественного содержания и формы повторяются, различно комбинируясь, и в других искусствах. Они, вообще говоря, менее свойственны искусствам, находящимся в стадии восходящей, в фазисе архаическом, чем искусствам, принадлежащим к эпохам равновесия и склонения, к фазисам классическому и упадочному. Архаическому искусству свойственно искать движения, искать объема, пренебрегать мастерством, ошибаться в композиции, любить эмоциональность. Мы встречаем это в таких типично архаических искусствах, как греческая скульптура до Фидия и живопись раннего итальянского кватроченто. И мы не найдем этих черт в древнерусской живописи. Ее кажущаяся архаичность, как это бывает и в искусствах Востока, есть только намеренное архаизирование. Русские художники никогда не были "примитивами" в том смысле, в каком были ими ранние греки и итальянцы. Русская живопись не знает начала, она была продолжением или концом. В главе о происхождении русской живописи мы остановимся подробно на причинах этого явления. Здесь же уместно будет заметить, что хотя приведенная характеристика более или менее применима ко всей русской живописи, она значительно варьируется в связи со временем и местом написания, с индивидуальным талантом мастера, с принадлежностью его к той или другой художественной группе. Существование этих групп не подлежит никаким сомнениям и поднимает довольно уже старый вопрос о существовании в древнерусской живописи "писем", или школ. Мнения исследователей по этому вопросу не были согласны. Н. П. Лихачев резюмировал их[265] и дополнил данными своего богатого опыта. Он приводит схемы деления на письма, предложенные Иванчиным-Писаревым, Сахаровым и Ровинским. Схема Ровинского, делящая русскую иконопись на три главные группы "писем" - новгородскую, московскую и строгановскую, - это до сих пор практическая схема иконников и любителей. Против схемы Ровинского решительно восстал Н. В. Покровский[266], пытающийся доказать, что "различия не дают права говорить о существовании школ или художественных направлений в русской иконописи; это лишь пошибы или особые приемы, манеры, а не направления".
Ошибочность этого мнения, на которую указывает в своем очерке и Н. П. Лихачев, совершенно очевидна всякому даже после беглого осмотра любого из наших собраний древней живописи. Понятие о "письмах" Н. В. Покровский стремится заменить понятием об эпохах, которые, по его мнению, "устанавливаются достаточно твердо" и которых числом три. Но малая критическая ценность такой схемы достаточно явствует из его определения первой, "древнейшей" эпохи. "Эпоха эта продолжается от начала христианства до XV века". Даже при теперешнем состоянии нашего знания мы совершенно ясно видим в живописи XIV и XV веков целый ряд художественных эпох, целый ряд разнообразных школ. Более того, как в этой "эпохе", так и в следующей, к которой H. В. Покровский относит целиком XVI и XVII века, точно они составляют нечто единое, для нас уже намечаются отдельные индивидуальности. Ближайшей и уже отчасти осуществляемой задачей русских художественных исторических исследований является более точное установление этих индивидуальностей. По самому характеру древнерусской живописи ее история никогда не распадется до конца на истории отдельных художников.
Определение и верная оценка стилистически однородных групп, разумеется, важнее, чем удлинение списка полулегендарных имен и в этом искусстве, как в искусстве древнегреческом[267]. Но для правильного освещения эпох и школ русской живописи сейчас, быть может, всего необходимее изучение таких крупных индивидуальностей, уже выступающих сквозь туман предания, как Феофан Грек, Андрей Рублев и Дионисий, - таких мастеров, которые создавали в этом искусстве эпохи и направления[268].
Было бы достаточно тех произведений, которые могут быть отнесены к эпохам и школам этих мастеров, и еще произведений лучших мастеров строгановских для того, чтобы древнерусская живопись могла с полным правом быть названа одним из великих искусств. Даже при теперешнем состоянии наших понятий о нем мы не можем сомневаться, что это искусство выдвинуло целый ряд первоклассных художников. Идея совершенствования присутствовала в нем постоянно, хотя и в отличном выражении от того, которое было свойственно западным искусствам. Чувство красоты никогда не покидало его, составляя этим выгодный контраст в XV, XVI и XVII веках с одновременными и родственными искусствами христианского Востока. Некоторые формальные задачи, общие для всех искусств (композиция, сила цвета, силуэт), доведены в нем до предельного совершенства. Запас внутренней энергии, обнаруженной им, был не менее велик, чем запас энергии, проявленной многими значительными живописными школами на Западе. Последнее было возможно лишь потому, что в неменьшей степени, чем живопись итальянского XIV-XV веков, древнерусская живопись, несмотря на все особенности своего происхождения, была подлинным выражением духовной жизни всей нации.
II. Происхождение древнерусской живописи
Древнерусская живопись ведет свое происхождение от искусства Византии. Памятники древнерусской живописи почти на всем протяжении ее истории бесчисленными чертами формы и содержания свидетельствуют об этом. Чем дальше мы отступаем в глубь веков, тем признаков такого происхождения больше. В первые моменты своего существования русская живопись была простой ветвью искусства Византии.
Не одна эта живопись ведет свое начало от Византии: Византия деятельным образом участвовала в образовании искусства Италии; она была исходной точкой искусств мусульманского Востока. Нигде, однако, ее значение не было таким исключительным, как в создании русской живописи. В Италии византийское искусство должно было преодолевать не только национальные особенности творчества, но и религиозную рознь, сильные античные традиции, веяния западной готики. В искусстве мусульманском оно принуждено было бороться с резкой противоположностью национальностей и религий, с отголосками могучей культуры Китая, с реминисценциями и смутными традициями, удержавшимися на местах искусств Древнего Востока. В России Киевского периода единственным препятствием к полному утверждению Византии были только национальные черты. Нет никаких оснований предполагать значительность иных влияний со стороны соседей культурно-равных или культурно-младших - с Запада или с Востока. Единственные влияния, какие следует принимать в расчет, это влияния Кавказа. Однако Кавказ в культурном смысле был сам провинцией Византии, лишь несколько видоизменившей в силу национальных особенностей традиции ее искусств.
Итак, строго говоря, византийское искусство можно считать не только главным, но даже единственным источником происхождения древнерусской живописи. Но о каком византийском искусстве должна идти здесь речь? Еще не так давно господствовал взгляд на искусство Византии как на явление исключительно единообразное и неизменное во всех своих стадиях. Совсем еще недавно преобладало мнение, что во всей тысячелетней истории Византии, полной такого яркого драматизма и движения, лишены были всякого движения только искусства, нашедшие свое высшее выражение в век Юстиниана и затем медленно падавшие при кажущейся консервации. Византийское искусство считалось "искусством мертворожденным, которое после короткого расцвета доживало свой век в состоянии долгого и бесплодного упадка"[269].
После трудов Н. П. Кондакова, Милле, Диля и Дальтона мы не вправе более сохранять эту точку зрения. Византийское искусство представляется нам ныне таким же циклом сменяющихся художественных достижений и исканий, как и всякое другое искусство. Мы должны изучать его как "живое творчество, развитие которого совершалось по логической, непрерывной и восходящей линии и в котором, как во всяком живом организме, можно открыть эволюцию и отметить последовательные перемены"[270].
Устанавливая такой взгляд на византийское искусство, современные историки намечают в нем три важнейшие эпохи, три момента, наиболее существенных для его развития. Это расцвет, связанный с именем Юстиниана в VI веке, "византийское Возрождение" в X-XII веках при династиях Македонской и Комненов и, наконец, второй расцвет Византии в XIV веке при Палеологах. Из этих трех периодов первый, конечно, не входит в хронологические пределы нашей темы. Наше внимание естественно устремляется ко второму периоду, который точно совпадает с первым периодом русской культуры. XI век можно считать первым веком русской художественной истории. Это век св. Софии Киевской и св. Софии Новгородской. В то же время это век величайшего блеска и великолепия Византии, век мозаик св. Луки в Фокиде и Дафни близ Афин, век миниатюр Ватиканского минология. Относя начало русского искусства к этой блестящей эпохе "византийского Возрождения", можем ли мы, однако, видеть в ней единственный источник его последующего развития? На протяжении XI и XII веков русская живопись чрезвычайно тесно примыкает к византийской, близко повторяя все ее тенденции при некоторых утерях в мастерстве и чувстве стиля, неизбежных для нее как для искусства провинциального. В первые триста лет своего существования русская живопись обнаруживает постоянную слабость внутреннего питания, постоянную необходимость питаться из того же первоначального источника. Судьба русской живописи остается прикованной к судьбе Византии, и ничто не свидетельствует об этом с такой убедительностью, как важнейший перелом в ее истории, который наступил в XIV веке.
Никакие воспоминания о Византии Василия Македонянина и Комненов не перешли за исторический рубеж монгольского нашествия. Искусство Киевской Руси оказалось как бы замкнутым циклом, - эпизодом, не имевшим прямой связи с последующими эпохами. Изучая великое искусство русской иконописи XV и XVI веков, мы не чувствуем никакой необходимости искать его источник в киевских мозаиках и даже фресках Спаса-Нередицы. Эти фрески, как и все, что было написано в России до монгольского нашествия, принадлежат, в сущности, к русской художественной преистории. История начинается от группы памятников, сохранившихся в том же Новгороде и относящихся к XIV веку. Все свидетельствует о необычайном художественном оживлении, царившем в Новгороде во второй половине этого века. Новгородские летописи того времени полны известий о сооружении и украшении храмов[271]. Росписи новгородских церквей св. Феодора Стратилата, Успения на Волотове, Спаса Преображения и Спаса на Ковалеве ясно указывают на высокий уровень и прочно установившиеся традиции живописи. Несомненно, к этой же замечательной эпохе относятся и некоторые превосходные иконы новгородской школы, сохранившиеся в различных собраниях.
Художественная идея русского иконостаса, по всем данным, также в те годы нашла впервые свое осуществление. В русской живописи XVI-XVII веков нет крупных явлений, которые не были бы предсказаны новгородскими памятниками конца XIV и начала XV столетия и которые не могли быть поставлены в более или менее явную с ними связь. Для формирования древнерусской живописи как особого искусства XIV век имел, так сказать, решающее значение.
После того, что было сказано выше о постоянной близости русской живописи XI-XII веков к византийскому первоисточнику, естественно спросить, в какой момент прервалась эта близость и был ли новгородский расцвет XIV века явлением изолированным, возникшим всецело на русской почве? Лишь очень недавно история нашла правильную оценку искусства, которым был ознаменован XIV век Византии - век Палеологов. Заключения, к которым пришли новейшие исследователи христианского Востока, позволяют говорить с полным основанием о третьем и последнем расцвете византийского искусства в XIV столетии. К этому периоду относятся мозаики Кахрие-Джами в Константинополе, фрески церквей Мистры в Пелопоннесе, фрески церквей Старой Сербии. "Новое искусство вдохновляет их, искусство живое и искреннее, полное движения, экспрессивности, живописных черт, искусство, увлеченное реалистическими и правдивыми наблюдениями. Чувствуется, что художники того времени не дремлют в традиционной неподвижности, но учатся видеть природу и жизнь. Они любят индивидуализированные типы, иногда даже народные и простые. Они вкладывают в свои произведения наивность и неожиданную свежесть, которая не исключает, впрочем, изысканного изящества, мастерство композиции и способности возвыситься до замечательного стиля. К редкому чувству декоративных качеств они присоединяют чувство и понимание несравненного цвета. Их веселый, сияющий колорит, плотный и нежный в одно и то же время, внушает иногда удивительное очарование. В этих вместе и наивных и мастерских работах византийское искусство пробудилось для своего последнего возрождения, которое от начала XIV и до самого XV века вызвало к жизни целый ряд прекрасных произведений. В ту самую минуту, когда, казалось, это искусство пришло к полному истощению, оно еще раз явило себя полным жизненных сил и готовым обновиться, и некоторые создания этой его эпохи могут быть без всякого преувеличения сравнены с лучшими произведениями итальянских примитивов"[272].
Оживление русского искусства в XIV веке не было, таким образом, явлением изолированным, и если этот век можно считать веком происхождения русской живописи, то само собой понятно то огромное значение, которое имеет для решения вопроса о ее происхождении изучение византийского искусства при Палеологах. Можно сказать, что этот вопрос сводится к рассмотрению тех влияний, которые Византия XIV века оказывала на Россию, и к критическому разбору предположений о том, что эти влияния были не единственными и не исключительными. Русскими исследователями давно уже был замечен поворот в судьбе нашей живописи, обозначившийся в XIV и наблюдаемый на протяжении XV и XVI веков. Д. А. Ровинский, не имевший вместе со своими современниками никакого понятия о Византии Палеологов, упоминал о "подражании древним итальянским картинам" в новгородских иконах XVI века и приводил примеры икон, будто бы исполненных по рисункам Чимабуэ и Перуджино[273]. В последнее время приток новых сил, наблюдающийся в русской живописи XIV-XV веков, привлек внимание таких выдающихся ученых, как Н. П. Кондаков и Н. П. Лихачев, и заставил их создать новые теории о взаимоотношениях живописи русской, византийской и раннеитальянской[274]. Теории эти заслуживают самого подробного рассмотрения, и вопрос о происхождении древнерусской живописи естественно группируется в настоящее время вокруг них.
Наиболее важные и общие положения Н. П. Кондакова и Н. П. Лихачева можно формулировать так. В русской живописи XIV-XVI веков встречаются черты, неизвестные искусству домонгольского периода и, следовательно, породившему его искусству Византии. Эти черты встречаются в итальянской живописи XIV-XV столетий. Нет никаких данных предполагать возможным непосредственное влияние Италии на Россию, кроме момента, связанного с браком Софии Палеолог в конце XV века. Напротив, не подлежит никаким сомнениям сильнейший обмен культурных влияний в XIII-XV веках между Византией и Италией. В первое время активную роль играет влияние Византии на Италию, но с некоторого момента возвратное влияние Италии становится преобладающим и выражается в развитии итало-греческих иконных мастерских и образовании так называемой итало-критской школы. Итальянские влияния, испытанные Византией, передавались оттуда в Россию или непосредственно, или через посредство южнославянских стран, из которых особенно важную роль могла играть Сербия, видевшая расцвет своего искусства в XIV веке.
Так как Н. П. Кондаков и Н. П. Лихачев не предполагают возможности непосредственного действия итальянского искусства на Россию, то их положения прежде всего сводятся к признанию сильного влияния Италии Раннего Возрождения на современное ей византийское и южнославянское искусство. Вполне признанным фактом является наличие сильного византийского влияния на Италию в XIII веке. Повернулось ли в обратную сторону направление этого влияния вместе с наступлением XIV столетия? Исключительность положения, занимаемого Джотто, свидетельствует как раз о преобладании в Италии 1300 года живописи византийского склада. Другой, современный ему, великий мастер треченто - Дуччио - кажется настолько проникнутым византийскими влияниями и настолько выражает традиции какого-то старого и высокоразвитого искусства, что Б. Беренсон высказывает даже предположение, не учился ли Дуччио в Константинополе[275]. Живопись треченто после Джотто и Дуччио разбилась на группы последователей Джотто и упорствующих мастеров византийской традиции. В Сиене эта традиция удержалась отчасти до самого конца XV века, но и нигде в Италии она не исчезла раньше двух-трех последних десятилетий XIV века. Около 1350 года, во всяком случае, Италия не выказывает определенной реакции против византийского влияния. Обращаясь к Византии XIV века, мы также не встречаем еще волны возвратного итальянского влияния. По крайней мере, существование такой волны в эту эпоху отрицают столь авторитетные историки Византии Палеологов, как Диль и Милле: "Византийское Возрождение начала XIV столетия, параллельное с движением тосканского искусства, не обязано ему ничем. Сравнение итальянских и византийских произведений, которые трактуют одну и ту же тему, обнаруживает два разных мира, две различных расы, две противоположных манеры передавать общую традицию. Мозаики Кахрие-Джами и фрески Мистры не нуждаются в объяснении с помощью найденных на западе образцов"[276]. К этому следует добавить, что промежуток времени, отделяющий Кахрие-Джами (около 1315 года) или собор в Мистре (начало XIV века) от деятельности Джотто (1300-1330 гг.), слишком мал, чтобы здесь можно было серьезно говорить о каких-нибудь влияниях. Все указывает на существование в XIV веке совершенно самостоятельного византийского искусства, своими путями поднявшегося, по словам Милле, в фресках Мистры до уровня Джотто[277], до живописной высоты итальянских мастеров первой половины XV века[278], по выражению Диля.
Именно эти фрески не только заставили тонко мыслящего и чувствующего французского ученого решительно отвергнуть предположение о прямом итальянском влиянии, но даже побудили его сказать: "Вместо того, чтобы спрашивать, не обязано ли чем-нибудь византийское Возрождение эпохи Палеологов Западу, мы могли бы спросить скорее, не приобрела ли чего-нибудь Италия XIV века, как и Италия предшествующих столетий, от Византии"[279].
Положение явно меняется во второй половине XV и в первой половине XVI века. Росписи афонских монастырей обнаруживают в очень многих случаях композиции и приемы, заимствованные в Италии. К этой эпохе относится и распространение в Италии иконописных мастерских, работавших для Востока. На самом Востоке возникают иконописные мастерские, насквозь проникнутые влияниями Италии. Обилие подобных мастерских на острове Крите дало повод исследователям говорить об итало-критской школе. Многими учеными придается теперь этой школе значение, которого она безусловно не заслуживает. Н. П. Кондаков применяет термин "итало-критская школа", даже говоря о XIV веке[280]. Столь раннюю дату для этой школы никоим образом нельзя считать доказанной. Итальянские заимствования, чувствующиеся в пейзаже и драпировках итало-критских икон, восходят большей частью к XV и даже XVI веку.
Но если бы даже итало-критские мастерские и существовали уже в XIV веке, все равно их полуремесленная деятельность не имела решительно ничего общего с настоящим византийским искусством эпохи Палеологов. Об этом достаточно ясно свидетельствуют стенные росписи XIV века и те пока еще немногие византийские иконы, которые по аналогии со стенными росписями можно с достаточной уверенностью отнести к XIV столетию.
Предполагая даже одновременными два столь различных явления, как высокохудожественная деятельность мастеров, создавших Мистру, и полуремесленная итало-критская иконопись, мы не можем сомневаться, которое из них оказало более могучее влияние на русскую живопись. Но, конечно, гораздо естественнее предположить, что итало-критская школа возникла много спустя после фресок Мистры и была только одним из явлений, которыми сопровождалось окончательное крушение Византии, - явлением типично упадочным и по своему эклектизму, и по своей ремесленности, и по своей провинциальности[281].
Отнесенная к половине XV века "итало-критская школа" перестает играть напрасно отведенную ей Н. П. Кондаковым важнейшую роль в истории русской живописи. Как уже было сказано выше, эта история твердо и определенно начинается дошедшими до нас росписями новгородских церквей 60-80-х годов XIV века. На деле она началась, по-видимому, даже еще несколькими десятилетиями раньше, немногим опаздывая против мозаик Кахрие-Джами и первых фресок Мистры. Русская иконопись XV и XVI веков указывает на естественное развитие тех стилистических признаков, какие мы видим в новгородских росписях XIV века, и в иконах, которые с полным правом можно считать им современными. Как верно заметил сам же Н. П. Лихачев, с именем Рублева, т. е. с концом XIV - началом XV века, соединяется представление о первом расцвете русского искусства. Не значит ли это, что русская живопись успела пережить эпоху своего образования задолго до распространения деятельности итало-греческих мастерских на побережье Адриатического и Эгейского морей?
Следует перечислить подробнее те итальянские черты, которые Н. П. Лихачев и Н. П. Кондаков считают занесенными в русскую живопись через посредство Византии и южнославянских стран. Внимание обоих ученых привлекла более всего иконография, и особенно иконография Богоматери. Оба исследователя исходят из того положения, что византийская иконография Богоматери, сложившаяся к X-XI векам, ограничивалась только символическими композициями "Знамения", "Одигитрии", "Деисуса", "Печерской". "Приступая к разбору изображений Божией Матери в Византии, - пишет Н. П. Лихачев, - мы должны прежде всего отметить коренное внутреннее отличие их от Мадонн итальянской живописи. Мадонны великих итальянских мастеров изображают мать и младенца... Византийские изображения - иное, это "образы" в полном смысле этого слова, живописное представление богословских идей"[282]. Далее Н. П. Лихачев и Н. П. Кондаков указывают на обилие в русском искусстве типов изображения Богоматери, по-видимому, совершенно неизвестных Византии X-XI веков, - прежде всего "Умиления", изображающего мать с нежно обнявшим ее и прильнувшим к ее щеке младенцем, типа "Млекопитательницы", "Коневской", "Страстной" и еще многих других[283]. Все эти типы упомянутые русские ученые считают занесенными с Запада в искусство Византии, а оттуда в русскую живопись. Для доказательства западного происхождения типа "Умиления" Н. П. Лихачев проделал огромную и кропотливую работу обзора сохранившихся в различных музеях византийских свинцовых вислых печатей, на которых, по его убеждению, оттискивались изображения, заимствованные с икон или монументальной живописи. На этих печатях Н. П. Лихачевым не был встречен тип "Умиления", что доказывает его отсутствие в византийском искусстве, если только не объясняется невозможностью отчетливо воспроизвести эту сложную и слитную композицию на маленьком кусочке свинца и естественным предпочтением, которое оказывали византийские печатники более простым и отчетливым композициям "Знамения" и "Одигитрии". "Из рассмотрения доступных нам данных составляется заключение, - пишет Н. П. Лихачев, - что тип "Умиления" хотя и появился в византийском искусстве, но очень поздно, и составляет крайнюю редкость"[284]. Н. П. Кондаков, напротив, утверждает, что "исконное происхождение типа "Умиления" по всем данным византийское и установка его относится к XI-XII векам; по-видимому, самое название "Умиление" является переводом Божией Матери Элеусы - Милостивой. Исследование древнейших типов "Умиления" показывает, что они так или иначе воспроизводят в XII-XIII столетиях образ, подобный чудотворной иконе "Владимирской Божией Матери" в Успенском соборе, что подтверждается медными образками именно этой эпохи, находимыми в развалинах древнейших киевских храмов. Но эта древняя основа, перешедшая рано в иконописный обиход греко-православной общины в Италии, поступила в XIII веке в качестве излюбленной и освященной формы в иконопись средней и северной Италии (чему примеры мы находим, между прочим, в собраниях Пизы и др.) и распространилась в ряде иконописных вариантов XIV-XV веков. Очень ясно это можно видеть на иконе Амбруоджо Лоренцетти в аббатстве Евгения близ Сиены"[285].
Следует, таким образом, согласно Н. П. Кондакову, что тип "Умиления" хотя и появился впервые в Византии, все-таки, чтобы появиться в ней вторично и войти в русскую живопись, должен был почему-то пройти через Италию. Искусственность такого построения очевидна сама собой, и она вызвала справедливую критику проф. Г. Г. Павлуцкого. Нельзя не согласиться с некоторыми выводами этого ученого, сделанными после разбора книг Н. П. Лихачева и Н. П. Кондакова. "Монеты и вислые печати недостаточны для того, чтобы судить о Богоматери в византийском искусстве. Они не охватывают всех типов или, по крайней мере, передают лишь древнейшие из них... Русские иконы Богоматери восполняют этот недостаток. Все они находятся в зависимости от византийских, а не от западных памятников. Все итальянские Мадонны XV века, несмотря на свой реализм, ясно показывают свою зависимость от византийских образцов... Все они разрабатывают более или менее свободно мотивы, данные византийскими образцами... Те изображения Богоматери, которые выражают материнскую любовь, чувство ("Умиление", "Страстная") и которые считаются итальянского или западного происхождения, на самом деле происходят от византийских образцов, как доказывает изображение Богоматери на бронзовой двери в Равелло (1173 г.)... Нужно стать на сторону тех ученых, которые относят начало Возрождения к Византии. Драматизм, который мы видим в русских иконах, проник в русскую иконопись вовсе не из области итальянского Возрождения, но относится ко внутренней работе византийского искусства, начавшейся в XI веке"[286].
В самом деле, Н. П. Кондаков как будто бы совершенно забывает о том расцвете византийского искусства при Палеологах, о котором столь красноречиво свидетельствуют мозаики Кахрие-Джами, фрески церквей Мистры и Старой Сербии и, добавим еще, фрески новгородских церквей. Стоит вспомнить приведенные выше слова Диля об "экспрессивности", о "реалистических и правдивых наблюдениях", о стремлении видеть "природу и жизнь", обнаруженных искусством этой эпохи, чтобы вполне допустить возможность распространения в нем типа "Умиления" и других ему подобных. Вспомним еще слова, сказанные Милле о художниках Мистры. "История Богоматери особенно очаровывала этих чувствительных художников. Они трактовали ее с нежностью и благоговением... Их юная Дева отличается благородными движениями, стройностью и грацией византийской патрицианки. Они чувствуют очарование женщины, достигшей зрелого возраста. Они не боятся изображать черты Матери Божией, измененные смертью"[287]. Человечность, таким образом, была неотъемлемой чертой искусства эпохи Палеологов, и нам непонятно, почему бы и эта эпоха должна была ограничивать себя "представлением богословских идей" старого византийского искусства. Быть может, при внимательном исследовании византийских и сербских стенных росписей и икон XIV века удалось бы скорее встретить тип "Умиления", чем при обзоре свинцовых печатей. Что это предположение имеет основание, - доказывают русские стенные росписи той эпохи. На стене Волотовской церкви близ Новгорода, расписанной в 1363 году, на фреске, изображающей борьбу Иакова с ангелом, помещен круглый медальон с изображением Богоматери типа "Умиления"[288].
Утверждая, что тип "Умиления", как и многие другие особенности русской иконографии, были переданы русскому искусству не весьма сомнительной по своему значению "итало-критской школой", но великим византийским искусством эпохи Палеологов, мы еще настойчивее готовы утверждать, что стиль русской живописи XIV-XVII веков решительно нисколько не зависит от живописи итало-греческих мастерских. Из двух ученых, заговоривших о связи древнерусской живописи с итальянской, Н. П. Лихачев касается вопросов стиля лишь вскользь и мимоходом. Больше места отводит им Н. П. Кондаков, подкрепляющий свои иконографические доводы в пользу итало-критской школы интересными соображениями по поводу колорита. Его внимание привлекли "двуцветные рефлексы (блики) и такие же тени: фиолетовые или красно-лиловые, темно-лиловые ткани, отливающие в "светах" голубым, и голубые, отливающие в тенях малиновым отблеском"[289]. "Эти как бы двуличневые ткани, - добавляет Н. П. Кондаков, - составляют красоту многих русских икон XV столетия", и эту "красоту" Н. П. Кондаков относит на счет влияния Италии. Он приводит целый ряд примеров, указывающих на употребление цветных теней и цветных просветов итальянскими мастерами треченто и кватроченто. Итальянское происхождение этого приема доказывается, по его мнению, следующими соображениями. "Зная обширное поприще византийского влияния в Италии, должно прежде всего задаться вопросом, не составляет ли указанная техника особенности результатов именно этого влияния, т. е. не была ли эта особенность в византийском искусстве. Дело в том, что если бы это обстоятельство подтвердилось исторически, то существование этой особенности в итало-критской иконописи было бы натуральнее отнести к греческим образцам, которые должны были быть ближе к грекам - ее руководителям, чем к самой итальянской живописи. С этой целью я просмотрел в оригинале весь кодекс Византийского Минология имп. Василия II (976-1025), в котором, как известно, сосредоточены все технические свойства и достоинства византийского искусства лучшей эпохи. В результате этого осмотра считаю возможным удостоверить, что в этом кодексе особенность эта нигде не замечается"...[290] И на основании осмотра одной рукописи, написанной определенными мастерами в определенную эпоху, Н. П. Кондаков делает заключение, относящееся ко всей византийской живописи! Едва ли надо говорить, что такое заключение никого не убеждает. Факты, напротив, показывают, что в русских иконах начала XV, конца XIV века и в византийских иконах, относимых по аналогии с фресками к XIV веку, встречаются и цветной свет, и цветная тень. Тот же прием встречается неоднократно в мозаиках Кахрие-Джами и фресках Мистры, которые ни Диль, ни Милле, ни Н. П. Лихачев да, вероятно, и сам Н. П. Кондаков не решатся же приписать пресловутой итало-критской школе. И этот прием, несомненно, отличается глубокой древностью. Мы видим его в прекрасном Голенищевском собрании образцов эллинистической живописи, ныне в Музее Александра III в Москве. Сам Н. П. Кондаков говорит, что "наши характерные рефлексы или двуцветные оттенки появились еще в древнехристианской живописи из антика"[291]. Из "антика" они перешли, как и многое другое, в византийское искусство, и отсюда в век возрождения при Палеологах многих античных традиций перешли в искусство Италии и в древнерусскую живопись.
Другим примером недостаточно обоснованных сближений итальянской живописи с русской у H. П. Кондакова может служить его замечание об удлиненных пропорциях фигур. К особенно странным выводам пришел, исходя из этого замечания, исследователь и издатель фресок Ферапонтова монастыря В. Т. Георгиевский. Встречая в этих фресках работы Дионисия удлиненные пропорции фигур, В. Т. Георгиевский пишет: "Эта особенность, как оказывается, была характерной чертой не только у Дионисия и его школы, но гораздо раньше у многих художников греческих и даже западных итальянских. Н. П. Кондаков в своей уже много раз упоминаемой нами книге "Иконография Богоматери", написанной им после тщательного изучения особенностей техники греко-итальянских мастеров и художественных школ Италии раннего Возрождения, находит, что эти удлиненные пропорции фигур у некоторых итальянских художников того времени, перерабатывавших в общем византийскую основу, составляют особую художественную манеру, которая была усвоена и греко-итальянской живописью. К числу таких художников он относит венецианского художника Лоренцо Венециано (раб. 1356-1372) и предполагает, что удлиненные пропорции его произведений и особая величавость манеры были вероятными образцами манеры Панселина"[292]. Сам В. Т. Георгиевский видит в Лоренцо Венециано источник удлиненных пропорций Дионисия, а немного далее указывает, что "эта манера удлиненных фигур, свойственная, по изысканию Н. П. Кондакова, Лоренцо Венециано, может быть наблюдаема и в иконах, приписываемых кисти А. Рублева"[293]. Таким образом, Лоренцо Венециано вырастает до значения какого-то Рафаэля христианского Востока, подчиняющего своему влиянию чуть не на два столетия вперед и Афон, и Белозерский край, что немало удивит каждого, кто знаком с итальянским искусством и кто знает, что Лоренцо Венециано был заурядным художником, имевшим мало влияния даже в пределах своей области и своего города[294]. Все основано на совершенно случайном наблюдении Н. П. Кондакова, ибо художников (и гораздо более значительных) с удлиненными пропорциями фигур очень много в итальянском искусстве. Широкое знакомство с историей искусства указывает, что всякое искусство в какой-то момент своей жизни естественным путем и без всяких посторонних влияний проходит через стадию преувеличенно удлиненных пропорций[295]. Это общий закон, проверенный искусством различных эпох и народов, и было бы странно, если бы русская живопись не подчинилась ему. Но В. Т. Георгиевскому, как и многим другим русским исследователям, чужда мысль об искусстве, развивающемся из себя, по своим внутренним законам. Для объяснения всякого нового явления он считает необходимым во что бы то ни стало подыскать какое-нибудь влияние со стороны. От такого взгляда, к сожалению, не вполне свободен даже Н. П. Лихачев, далеко не разделяющий, впрочем, всех крайностей теоретического увлечения Н. П. Кондакова итало-критской школой. Прежде всего у Н. П. Лихачева есть отчетливая мысль о существовании византийского искусства в XIV веке, которое не должно быть смешиваемо с итало-греческой живописью конца XIV и XV-XVI столетий[296]. Заслуживают всяческого внимания те "домыслы" о судьбах русской живописи, которые помещены этим почтенным ученым в конце его последнего исследования. Н. П. Лихачев предполагает существование двух волн влияния, способствовавших образованию древнерусской живописи. О первой из них он говорит так: "В конце XIV века новая волна южнославянского влияния, столь заметная в рукописях, принесла новые образцы и даже совсем неизвестные до того "переводы". В связи с этим влиянием и художественным движением в самой Византии русская иконопись получает развитие, замеченное современниками и связанное с именем Рублева. В образовании этого невизантийского искусства первенствующую роль все-таки играла сама Византия, а не славянские государства"[297]. Как видно из этого, Н. П. Лихачев придает так же, как и мы, самое важное значение Византии XIV века. Говоря о русском XIV веке, он не находит нужным упомянуть о возможности каких-либо других влияний, кроме чисто византийских и южнославянских. В противоположность Н. П. Кондакову он не видит в русском XIV веке никаких итало-греческих влияний. Против той роли, которую он отводит южнославянским странам, также нельзя спорить, тем более что эта роль, как явствует из последней приведенной фразы, все-таки второстепенная, передаточная.
"В течение XV века, - говорит Н. П. Лихачев далее, опять без всякого упоминания об итало-греческой живописи, - постепенно вырабатывается самостоятельная русская иконопись". С итало-греческим искусством в "домыслах" уважаемого ученого мы встречаемся лишь далее, там, где он говорит о второй волне иноземного влияния, в конце XV века. "Браки с Софьей Палеолог и волошской княжной, а равно и начавшиеся дипломатические посылки в Рим, доставили на Русь множество образцов итало-греческого искусства. Эта новая волна влияния встретила сопротивление в установившихся вкусах, и потребовалось значительное время, чтобы она отразилась в Москве, но на этот раз не в виде копий, а национально-претворенной. Московская школа иконописи, несомненно, носит свой, особенный, даже самостоятельный характер. Все, начиная с досок иконных, их меры... все свое. Круглые русские лица, зигзагообразные горы, одноцветный специфический желтый фон. Но откуда эта яркость красок, белизна лиц, узорочья одежд: все это вновь заимствовано и является резким контрастом с так называемыми "новгородскими" письмами. Итало-критская живопись, а через нее и ее первоначальный источник - живопись Италии, отразилась и в московской иконописи"[298]. С этими "домыслами" Н. П. Лихачева труднее вполне согласиться, чем с приведенными выше. Во-первых, не совсем понятно, что означает выражение "живопись Италии отразилась и в московской иконописи", тогда как нигде у H. П. Лихачева не сказано о каком-либо еще другом ее отражении. Новгородскую школу к тому же он сам признает "резким контрастом" с московской. A затем не кажется несомненным, что "яркость красок, белизна лиц, узорочья одежд" должны быть непременно откуда-то заимствованы. Как мы надеемся показать далее, эти особенности манеры, поскольку они являются стилистическими признаками, были следствием естественного стилистического развития, обнаруженного русской живописью в XVI веке. В этом веке русская живопись обильно принимала народные элементы, а с другой стороны, она делила участь всей русской культуры в ее движении к Востоку. И, думается, этим скорее можно объяснить черты, наблюденные Н. П. Лихачевым, чем влиянием Италии. Влияния эти были, и, вероятно, то были даже непосредственные влияния на рубеже XV и XVI столетий, но, как и всякие вообще влияния, они играли лишь второстепенную роль в таком сложившемся и органически растущем искусстве, каким была уже тогдашняя русская живопись.
Развитие этого художественного организма из тех духовных и формальных начал, которые принесло ему византийское искусство XIV века, - такова основная тема всякого исследователя древнерусской живописи. Уклоняясь от этой темы для поисков разных влияний, русские писатели доказывают тем самым свою несвободу от устаревшей Буслаевской оценки русской иконописи как искусства малого, первобытного и отсталого[299]. Поиски влияний показывают, что мы все еще смотрим на русскую живопись XV и XVII веков как на "провинцию" в искусстве, которая жадно ловит доходящие до нее в искаженном виде веяния художественных столиц. Такое воззрение глубоко несправедливо. После крушения Византии и балканских государств Россия волей судьбы сделалась прямой наследницей великого тысячелетнего искусства. В XV и XVI веках не Крит, не южноитальянские города, не Афон даже, но Новгород и Москва стали столицами искусства византийской основы. Новгородские мастера работали для ханов Золотой Орды, новгородцы писали для немцев Ганзейской колонии Новгорода[300], новгородские художники покрыли фресками, еще сохранившимися и ныне, капеллу Святого Креста в Краковском соборе в 1471 году[301]. Уже давно доказано существование обильного притока русских икон на православный Восток во второй половине XVI и в XII веке[302]. Но ничего удивительного не будет, если дальнейшие исследования покажут, что начало этого явления должно быть отнесено к половине XV века, если окажется, что иные греческие иконы начала XVI столетия скрывают под слоем "итало-критской" живописи живопись мастеров Великого Новгорода или юной еще Москвы[303].
Русская живопись XIV-XVI веков сохранила единственным образом великие традиции византийского искусства. Сквозь нее византийская живопись выступает впервые, наконец, во всем своем истинном величии. Благодаря уединенности от Европы древняя Русь удержала тайну искусства, о котором Запад уже давно успел забыть, - тайну живописи, в основу которой легли воззрения и стилистические приемы, не встречающиеся в живописи европейского Возрождения. Следует остановиться подробнее на этом чрезвычайно важном, по нашему мнению, обстоятельстве. Мы говорили выше, что русская живопись сохранила и развила логически традиции византийского искусства, особенно искусства Палеологов, бывшего исходной точкой русской иконописи и стенописи XV и XVI веков. Вместе с этим русская живопись сохранила некоторые традиции искусства еще более древнего и замечательного - почти целиком исчезнувшего искусства античной живописи.
Айналов и Стржиговский[304] блестяще доказали постоянное присутствие эллинистических воспоминаний в византийском искусстве VI-XI веков. Известно также, с какой необычайной силой пробудились эти античные реминисценции в искусстве Палеологов. "В XIV и XV веке Константинополь оставался все еще центром высокой духовной культуры. Его школы процветали. Учащиеся стекались туда со всех концов эллинского мира и даже из-за границы. Преподавали там люди выдающиеся: философы, которые комментировали Платона и Аристотеля, филологи и грамматики, которые своими работами о языке и о классических текстах выказывали себя достойными предшественниками гуманистов Возрождения. Знаменитые теологи поддерживали в то же время в Церкви деятельное и могущественное движение идей. Но Константинополь Палеологов был не только столицей ученых и эрудитов: он был способен к творчеству, он произвел ряд писателей, обладавших оригинальным талантом, ряд историков, юмористов, памфлетистов и поэтов, ряд астрономов, медиков и натуралистов, которые, по словам Крумбахера, оказали естествознанию не меньше услуг, чем Роджер Бэкон на Западе. Все силы империи соединились в этом последнем Возрождении, которое предшествовало европейскому гуманизму и великому умственному движению XV века"[305].
"Возможно ли, - спрашивает далее тот же Диль, - возможно ли, что в такой среде оставалось неподвижным одно искусство? Что его деятельность была значительна, это доказывает обилие построек, датированных тем временем, многочисленность фресок, сохранившихся от той эпохи. И это искусство принуждено было принять новую форму. Описания Мануила Филета в начале XIV века εκφρασεις, подражавшие Филострату, показывают, что эллинистические произведения сохранялись и ценились в Византии. Художники той эпохи естественно почерпали в них вкус к эллинистическим мотивам". "Классические авторы, - пишет Милле, - приобщили Византию к александрийской эстетике. Николай Хониат, Мануил Филет, Евгеник сделались учениками Филострата. Они приучали читателей ценить мельчайшие подробности пейзажа и особенно заставляли его восхищаться красотой формы, выражением жизни и еще более того тонкостью исполнения. Эти описания - не академические упражнения. Они говорят о произведениях, существовавших в действительности, христианских, современных им, таких, которые мы можем иногда точно установить"[306].
Целый ряд признаков указывает на связь византийского искусства XIV столетия с искусством эллинистическим. Эллинистической чертой являются сложные и живописные архитектурные и пейзажные фоны мозаик Кахрие-Джами и фресок Мистры. "В XIV веке, - говорит Милле, - появляется вновь фантастическая архитектура: портики в виде подковы, навесы, террасы, башенки, зубчатые стены, перемешанные с маленькими фигурами и раскинутыми тканями, - все то, что составляет украшение помпейских фресок. Мы видим также, как умножаются и распространяются ступенчатые скалы, служащие для изображения игры света по законам александрийского импрессионизма"[307].
Этот александрийский импрессионизм, или люминизм, воскресает снова в окрашенных тенях, в цветных рефлексах на теле, в двуцветных тканях, которые, как мы видели выше, лишь по недоразумению Н. П. Кондаков приписывает влияниям Италии треченто и кватроченто. Без всякого посредства Италии и никоим образом не после нее Византия осуществила в какой-то мере свое возрождение античности. И не следует думать, что эллинистические реминисценции воскресли в XI столетии внезапно, после полного многовекового забвения. Как доказал Д. В. Айналов, эллинистические традиции никогда не умирали в византийском искусстве. И несомненно, мы знали бы об этом гораздо больше, если бы наши представления о византийском искусстве VI-XI веков не должны были ограничиваться немногими иллюстрированными манускриптами, несколькими мозаиками церквей, маленькими рельефами и предметами украшения. В Византии наряду с религиозным искусством существовало огромное светское искусство.
Стены константинопольских дворцов и домов были покрыты фресками, изображавшими исторические или семейные события, пейзажи, портретные группы. Наряду с этим существовала станковая живопись, и если мы еще не можем на основании фактов сказать, что византийский дом вмещал картины, то мы не можем усомниться, что он вмещал иконы и портреты[308]. Светская живопись в противоположность религиозной не знала гонения иконоборцев. Она легко могла удержать свои древние эллинистические и азийские традиции. Все указывает, что именно к ней мы должны обратиться, ища причины византийского возрождения в XIV веке. Для объяснения "Ренессанса" Палеологов нет никакой нужды создавать легенды о воздействии Сирии, как это делают Стржиговский и Шмитт[309], нет нужды искать влияния Запада. Возможности Возрождения Византия имела у себя дома. Они были осуществлены в XIV веке благодаря той свободе, с которой эпоха Палеологов перенесла в искусство монументальное и религиозное принципы искусства домашнего, светского. Фрески XIV века кажутся Милле написанными под сильным влиянием иконописи[310]. Искусство иконописи расцветает и окончательно определяется в эту эпоху. Бедность империи Палеологов заставила ее сменить драгоценные способы украшения церквей - мозаику и эмаль - на более простые и скромные - фреску и иконопись. Религиозная живопись приняла изобразительные средства живописи светской. Вместе с этим она неизбежно приняла те иконографические и стилистические новшества, о которых говорят Диль и Милле, и воскресила ту эллинистическую эстетику, которая никогда полностью не исчезала из воззрений византийского образованного общества. Для нас, русских, все это имеет особенно важное значение, ибо многочисленные эллинистические черты сохраняют наши фрески и иконы XIV-XVI столетий. После сказанного выше мы знаем теперь, кому обязана Древняя Русь "красотой многих русских икон XVI столетия" - их двуцветными тканями и сверкающими цветными "рефлексами". "Фантастическую архитектуру", о которой пишет Милле, мы также в изобилии найдем на русских иконах.
Сопоставление архитектуры, изображенной на русских иконах, с архитектурой помпейских фресок и римских гипсовых рельефов приводит к поразительным результатам. В обоих случаях мы одинаково часто встречаем мотив четырехугольного атриума, перекрытого двускатным или шатровым навесом, опирающимся на четыре колонки, мотив velum - полога, перекинутого от крыши дома к одиноко стоящей колонне или дереву, полога, такого понятного в обиходе античного юга и такого странного в воображении Русского Севера[311]. "Ступенчатые скалы", о которых говорит Милле, это неизбежные горки русской иконы.
В известной работе Каллаба[312] достаточно твердо указано античное происхождение скалистого пейзажа и его влияние на пейзаж Италии треченто. Нигде, однако, этот пейзаж не удержался в такой первоначальной чистоте, как в русской иконописи. Без эллинистической горки, без фантастической и живописной "александрийской" архитектуры нельзя представить себе русской иконы XIV-XVI веков. Мы встречаем в ней еще ряд других античных реминисценций. Еще Д. В. Айналов указал в своем труде на особенную "обратную" перспективу эллинистических миниатюр[313]. Эту "обратную" перспективу можно видеть на многих русских иконах.
Эллинистические черты удерживаются самой русской иконографией в персонификации рек, морей, земли, пустыни. Бог реки Иордана показывается иногда на изображениях Крещения, и грациозные аллегорические фигуры Земли и Пустыни сопровождают композиции Собора Пречистой Богородицы. Наконец, те стройные женские фигуры, которые встречаются на иконах Рождества Христова и Рождества Богородицы и которые обычно слывут у русских исследователей за "ренессансные фигуры", свидетельствующие будто бы о влиянии Италии, - эти фигуры являются таким же естественным наследием античности и так же предшествуют итальянскому ренессансу, как фигуры, например, парижской Псалтыри. Быть может, у русской иконописи XIV-XVI веков есть и еще более глубокая связь с античным искусством. Черты, из которых слагается стиль древнерусской живописи, свидетельствуют о какой-то чрезвычайно долгой и прочной традиции. Многие из этих черт, как мы уже видели выше, пережили тысячелетнее существование Византии. Некоторые приемы иконописи, вероятно, восходят к еще более древним временам, пережив не только Византию, но и века эллинизма. Византия знала, конечно, не только эллинистическую фреску и александрийский рельеф; она знала скульптуру и живопись классической эпохи Греции. До нас не дошло ничего из станковой живописи великих греческих мастеров века Полигнота и века Зевксиса. Мы знаем только, что она вызывала восторги современников и восхищение образованных римлян эпохи Плиния. Мы знаем еще кое-что об ее технике - о восковых красках (энкаустика), которыми писали на доске, покрытой гипсом. Такую технику мы встречаем и в эллинистических портретах, найденных в египетских гробницах и так прекрасно представленных в Голенищевском собрании. Связь этих портретов с первыми известными нам византийскими иконами, исполненными также энкаустикой, давно замечена многими исследователями. И не энкаустика, не восковые краски, собственно, образуют эту связь. Среди Голенищевского собрания многие портреты исполнены даже темперой. Важно то общее выражение, которое близко роднит эти портреты с иконами коллекции епископа Порфирия в Киевской духовной академии. Еще важнее, что в этих (надо помнить - провинциальных и полуремесленных) произведениях самое понимание живописи гораздо дальше отстоит от понимания живописи художниками Возрождения, чем византийскими и русскими иконописцами. Такой чуждый новой европейской живописи прием, как последовательное "вохрение" ликов, не кажется вполне чужим эллинистическому портрету. Параллельные штришки, отмечающие свет и составляющие такую характерную особенность византийских и русских икон XIV века, также уже предсказаны здесь. Если даже эти могильные портреты, столь далекие, по вполне понятным соображениям, от назначения и темы иконы, уже дают некоторый материал для сопоставления, то сколько драгоценного опыта могла бы нам дать станковая греческая живопись - композиции, сложные сцены, фигуры, детали, пейзаж! Но эту живопись мы должны только угадывать по скромным и поздним портретам, по фрескам Корнето и Помпеи, по расписанным энкаустикой стелам в музее Воло[314], главное же, по живописи ваз. Мы угадываем в ней линейность, малую глубину, чистый и сильный цвет, лаконизм и традиционность композиции, - то есть нечто не противоречащее тому, что можно найти в русской иконе XIV-XVI веков. Русские иконы представляют, быть может, единственный случай испытать общее зрительное впечатление, близкое к общему зрительному впечатлению от исчезнувших произведений древнегреческой станковой живописи.
III. Живопись домонгольского периода
Первый ясно намеченный период в истории древнерусской живописи образуют два столетия, истекшие от начала христианской цивилизации в России до нашествия монголов. Такое деление основано не на преувеличении того значения, которое имело это нашествие для судьбы русской культуры. Еще раньше центр тяжести русской культурной жизни стал перемещаться к северу, ибо беспрестанная борьба с кочевниками сделала существование Киевской Руси слишком тревожным задолго до ее полного разгрома в XIII столетии. Но XIII век не случайно, а по всей вероятности, в некоторой связи с монгольским завоеванием, остается самой глухой и темной эпохой русской художественной истории. Между фресками Спаса Нередицы (1199 г.) и фресками новгородских церквей XIV века на протяжении более чем ста лет мы не знаем ни одного достоверного и значительного памятника. Этот промежуток времени, отмеченный в политической истории нашествием монголов, в художественной истории естественно разделяет два периода.
Как уже было сказано выше, второй из этих периодов - XIV век - является настоящей эпохой происхождения русской живописи, развившейся затем самостоятельно в XV-XVII веках. Домонгольский период можно считать лишь отдельной вступительной главой в летописи русской живописи - преисторией, за которой последовала история. В самом деле, обращаясь к XI и XII столетиям, образующим домонгольский период, мы встретим только памятники, имеющие более иконографическое, чем стилистическое родство с памятниками живописи XIV-XVII веков. В стенных росписях и редких иконах этого времени почти нет предсказаний о блестящем расцвете фрески и иконописи эпохи Рублева и Дионисия. С другой стороны, в этих росписях и иконах почти нет национальных черт, национальных особенностей. В них чувствуется иногда значительная удаленность от центров цивилизации. Но эта удаленность, так сказать, не окрашена определенно в какие-либо местные и национальные цвета. Мы видим проявления византийского искусства в обстановке и среде несомненно отличной от той, которая окружала его в самой Византии. Однако те оттенки и отклонения от "столичных" норм, которые можно наблюдать в этом византийском искусстве, пересаженном на русскую почву, недостаточно значительны и красноречивы, чтобы в них следовало видеть выражение творческих сил русского народа. Этим силам суждено было проявить себя, и притом со всею яркостью, значительно позже.
Значение живописи домонгольского периода, таким образом, важнее для историка византийского искусства, чем для историка искусства русского. Памятники этой эпохи являются очень ценным дополнением к нашим представлениям об искусстве Македонской династии и Комненов. Более чем памятники русского искусства, это памятники византийского искусства в России. Нахождение их на берегах Днепра или на берегах Волхова только лишний раз указывает на удивительную универсальность византийской культуры. Нам гораздо труднее соединить росписи Спаса Нередицы и Старой Ладоги с росписями церквей XIV века, стоящих в том же Новгороде, чем с современными нередицким и ладожским фрескам росписями, находящимися на другом конце византийского мира. Нет такой национальной традиции, которая передалась бы из русского XII века в русский XIV век и была бы сильнее, чем соответствующая каждому веку традиция византийская. Фрески Спаса Нередицы и фрески новгородских церквей XIV века совершенно так же различны между собой, как искусства Византии Комненов и Византии Палеологов.
Тем не менее, византийская живопись домонгольского периода имеет свое законное место в русской художественной истории. Она не была в русской культуре чем-то случайным, экзотическим. С русской жизнью она успела так же быстро и прочно слиться, как пришедшая вместе с ней из Византии религия. Русь оказалась способной принять ее целиком и сделать ее народным достоянием. Она нашла силы не уронить высокий уровень воспринятого ею творчества. Русские фрески XI-XII веков не всегда провинциальны, и некоторые из них, как, например, фрески св. Софии Новгородской и Старой Ладоги, могут быть отнесены к лучшим созданиям византийского искусства этой эпохи. Все указывает, кроме того, что Древняя Русь не только умела глядеть на дело византийских художников, но и сама принимала в нем участие. При таких огромных работах, какие были исполнены в Киеве, Новгороде и Владимире, при обилии храмов, украшенных живописью, странно было бы предполагать, что все это было сделано одними греками. Наряду с греками, конечно, работали и русские, а в иных случаях могли работать даже одни русские. Различить эти случаи нет возможности, ибо русские ученики греков желали и могли работать в строго и точно установленных правилах византийского искусства. Русь приняла византийское искусство XI-XII веков как идеальную цель художественного достижения. Проявляя национальные черты, русские мастера XI-XII веков обнаружили бы тем самым свою неумелость, засвидетельствовали бы некую неудачу художественного дела в России. Этого упрека им нельзя сделать. На протяжении XI-XII веков мы почти нигде не встречаем ясно выраженных национальных черт. Ни в одном из памятников домонгольского периода нельзя выделить отчетливо долю русского делания. Во всех этих памятниках без исключения, даже в мозаиках св. Софии Киевской, следует считать вполне вероятным участие русских мастеров.
Нет никаких сведений о живописи в языческой Руси. Надо полагать, однако, что искусство живописи было известно киевлянам X века, так же как и другие стороны византийской культуры, еще до принятия ими христианства. Предположения Д. В. Айналова[315] о полихромии и живописном орнаментировании первоначальных русских деревянных зданий более чем вероятны. Кумиры также могли быть не всегда изваянными, но и написанными. Из "Слова о полку Игореве" известно, что ветры представлялись в воображении русского язычника с крыльями[316]. Это скорее живописный образ, чем пластический. Встречается еще глухое упоминание о том, что в "недѣлин день... кланяются, написавше жену въ человѣческъ образъ тварь"[317]. Полное отсутствие памятников не позволяет судить об этом предмете с необходимою доказательностью.
Живописная летопись Руси начинается вместе с летописью русского христианства. Крестившись в Корсуне, Владимир вывез оттуда иконы, кресты, книги[318]. Что он не был равнодушен к искусству, доказывает то обстоятельство, что он вывез из Корсуня две статуи и "четырехъ мѣдяныхъ коней"[319]. Эти статуи и бронзовые кони, подобные тем античным коням, которые украшали площади Константинополя, и тем, которые были вывезены из Константинополя и поставлены на своем св. Марке венецианцами, стояли в Киеве против Десятинной церкви на Бабине Торжке[320]. Десятинная церковь была заложена в 989 году и освящена в 996 году. Летопись определенно говорит об украшении этой церкви. "Пославъ приведе мастеры отъ грекъ и яко сконча зима украси ю иконами и поручи Настасу Корсунянину... вдавъ въ ту все еже бѣ взялъ въ Корсуни: иконы и сосуды и кресты"[321]. Д. В. Айналов[322] справедливо предполагает, что слово "иконы", дважды встречающееся в этом тексте, имеет двоякое значение. Во втором случае речь идет об иконах, привезенных Владимиром из Корсуня, в первом - о стенной живописи. Греческая живописная терминология того времени часто объединяла под словом εικονας и переносные иконы, и стенные росписи, и даже мозаику.
Десятинная церковь погибла во время разорения Киева Батыем в 1240 году. В развалинах ее найдены кусочки мраморной облицовки, фресковой живописи, мозаики[323]. Первый памятник византийской живописи в России, таким образом, не сохранился для нас, и его место занял Киевский собор во имя св. Софии, построенный лет на 50 позже Ярославом I. Храм был заложен в 1036 году; по окончании постройки он был украшен мозаиками и фресками. Летопись [Нестерова] содержит лишь краткое упоминание об этом: "украси ю златомъ и серебромъ и сосуды церковными". Мозаики и фрески св. Софии претерпели все виды разрушения на протяжении ее восьмисотлетнего существования. До XVII века храм во многих частях представлял из себя груду развалин. Он был приведен в порядок и поновлен при Петре Могиле (1632 г.). Но тогда же были забелены его древние мозаики и фрески. К открытию фресок было приступлено по высочайшему повелению лишь в 1848 году. Работа эта велась без должной осторожности, и открываемые фрески немедленно и весьма грубо реставрировались. В 1885 году А. Праховым были открыты мозаики в куполе и на внутренней стороне триумфальной арки[324].
В нынешнем своем виде св. София Киевская дает, разумеется, лишь отдаленное представление о том, чем она была в XI веке. От мозаичного украшения остались только отдельные, хотя и весьма замечательные фрагменты. Фресковая роспись, почти повсевместно реставрированная, не может считаться подлинным памятником. В куполе Киево-Софийского собора уцелело мозаичное изображение Христа Вседержителя (Панкратор). Ниже его сохранилась лишь одна, и то частично, из четырех фигур архангелов.
В следующем поясе купольного барабана были изображены апостолы, из которых доныне уцелел по грудь апостол Павел. В конхе алтарной апсиды сохранился образ Богоматери в рост - типа "Оранты", известный под именем "Нерушимая Стена". Ниже ее - Таинство Евхаристии, и еще ниже фигуры Святителей и Отцов Церкви, сохранившиеся плохо. Кроме того, Киево-Софийский собор сохранил мозаичные изображения Благовещения (по сторонам триумфальной арки) Деисуса (в месте схождения триумфальной арки и алтарного свода), первосвященника Аарона (на внутренней стороне триумфальной арки) и пятнадцать мозаичных медальонов, относящихся к циклу Сорока Мучеников (на арках, поддерживающих купол). Остальные стены храма заполнены сплошь фресковой росписью.
Перечисленных изображений достаточно, чтобы судить об общей иконографической схеме, согласно которой была украшена св. София Киевская. Как указывают русские и иностранные ученые, эта схема близка к схеме украшения других византийских церквей XI века: монастыря св. Луки в Фокиде, монастыря Дафни в Аттике, монастыря Неа Мони на о. Хиосе[325]. Несомненное значение имеет та необычайно большая для XI века роль, которая в Киеве отведена фресковой росписи. Св. София не представляет того полного мозаичного ансамбля, который мы находим в монастырях св. Луки и Дафни. Мозаика плохо прививалась в России, может быть, потому, что более чем фреска требовала непременного участия чужеземных мастеров. Отведение большего места фрескам как бы указывает на необходимость скорее воспитать и привлечь к делу местные силы.
Стиль мозаик св. Софии в общих чертах также приближается к стилю византийских мозаик XI века. По мнению Диля[326], они стоят на линии развития, идущей от мозаик св. Луки к мозаикам Дафни - от преобладания изолированных монументальных фигур и больших поверхностей к начаткам живописности, сложности и пестроты. К мозаикам св. Луки Софийские мозаики во всяком случае ближе, чем к мозаикам Дафни. Желание сложности в них еще очень мало заметно, быть может, отчасти и потому, что наиболее сложные и живописные темы украшения были исполнены фреской.
В нынешнем своем виде эти фрески представляют лишь иконографический интерес. Лучшей сохранностью отличаются, к счастью, весьма примечательные фресковые росписи на стенах и столбах лестниц, ведущих на хоры собора. Здесь, в обширном цикле сцен, обнимающем не менее 130 фигур, изображены охоты, ловы, потешные бои, игры скоморохов, мимов, акробатов, плясунов - и забавляющиеся всем этим царственные и придворные зрители. Долгое время в этом видели изображение княжеских забав Киевского двора. Н. П. Кондаков[327] доказал неопровержимо, что "содержание лестничных фресок Киево-Софийского собора взято исключительно из древности византийской, и никакого прямого отношения к древнерусскому быту не имеет". Фрески изображают игры и примерные охоты на византийском ипподроме в присутствии императора и императрицы. Не только Ярославу, посетившему Византию и присутствовавшему на представлении в ипподроме, были знакомы эти заморские игры. Некоторые из них, по крайней мере, а именно те, где выступали бойцы, изображавшие зверей и одетые в звериные шкуры ("коза", "медведь" и т. д.), у самих греков слыли "готфскими играми". Готфами же в Константинополе называлась долгое время целая группа народов, в состав которых входили и славяне. Таким образом, к киевским славянам, к их "скомрасямъ и русалiямъ" некоторые из изображенных игр могли иметь довольно близкое отношение и встреча с этими фресками в Киеве не есть что-то совсем случайное. Еще менее случайными казались бы они нам, если бы мы лучше знали украшение русского дома XI века, подражавшее, конечно, украшению византийского дома того времени. Но фрески Софийских лестниц до сих пор остаются единственным памятником такого рода. Отсутствие других памятников не позволяет установить с точностью их относительное художественное значение. Перед нами, по всей вероятности, пример той "живописной скорописи", которая была унаследована Византией от эллинистического искусства и служила дополнением к драгоценному и к монументальному украшению византийского дома, а иногда и византийского храма.
Фрески Софийских лестниц служат как бы наглядным доказательством того тяготения к Византии, которое было такой характерной чертой киевской культуры XI-XII веков. У Ярослава и последовавших за ним князей велико было желание сделать Киев вторым Константинополем. Литературные источники того времени свидетельствуют, что это желание было отчасти осуществлено. Недаром же Киев прослыл тогда aemula sceptri Constantinopolitani et clarissimum decus Graeciae[328]. столетие от 1050 до 1150 года было эпохой всяческого процветания Киева. Писатель XI века Дитмар Мерзебургский называл Киев чрезвычайно большим и крепким городом, насчитывавшим около 400 церквей и 8 рынков[329]. "Пользуясь приливом туземных и заморских богатств в Киев и другие торговые и административные центры, господствующий класс создал себе привольную жизнь, нарядно оделся и просторно обстроился в городах. Целые века помнили на Руси о воскресных играх киевского князя, и доселе память о них звучит в богатырской былине, какую поет олонецкий и архангельский крестьянин. Материальное довольство выражалось в успехах искусств, книжного образования. Богатства привлекали заморского художника и заморские украшения жизни. За столом киевского князя XI века гостей забавляли музыкой. До сих пор в старинных могилах и кладах южной Руси находят относящиеся к тем векам вещи золотые и серебряные, часто весьма художественной работы"[330].
В числе этих предметов украшения часто находят и произведения того искусства, которое было наиболее заостренным выражением византийской любви к драгоценностям, - перегородчатые эмали. Собрание Ханенко в Киеве и перешедшая в руки Пирпонта Моргана знаменитая русская коллекция эмалей Звенигородского насчитывают большое число эмалей, найденных в Киевской области. Можно считать доказанным в настоящее время, что большинство найденных в России эмалей было изготовлено в России, лишь с небольшими утратами в стиле и мастерстве исполнения. Дальтон предполагает, что они были сработаны в придворных мастерских киевского князя, едва ли менее следовавшего примеру византийских императоров, чем норманнские короли в Палермо[331].
О нахождении при Киевском дворе многочисленных художников свидетельствует и горячая строительная деятельность киевских князей. Не прошло четверти столетия со времени окончания Софийского собора, как в 1073 году Святославом II была заложена другая "великая" церковь - Печерского монастыря. В 1083 году было приступлено к ее украшению драгоценными мраморами, мозаиками, фресками, иконами, и через шесть лет - в 1089 году - эта "великая" церковь была освящена. В 1108 году великий князь Святополк-Михаил построил и украсил Златоверхий Михайловский храм. В 1140 году Всеволодом Ольговичем была сооружена и расписана фресками церковь монастыря во имя св. Кирилла Александрийского. В том же XII веке при Владимире Мономахе была перестроена и расписана фресками древняя церковь Спаса на Берестове. Этот список княжеских сооружений, конечно, дополняли многочисленные церкви, выстроенные, по примеру князей, иждивением людей денежных и придворных.
Немного уцелело в настоящее время из былого художественного убранства киевских церквей XI-XII векаов. Более всего приходится оплакивать полную утрату мозаик и живописи, украшавших "великую церковь" Печерского монастыря[332]. Фрески Спасо-Берестовской церкви, исполненные в начале XII столетия[333], также не дошли до нас в первоначальном виде. Мы видим теперь на их месте роспись, исполненную в 1644 году, при Петре Могиле. Остаются фрагменты украшений, сохранившиеся в Михайловском соборе и Кирилловском монастыре. Еще в XVII веке, по свидетельству посетившего тогда Киев архидиакона Павла Алеппского[334], в апсиде Михайловского собора можно было видеть мозаичное изображение Богоматери-Оранты, под ней - таинство Евхаристии и ниже в несколько рядов лики святителей. До настоящего времени уцелел только средний пояс с изображением Евхаристии. На внутренних стенах столбов алтарной арки сохранились изображения великомученика Дмитрия и архидиакона Стефана. На наружных - в 1888 году открыты фрески, изображающие Благовещение, Захарию, Самуила, двух святителей и двух мучеников. Наиболее значительным из этого является мозаика Евхаристии.
Церковнославянская надпись над ней в отличие от греческих подписей в Софийском соборе служит, по мнению некоторых исследователей, доказательством, "что если искусство и здесь, как в киевской Софии, было византийское, то мастерство уже было русское и самая мозаика должна была быть исполнена отчасти киевскими учениками греков"[335]. Сравнивая мозаики софийские с михайловской мозаикой, А. В. Прахов[336] писал: "Сравните апостолов, подходящих справа к Иисусу Христу с чашей. Вы неминуемо отдадите предпочтение михайловскому изображению: сколько естественности в движении и выражении благоговения в первой наклоненной фигуре, сколько благородной грации во второй! Насколько фигуры выросли и стали стройны". Делая это совершенно правильное наблюдение, Прахов далее спешит отнести стройность и грацию михайловских мозаик на счет "русской фантазии", которая будто бы "поколебала" стиль византийских форм. На самом деле за шестьдесят лет, отделяющие софийские мозаики от михайловских, изменился стиль искусства в самой Византии. Стиль михайловских мозаик нисколько не противоречит стилю других византийских мозаик конца XI - начала XII века. Мы встречаем в нем те же черты, которые определяют и стиль мозаик Дафни, - стремление к сложности, к ритмическому разнообразию, к преувеличенной грации и стройности фигур, достигаемой при помощи крайне удлиненных пропорций.
Относительная редкость византийских фресок XII века делает весьма ценным памятником фрески киевского Кирилловского монастыря. Эти фрески долгое время были скрыты под штукатуркой; в 1860 оду они случайно обнаружились при перетирании штукатурки и в 1881-1883 годах были открыты и реставрированы под руководством А. В. Прахова. К величайшему сожалению, реставрация велась здесь со столь малой осторожностью, что лишь незначительные части кирилловских фресок можно считать теперь подлинным древним памятником. Наибольшее значение имеет роспись на стене южной апсиды нынешнего Кирилловского придела, изображающая главные моменты из жития св. Кирилла, епископа Александрийского. Насколько можно судить в их теперешнем состоянии, фрески Кирилловского монастыря принадлежат к той византийской живописи, которая распространилась как замена мозаики. От мозаики эта живопись удержала крайнюю простоту композиции, фронтальность фигур, неподвижность, большое внимание к драгоценному убранству одежд. В XII веке в византийском искусстве уже боролись две тенденции: одна - "мозаическая", монументальная, другая - живописная. Михайловская мозаика дает нам случай видеть одну из ранних побед передовой живописной тенденции, проникшей в самое искусство мозаики. Кирилловские фрески, напротив, показывают, что приемы мозаичного стиля господствовали еще в "отсталых" проявлениях византийской живописи XII столетия. О том же свидетельствуют некоторые другие росписи того же века, сохранившиеся в северной Руси. Вне Киева еще довольно многочисленны памятники византийского искусства, относящиеся по большей части к XII веку. В ближайшей Черниговской области сохранились остатки стенных росписей этого времени в Остре[337] и Старогородке[338]. Главное значение принадлежит, однако, памятникам новгородской и суздальской земель. Новгород был приобщен к византийской культуре почти одновременно с Киевом. Св. София Новгородская была заложена лишь на девять лет позднее св. Софии Киевской, в 1045 году[339]. Украшение храма велось, однако, в Новгороде гораздо более медленным темпом, чем в Киеве. Росписи в куполе и в алтаре можно отнести ко времени, непосредственно следующему за постройкой церкви, но известно, с другой стороны, что храм расписывался еще в 1108 году и что живопись в притворах была закончена в 1144 году[340]. После того много раз древняя живопись покрывалась слоями новых росписей, а в 1835 году все стены св. Софии были сплошь записаны масляной краской. Свободным от записи оставалось изображение Спасителя в куполе.
В 1893 году было приступлено к снятию росписи 1835 года и открытию древних фресок. Эта весьма небрежно исполненная работа дала недостаточные результаты: лишь следы древних фресок открылись в барабане купола, в алтаре, кое-где в приделах, и только в приделе св. Владимира была освобождена превосходная роспись, дающая понятие о первоначальном украшении храма. Наиболее значительно здесь изображение св. Константина и Елены, относящееся, по-видимому, к первой половине XII века. Оно исполнено в том же "мозаичном" стиле, что и киевские кирилловские фрески. Но здесь перед нами произведение гораздо более высокого мастерства, отмеченное аристократизмом узора и цвета. Красота легких цветных пятен, из которых кажется сотканной эта фреска, заставляет вспомнить лучшие создания византийского искусства в Италии - фрески нижней церкви св. Климента в Риме и монастыря в Субиако. Если такая роспись покрывала некогда все стены св. Софии Новгородской, то этот храм был несомненно одним из прекраснейших храмов своего времени.
В истории архитектуры указано, как велика была строительная деятельность Новгорода в XII веке. В числе построек этой эпохи был такой истинный перл русского зодчества, как Георгиевский собор Юрьева монастыря. Между 1156 и 1199 годами новгородцы соорудили не менее двадцати церквей[341], и нет никаких сомнений, что большинство этих церквей было украшено живописью. К сожалению, обычное русское небрежение сделало чрезвычайно редкими новгородские росписи XII века. Еще каких-нибудь пятьдесят лет тому назад можно было видеть фрески в церкви Благовещения на озере Мячине, построенной в 1179 году и расписанной в 1189 году. Теперь эти фрески грубо замазаны масляной краской[342]. Еще более дикому разрушению подверглась замечательная церковь св. Георгия в Старой Ладоге. Эту церковь и сохранившиеся еще в ней росписи следует отнести также к 80-м годам XII столетия. Древние фрески были обнаружены здесь еще в 1780 году. "В 1847 году ревнители благолепия храма начали исправлять его, и отбили множество фресок, отбили бы и все, если бы какое-то лицо, случайно посетившее церковь, не остановило эту варварскую затею приходского священника, задавшегося целью по отбитию всех фресок заштукатурить стены вновь"[343]. Оставшиеся изображения были забелены известью и только через несколько лет вновь отчищены по приказу духовных властей.
Эти фрагменты ладожских росписей, наравне с уцелевшей фреской св. Софии Новгородской, являются ныне высшим художественным достижением византийско-русского XII века. В куполе ладожской церкви св. Георгия изображены по обыкновению Господь Вседержитель в ореоле, который поддерживают восемь ангелов. Ниже ангелов помещены апостолы и среди них Богоматерь с двумя ангелами. Эта часть росписи представляет, таким образом, полностью композицию Вознесения. К сожалению, она сохранилась очень плохо. Ниже находятся изображения пророков в восьми простенках окон барабана. В своде северной апсиды помещено поясное изображение архангела Гавриила, в своде южной апсиды - архангел Михаил. Изображение Евхаристии в главной апсиде не сохранилось. Здесь уцелели лишь два святителя. На стене диаконника сохранилось изображение покровителя храма, святого Георгия на коне, поражающего дракона. На западной стене видны фрагменты Страшного Суда. Другие фрагменты разбросаны по всему храму, и из них следует отметить изображения мученицы Марии и святителя Николая в арках под хорами.
Как видно из сказанного, до нас почти не дошли изображения сцен, но, по-видимому, сцены и не были многочисленны в росписях церкви св. Георгия, придерживавшихся еще мозаичной византийской схемы X-XI веков с ее преобладанием отдельных фигур. Тем не менее большинство этих фигур обнаруживает явную тенденцию к живописности. Движение чувствуется и в фигурах ангелов, и в фигурах апостолов, и особенно в изображении св. Георгия. О живописности говорит и подбор красок, более богатый, более "нарядный", чем тот, который встречался в описанных до сей поры фресках. Здесь между прочим встречаются и двуцветные одежды, на которых нам пришлось уже столько останавливаться во "Введении". Общее впечатление от росписи - торжественность, церемониальность, не лишенная некоторой суровости. В типах лиц есть оттенок мрачности, свойственный скорее типам греческих изображений, чем русских. Занесенная на далекий север ладожская стенопись является все же прямым отголоском церемониальной, нарядной и немного мрачной Византии Комненов. Особенно уместная в пограничном и военном городе Новгородского государства, она как бы выражает вкусы аристократической, "княжеской" Руси XII века.
Другой характер имеют близкие по времени к Ладожским фрескам фрески новгородской церкви Спаса-Нередицы[344]. Указание летописи датирует их весьма точно 1199 годом[345]. У русских исследователей эти фрески пользуются наибольшей известностью среди всех других памятников нашей древней живописи. Это объясняется прежде всего их достаточно хорошей сохранностью и редкой полнотой. Мы видим здесь не фрагменты, но почти полный ансамбль росписи XII века. Иконографическое значение такой полноты само собой понятно. Не следует, однако, преувеличивать художественное значение нередицких фресок. Общее гармоническое впечатление этих стен, покрытых бледной старинной живописью, в которой преобладают синий и коричневый цвета, не уничтожает возможности некоторых не совсем выгодных для нередицких фресок сравнений. Искусство нередицких мастеров кажется более простым, народным и бедным по сравнению с искусством, проявившим себя в софийской фреске и росписях Старой Ладоги. Это все еще Византия, - ее стиль и выражение, - но Византия в понимании "малого люда", уже очень далекого от управляющих искусством столиц.
Общая композиция нередицких росписей близка к обычным композициям мозаик и стенописей XI-XII веков. Как в Старой Ладоге, купол церкви занят Вознесением, ниже которого помещены пророки. В конхе апсиды изображена Богоматерь "Оранта", ниже ее Евхаристия, еще ниже святители и отцы церкви. Западная стена занята фреской Страшного Суда, бесчисленные изображения святых покрывают все остальные стены и столбы храма.
Сцены и здесь играют второстепенную роль; в тех же случаях, когда они изображены, число действующих в них персонажей сведено до наименьшего предела и окружающая их обстановка так упрощена, что сохраняет только символическое значение и теряет всякую живописную цель. Еще в гораздо большей степени, чем ладожская, нередицкая роспись следует традициям мозаичного украшения. В ней нет никаких следов живописности, в сторону которой большое византийское искусство двинулось еще начиная с конца XI века. Общий дух нередицких росписей таков, что они могли быть современными мозаикам св. Луки вместо того, чтобы, как это есть в действительности, опаздывать на полстолетия против сицилийских мозаик. Византийское искусство в Нередице отстало больше, чем на полтораста лет, от своего естественного развития. Ему присущ здесь провинциальный оттенок, которого мы до сих пор не встречали в мозаиках и фресках русских церквей. К маленькой деревенской церкви, стоящей на холме среди новгородских полей и разливов, идет, впрочем, эта нехитрая, несколько однообразная роспись, этот "скупой" цвет, эти тяжелые приземистые пропорции фигур и мало характеризованные лица.
Более высоким мастерством отличались, вероятно, фрески XII века в Спасо-Мирожском монастыре во Пскове[346]. Монастырь этот построен в 1156 году, дата росписи неизвестна. К величайшему сожалению, все фрески Спасо-Мирожского храма в совсем недавнее время были искажены реставрацией и поэтому не являются вполне достоверным материалом для суждения о живописи XII века. Все, что можно сказать теперь, это - что мирожские фрески, благодаря обилию сцен, сложности группировок и движения, разнообразию живописных подробностей, были более на уровне искусства своей эпохи и отличались меньшей провинциальностью, чем фрески спасо-нередицкие.
Возможность таких провинциальных и запоздалых художественных явлений близ самого Новгорода напоминает, что, несмотря на значительную строительную деятельность, Новгород не был в XII веке той столицей русской художественной культуры, которой он сделался начиная с XIV столетия. Между 1050-1150 годами эта роль принадлежала Киеву; на время от 1150 до 1250 года она перешла вместе с политической властью к Владимиру. Вторая половина XII века в особенности была эпохой расцвета для Суздальской области. Еще до 1155 года Юрий Долгорукий построил и украсил Покров на Нерли. В 1160-1161 годах Андрей Боголюбский построил и расписал великолепный Успенский собор во Владимире. В 1187 году была расписана церковь Рождества Богородицы в Ростове, в 1194 году после пожара состоялось возобновление всех владимирских церквей, и тогда же был заложен во Владимире Дмитровский собор, вероятно, вскоре после того расписанный[347]. В этом соборе и сохранились единственные дошедшие до нас в Суздальской области фрески XII века, открытые при реставрации 1844 года. Уцелели от них, впрочем, лишь фрагменты (части Страшного Суда), которые свидетельствуют об искусстве в общем более близком по своим аристократическим и живописным тенденциям к стенописям Старой Ладоги, чем к росписям Спасо-Нередицкой церкви. Можно только пожалеть, что до нас не дошло ни одного из тех грандиозных живописных циклов, которыми с помощью греческих мастеров несомненно украшали свои излюбленные храмы такие любившие роскошь суздальские князья, как Андрей Боголюбский.
Немногое можно сказать пока об иконописи первого периода русской художественной истории. Исследователи Византии до сих пор не пришли к соглашению о той роли, которую живопись на дереве играла в византийском искусстве до XIV века. Не подлежит сомнению одно, что XIV век оказывается как бы решительной датой в истории собственно иконописи, что только с этого момента распространенность ее быстро возрастает и что тогда она начинает даже явно влиять на монументальную живопись, сменяя влияние более древнего искусства мозаики.
До XIV века и, следовательно, в домонгольский период русской истории иконопись по всем данным играла менее важную роль. Н. П. Лихачев[348] пришел к следующим выводам. "Русские деревянные иконы византийского периода, соответствующие мозаикам, фрескам, миниатюрам греческих рукописей, нам почти неизвестны. Правильнее сказать - по единичным записанным экземплярам мы не можем судить о том, чем была русская иконопись на дереве в XI-XII веках. По некоторым отдельным памятникам мы можем лишь подозревать, что в иконописи этого отдаленного периода отражалось соревнование влияний восточного и западного искусства, заметное в древностях Ростово-Суздальской земли домонгольского периода". Н. П. Кондаков[349] говорит, что при настоящем положении наших знаний мы не могли бы указать ни одной византийской иконы, исполненной темперой, ранее XII века. Вывезенные преосвященным Порфирием с Синая и находящиеся ныне в музее Киевской духовной академии высокозамечательные энкаустические иконы[350] освещают несколько иконопись первого периода Византии (V-VIII века). Но энкаустика, по-видимому, уже исчезает к более интересному для нас второму периоду византийского искусства (X-XI века). Быть может, иконопись этой эпохи была несколько заглушена пышным расцветом мозаики, эмали, драгоценного шитья.
Диль[351] указывает, тем не менее, что инвентари XI-XII веков свидетельствуют о переполнении иконами монастырей и церквей того времени. Об украшении церквей иконами, как мы видели выше, говорят самые древние русские летописи, точно отделяя их иногда от настенных изображений. На Руси икона так же, как и фреска, должна была привиться скорее, чем мозаика и эмаль. Среди древнейших русских икон немалое число было привозных греческих, что и удержано до наших дней преданием о "корсунских" иконах[352]. В первых русских монастырях были заведены и первые на Руси иконописные мастерские. Предание о первом русском иконописце, преподобном Алимпии, бывшем иноком Печерского монастыря[353], достаточно свидетельствует об этом. В молодой стране, только что вступившей на путь прозелитизма, роль иконописцев была, естественно, более значительна, чем в Византии.
В русских церквах и монастырях несомненно должно быть некоторое, хотя бы и не очень большое, число икон, относящихся к XI-XII векам. К этой отдаленной эпохе восходят иные прославленные чудотворные и почитаемые иконы, - например, иконы Божией Матери Боголюбской, Владимирской, Смоленской и др. В теперешнем своем виде эти иконы, измененные позднейшей живописью и закрытые ризами, недоступны для изучения. В русских музеях и частных собраниях есть несколько памятников, которые трудно было бы приписать XIV веку или еще более позднему времени. Некоторую близость к фрескам XII века обнаруживает Богоматерь с русской подписью на раме, находящаяся в собрании С. П. Рябушинского[354]. Скорее чем какую-либо другую икону, мы должны отнести именно эту к домонгольскому периоду. К тому же раннему времени относится, вероятно, прекрасное византийское изображение первомученика Стефана в собрании H. П. Лихачева[355].
Находящиеся в Музее Александра III византийские иконы св. Григорий Богослов и три воина-мученика также, по-видимому, принадлежат скорее эпохе Комненов, чем эпохе Палеологов. Образ Рождества Богородицы в собрании С. П. Рябушинского своей внушительной простотой, фресковым характером письма и идущими непосредственно от античности типами лиц причисляется к разряду древнейших памятников иконописи на Руси.
В собрании И. С. Остроухова есть изображение св. Иоанна Златоуста, написанное приемами, унаследованными от мозаики и встречающимися во фресках Спаса-Нередицы. Напоминают эту доску две аналогичные, но, вероятно, более поздние доски со святителями в летнем храме Рогожского кладбища.
Нет данных, которые позволили бы сделать дальнейшие группировки среди указанных здесь немногих и случайных памятников иконописи XII-XIII веков. Это будет осуществимо лишь с открытием других сохранившихся в России икон первого периода. Пока же возможно сделать лишь одно краткое замечание о том, что древнейшие иконы свидетельствуют о недостаточной еще свободе иконописи от влияний монументальной живописи. Возможно еще предположение, что в иконопись скорее, чем в другие формы живописи, начали проникать черты русской национальности.
IV. XIV век
Одной из главных достопримечательностей нынешнего Константинополя является мечеть Кахрие-Джами - прежняя византийская церковь Спасителя. Мозаики, сохранившиеся в нартексах этой церкви, принадлежат к самым высшим достижениям византийского искусства[356]. Господствовавший долгое время взгляд на художественную историю Византии воспрепятствовал ученым, впервые открывшим эти мозаики, отнести их к XIV веку, слывшему "веком упадка". Несмотря на вполне ясные документальные свидетельства, иные исследователи определяли мозаики Кахрие-Джами XII веком, желая объяснить их близостью к византийскому Возрождению X-XI столетий[357], - иные же, соглашаясь признать Кахрие-Джами памятником XIV века, объясняли его высокие художественные качества повторением очень старых сирийских мотивов или влияниями Италии[358].
В настоящее время вопрос о мозаиках Кахрие-Джами можно считать решенным. Вне всякого сомнения, они были исполнены между 1310 и 1320 годами и своим существованием обязаны вполне самостоятельному и свободному от чужеземных влияний и от повторений творчеству второго византийского Возрождения. Кахрие-Джами не был изолированным памятником. Византия Палеологов видела новый и блестяший расцвет живописи. Искусство константинопольских мозаистов XIV века перестает удивлять исследователей, имевших случай познакомиться с фресковыми росписями церквей Мистры в Морее. Этот город, бывший в XIV и XV веках резиденцией деспотов Мореи, достиг в ту эпоху значительного благосостояния. Он представляет теперь лишь обширное поле развалин; посреди развалин Мистры осталось в целости несколько прекрасных церквей XIV-XV столетий, и в некоторых из этих церквей сохранились замечательные росписи[359]. При переходе от Метрополии (1312 г.) и церкви Бронтохион (начало XIV века) к церкви Периблепты (вторая половина XIV века), и оттуда к росписям церкви Пантанасса (1430 г.) как бы раскрывается весь цикл творческих сил, которыми жило искусство эпохи Палеологов.
Исследователь Мистры - Милле - различает два стиля, две школы во фресках Метрополии. Более ранняя из этих школ была консервативна в своей приверженности к старым традициям - к отчетливому и простому рисунку, к неподвижным композициям, к сдержанному цвету и умеренной живописности. На смену ей явилась вскоре другая школа, искавшая прежде всего характера и живописности, стремившаяся больше всего к общему декоративному впечатлению. Пораженный смелыми сопоставлениями дополнительных цветов, лишь на расстоянии производящими гармоническое впечатление, Милле называет эту школу "импрессионистской". В церкви Периблепты в конце XIV века работала, по-видимому, третья школа, отчасти усвоившая и смягчившая приемы второй. Ей принадлежат наиболее совершенные из фресок, сохранившихся в Мистре.
Милле отмечает духовность, изящество и грацию, свойственные художникам Периблепты. "Это идеалистическая школа, - говорит он, - которая перенесла в монументальную живопись тщательное письмо икон". Наблюдение Милле, свидетельствующее об усилившемся к концу XVI века влиянии иконописи на монументальную живопись, кажется нам чрезвычайно важным, и оно объясняет также тот упадок, который заметен в относящихся к 1430 году росписях Пантанассы. Здесь живопись уже начинает страдать от уменьшения поверхностей, размельчения тем, усложнения композиций, от принесения в жертву иллюстрации чисто декоративных задач, - от всего того, одним словом, что составляет недостаток афонских росписей XIV века и наших Ярославских фресок XVII.
Живописные школы, определившиеся в церквах Мистры, не были, конечно, явлением местным, случайным. Родиной их было искусство византийской столицы, и лишь по воле исторических бедствий мы не можем наблюдать аналогичные явления в стенах нынешнего Константинополя. О блестящем расцвете живописи в XIV веке свидетельствует очень большое число памятников, еще сохранившихся на разных концах прежнего византийского мира. В Арте на берегах Ионического моря, в Трапезунде на берегах Черного моря, в Апулии, в Грузии, в Мингрелии, в Архипелаге, в Пелопоннесе, в Фессалии есть ряд церквей, украшенных живописью эпохи Палеологов. Но особенно богаты этими памятниками Македония и Старая Сербия, хранящие, таким образом, "память и славу великих Сербских королей XIV столетия"[360].
Хронология сербских фресковых росписей следует естественному пути византийской культуры с юга на север, начинаясь фресками в Мельнине близ Салоников и 1289 годом. 1315 годом датирована роспись в Веррии, также близ Салоников. Королевская церковь в Студенице расписана после 1314 года. 1317 год ознаменован фресками Нагоричской церкви, "драгоценнейшим произведением сербского искусства", по словам Милле. К той же эпохе относятся знаменитые росписи Грачаницы. В тридцатых и сороковых годах XIV столетия были расписаны фресками сербские церкви в Люботине близ Ускюба, в Матеице, в монастыре Марко, в Леснове и целый ряд македонских церквей в Охриде и ее окрестностях. Переход от XIV к XV веку отмечен фресковыми циклами в церквах Раваницы, Любостыни, Манассии, Калинина, Руденицы.
Этот беглый и далеко не полный очерк художественной деятельности, царившей в Сербии XIV века, достаточно убеждает, что росписи Мистры и мозаики Кахрие-Джами не были изолированным и случайным явлением. Еще более убеждают в том наблюдения Милле о стилистической близости иных сербских росписей к живописным школам Мистры. Фрески Нагоричи напоминают ему многими чертами вторые фрески Метрополии в Мистре. Фрески конца XIV века заставляют его вспомнить о художниках Периблепты. Не подлежит сомнению, что сербские мастера были не только художественными соперниками византийских мастеров, но и их учениками. Греческие надписи преобладают в сербских церквах начала XIV столетия, а под росписями Нагоричей даже подписано имя одного из их авторов, - грека Евтихия. Другая греческая подпись сохранилась в Леснове (1349 г.), и неопровержимые свидетельства указывают на участие греков в росписях близ Охриды. "Вне всякого сомнения, греческие живописцы работали вместе с сербами и сформировали в их среде ряд первоклассных мастеров". При всем своем национальном значении сербские росписи XIV века едва ли еще не большее значение имеют для истории византийского искусства эпохи Палеологов.
Было бы странно предположить после приведенных здесь свидетельств нового расцвета Византии XIV века, что единственная из всех стран, обязанных своей культурой Византии, - Древняя Русь не была затронута веяниями процветшаго искусства. Было бы удивительно не встретить в ней явлений, напоминающих то, что происходило тогда в Македонии и Старой Сербии. В действительности Русь не оказалась исключением, и художественную деятельность знаменитых сербских королей сильно напоминает, только в несколько более скромном масштабе, деятельность Великого Новгорода.
В XIV веке Новгород оказался столицей русской культурной жизни. Он был обойден татарским нашествием, и политическое значение не эмигрировало из него так, как эмигрировало оно из Киева во Владимир и из Владимира в Москву. Культурная жизнь приобрела в нем за триста лет такую оседлость и устойчивость, какой Москва достигла лишь к XVI веку. Как указал в своих трудах В. О. Ключевский, Новгород оказался после разорения Киевской Руси хранителем многих ее культурных традиций. Живя два столетия одной жизнью с Киевом, он продолжал жить так же и после опустошения Киева. Новгород явился как бы наследником Киева, - наследником его политического соперничества с Суздальской землей, его языка, письменности, его искусства.
Подобно Киеву, Новгород продолжал питаться традициями византийского искусства. Его связь с Византией не прекратилась после монгольского нашествия. Новгородцы продолжали путешествовать в Константинополь так же, как раньше путешествовали киевляне[361]. Как в 1197 году "Грцынъ Петровиць" расписал "церковь на воротѣхъ, Святые Богородицы"[362], так же точно в 1338 году "Гречин Исаия с другы"[363] расписал церковь "Входъ в Iерусалимъ". Летописи XIV столетия особенно обильны указаниями на работы греческих мастеров в русской земле. В устраивающейся Москве в 1343 году митрополит Феогност "подписалъ своего митрополича двора соборную церковь Пречистыя Богородицы греческими мастеры"...[364] В 1344 году церковь Спаса в той же Москве расписывали мастера, "рустiи родомъ, а греческiе ученицы"[365]. В 1395 году в московской церкви Рождества Богородицы работали "мастер Феофан Гречин да Семен Черной"[366].
Этот Феофан Грек, называемый в других летописях "иконник Феофан гречин философ", прежде чем работать в Москве, работал в Новгороде. Церковь Спаса Преображения на Торговой стороне до сих пор сохраняет его фрески, исполненные в 1378 году[367]. Возможно предположить, что путь и других греческих мастеров, писавших в Москве, лежал через Новгород. Москва выписывала из Новгорода заезжих греков, так же как выписывала она новгородских мастеров. Но летописные указания говорят прямо, что иные видные русские иконники XIV века были учениками греков. На основании летописей намечается общая схема художественной деятельности XIV столетия, - образуются иконописные артели, во главе которых становятся греки или русские ученики греков. Византийцем оказывается как раз самый крупный, по-видимому, мастер XIV века, Феофан "философ", которому, как мы увидим позднее, была поручена роспись Архангельского и Благовещенского соборов в Москве. Свидетельства памятников подтверждают эти предположения и дорисовывают общую картину.
В Новгороде, как уже было сказано выше, сохранилась целая группа фресковых росписей XIV века, достаточно характеризующих эту исходную эпоху русской живописи. К величайшему сожалению, мы не можем начать наш обзор с росписей церкви Николы Чудотворца на Липне, - росписей, которые видел и описал в свое время Г. Д. Филимонов[368]. Само собой понятно, как важно было бы знать эти росписи, исполненные около 1300 года, и, таким образом, даже более ранние, чем мозаики Кахрие-Джами и фрески Метрополии в Мистре. К несчастию, невежественная реставрация 1877 года "исказила, закрыла или и вовсе уничтожила весь древний памятник и всю сохранившуюся было роспись"[369]. Лишь на основании исследования Г. Д. Филимонова можно заключить, что в николо-липнинских фресках в противоположность фрескам Спаса-Нередицы изображения сцен и событий преобладали над изображениями отдельных фигур. Иконографическая схема этих фресок, в которую вошли такие композиции, как "Распятие", "Снятие со креста", "Беседы с Самаритянкой", "Положение во гроб", "Мария у гроба", "Явление в Эммаусе", "Сретение и Введение во храм", изобличает новый дух, свойственный византийскому искусству Палеологов и выразившийся со всей полнотой в росписях Мистры.
До нас не дошли также ни упоминаемые летописью фрески церкви Входа Господня, ни какие-либо росписи других новгородских храмов первой половины XIV столетия. Хронология существующих памятников новгородской живописи XIV века начинается с 1352 года[370], когда была построена церковь Успения на Волотовом поле. Расписана она была, как свидетельствует летопись[371], в 1363 году. В последнее время возникло, однако, предположение, что часть сохранившихся в Волотовской церкви фресок относится ко времени, непосредственно следующему за ее постройкой, т. е. к 1353 году. Л. А. Мацулевич[372] предложил эту дату для изображения Божественной Литургии и двух святителей в алтарной апсиде. Еще очень недавно только одна эта часть Волотовских росписей и признавалась всеми исследователями как памятник XIV столетия. Авторы "Русских древностей", Н. В. Покровский и другие, относили именно к этой части фресок летописное указание на 1363 год. Вся же остальная роспись, покрывающая до сих пор стены храма, была, по их мнению, исполнена в 1630 году, после шведского разорения. Это показывает, между прочим, как сбивчивы, и притом еще так недавно, были наши понятия о живописи XIV века. В. В. Суслов и Л. А. Мацулевич[373] один за другим возвратили всей Волотовской росписи ее истинное значение памятника XIV столетия. Открытие в 1910 году фресок в новгородской церкви Феодора Стратилата дало этому мнению решительную поддержку. В настоящее время нет уже никаких сомнений в том, что вся дошедшая до нас роспись Волотовской церкви была исполнена между 1353 и 1363 годами.
Сохранившаяся почти повсеместно волотовская роспись, к сожалению, сохранилась почти повсеместно плохо. Общее впечатление от нее, конечно, не имеет ничего общего с росписями XVII века, к которому относили ее прежде многие историки. Во всем здесь видны черты XIV века, наблюдаемые в других русских и византийских росписях той эпохи. Описанные Филимоновым фрески Николы на Липне, по-видимому, напоминали выбором тем и общим расположением фрески Волотова. Схема росписи является как бы классической для XIV века - Вседержитель в куполе, в барабане архангелы и пророки, в парусах евангелисты, в конце алтарной апсиды Богоматерь, ниже Евхаристия. На горнем месте помещено столь характерное для византийских и сербских церквей XIV столетия изображение Божественной Литургии. Многочисленные фрески, покрывающие стены храма, представляют сложные композиции, имеющие здесь заметный перевес над отдельными фигурами.
Л. А. Мацулевичем отмечено несколько иконографических особенностей Волотовской росписи, и им же впервые дано правильное истолкование необычной композиции в трех частях, обозначавшейся прежде неопределенным именем "трапезы". Названный автор видит здесь иллюстрацию старинного сказания - "Слово о некоем игумене, его же искуси Христос в образе нищего". Иконографический интерес Волотовской росписи дополняется двумя портретами ктиторов храма - новгородских архиепископов XIV века Моисея и Алексея.
Художественное значение волотовских фресок чрезвычайно велико. Это памятник искусства, достаточно развитого и уверенного в своих средствах, умеющего справляться с такими задачами, как передача характера и движения, умеющего также легко разрешать задачи довольно сложных композиций. Волотовская роспись производит общее впечатление стройности, молодости, изящества. Ей свойственны очень удлиненные пропорции фигур, широкие жесты, летящие одежды. Вся она как-то особенно свободно и смело нарисована. Есть, впрочем, некоторое различие между стилем той фрески, которая может быть отнесена к 1353 году, и стилем остальной росписи, исполненной на десять лет позже. "Божественная Литургия" написана в духе той школы, которая в Мистре была выразительницей консервативных и более графических, чем живописных традиций. Роспись 1363 года изобличает, напротив, широкие живописные тенденции. Л. А. Мацулевич отметил любопытные черты сходства ее с мозаиками Кахрие-Джами. С этими мозаиками Милле связывает живописную или, как он называет ее, "импрессионистическую" школу, работавшую в Метрополии Мистры. Фрески 1363 года в Волотове были, по-видимому, исполнены художниками, следовавшими отчасти тем же живописным или "импрессионистическим" традициям.
Сопоставление волотовской росписи с произведениями византийского XIV века совершенно неизбежно. Различие неведомых нам школ и индивидуальностей разделяет, конечно, Волотово, Лыхны на Кавказе[374], Кахрие-Джами, Мистру и сербские церкви. Но все это только различные проявления одного и того же искусства - византийского Ренессанса эпохи Палеологов. После сказанного выше о приезжих греческих мастерах есть достаточно оснований думать, что волотовская церковь была расписана греками. С другой стороны, нет никакой необходимости на этом настаивать. Так же как и в Сербии XIV века, так же как и в Киевской Руси предшествующего периода, византийское искусство образовало в Новгороде целую, в известной мере самостоятельную, школу. Еще более вероятно, что волотовская церковь могла быть расписана русскими учениками греков. Здесь важно отметить те особенности, которые ввела в византийский стиль XIV столетия русская обстановка. Фрески Волотова значительно проще и беднее, чем фрески Мистры. Новгород упростил и разредил композиции и, как бы следуя инстинкту, выраженному им в архитектуре[375], выбросил многие подробности. Русские фрески оскудели природными наблюдениями по сравнению с византийскими, но они и выиграли нечто в общем впечатлении идеальной легкости. Смягчились типы лиц, и разумная осторожность проявилась в искании характера. Резкие цветные контрасты сменились более скромными и сдержанными отношениями.
Неизвестной остается пока точная дата замечательной росписи на стенах другой новгородской церкви - Феодора Стратилата на Торговой стороне. Церковь эта, как свидетельствует летопись[376] и как подтверждает надпись на тябле, уцелевшем от старого иконостаса, была построена в 1360 году. Для новгородских церквей XIV века обычен более или менее значительный срок, отделявший время постройки их от времени исполнения в них фресок. С другой стороны, роспись Феодоровской церкви слишком многими чертами напоминает волотовскую и недавно открытые фрески Спаса Преображения (1378 г.), чтобы здесь можно было предполагать большую разницу в датах. Естественнее всего отнести феодоровскую роспись к 70-м годам XIV столетия.
Некогда эта роспись покрывала все стены храма. В течение веков она осыпалась во многих местах, а в 70-х годах XIX столетия было сплошь забелено и то, что от нее тогда еще оставалось. Лишь в 1910 году было приступлено к открытию древних фресок из-под скрывавшей их побелки, и в настоящее время эту работу можно считать вполне законченной. Даже в нынешнем своем состоянии, даже только как ряд фрагментов феодоровская роспись является одним из лучших памятников древнерусского искусства. Первых своих описателей, А. И. Анисимова и Н. Л. Окунева[377], она поразила необычными отступлениями от общей для XIV века иконографической схемы. Необычно помещение в главном поперечном нефе цикла жития святых Феодоров (Стратилата и Тирона). Еще более необычно то, что на стенах алтаря изображен цикл страстей Христовых, разделяющий в апсиде установленные изображения Богоматери и Евхаристии. Подобные отступления от обычной иконографической схемы нам неизвестны в других храмах XIV века. Но различные другие отступления встречаются во многих византийских и сербских церквах этой эпохи. Объяснения надо искать скорее всего в определенности того задания, которое, вероятно, было дано художникам созидателями храма. Церковь Феодора Стратилата была как раз создана индивидуальной волей и усердием частных лиц, - новгородского посадника Семена Андреевича и его матери Натальи. Им она была обязана постройкой, и, вероятно, им же она была обязана росписью. Это соображение также говорит как будто за то, что дата росписи не должна быть далеко вынесена за 1370 год.
Если новгородский посадник Семен Андреевич был заказчиком росписи, то он был счастлив в выборе художника. Церковь Феодора Стратилата расписана превосходными и опытными мастерами. Невольно напрашивается сравнение этой росписи с волотовской. В общем это то же искусство и даже та же самая школа, но несомненно другая рука. Феодоровская церковь, так же как и волотовская, может быть приписана византийско-русской школе, более придерживавшейся чисто живописных традиций, уже знакомых нам по мозаикам Кахрие-Джами и Метрополии в Мистре, чем начавшего тогда проникать в монументальную живопись иконописного стиля. Феодоровские и волотовские фрески современны фрескам Периблепты в Мистре. Влияние иконописных приемов заметно в них, однако гораздо меньше, чем в Периблепте. Как и следовало ожидать, византийское искусство XIV века доходило в Новгород с некоторым, хотя и небольшим, опозданием.
Фрески Феодоровской церкви проведены в общем спокойнее и как-то более доведены до окончательной формы, чем фрески Волотова. Волотовская роспись, быть может, талантливее как эскиз, но она слишком эскизна. В феодоровской росписи больше серьезности, больше внимания к иллюстративной стороне и меньше увлечения "летящей" линией и дающей красивый силуэт позой. Здесь нет таких преувеличенно удлиненных пропорций и романтически-живописных головных уборов, как в Волотове. Для движения здесь найдена мера, более отвечающая реальности. Сравнительно хорошо сохранившаяся фреска "Шествие на Голгофу" показывает, как легко и точно умел изображать движение мастер феодоровской росписи. Чисто эллинистической грацией проникнута эта фреска, и те же эллинистические веяния, так странно дошедшие до новгородской церкви XIV века, чувствуются в прекрасной фигуре архангела Гавриила из Благовещения в архитектурных фонах, в контурах многих голов, например, в фрагменте Успения и в Отречении Петра.
Эти эллинистические реминисценции, а также чрезвычайно уверенная манера письма, не знающая таких колебаний и таких падений до наивности, которые встречаются в Волотове, указывают как будто на то, что роспись св. Феодора Стратилата была исполнена приезжими византийцами. А. И. Анисимов предложил считать ее первой по времени из известных работ знаменитого Феофана Грека[378]. К такому убеждению привело его сличение феодоровских фресок с открытыми в 1912 году фрагментами росписи церкви Спаса-Преображения на Торговой стороне, исполненной, по указанию летописи, Феофаном Греком в 1378 году[379].
Эта роспись, имеющая такое огромное значение для всей истории русского искусства, ибо ее автор был вероятным учителем Андрея Рублева и целого ряда других русских иконописцев, остается под штукатуркой и в настоящее время. Открытие частей ее было лишь счастливой случайностью 1912 года, и нельзя достаточно выразить всех пожеланий энергии и удачи, необходимых для скорейшего выполнения этой важной работы. Открытые фрагменты не позволяют еще судить о произведении Феофана "философа" с желательной полнотой. Можно отметить только, что они принадлежат, во всяком случае, к тому же искусству, с которым нас знакомят живописные школы Болотова и Феодора Стратилата.
По летописным сведениям, Феофан Грек переселился в конце XIV века из Новгорода в Москву, где расписывал в 1395 году Благовещенский собор вместе с Андреем Рублевым[380]. Далее его имя в летописях не встречается, так что, по-видимому, деятельность его протекла между 1370 и 1410 годами. Без сомнения, то была одна из самых крупных индивидуальностей в русском искусстве XIV века, и нам придется еще обратиться к ней при обозрении иконописи этой эпохи. Возвращаясь к новгородским стенным росписям, мы должны будем упомянуть о фресках в церкви Спаса на Ковалеве. Такая трогательная ныне в своей уединенности среди лугов и вод новгородской окрестности, ковалевская церковь была построена в 1345 году[381] и расписана, как видно из настенной надписи, только в 1380 году[382].
Ковалевские фрески дошли до нас частью утраченными, частью измененными. Лучше других сохранились изображения в северной стене: вверху "Снятие со креста" и "Положение во гроб", ниже "Преображение" и "Предста Царица", и еще ниже "Святые в воинских одеждах". Фрески эти далеко уступают в художественном отношении фрескам церквей волотовской и Феодора Стратилата. Интерес к иллюстрации в них явно преобладает над чисто художественными задачами. Композиции, впрочем, несмотря на сбитый рисунок, свидетельствуют о подражании византийским образцам. В той же части храма изображение "Спасителя во гробе" (в русской иконографии "Не рыдай мене Мати", в западной - pieta) напоминает такое же и почти одновременное изображение в сербской церкви Калинича[383], предсказывая вместе с тем за сто лет вперед известные композиции Беллини.
Еще более интересными являются фрагменты фресок, открытые из-под штукатурки в 1912 году в новгородской кладбищенской церкви Рождества. Пока удалось обнаружить только довольно хорошо сохранные фрагменты большого Успения. По указанию архимандрита Макария[384] древние фрески покрывали прежде все стены храма, но были забелены и закрашены в 1827 году. Дата Рождественского Успения остается неизвестной. Церковь была построена в 1382 году[385], и нет оснований думать, что ей пришлось ждать украшения фресками особенно долго. Выносить их в XV век только вследствие их значительного отличия от фресок Волотова и Феодора Стратилата едва ли возможно. Совершенно неизбежно в новгородскую живопись самого конца XIV века должны были проникнуть те влияния иконописных приемов, которые несколько раньше уже обнаружили фрески Периблепты в Мистре и целого ряда сербских церквей. Рождественское Успение свидетельствует, что этот момент наступил наконец и в Новгороде. На смену чисто живописным "импрессионистическим" традициям волотовских и феодоровских фресок явилось стремление к более детальному и отчетливому письму, более сложному контуру. Живописный эффект волотовских и феодоровских фресок был построен на отношениях сильных, но в общем немногоцветных пятен. Рождественская фреска показывает ту определенную разноцветность, которая так характерна для новгородской иконописи. В конце XIV столетия монументальная живопись и иконопись сблизились, почти соединились в одно искусство, и в образовании этого искусства явное преимущество осталось на стороне иконописи.
Русская иконопись сложилась в большое и самостоятельное искусство на протяжении XIV века. При настоящем состоянии наших знаний процесс этого сложения далеко не ясен во всех своих подробностях. Несомненно одно - тесная зависимость русской иконописи XIV столетия от современной ей византийской живописи. Русские художники были знакомы не только с фресками византийских мастеров, работавших в России, но также и с их иконами. Иконы, вывезенные из Византии, пользовались всеобщим почитанием и поддерживали традиционное уважение к "корсунским" письмам.
Эпоха Палеологов была временем расцвета византийской иконописи. "Станковая живопись более, чем фреска, соответствовала требованиям новой эстетики. Надо думать, что ей принадлежала инициатива и что она доставляла образцы для монументальной живописи". Немногочисленность известных в настоящее время памятников иконописи XIV века объясняется отчасти тем, что интерес к этой эпохе появился лишь в недавнее время, отчасти трудностью доступа к древним иконам, сохранившимся в церквах православного Востока. Там никто еще не решается освобождать их от риз и снимать с них слои позднейших прописей тем способом, который применяется сейчас в России и который неизвестен пока западным ученым. Когда расчистка будет применена к иконам афонских, греческих, македонских и южнославянских церквей, вне всякого сомнения, мы узнаем многочисленные образцы византийской иконописи XIV века.
Единичные примеры этой иконописи встречаются сейчас в иных западноевропейских собраниях - в Сиене, в ватиканской Пинакотеке. Византийской иконой XIV столетия является образ Богоматери типа "Печерской" с поясным изображением святых на раме, значащийся под номером первым в галерее Уффици[386]. К той же эпохе можно отнести "Преображение" в собрании Стербини в Риме[387] и небольшую доску с четырьмя праздниками ("Благовещение", "Рождество Христово", "Крещение" и "Преображение") в Британском музее[388]. В русских собраниях имеется целый ряд интереснейших памятников иконописи эпохи Палеологов. Едва ли не самым значительным из них следует считать небольшой образ Двенадцати Апостолов в московском Румянцевском музее.
Выделяясь среди всех других известных пока византийских икон тонкостью письма, эта икона отличается также монументальностью стиля и сильными античными реминисценциями, сказывающимися в типах лиц и в несколько скульптурной трактовке одежд, в которые так величественно драпируются апостолы. Было бы трудно отнести эту икону к эпохе после Кахрие-Джами, и ее скорее можно датировать даже концом XIII века, чем началом XIV. Другая превосходная византийская икона в том же музее - Успение - кажется написанной лет на пятьдесят позже. К этому московскому Успению очень близко подходит Успение в Музее Александра III в Петербурге. Кроме Успения, Музей обладает еще образом Спасителя, датированным 1363 годом[389], и замечательной маленькой иконой Распятия с поясными изображениями святых на раме, также относящейся к XIV веку. Богатейшее собрание Н. П. Лихачева насчитывает, вероятно, не один десяток византийских икон эпохи Палеологов. Такие выдающиеся по мастерству иконы, как "Воскресение" (No 108 "Материалов") и "Отцы Церкви" (No 147 "Материалов") отмечают, скорее, переход к XV веку. Но особенно интересным памятником середины XIV столетия является "Успение" (No 109 "Материалов"). [...] любопытно, что [все характерные для иконописи Палеологов приемы] очень близко повторены в упомянутой выше фреске Успения в новгородской Рождественской церкви.
Стиль перечисленных произведений отличается стремлением к отчетливости и сосредоточенности выражения. Византийская икона была консервативнее, чем фреска, и крепче охраняла древние традиции от надвинувшегося увлечения живописностью и природными наблюдениями. Влияниями этого консерватизма можно объяснить, почему византийские стенные росписи так внезапно сошли с того пути, который естественно вел к созданию произведений не менее живописных, чем фрески западного Ренессанса, и только меньше отягощенных реальностью. Глядя на иконы, мы понимаем, почему в Мистре после Метрополии пришла очередь Периблепты и далее Пантанассы. Только влияниями иконописи можно объяснить переход от Кахрие-Джами к Афону. Такова была отрицательная сторона этих влияний. Положительной стороной надо считать высокую степень внимания, которая сделалась обязательной при писании ликов. Если лики во фресках Ферапонтова монастыря достигают одухотворенности и красоты неизмеримо большей, чем лики новгородских фресок XIV века, то это оттого, что их разделяет столетие русского иконописного расцвета.
Сближение фресковой живописи с иконописью не могло, конечно, не вызвать влияний обоюдных. Мы наблюдаем постепенное воспреобладание иконописи над фреской, но мы убеждаемся вместе с тем, что и монументальная живопись оказывала в свою очередь некоторое влияние на иконопись. Одним из признаков иконописи XIV века является ее живописность и широта стиля. К сожалению, до нас не дошли большие византийские иконы этой эпохи, где указанные свойства могли бы проявиться с особенной очевидностью. Нельзя с достаточной уверенностью сказать, и какие именно из написанных в России икон были исполнены такими заезжими византийскими мастерами, как знаменитый Феофан Грек. Иконы этого мастера, прославившего себя многочисленными стенными росписями, должны были отличаться своей живописностью. У современников его, понимавших дословно термины "иконопись" и "живопись", Феофан Грек слыл искусным живописцем. В послании Епифания к преподобному Кириллу (1413 г.) читаем: "Феофан Гречин, книги изограф нарочитый и живописец изящный в иконописцах"...[390] И далее оттуда же мы узнаем, что этот "изящный" живописец написал у князя Владимира Андреевича "в камене стене саму Москву". Деятельность Феофана Грека охватывала, таким образом, все отрасли живописи - стенные росписи, иконы, миниатюры рукописей и даже ту светскую живопись, примеры которой не дошли до нас, из чего, однако, не следует заключать, что их вовсе не существовало.
За отсутствием установленных произведений Феофана мы все же располагаем целым рядом превосходных икон XIV столетия, сохраняющихся в русских собраниях. О живописной силе, которой была отмечена иконопись того времени, ничто не свидетельствует так убедительно, как образ Илии Пророка в собрании И. С. Остроухова. Красный фон здесь отличается исключительной полнотой и глубиной цвета. Этот фон и особенная широта иконописных приемов говорят о большой древности, и кроме того, в названной иконе есть не часто встречающаяся в русской иконописи свежесть выражения и свобода искания - примитивизм в подлинном и высоком значении этого слова. Все сказанное заставляет отнести эту икону скорее к самому началу, чем к середине XIV столетия. К сожалению, мы не можем сопоставить ее с датированным образом св. Николая Чудотворца (1294 г.) из Николо-Липнинской церкви, перенесенным в Сковородский монастырь, многократно переписанным и находящимся ныне "в плачевном состоянии"[391].
Под позднейшими прописями скрывается в новгородских церквах несколько икон, несомненно относящихся к XIV веку. "Корсунскими" архимандрит Макарий называл две иконы великомученика Георгия (в Юрьевом монастыре и в Георгиевской церкви), "где св. Георгий изображен не на коне, поражающим змия, а стоящим во весь рост в воинском вооружении[392]. Прекрасная икона подобного типа поступила в Новгородский епархиальный музей из Кирилловского уезда.
По всем данным, это произведение русских мастеров XIV века, подражавших греческим образцам. Группа такого рода памятников многочисленна в ранней новгородской иконописи. С особенной близостью к оригиналам русские иконописцы повторяли изображения Богоматери. "Тихвинская" Богоматерь принадлежит к этому разряду, так же как целый ряд других, отличающихся тщательным и сильным письмом (с параллельными штришками, или "отметками") ликов и рук, и живописным мотивом усеянных цветочками хитонов у Младенца. Такие иконы встречаются в собраниях H. П. Лихачева и С. П. Рябушинского, но самая замечательная из них находится в старообрядческом храме Успения у Покровской заставы в Москве. Эта икона "Смоленской" Божией Матери по высокому совершенству живописного приема может быть определена даже как произведение византийского мастера XIV века. "Отметки", во многих русских иконах низведенные до простого украшения, до каллиграфии, сохраняют здесь всю серьезность и энергию живописного приема, призванного выражать объем. С удивлением видим мы здесь сильную моделировку руки, достигнутую способом, столь отличным от обычного европейского способа передачи формы. Можно предположить, что и этот живописный прием Византия унаследовала вместе со многими другими от античности.
Иной и более близкий к стилю западного Возрождения живописный прием (из него исходил Дуччио) мы наблюдаем в таких новгородских иконах, как икона св. Параскевы Пятницы в храме Рогожского кладбища в Москве. Здесь лик и руки моделированы резкими сопоставлениями освещенных и затененных плоскостей и поверхностей. Этот прием идет явным образом от монументальной живописи того несколько "импрессионистического" склада, который присущ и волотовским, и феодоро-стратилатским фрескам. Замечательный архангел из собрания С. П. Рябушинского, написанный этим приемом, может найти себе единственную параллель только во фресках Болотова. Как на пример заурядной, "народной" новгородской иконы, отразившей такое понимание формы, можно указать на "Знамение с Предстоящими" в музее Александра III.
Кроме определенно и сильно живописной трактовки ликов и рук, иконопись XIV века характеризуется крайней простотой композиции, что также указывает на ее зависимость от монументальной живописи. Эту величественную простоту, эту заботу только о важнейшем и необходимом мы видим, например, в Распятии в московском старообрядческом храме Успения у Покровской заставы. Жития святых не могли быть поэтому в XIV веке так распространены, как их единоличные изображения. В самых ранних примерах их заменяли поясные изображения святых на раме, вполне по образцу Византии. Такова икона Николая Чудотворца с Чином, распространяющимся с верхней стороны рамы на боковые, в собрании А. И. Анисимова.
Но в тех случаях, когда житие и окружало изображение святого, оно было строго подчинено общему живописному впечатлению, составлявшему первую задачу иконописи XIV столетия. Прекрасной лаконичностью композиции и восхищающей отчетливостью силуэта отличается икона Николая Чудотворца в житии, недавно поступившая в музей Александра III. Что эту икону можно отнести к концу XIV века, доказывает обладающая в известной мере теми же качествами икона Сретения Владимирской Божией Матери, датированная 1395 годом, в собрании H. П. Лихачева. ("Материалы", No 230). Лучшие житийные иконы XV века сохраняют стиль, унаследованный ими от предшествующей эпохи. Стройность общего впечатления удерживают и икона св. Параскевы Пятницы с житием в собрании П. И. Харитоненко, и икона св. Сергия Радонежского с житием в собрании H. П. Лихачева, и икона св. Екатерины с житием в собрании С. П. Рябушинского. В этой последней иконе в клейме "Успение св. Екатерины" удивительны ясность и гармония пейзажной дали, выраженная одной линией горизонта.
О зависимости икон XIV века от стенной живописи говорят зачастую и их краски. Многие иконы Богоматери, написанные, по-видимому, русскими учениками греков, например, большая икона "Грузинской" Божией Матери в собрании С. П. Рябушинского в Москве, исполнены несколько бледными "фресковыми" красками. Этот признак указывает на значительную древность таких двух икон, как Рождество Христово и маленькая икона св. Георгия в басме в собрании И. С. Остроухова. Особенно нежны краски Сретения в том же собрании. Все движение и все подробности этой замечательной иконы проникнуты чисто "ренессансной" грацией и улыбкой. Но в этом византийско-русском "ренессансе" нет ни одной черточки, заимствованной у итальянского Возрождения. Соединение христианского чувства с традициями античного художества осуществлено здесь не в духе флорентийцев или умбрийцев и не в понятии первых веков христианства, но в каком-то еще третьем, новом сочетании.
Живопись XIV века является одной из интереснейших страниц русского искусства по тем возможностям, которые очевидно были в ней заложены. Искание живописности широко раздвигало рамки ее деятельности. Фрески и иконы XIV столетия были особенно далеки от рабского подчинения иллюстративному заданию. Живописность придавала этому искусству более свободный и светский оттенок. Живопись была на службе у церкви, но она еще не сделалась, как впоследствии, простой подробностью церковного обихода. Этой свободной и артистической традиции была обязана своим высоким художественным подъемом воспитавшаяся на ней новгородская школа иконописи.
V. Эпоха Рублева
В конце XIV века, как совершенно справедливо указывает Н. П. Лихачев[393], "русская иконопись получает развитие, замеченное современниками и связанное с именем Рублева". Вокруг имени Рублева сложилась самая славная легенда русской художественной истории. "Спустя сто лет после смерти Рублева иконы его считаются драгоценностями. Стоглавый Собор, осудив многие иконные новшества, поставил Рублева наряду с древними византийскими мастерами как образец православной иконописи"[394]. Через несколько страниц мы вернемся к тому, какие сказания, какие исторические свидетельства и какие памятники имеются налицо, чтобы по ним можно было судить о художественной деятельности Рублева. Пока же и прежде всего остановимся на верной мысли, высказанной Н. П. Лихачевым. Если Андрей Рублев занимает такое большое место в преданиях русского искусства, то это значит, что виднейшее место в русской художественной истории принадлежит эпохе его деятельности.
Как мы видели выше, в конце XIV века в Новгороде возникает иконописная школа, которая очень скоро начинает оказывать заметное влияние на монументальную живопись. Было бы лишено всякой правдоподобности предположение, что эта иконописная школа поддерживалась и пополнялась одними греками. Относительное обилие дошедших до нас рядовых икон XIV века уже указывает на "количественно" большие результаты деятельности ранней новгородской школы. Этот большой масштаб иконописной деятельности мог быть осуществлен лишь при условии беспрестанного притока местных народных сил. По вложенной в нее новгородцами доле труда, иконопись конца XIV века была действительно иконописью новгородской школы. Но необходимо выяснить, были ли и "качественно" велики результаты новгородского участия в иконописном деле и не были ли новгородцы конца XIV века и начала XV только простыми исполнителями художественных идей Феофана Грека и его соплеменников?
Аналогичный вопрос был поставлен нами о русском мастерстве домонгольского периода и был решен в смысле признания полной зависимости русской живописи XI-XII столетий от современной ей византийской. О несомненном преобладании стиля византийского XIV века говорят еще и росписи Волотова и Феодора Стратилата. Но в том-то и заключается важное значение следующей эпохи, "эпохи Рублева", как мы условливаемся ее называть, что, начиная с нее, можно определенно говорить о национальных особенностях творчества, которые до того только намечались в некоторых чертах новгородских росписей XIV века и в таких редких памятниках иконописи, как пророк Илия на красном фоне в собрании И. С. Остроухова.
Нет ничего труднее обычно, как определение национальных элементов творчества, особенно такого идеалистического и такого оторванного от обстановки творчества, каким была новгородская живопись. Национальные оттенки выражения скорее могут быть почувствованы, чем переданы в словах. Изменения, замеченные в формальных элементах, редко являются изменениями типически-национальными, и осторожность заставляет в большинстве случаев относить их на счет других причин. О проявлении национальности в искусстве можно говорить с уверенностью лишь тогда, когда искусство, заимствованное одной нацией у другой, перерождается в новом своем отечестве в новое искусство, или, по крайней мере, когда явно меняется все направление его деятельности, или еще когда эта деятельность захватывает новые обширные отрасли. Последний из указанных случаев мы видим в новгородской школе живописи эпохи Рублева, - в создании ею нового художественного целого, именуемого иконостасом русского храма.
Не нуждается, конечно, в разъяснении все огромное значение, которое имел иконостас для русской живописи XV-XVII веков, более чем какая-либо другая живопись поглощенной заботой об украшении храма. Для наших современников представление об иконах, представление о самой православной церкви сливается с представлением об иконостасе. Исследователи, занимавшиеся вопросом о внутреннем устроении православного храма в значении иконографическом и догматическом, давно уже заметили, однако, что подобное представление могло родиться лишь относительно поздно и скорее всего на русской почве. Замечательное и для своего времени (1859 г.) образцовое исследование посвятил первоначальной форме иконостасов в русских церквах Г. Д. Филимонов[395]. Многие выводы его подтверждены впоследствии обстоятельной монографией H. Сперовского[396], и они остаются непоколебленными и до сего времени. "Мы так привыкли в церкви, - писал Г. Д. Филимонов[397], - иметь перед глазами огромную деревянную преграду, украшенную в несколько рядов колоссальными иконами, что нам нелегко представить вместо нее что-либо другое. Между тем, сохранившиеся памятники древнего церковного зодчества ясно указывают на то, что современное устройство русских иконостасов далеко не первоначальное, что в первые века христианства в России было другое устройство, которое более соответствовало господствовавшим формам искусства византийского". Это устройство, сообщал далее Г. Д. Филимонов, состояло в храмах первых веков христианства из низкой решетки, "канцеллы", отделявшей алтарь. Позднее, в эпоху расцвета Византии, на месте канцеллы возникла невысокая сквозная преграда - в виде колоннады или аркады, несущей довольно низкий антаблемент. Такое устройство алтарной преграды сохранилось еще во многих церквах на Балканском полуострове и на Кавказе, восходящих к Х - XII веку. В художественном организме византийского храма алтарная преграда выполняла прежде всего архитектурную роль, и, кроме того, с ней были соединены лучшие возможности скульптурного украшения. Резьба, к которой так любили прибегать византийцы и которая до сих пор спорит с живописью в украшении церквей Грузии и Армении, покрывала части алтарной преграды богатым и затейливым каменным кружевом. Место живописи было отведено на стенах храма, расписанных фресками и выложенных мозаиками. Переносные иконы, число которых было невелико, естественно, не могли играть большой роли в этом монументальном ансамбле. Их место было на столбах алтарной преграды, на столбах и стенах самого храма - всегда на небольшой высоте, соответствующей их малым размерам и необходимой для того, чтобы можно было рассмотреть их драгоценное исполнение из мозаики или эмали.
Г. Д. Филимонов справедливо указал, что аналогичное устройство алтаря было принадлежностью и древнейших русских церквей. Остатки стенных росписей в некоторых русских церквах, особенно фрагменты, сохранявшиеся еще в его время в новгородской церкви Николы Липного, привели его к этому убеждению. Только отсутствием сплошного иконостаса объясняется, по мнению Г. Д. Филимонова, общий замысел росписей Николы Липного и Волотова, не говоря уже о киевских мозаиках св. Софии. Фресковые и мозаичные изображения в апсидах древнейших русских церквей были явным образом рассчитаны на то, чтобы они могли открываться входящему в храм с первых его шагов. Особенно убедительным казалось Г. Д. Филимонову нахождение на алтарных столбах Благовещения, которое, конечно, изображалось вовсе не для того, чтобы быть потом закрытым сплошной стеной высокого иконостаса.
Время подтвердило справедливость этих предположений. Недавно открытая роспись в церкви Феодора Стратилата всеми признаками свидетельствует, что она была задумана как декоративное целое, возможное лишь при низкой преграде. А по снятии иконостаса в этой церкви на двух алтарных столбах было найдено изображение Благовещения, относительно хорошо сохранившееся именно в силу того обстоятельства, что оно было закрыто позднейшим иконостасом. Наконец, церкви Мистры, росписи которых объясняют нам стиль новгородских росписей XIV столетия, являют всюду следы алтарных преград архитектурного и скульптурного типа. Последнее обстоятельство кажется нам особенно важным. Оно свидетельствует, что даже Византия XIV века - Византия Палеологов, которая, как мы видели выше, оказала такое огромное влияние на древнерусскую живопись, не была отечеством высоких сплошных деревянных иконостасов. Не выходя из границ осторожности, мы вправе считать этот важный переворот в живописном украшении храма переворотом национально-русским.
Древнейшие известные иконостасы сохранились в Новгороде и Новгородской области, и нет оснований переносить на какую-нибудь другую русскую область приоритет этого нововведения. Что же касается до эпохи его, то еще Г. Д. Филимонов считал себя вправе "придвинуть начало сплошных деревянных иконостасов к концу XIV и началу XV века" - т. е. как раз к той эпохе, которая соединена с именем Андрея Рублева. Доискиваясь причин этого художественного переворота, Г. Д. Филимонов склонен был думать, что главной его причиной было вообще умножение икон в храмах конца XIV века, которое привело сперва к образованию нижнего ряда "местных" икон, а затем к "наращению", так сказать, на нем нескольких последовательных "тябл", или ярусов. Замечание псковской летописи под 1396 годом - "бысть знамение в церкви святого Бориса и Глеба, две иконы: Святая Троица и Богородица снидоша с верхнего тябла и легоша на восток образом" - указывает, что уже в конце XIV века существовали иконостасы из нескольких тябл[398]. Тот псковской иконостас, о котором упоминает летопись, состоял, быть может, из трех ярусов - местного, деисусного и праздничного. В XV веке, несомненно, были уже распространены многоярусные иконостасы, частью дошедшие до нас. "Наращение" ярусов едва ли могло бы идти таким быстрым ходом, если бы тому не содействовали особые причины. Эти причины скорее всего те самые, которые обусловили и такое важное новшество новгородской архитектуры, как восьмискатные храмы XV века[399], - могущественные влияния русского деревянного зодчества. Весьма возможно, что сплошной иконостас существовал в рудиментарной форме в русских деревянных церквах с древнейших времен. Обширная Новгородская область несла своему городу веяния лесной, "деревянной" Руси. Рано или поздно эти национальные веяния должны были сменить традиции "каменной" Византии. В истории русской живописи эта смена означала окончательную победу иконописи над фреской.
Немного древних иконостасов дошло до нас в своем первоначальном виде. В самом Новгороде уцелел в достаточной неприкосновенности лишь единственный иконостас XV века в церкви Петра и Павла на Софийской стороне. От XVI века в Новгороде сохранился производящий очень цельное и характерное впечатление небольшой многоярусный иконостас в приделе Рождества Богородицы Софийского собора.
Нередки в различных русских церквах и собраниях части древних иконостасов новгородского типа. Очень древние царские врата, вероятно, относящиеся еще к концу XIV века, имеются в собраниях Е. Е. Егорова в Москве и Н. П. Лихачева в Петербурге. К той же эпохе относятся столбики от царских врат с изображениями архидиаконов и святителей, находящиеся в собрании А. И. Анисимова в Новгороде. Особенно многочисленны дошедшие до нас иконы из "деисусного" яруса. Этот ярус следовал в развитии иконостаса непосредственно за нижним ярусом местных икон. Обычай ставить над царскими вратами "Деисус", или тройную икону, изображающую Спасителя на престоле между молитвенно обращенными к нему Богоматерью и Предтечей, был передан Руси Византией. Наращение иконостаса и началось, по-видимому, с того, что по сторонам этой тройной иконы или, вернее говоря, этих трех икон начали ставиться другие иконы, изображающие также молитвенно обращенных к Спасителю архангелов Гавриила и Михаила, апостолов Петра и Павла, а в больших иконостасах и святителей и мучеников. Этот апостольский ярус, или "Чин", есть не что иное, по прекрасному определению H. Сперовского, "как развернутый купол древних византийских и русских храмов"[400].
Над деисусным ярусом вырос праздничный ярус, а над этим - ярус пророческий со Знамением Божией Матери посередине и, наконец, венчающий иконостас праотческий ярус, вмещавший и изображение Господа Саваофа. Достаточно типичными примерами настоящего новгородского пятиярусного иконостаса могут служить упомянутые иконостасы в Петропавловской церкви и в приделе Софийского собора. Вся эта торжественная и молитвенная композиция, начиная от евангелистов на царских вратах и кончая пророками и праотцами, держащими в руках вьющиеся свитки наверху, была рассчитана на силуэт - на лаконизм мгновенно врезывающегося в память выражения. В искусстве иконописи иконостас явился верным хранителем монументальной и живописной традиции XIV века. Он требовал даже от "многоличных" праздничных икон простоты и ясности композиций, протяженности линий, силы цвета, без которых было бы трудно разглядеть их на высоте над Деисусом. Но особенно эти качества выразились в фигурах новгородских "Чинов", живописная красота которых была достаточно понята лишь в недавнее время. Мы можем еще, по счастью, привести довольно многочисленные примеры новгородских "Чинов", не выходящих из пределов XV века, указав на деисусные ярусы Кирилло-Белозерского главного храма и старообрядческой церкви Успения в Москве, на отдельные иконы, сохраняющиеся в Спасо-Преображенском монастыре в Ярославле, в собрании С. П. Рябушинского в Москве и в городском и епархиальном музеях в Новгороде.
О важном значении, которое принадлежало в иконостасе именно деисусному ярусу, свидетельствуют те указания летописей, где под словом "Деисус" иногда следует разуметь весь иконостас, а может быть, даже и всю стенную роспись. В таком смысле надлежит, например, понимать слово "Деисус", когда летопись говорит о работах знаменитого иконописца Дионисия[401]. Дионисий жил в конце XV века, и нам не кажется случайным, что летописные указания на его работы ограничиваются сообщением о "Деисусе", в противоположность летописным записям конца XIV и начала XV века о Рублеве, которые говорят чаще о "подписаны" церквей - об исполнении в них стенных росписей. Здесь еще раз отражается тот процесс постепенного заменения фрески иконой, который и был главным содержанием истории русской живописи в XV веке.
Андрей Рублев стоял на рубеже двух эпох: два столетия разделили между собой почти поровну годы его жизни. Он умер около 1430 года, и можно предполагать, что он родился около 1370 года. Неизвестно его происхождение, неизвестна его родина. Мы знаем только, что он был в послушании у преподобного Никона Радонежского, а позднее иноком Спасо-Андроньева монастыря в Москве. Первое летописное указание на работы Андрея Рублева относится к 1405 году. "Тое же весны начаша подписывать церковь каменную св. Благовѣщенiя на князя великаго дворѣ не ту иже нынѣ стоить; а мастеры бяху Ѳеофанъ иконникъ гречинъ, да Прохоръ старецъ съ Городца, да чернецъ Андрей Рублевъ". В первой крупной работе, таким образом, имя Рублева соединено со знакомым уже нам именем Феофана Грека. Еще в 1395 году Феофан Грек расписал в Москве церковь Рождества Богородицы, в 1399 году - Архангельский собор. Поручение ему второго московского собора указывает, что в 1400-1405 годах он находился на вершине своей славы. Живопись того времени видела высшие свои достижения именно в его искусстве. "Феофан вообще произвел впечатление в Москве, - пишет В. Н. Щепкин, - в одной лицевой русской летописи Феофан изображен пишущим фреску перед удивленной толпой москвичей. Мы знаем далее (из особой статьи, сохранившейся в рукописях), что Феофан производил удивление свободой своего искусства: он писал из головы, не заглядывая в образцы, и одновременно мог разговаривать с людьми; московские иконописцы наперерыв старались снять для себя копии с прорисей, набросанных Феофаном"[402]. Все это невольно заставляет думать, что если Андрей Рублев и не был прямым учеником Феофана, то, во всяком случае, он не избежал сильнейшего воздействия его искусства.
По свидетельству преподобного Иосифа Волоколамского, Андрей Рублев был учеником старца Данилы, а в летописной записи о работе во владимирском Успенском соборе (1408 г.) читаем: "начата бысть подписывати великая и соборная церковь Пречистая Володимерская повелѣнiемъ великаго князя Василiя Дмитрiевича, а мастеры Данило иконникъ да Андрей Рублевъ"[403]. Про Данилу известно еще, что он был также иноком Спасо-Андроньева монастыря, - "сопостником" и верным другом Рублева. "Добродѣтельные старцы и живописцы, - говорится в житии преп. Никона, - присно духовно братство и любовь къ себѣ велику стяжавше... и тако къ Богу отъидоша въ зрѣнiи другъ съ другомъ, въ духовномъ союзѣ, якожъ и здѣ пожиста"[404]. В том же житии говорится о совместной работе Данилы и Андрея незадолго до их кончины над росписью Троицкого собора и о последнем их, также совместном, труде в Спасо-Андроньевом монастыре. Тесная дружба этих двух живописцев, таким образом, несомненна, учительство же Данилы могло быть скорее учительством духовным, наставничеством. Данила не оставил после себя блестящего следа художественной легенды, какой оставили Феофан Грек и Андрей Рублев. "Слава Рублева, - справедливо указывает Н. П. Лихачев, - превзошла всех его сотрудников". То обстоятельство, что "Деисус Андреева письма Рублева сгорел", записано в летописи. В житии Иосифа Волоцкого рассказано, что, намереваясь помириться с князем Феодором Борисовичем, "начат князя мздой утешати - и посла к нему иконы Рублева письма и Дионисиева"[405].
Весьма немного данных осталось у нас для суждения об этой исключительной художественной одаренности Андрея Рублева, столь явной для наших более счастливых предков. Великую помощь в этом деле могли бы оказать фрески Успенского Владимирского собора, расписанного, как сказано выше, Рублевым в 1408 году, открытые в 1859 и 1880 годах. К сожалению, эти фрески были реставрированы в 1880-1883 годах иконописцем Сафоновым[406], заслужившим печальную славу одного из деятельнейших исказителей русской старины. После Сафонова в этих фресках нас не удивляют ни глухой цвет, ни сухой контур. Большую часть фресок составляют фрагменты Страшного Суда; сохранились также изображения Сретения, Введения, Крещения, Сошествия св. Духа на апостолов и некоторых святых. От Рублева в этих фресках удержалась величественная и широкая композиция, изящество пропорций (лик святых жен, идущих в рай) и очерка ангельских лиц. Удержалась местами схема широкой и сильной пробелки, еще указывающая на широкую живописную манеру Рублева в трактовке одежды.
До нас не дошли ни росписи старого Благовещенского собора, ни росписи Троицкого собора и Спасо-Андроньева монастыря. Остается надежда, что где-то под слоями штукатурки и грубой ремесленной живописи последних столетий церковные стены этих двух монастырей сохраняют еще подлинную рублевскую стенную живопись и что она еще увидит свет в какой-то счастливый день для русского искусства. Остается еще начинающая уже исполняться надежда - увидеть подлинную рублевскую иконопись. Без всякого сомнения, иконопись составляла главную часть деятельности этого мастера. Иконы Андрея Рублева были многочисленны, и предание о рублевских иконах навсегда поразило воображение русских иконников, любителей и собирателей. Без всякого основания и даже против полной очевидности Рублеву всегда приписывались десятки икон. У собирателей и иконников выработалась своя точка зрения на Рублевское письмо, которую принужден был разделить и Д. A. Ровинский[407]. И тем не менее лишь в очень недавнее время удалось, наконец, приблизиться к истинному понятию о письме Рублева и о существенных чертах его живописного стиля.
В житии преподобного Никона Радонежского рассказывается, что, по желанию преподобного, Андрей Рублев написал икону св. Троицы "в похвалу отцу Сергию"[408]. До сих пор эта икона находится в ряду местных икон Троице-Сергиевского монастыря. Об этой иконе говорится в постановлениях Стоглавого собора[409], и еще в XVI веке с нее писались более или менее свободные копии, из которых одна, писанная Никифором Грабленым в 1567 году, находится в том же монастыре. Троицей восхищались в свое время Иванчин-Писарев и Сахаров, однако они не могли иметь никакого представления о подлинном произведении Рублева. "Когда, - пишет живописец В. П. Гурьянов, приглашенный благодаря настойчивым советам И. С. Остроухова в 1904 году для реставрации рублевской Троицы, - снята была золотая риза, то каково же было наше удивление. Вместо древнего и оригинального памятника мы увидали икону, совершенно записанную в новом стиле палеховской манеры XIX века"[410]. В. П. Гурьянову пришлось снять с иконы несколько последовательных слоев записей, чтобы добраться до подлинной древнейшей живописи, по счастью, достаточно хорошо сохранившейся. Эта работа была одним из самых важных трудов на поприще древнерусского искусства, и можно пожалеть, что результаты его умалены волей монастырского начальства, которое после расчищения вновь приказало надеть на икону металлическую ризу, позволяющую видеть из всей Троицы только одни лики. Открывшееся В. П. Гурьянову и немногим счастливцам, видевшим икону без ризы, письмо Андрея Рублева оказалось совершенно непохожим на те иконы, которые прежде приписывались этому мастеру иконниками и любителями. Как справедливо указал Н. П. Лихачев, за "Рублевские письма" выдавались обыкновенно иконы с ликами, написанными тщательно и "плавко", т. е. без резких переходов из тона в тон, и относящиеся на самом деле ко второй половине XVI века. Троица оказалась, напротив, написанной очень широко и живописно, а местами даже резко. "Пробелы, - пишет В. П. Гурьянов, - сделаны в несколько красок, положенных одна на другую очень плотно, широкими, жирными, большими мазками... В ликах также все вохры очень плотны, на некоторых местах видны даже мазки и хорошо видны белые отметки, щеки и уста подрумянены киноварью. Это манера греческая", - резюмирует свои заключения о живописном приеме В. П. Гурьянов[411].
В другом месте В. П. Гурьянов говорит: "в Лаврской иконе в отношении манеры заключается большое сходство с фресками того времени, например, в росписи складок одежды у ангелов"[412]. И, конечно, он совершенно прав, если иметь в виду сравнение Троицы с владимирскими росписями 1408 года. Итак, "сходство с фресками" - с одной стороны, и "греческая манера", т. е. живописная, широкая манера - с другой. Но ведь к выводу, что именно такой должна была быть русская иконопись начала XV столетия, мы пришли на основании обзора памятников XIV века. Наше представление об "эпохе Рублева" не противоречит тому, чему учит нас единственное достоверное произведение самого Рублева.
Это произведение вполне объясняет и легенду, сложившуюся вокруг имени Рублева. Какова бы ни была школа, к которой принадлежит Троица, она сама является произведением исключительно прекрасным. Она производит определенное впечатление первоклассного шедевра. Тонкая и таинственная одухотворенность почила на ней. Нельзя назвать иначе, как безупречной, ее простую и гармоническую композицию, живущую в ритме едва чувствуемого и потому как-то особенно прекрасного движения, - поворота среднего ангела, повторенного изгибом дерева и формой горы. Античный очерк ангельских ликов был для русского художника видением чисто идеальной, неземной красоты, и с этой мечтой его о стране священного предания так удивительно совпадает легкое и светлое впечатление пейзажа с эллинистическим зданием. "Греческая манера", формы и приемы византийской живописной традиции предстают здесь перед нами как бы приподнятыми на высшую ступень отвлеченности, идеализации. И только благодаря этой отвлеченности и "отстоенности" всех элементов формы они могли отлиться здесь в такой чистый кристалл стиля.
Кроме Троицы, мы не знаем пока ни одной достоверной рублевской иконы. С 1621 года Рублевским слывет местный образ Успения в соборе Кирилло-Белозерского монастыря[413]. В настоящее время о нем судить нельзя, так как он записан и закрыт ризой. Многочисленные якобы Рублевские иконы различных частных собраний, как мы видели выше, не имеют ничего общего с искусством Рублева. Нельзя сказать того же об иконе Смоленской Божией Матери, находящейся в Покровском храме Рогожского кладбища в Москве, но, к сожалению, закрытой почерневшей олифой. Ангелы в круглых медальонах по сторонам Богоматери имеют здесь в самом деле значительное сходство с ангелами Троицы. И это же можно повторить про двух поясных ангелов на северной стене московского старообрядческого храма Успения.
Когда летописец упоминает с горестью под 1547 годом, что "Деисус Андреева письма Рублева сгорел", то он имеет в виду Деисус Благовещенского собора, написанный Рублевым, вероятно, одновременно с росписью стен старой Благовещенской церкви, т. е. в 1405 году. Несомненно, то была не единственная церковь, для которой иконостас был написан Рублевым. Возможно, что и громкая слава Рублева была многим обязана тем иконостасам, которые он на виду у всей Руси ставил в почитаемейших русских монастырях и соборах. Монументальный и силуэтный характер письма Троицы - это, в сущности, обычный характер письма "Чинов" XV века. Рублевские "Чины" должны были отличаться особой торжественностью. Некоторое понятие об этих Чинах, вероятно, дает великолепный поясной Деисус, сохраняющийся в московском Никольском Единоверческом монастыре.
Эти иконы не только относятся к эпохе Рублева, но имеют и какое-то прямое отношение к искусству Рублева. Если они и не были написаны им самим, то более чем вероятно, что их написал один из его сотрудников по работам 1400-1430 годов[414]. За это говорят типы, исходящие из той же основы, та же широкая и сильная живописная пробелка, та же грация сдержанного движения. Для школы Рублева должно было быть типичным соединение грации и строгости, даже суровости общего выражения и сочетание нежной описи ликов с резкой и светлой расцветкой одежд. В Троице наше внимание привлекают острые лучи пробелки на одеждах ангелов. В более поздней и уже графической переработке второй половины XV века этот рублевский прием отражается в необычайно светлом цвете и остром узоре "Деисуса" собрания И. С. Остроухова.
VI. Новгородская школа в XV веке
Д. А. Ровинский относил работы Андрея Рублева к московским "письмам". Деятельность этого замечательного русского художника в самом деле протекала в Москве и Московской области. Однако эта деятельность, как мы видели, самым тесным образом была связана с предшествующей эпохой, эпохой Феофана Грека, новгородских стенных росписей и написанных в пределах Новгородской области первых национально-русских икон. Андрей Рублев вышел из того искусства XIV века, которое с полным правом было названо здесь новгородским. Как уже было сказано выше, он не изменил его каким-либо коренным образом, но лишь помог ему обрести иные из его высочайших достижений.
При подобном взгляде Рублев является таким же представителем новгородской живописи в Москве, каким был до него Феофан Грек. Вопрос же о древнейших московских письмах, естественно, теряет значение. В эпоху Рублева и в эпоху, непосредственно последовавшую за ней, на Руси не было другой живописной школы, кроме новгородской. Могли существовать лишь более или менее типичные для разных местностей оттенки манер и вариации стилей. Эти местные вариации, еще недостаточно ясные при теперешнем состоянии исторических данных, иконописцы и любители выражают терминами "старые московские", "псковские" или "северные" письма. Изучению подлежит пока единственная и как будто бы общая для всей Руси иконописная школа XV века.
Если сказанное верно, то не является ли в применении к этой школе излишним наименование ее "новгородской"? Наименование это, однако, необходимо сохранить, ибо оно выражает не географические пределы распространения школы, но, что гораздо важнее, ее духовную и художественную родину. Мы не в состоянии проследить все случайные перемещения, которые испытали иконы XV века, нашедшие, наконец, достойное для себя место в собраниях любителей и старообрядческих храмах. Но их стиль безошибочно указывает на новгородское отечество, на родство с новгородским расцветом XIV века, создавшим первые определенные художественные величины в русской живописи.
Изучение новгородской школы XV века должно основываться на довольно многочисленных иконах, находящихся в музеях, в частных собраниях, в старообрядческих церквах. Покамест только эти иконы XV столетия и можно видеть в надлежащей подлинности и сохранности, так как они освобождены от почерневшей олифы и позднейших записей. Большое число икон той же эпохи, среди которых есть и датированные, еще остаются в новгородских церквах недоступными для изучения из-за покрывающей их черноты и записей[415]. Можно особенно пожалеть о недоступности этих датированных икон. В наличных памятниках новгородской школы XV века мы не в состоянии пока провести более точной хронологической группировки. Мы принуждены рассматривать как деятельность одного поколения деятельность целого столетия, отделяющего стенные росписи Феофана Грека и Рублева от стенных росписей Дионисия.
Самое определение икон XV веком основывается в большинстве случаев только на принадлежности их к стилистической традиции, которая привела от Волотова и Феодора Стратилата к фрескам Ферапонтова монастыря и которой нет оснований отказывать в непрерывности. Выше было сказано о тех началах иконописного стиля, которые проявились в русских и византийских росписях XIV столетия. В Ферапонтовом монастыре мы встречаем Дионисиеву роспись 1500 года, где стиль иконописи с огромным чувством меры перенесен на стены храма. Все черты ферапонтовских росписей говорят о высоком развитии, о полной выработанности и как бы окончательной даже завершенности иконописного стиля. Очевидно, он не мог родиться сразу, и очевидно, с другой стороны, что роспись Дионисия не могла быть отделена пустым местом от росписей XIV века. Это место было занято в XV веке иконописной школой, проявившей кипучую деятельность. Уже теперь нам известен целый ряд прекраснейших икон, о которых можно с уверенностью сказать, что они были исполнены после Рублева и до Дионисия. Достаточно видеть хотя бы немногие из них, чтобы убедиться, что именно XV век был эпохой величайшего расцвета русской иконописи.
К этим лучшим иконам XV века мы должны обратиться, стремясь определить стиль новгородской школы в период ее полного блеска. Первое впечатление, которое производят такие замечательные и прекрасные иконы, как "Вход Господень в Иерусалим", "Снятие со Креста", "Положение во гроб" в собрании И. С. Остроухова, "Тайная Вечеря" и "Усекновение главы Иоанна Предтечи" в собрании Б. И. Ханенко и "Распятие" в Музее Александра III - это впечатление "картинности". Художественная тема в этих иконах не заслонена темой молитвенной и столь определенно выступает на первое место, как это и должно быть в картинах. Иллюстрируемое задание выражено везде с предельной простотой, ясностью и лаконичностью. Законы композиции некоторых из перечисленных здесь икон были удачно формулированы Н. М. Щекотовым[416]. Он справедливо указал на полную внутреннюю замкнутость таких композиций, как "Вход Господень", "Снятие со креста", "Тайная вечеря". Наблюденное им участие обстановки в главном действии иконы, усиливающее тем самым это действие (например, бегущая к стенам Иерусалима линия горы, как бы сопутствующая движению Христа на осляти в иконе "Входа Господня"), приводит к повторяемости важнейших линий иконы. Н. М. Щекотов справедливо указывает, что упомянутая линия горы повторяется в линии, сбегающей от нимба Спасителя к голове осляти, и что меч, занесенный над головой Пророка в "Усекновении", с необычайной силой повторяет линию его согбенной спины. Повторяемость линий или, другими словами, их ритмичность и общее стремление к равновесию - таковы основные черты новгородских икон XV века. В некоторых случаях равновесие достигается крайней простотой композиции и подчинением ее строгой симметрии, как это показывает пример "Распятия". В других, как, например, в "Снятии со Креста", русский художник умел прибегать к весьма сложной расстановке фигур и не боялся вводить с той же целью даже фигуры, мало обязательные для иллюстрации темы.
Обращаясь к живописи в собственном смысле слова, мы даже в пределах шести рассматриваемых икон встретим весьма различные живописные приемы. Определенной живописностью отличается прием "Входа Господня". Густое письмо горных уступов, резкая пробелка, высветляющая широкие складки одежд, моделировка форм осляти с помощью параллельных черточек, самое разнообразие планов и поворотов в обеих группах, - все говорит здесь о живописных задачах, и если вспомнить, что живописность была завещана русской иконописи XIV веком, то придется отнести эту икону во всяком случае к первой половине XV века. Любопытно, что живописные задачи удержали здесь художника от излишней многоцветности. В красках "Входа" есть глубина, переливание тона и нет пестроты, "узорности" пятен. Некоторое уменьшение живописности показывает "Распятие", где узор уже начинает влиять на трактовку складок. Но все же эта икона написана почти в тех же традициях, что и "Вход". Напротив, совершенно иное отношение к живописи обнаруживается в "Снятии со Креста", "Положении во гроб", "Тайной вечере". Эти три иконы, написанные, несомненно, каким-то одним великим мастером, уходят от всякой глубины к плоскостному узору и решительно, в "Тайной Вечере" особенно решительно, удаляются от живописи к цветному силуэту. И вместе с тем усиливается их многоцветность - дивное сияние их отдельно взятых полнозвучных красок.
Достаточно сравнить горный пейзаж "Положения во Гроб" с пейзажем "Усекновения" и с пейзажем "Входа", чтобы видеть, как различны были направления и индивидуальности в том, что мы пока принуждены объединять под именем "новгородской школы XV века". Опираясь на исследование В. Н. Щепкина[417], мы можем на основании форм пейзажа определить только относительную хронологию икон, указав, что "Вход" был написан раньше "Усекновения", а "Усекновение" раньше "Положения во гроб". Стиль этой последней иконы, несомненно, далек от живописного стиля "Входа Господня", но это указывает лишь на напряженность работы над стилем в XV веке, обеспечившую быстрое его перерождение. Вынести три упомянутые прекрасные иконы в следующее столетие нам мешает в высшей мере проявленная "картинность", - та самая "картинность", которая так типична для всех икон XV века и уже так редка в иконах XVI века.
Картинность впечатления, производимого русскими иконами XV века, свидетельствует, что тогда еще не была прервана связь, соединявшая русскую иконопись с Византией Палеологов. Начала подлинной артистичности, выраженные мозаиками Кахрие-Джами и фресками Мистры, не умерли. Русь XV столетия была не только страной благочестивых созидателей молитвенного обихода, но и страной настоящих великих художников, не менее преданных своему артистическому делу, чем иные современные им художники Италии и Германии. И в то же время эти русские художники во многом далеко ушли вперед от своих византийских предшественников. Они положили предел многим их колебаниям. Они утвердили, очистили, закрепили иконописный стиль. Ими сознательно был закрыт путь к реалистическим, природным наблюдениям, колебавшим иногда весьма серьезно стиль искусства Палеологов.
Некоторые иконы XV века обнаруживают еще достаточно большую стилистическую близость к византийской живописи предшествовавшего периода. Скорее эта близость могла сказываться в единоличных иконах, где более настойчивая символическая традиция помогала удерживаться традиции живописной. Многочисленные иконы Божией Матери труднее всего могут быть разделены исследователем между XV и XIV веками. Сильнейшие византийские традиции выражены в превосходной единоличной иконе св. Николая в собрании И. С. Остроухова.
Это одна из самых сильных по живописи икон, и широкая живописность цветной "пробелки" в одежде святителя говорит как будто о времени Феофана Грека и Рублева. С другой стороны, само многоцветное богатство этой иконы и вполне условное, почти графичное письмо лика свидетельствуют о многих протекших десятилетиях работы над иконописным стилем. Достаточно сравнить эту икону с Илией Пророком того же собрания, чтобы видеть, какая огромная работа над стилем была проделана за сто пятьдесят лет русской иконописью. Эта работа привела к полному отвлечению всех форм от внушившей их некогда жизни, к полному подчинению изображения идеальным целям искусства.
От Византии русская иконопись XV века заимствовала свои типы, храня эти пришедшие издалека греческие лики особенно бережно, как завет строгой идеальности. Мы встречаем их в таких рядовых, почти народных новгородских иконах XV века, как "Спас Мокрая Брада" Новгородского епархиального музея и Деисус с Эммануилом собрания А. И. Анисимова. Иконопись желала говорить непременно на особом, возвышенном языке, и ее любовь к далекому и чудесному выражалась в том, что даже житие своих национальных святых тогдашний новгородский иконописец рассказывал в формах византийского Ренессанса. "Неземная" грация казалась ему одним из непременных свойств этого священного идеального мира, - та грация, та певучая красота линий и звонкость цвета, с которой на иконах Музея Александра III апостолы приближаются к причастию вином и юный архидиакон Филипп в белой столе несет, не зная усталости, свое летящее кадило. В соединении с важностью и как бы задумчивостью, не покидающими иконопись XV века, эта грация дает тот царственный поворот, который отличает восседающего среди античных базилик, навесов и паволок евангелиста Луку на иконе Третьяковской галереи.
Как бы из-за соединения этой грации и строгости новгородские художники XV века особенно полюбили изображать святых воинов - Георгия, Никиту, Дмитрия Солунского и Феодора Стратилата. Вместе с деревенской новгородской иконой, где часты изображения заступников народной жизни и повелителей сил природы - Николы, Ильи, Фрола и Лавра, - вместе с иконами новгородского и псковского торгового люда, считавшего своей покровительницей Параскеву Пятницу, до нас дошли многочисленные новгородские иконы великомученика и победоносца Георгия. Чудо со змием, кроме таких аристократических икон-легенд, какая составляет справедливую гордость музея Александра III, варьировалась во множестве народных икон-сказок. Св. Георгий не терял, впрочем, и в них своей юношеской и рыцарской красоты и грации. В таких изображениях, как створы складня Новгородского епархиального музея с Георгием и Дмитрием Солунским, видна преобладающая мысль об "ослепительном" изяществе молодых святых воинов.
В рыцарственности новгородского святого Георгия как бы сказалась доля русского участия в Средневековье. На многочисленных фрагментах жития св. Георгия в Музее Александра III прельстительная для средневекового воображения история рассказывается с любовью к эпизоду, достойной рыцарского романа. Такие иконы, как эта, производят определенно западное впечатление, и думается, что в свое время они не показались бы чужими сиру Гильберу де Ланнуа, посетившему в XV веке la grant Noegarde - merveilleusement grant ville... В интереснейшей иконе "Чудо св. Георгия", принадлежащей И. С. Остроухову, этот западный и рыцарский дух выразился с особенной силой, и мы видим здесь как бы сплав русско-византийского стилистического понимания с "готическим" воображением.
Такова общая картина художественного развития новгородской школы в XV столетии. В центре - великолепные и стойкие традиции большого искусства, унаследованного от Византии и удержавшего таинственным образом в веках классическую "правду" и мерность композиции, классическую веру в ритм и симметрию, античную чистоту и силу цвета, очарование мудрой и древней эллинской техники; на периферии - свежесть народного чувства, создающего образы молитв и сказаний, и романтическая рыцарственность, родившаяся так же естественно, как родилась она в средневековой Европе. Многосторонний приток сил обеспечил широкий размах деятельности. Русь XV века обстроилась и украсилась, и горько надо оплакивать полную утрату ее светского художественного обихода - того искусства, которое несомненно обитало в исчезнувших с лица земли новгородских палатах времен великой борьбы с Москвой и которое, несомненно, создавало иной раз рядом с картиной-иконой картины-сказания и картины-летописи[418].
До нас дошли оберегаемые своей святостью лишь картины-иконы XV века, которые, разумеется, были, кроме того, и безмерно более многочисленны. Расчистка древних икон, применяемая систематически только в последние пять-шесть лет, уже обогатила многие собрания отлично сохранившимися под слоями олифы и новых красок памятниками этого времени. Кроме упоминавшихся в этой и предыдущих главах икон, следует привести в качестве хороших примеров русской живописи XV века иконы Спасителя и преподобного Сергия с житием в нижней церкви московского старообрядческого храма Успения, св. Софии с Чином на створах, апостолов Петра и Павла, архидиакона Стефана с житием в верхней церкви того же храма, Феодора Стратилата с житием, Воскресения в Музее Александра III, "О Тебе радуется" Третьяковской галереи, святителя Николы с житием, Неопалимой Купины в собрании С. И. Рябушинского, св. Дмитрия Прилуцкого с житием и Преображения в собрании H. П. Лихачева.
Все эти и ранее приводившиеся на страницах нашего очерка иконы XV века образуют ряд достаточно разнообразных групп, где различные элементы одного и того же стиля сочетаются в новых комбинациях. Еще неясно пока, - следует ли отнести это разнообразие стилистических вариаций на счет различия местностей, дат или индивидуальностей. Для подробной истории русской живописи в XV веке пока еще нет необходимых данных. Можно указать только, что когда становится известным какой-либо датированный памятник эпохи, он не разрушает успевших сложиться о ней представлений. Таковы, например, фрески, исполненные русскими мастерами и датированные 1471 годом, в капелле св. Креста в Краковском соборе[419]. Несмотря на плохую сохранность и реставрацию, мы узнаем здесь в типах лиц, в характере одежд и палатах новгородскую иконописную манеру XV века.
Есть несколько икон этой эпохи, в которых с какой-то особой настойчивостью сказывается искание грации, изящества, артистической прелести, нежности цвета. Во всяком искусстве эти явления свидетельствуют о завершении одного художественного цикла и о близости новой эпохи. XVI век, как мы увидим далее, отмечает новую эпоху, и потому к концу XV столетия мы склонны относить самые утонченные проявления новгородского иконописного стиля. Таков, например, изысканнейший по своему серебристому и нежному цвету "Чин" с праздниками на одной доске в собрании Б. И. Ханенко, таково удивительно женственное, "окончательно найденное" по композиции и немного манерное по движению "Вознесение" в собрании С. П. Рябушинского.
Эти остро индивидуализированные иконы говорят как будто о расцвете индивидуального мастерства. Деятельность новгородской иконописной школы, быть может, разрешилась в конце XV века выделением ряда определенных художественных индивидуальностей, первоклассных талантов. Благодаря недавнему опубликованию фресок Ферапонтова монастыря сделался, наконец, известным один и, по-видимому, самый крупный из этих талантов.
VII. Дионисий
В четырнадцати верстах к северо-востоку от города Кириллова Новгородской губернии, среди мягких песчаных холмов и еще хорошо уцелевших лесов, на берегу небольшего северного озера стоит церковь основанного преподобным Ферапонтом монастыря. Каким-то чудом в этой небольшой церкви позднего новгородского типа сохранился значительнейший и прекраснейший из всех известных до сей поры памятников древнерусской живописи - фрески, исполненные, как свидетельствует, по счастию, оставшаяся надпись[420], Дионисием иконником с своими сыновьями, в 1500-1501 годах. Опубликование ферапонтовских фресок в монографии В. Т. Георгиевского[421] было весьма важным событием в русской художественной истории. Фрески Дионисия, открывшиеся на рубеже XV и XVI столетий, осветили, наконец, смутные исторические пространства примыкающих к ним эпох. Благодаря им определилось и утвердилось наше представление о великой иконописной школе XV века. Ими были предсказаны все явления XVI века до строгановской школы включительно. Кроме того, ферапонтовские фрески открыли перед нами такую высокую степень личной одаренности и такую огромную артистическую энергию, какой никто раньше не предполагал в русской живописи. Дионисий, судя по этим фрескам, был одним из венчанных гением художников, равным многим из тех мастеров, какие составили славу Раннего Возрождения.
О итальянском Раннем Возрождении вспоминается невольно перед фресками Ферапонтова монастыря. Ближе всего первое впечатление от стен этой северной русской церкви к общему зрительному впечатлению от расписанной Джотто падуанской церкви на Арене. Сходство зрительных впечатлений вызывается здесь сходством прозрачных сияющих лазурных фонов и отношений между этими фонами и красновато-коричневыми и розовыми с лиловым оттенком одеждами и зданиями. В цветных отношениях фрески Дионисия положительно родственны фрескам Джотто, и, быть может, в отдельных цветах ферапонтовской росписи (розовый) найдутся даже буквальные соответствия росписям падуанским. Выводы, которые можно сделать на основании таких соответствий, по нашему мнению, совершенно противоположны тем, к которым несколько другим путем приходит В. Т. Георгиевский, склонный видеть в цвете и формах Дионисиевых фресок влияние "итало-критской" школы, связавшей будто бы древнерусскую живопись с живописью итальянского Возрождения[422].
Почти полных два столетия отделяют Дионисия от Джотто и его современников. В итало-греческой иконописи конца XV и начала XVI века уже не осталось никаких следов итальянского треченто. "Итальянские" черты этих икон заимствованы у венецианцев и умбрийцев XV века и вплетены в традиционные византийские темы с неискусством и простодушием провинциала, падкого на мелочи и подробности. В итало-греческих иконах, прилив которых на Русь предполагается некоторыми исследователями в связи с приездом Софии Палеолог в 1472 году, могли быть многочисленны прелестные эпизоды в духе итальянского кватроченто, но в них, несомненно, уже была утрачена монументальность, свойственная искусству Италии и Византии начала XIV века. Эта монументальность, отличающая и фрески Дионисия, была не новым заимствованием, но как раз напротив, древней и стойкой византийской традицией - в Италии, поколебленной вскоре после Джотто наплывом готических форм и вкусов, а в XV веке совсем уступившей место живописному эпизоду, на Руси же удержавшейся до самого XVI века благодаря строгому стилистическому консерватизму новгородской иконописи. Если фрески Дионисия и имеют какое-либо отношение к итальянской живописи, то это лишь в пределах нового косвенного подтверждения того предположения, что Джотто был обязан Византии Палеологов не только многими своими композициями, но и своим цветом. В Джотто есть необъяснимая без долгой византийской художественной науки классичность. Ферапонтовские росписи, хотя они были исполнены в 1500 году, как бы приоткрывают для нас художественную "академию" Византии, учительство которой Европа отчасти восприняла, отчасти преодолела в своем Раннем Возрождении. В. Т. Георгиевский сам, впрочем, понимает необходимость тесным образом связать стиль ферапонтовских росписей со стилем византийских и южнославянских фресок эпохи Палеологов[423]. Вполне справедливо отмечает он, что искусство Дионисия явилось прямым продолжением византийского искусства XIV века. Однако передаточной инстанцией между Мистрой и Кахрие-Джами с одной стороны и Ферапонтовым монастырем с другой - явилась никоим образом не извлеченная Н. П. Кондаковым из почти заслуженного забвения "итало-критская" школа, но великая византийско-русская иконописная школа XIV-XV веков, выдвинувшая до Дионисия Феофана Грека и Андрея Рублева и сохранившая с неизвестной Европе чистотой древнюю традицию. Дионисий был одним из последних звеньев этой традиции.
Во фресках Ферапонтова монастыря нас поражает полная завершенность стиля. Окончательно найденное равновесие их говорит о классическом моменте искусства. В. Т. Георгиевскому показалось недостатком ферапонтовских росписей их весьма осторожно выраженное движение[424]. Та же осторожность наблюдается здесь во всех характеристиках. В этой крайней сдержанности Дионисия - залог его классичности. Едва намечен поворот евангелиста Иоанна Богослова, такой подчеркнутый в иных новгородских иконах. Движение всех многоличных композиций замирает в тонкой и медлительной грации единственного жеста. Аскетический характер Иоанна Предтечи и суровость святителя Николы смягчены так, как это редко когда бывало до и после Дионисия. Богоматерь в конхе алтарной апсиды написана с величайшей художественной отреченностью от всякой характеристики, и вместе с тем совершенная "архитектура" этого изображения сообщает ему божественную рафаэлическую легкость и красоту.
Желанием красоты проникнута вся роспись Ферапонтова монастыря, и в иных случаях оно успевает даже перелиться за классическую меру. Удлиненные пропорции фигур уже были замечены В. Т. Георгиевским[425]. Эти пропорции - плод искусства, овладевшего всеми свойственными ему средствами изображения и несколько манерного в единственном оставшемся для него достижении изящества. В "Лепте вдовицы" Дионисий проявляет сладостную, чисто женственную грацию. Женственность и светлая украшенность, по-видимому, вообще казались ему особенно уместными на стенах этого храма Рождества Богородицы, где акафист составляет главное иконографическое содержание росписи и где изображение Богоматери повторяется десятки раз[426]. Здесь видим мы самый полный из Богородичных циклов. Все ферапонтовские фрески выражают радостное прославление Божией Матери. Лучшие из них именно те, которые, как например "Брак в Кане", сливают праздничность темы с праздничностью исполнения. Группы, полные процессиональной красоты, населяют торжественные композиции Покрова, "О Тебе радуется", Собора Пресвятой Богородицы, Страшного Суда. Многочисленные святые воины-мученики на столбах храма поражают своей стройностью, своим особенно цветным и нарядным убранством. Ангелы, вписующие входящих в храм и выходящих из него, изображенные по сторонам главного входа, как бы предсказывают нежностью едва склоненных в легкой задумчивости ликов счастливую мечтательность и глубокую сдержанность чувств Дионисия.
Сочетание такой кроткой человечности, какая выражена в движении Блудного Сына, припавшего к груди отца, или в ласке Иоакима и Анны, обращенной к маленькой Марии, с неумолимыми требованиями стилистической строгости и церемониальности составляет особенность искусства Дионисия. Почти повсюду у него, впрочем, мотивы стиля торжествуют над мотивами содержания. Русскому художнику не приходилось заботиться о декоративности, потому что декоративность была основным условием его деятельности. Он исходил в своем творчестве из мысли об украшении так же естественно, как Джотто исходил из мыслей о мире. Со стеной, с архитектурным своим местом на стене фрески Дионисия слиты идеально. Превосходно найдено отношение величины фигур к расстоянию их от зрителя, - то отношение, которого так часто не умела найти западноевропейская готика. Ферапонтовские росписи удивительно хорошо видны, и этому помогает еще выказанная Дионисием мера заполнения композиций. В них никогда не пусто и никогда не тесно. Может быть, самыми важными для Дионисия являются трудные и редкие в обиходе русской иконописи композиции чудес и притчей Христовых - "Брак в Кане", вечеря у Симона, исцеление слепого, исцеление расслабленного, притча "О неимущем одеяния брачна", притча о блудном сыне, "Христос и грешница". В этих фресках можно изучить Дионисия во всем объеме его искусства - его сияющие светлыми охрами лики, изысканность его удлиненных пропорций, архаистичность его драпировок и живой ритм в размещении его голов и фигур на фоне цветных гор и сказочного сплетения византийских архитектурных форм. Может быть, лучшая из таких композиций - это наряду с "Браком в Кане" притча "О неимущем одеяния брачна", где изображено, как было поступлено с человеком, явившимся в простой одежде на пир. Одежды остальных пирующих светлы, праздничны, разубраны золотой и серебряной парчой и каменьями, пылают розовым огнем, зеленью и лазурью. Это поистине "брачные" одежды, и в такие брачные "пиршественные" одежды представляется нам облеченным все искусство Дионисия на стенах Ферапонтова монастыря.
Возможно, тем не менее, что этот великолепный "пир" искусства был только последним художественным пиром Дионисия. С тщательностью, заслуживающей всякой благодарности, В. Т. Георгиевский собрал все наличные данные о деятельности знаменитого некогда русского художника[427]. Самое раннее известие о Дионисии относится к 70-м годам XV века, когда им была расписана церковь Боровского Пафнутьева монастыря. Говоря об украшении этой церкви, архиепископ Ростовский Вассиан упоминает, что оно было "отъ живописцы Митрофана и Дiонисiя и ихъ пособниковъ, пресловущихъ тогда паче всѣхъ въ такомъ дѣлѣ". В этом известии Дионисий стоит на втором месте после некоего Митрофана, быть может, своего учителя. На основании этой даты и на основании того, что первое участие сыновей Дионисия в его работах относится к восьмидесятым годам XV века, можно думать, что он родился около 1440 года. Боровская роспись не дошла до нас, она была переписана в XVII веке, а затем масляной краской в недавнее время, и "остатки фресок Дионисия можно видеть лишь в южном апсидном выступе, в диаконнике, где они частью забелены, частью еле видны на алтарных сводах и стенах".
Под 1482 годом "Русский временник" сообщает, что "иконники Дионисий, да поп Тимофей, да Ярец, да Коня" были приглашены Иваном III в Москву, чтобы написать Деисус с пророками и праздниками для только что отстроенного Успенского собора, отмечая далее, что этот Деисус вышел "вельми чуден". В том же 1482 году, по записи Софийского Временника, - "владыка Ростовскiй Вассiанъ далъ сто рублей иконникамъ Дiонисiю, да попу Тимофею, да Ярцѣ, да Конѣ писати деисусы въ новую церковь святую Богородицу, иже и написаша чудно вельми и съ праздники и съ пророки". Историки разошлись в мнениях о том, какой именно храм имеется в виду этим сообщением. Д. А. Ровинский думал, что речь идет здесь о ростовской Богородичной церкви, С. Я. Усов - что Софийский Временник только повторяет приведенное выше известие Русского Временника о работе в Успенском соборе. В. Т. Георгиевский считает, что Дионисий расписывал московский Благовещенский собор. Вопрос этот не имеет, впрочем, особого значения, так как ни в одной из перечисленных церквей не сохранилось ни подлинных Деисусов, ни древних росписей. Важнее всего та большая слава Дионисия, та руководящая его роль в русской живописи конца XV века, схожая с ролью Рублева в начале столетия, которая явствует из этих сообщений. Слава эта иллюстрируется уже приведенным нами в главе о Рублеве случаем, когда у преп. Иосифа Волоцкого возникли недоразумения с удельным Волоколамским князем Феодором Борисовичем и когда преп. Иосиф сделал попытку примириться с князем. Он начал, говорит автор жития, "князя мздою утѣшати и посла къ нему иконы Рублева письма и Дiонисiева".
В 80-х годах XV века Дионисием был исполнен Деисус для Спасо-Каменного монастыря на Кубенском озере. В 1484 году он вместе с иконником старцем Паисием и своими сыновьями Феодосием и Владимиром приступил к украшению иконами Иосифова Волоколамского монастыря. На основании опубликованной В. Т. Георгиевским драгоценной описи этого монастыря, составленной в 1545 году[428], явствует, что Дионисием было исполнено там около ста икон, в том числе "большой Деисус" и несколько малых иконостасов для приделов. Старец Паисий написал там же около двадцати икон, и столько же их пришлось на долю каждого из сыновей Дионисия. К величайшему сожалению, от всего этого художественного богатства теперь не осталось почти ничего.
"Древние иконы, - говорит В. Т. Георгиевский, - частью вынесены неизвестно куда, частью переписаны и записаны, и лишь две местные иконы письма Дионисия, упоминаемые в описи 1545 года, Одигитрия и Успение, и св. Троица письма Паисия, сотрудника Дионисия, остались на местах, но реставрированы иконописцем Сафоновым в 1896 году, к сожалению, далеко не удачно"[429]. Летописи 90-х годов XV века не содержат указаний на работы Дионисия, и облик его искусства был бы для нас потерян, если бы не была внезапно найдена в далеком Ферапонтовом монастыре столь счастливо сохранившаяся его роспись. Как сказано выше, эта роспись точно датирована 1500-1502 годами. В 1508 году в летописном известии о росписи московского Благовещенского собора встречается уже имя одного только Феодосия Дионисиева, из чего можно заключить, что около 1505 года сам Дионисий, достигший преклонных лет, или умер, или прекратил свою художественную деятельность.
В этой деятельности, как видно из летописных свидетельств, иконопись в собственном смысле занимала преобладающее место. Такое явление, как фрески Ферапонтова монастыря, необъяснимо вне новгородской школы иконописи XV века. Искусство этой школы определило все стилистические основы искусства Дионисия. Живописность, которой отличались фрески XIV века, уже исчезает в ферапонтовских росписях. В. Т. Георгиевский справедливо замечает, что они не были рассчитаны на впечатление с некоторого расстояния. Сила пятна уступает в них иногда место красоте узора, и значение силуэта несколько умаляется наплывом подробностей. Эта черта является уже чертой новой художественной эпохи. Вместе с Дионисием, определенно принадлежавшим к XV веку, работали его сыновья, чья главная деятельность протекла в XVI столетии. Феодосий и Владимир несомненно принимали большое участие в ферапонтовских росписях. Житие - в приделе св. Николая Чудотворца, очевидно, было написано менее опытным мастером, чем Дионисий, может быть, одним из его сыновей. Отличаются несколько от других фресок и "Вселенские соборы", в которых уже есть нечто от графичности и нарочитой сухости "подвижнических" икон XVI века.
Исходя из ферапонтовских росписей, можно выделить среди известных нам икон группу произведений, имеющих более или менее явную связь с искусством Дионисия. Выше были приведены примеры икон, где женственность и грация выражения, немного манерная изысканность форм, мерность композиции и нежность цвета были приняты нами за признаки конца XV века. Отсутствие еще более близких стилистических совпадений мешает нам отнести эти иконы к искусству Дионисия. "Чин" Б. И. Ханенко и "Вознесение" С. П. Рябушинского обнаруживают только как бы внутренний параллелизм с фресками Ферапонтова монастыря. В более близком родстве с этими фресками находятся, по-видимому, "Суббота всех святых" в собрании Г. М. Прянишникова в Городце и "Шестоднев", принадлежащей И. С. Остроухову. Эти иконы мы пока с большим правом, чем какие-либо другие, можем отнести к искусству Дионисия. Они вводят нас в круг тех же радостных, легких чувств, той же глубокой сдержанности и мерности выражения. Та же праздничность и украшенность выражается здесь светлой расцветкой, в которую вносит особенно чистую ноту обилие белого цвета. Зеленый и розовый цвета "Шестоднева" весьма схожи с соответствующими цветами ферапонтовских фресок. За близость к Дионисию говорит изящество удлиненных пропорций, говорят палаты и цветные горки. Но всего красноречивее, по нашему мнению, говорит об этой близости удивительный ритм в размещении голов и фигур "Омовения ног", напоминающий ритм чудес и притчей Христовых в ферапонтовских росписях.
В. Т. Георгиевский также склонен отнести "Шестоднев" И. С. Остроухова к искусству Дионисия. Вполне законно и сделанное им сближение с этим искусством фрагментов "Страшного Суда" в Музее Александра III, изумляющих своим тонким цветным богатством. Менее основательным кажется нам указание на иконы "О Тебе радуется" Третьяковской галереи, "Видение Евлогия" и "Покров" в собрании Н. П. Лихачева. Две последние иконы принадлежат XVI веку, и к работам Дионисия с гораздо большим правом можно отнести почерневший от копоти храмовой "Покров на Рогожском кладбище" в Москве. Ближайшими учениками Дионисия в XVI веке была исполнена, может быть, выделяющаяся по изяществу цвета и форм икона св. Флора и Лавра в собрании И. С. Остроухова.
Начертанный здесь кратко облик Дионисия как бы олицетворяет достижение русской живописью XIV-XV веков поставленных ею идеальных целей. Современниками было замечено мастерство Дионисия, и его любовь к красоте - "хитрым и преизящным" называется он в письменных памятниках. Традиционная византийская и новгородская артистическая свобода его творчества сказалась в наименовании его - "не точiю иконописецъ, паче же рещи живописецъ". Кроме того, он величается иногда еще "мудрым", и в этом эпитете удачно выражена самая драгоценная особенность искусства Дионисия. Художественная мудрость - это инстинкт меры. Ферапонтовские росписи показывают, что Дионисий был щедро наделен этим инстинктом. После Дионисия древнерусская живопись создала много прекрасных произведений, но Дионисиева мерность и стройность уже никогда более не были ей возвращены.
VIII. Новгород и Москва в первой половине XVI века
Ферапонтовские росписи показывают, что около 1500 года сложившаяся в Новгороде и распространившаяся на другие русские земли иконописная школа овладела всеми средствами изображения, отвечавшими созданному ею стилю. В лице Дионисия она выдвинула, по-видимому, крупнейшую свою индивидуальность. В XVI век она вступила под знаком трех заметных тенденций - тенденции к перемещению художественного центра из Новгорода в Москву, тенденции к сложности, обусловленной предельными достижениями в простом и монументальном стиле, и тенденции к индивидуализации мастерства.
Падение Новгорода совершилось еще в конце XV века, и тогда же началась в Москве блестящая строительная и художественная деятельность Ивана III. Организм Новгорода был, однако, достаточно могуч, чтобы выдержать последствия политического падения. Прежде чем выписать зодчих-итальянцев, Москва выписывала зодчих-псковичей. Из Новгорода она выписывала иконописцев. Окончательный удар Новгороду был нанесен только Иваном Грозным, и самый замысел этого удара указывает на большую жизненность новгородской культуры. В течение первой половины XVI века Новгород еще продолжал питать искусством Москву и московский двор.
Здесь, в Москве, иконописцы выступали не столько в разнообразии местных школ, сколько в разнообразии индивидуальностей. Конец XV и начало XVI века выдвинули целый ряд имен в русской иконописи. Мы уже упоминали об иконописце Митрофане, расписывавшем вместе с Дионисием Боровский Пафнутьевский монастырь. Деисус Успенского собора исполняли вместе с ним иконники поп Тимофей, Ярец и Коня. В 1488 году церковь Сретения в Москве "на посаде" расписывал некий Далмат иконник[430]. В Иосифовом Волоколамском и Ферапонтове монастырях вместе с Дионисием работали его сыновья Феодосий и Владимир. Феодосий Дионисиев расписал в 1508 году московский Благовещенский собор. Старец Паисий был деятельным сотрудником Дионисия в Волоколамском монастыре. Кроме того, опись этого монастыря 1545 года называет имена иконописцев Михаила Елина, Феодора Новгородцева, Тучкова и Мисаила Конина, сына Кони, работавшего в Успенском соборе[431]. Под 1509 годом летописи упоминают росписи св. Софии Новгородской Андреем Лаврентьевым и Дермой Ярцевым, сыном Ярца, также писавшего вместе с Дионисием[432].
За короткий срок, таким образом, можно насчитать пятнадцать имен, пользовавшихся, по-видимому, большой славой, и с этими именами, как показывает Волоколамская опись, было связано представление об именных письмах - об индивидуальных манерах. К сожалению, мы не располагаем пока памятниками, которые можно было бы приурочить к этим именам. Скорее всего, казалось бы, судьба должна была благоприятствовать в этом смысле Феодосию Дионисиеву. В летописях содержатся точные указания на исполненную им вместе с детьми и учениками роспись "на злате" в московском Благовещенском соборе в 1508 году[433]. В 1882 году, во время реставрации фресок собора, быть может, была бы открыта эта драгоценнейшая и интереснейшая роспись, если бы не случилась следующая удивительная история[434]. Реставрацию производил в первые два года художник В. Д. Фартусов, и работа велась им, по-видимому, достаточно успешно - в плафоне среднего купола "открылось изображение Спасителя высоко художественной работы". "По строгости рисунка, - докладывал далее В. Д. Фартусов надзиравшей за его деятельностью комиссии, - по искусности письма, изящно-художественным формам, нежности и правильности складок подобного достоинства иконописной работы в России, кроме Владимирских соборов, где сохранилось такое же письмо в весьма малом количестве, нигде встретить нельзя в настоящее время. Этим же стилем расписана и паперть, что показывают сделанные мною по местам опыты". На комиссию, в которой состоял, между прочим, и И. Е. Забелин, открытие В. Д. Фартусова произвело весьма странное впечатление. В особенности открытые на паперти собора фрески плохо связывались с тогдашним представлением археологов о древнерусской живописи. И. Е. Забелин и М. П. Боткин заподозрили реставратора в "отступлениях, вредных для дела". В письме своем к председателю комиссии они указывали, что "в последнее время даже в появляющихся пятнах художнику начали представляться формы и очертания, которые, дополняя и дорисовывая, он превращал в головы и фигуры, однако же вразрез с общей композицией... Фартусов реставратор вошел в совершенно чуждую ему роль". Напрасно Фартусов защищался и горячо доказывал невозможность "создать такие замечательно разнообразные типы без эскиза с натуры, угля и карандаша, с одним перочинным ножом и кистью для ретуши". Объяснения его не были приняты, и ему пришлось в 1885 году бросить работу. Немедленно после того комиссией был приглашен роковой для русской старины "реставратор" Сафонов, который и заделал варварски все, что было открыто, своей безграмотной и бездарной живописью.
Кроме этой Сафоновской живописи, ничего нет ныне на паперти Благовещенского собора. Однако несчастный В. Д. Фартусов в целях оправдания перед потомством успел снять с открытых им фресок свыше 50 фотографий, которые и хранятся в Московском отделении Архива министерства двора. Судя по этим фотографиям, роспись была исполнена не одним мастером, и ее можно разбить на две определенные группы. К первой надо отнести те композиции, в которых можно отметить родство с искусством XV века, как это мы видим, например, в фреске "Собор Архангела Михаила". Ко второй группе относится композиция "О тебе радуется". По тем фотографиям можно судить, каковы были восстановленные Фартусовым фигуры философов и части этой сложной композиции. Глядя на них, мы испытываем, конечно, меньшее удивление, чем археологи 1880-х годов. Однако надо признать, что какая-либо близкая параллель этим фрагментам до сей поры еще не известна в древнерусской живописи. Сличение с изображением Вседержителя в куполе, также снятым В. Д. Фартусовым, не позволяет согласиться с его утверждением, что это "тот же стиль". Купольные фрески вполне соответствуют нашему представлению о новгородском стиле XV-XVI веков. Фрагменты на паперти, напротив, обнаруживают неожиданную фантастичность и сильный уклон в сторону Запада. Весьма соблазнительно было бы предположение, что этот уклон объясняется влиянием итальянских мастеров, выписанных Иваном ІІI и работавших для Василия III. Но такие предположения надо делать с осторожностью. Итальянцы были в Москве с 70-80-х годов XV века, между тем ни иконы конца XV и начала XVI века, ни ферапонтовские росписи 1500-1502 годов не обнаруживают решительно никаких влияний итальянского кватроченто. Можно, конечно, указать, что фрески паперти с допущенными в них изображениями философов, сивилл, великих князей, московских теремов носили приличествующий месту почти светский характер и потому были более доступны чужеземным влияниям, чем иконы и собственно церковные росписи. Но мы вообще совсем не знаем светской живописи XV-XVI веков и не можем судить, какая мера фантастичности и природных наблюдений допускалась и в тех его образцах, которые были заведомо свободны от европейских влияний. Стиль некоторых голов и фигур, правда, совсем выходит из стиля древнерусской живописи. Нельзя сказать только, чтобы здесь были видны влияния итальянского кватроченто. Скорее здесь есть что-то (ampleur складок и экспрессия лиц) от послерафаэлевского западного академизма. И думается, не прибавлено ли было это нечто, конечно, совершенно бессознательно и ненамеренно, воспитавшимся на академических образцах художником Фартусовым. Едва ли обвинения И. Е. Забелина были совсем голословны. Они могли быть только сильно преувеличены. Фартусов, конечно, не выдумал свободного светского характера Благовещенских фрагментов; он только интерпретировал его в своем академическом понимании, и от такого смешения старых русских форм с академизмом могло получиться в самом деле нечто, отдаленно напоминающее итальянскую живопись.
Все это важно постольку, поскольку проливает свет на малоизвестные особенности русской живописи начала XVI века. Для выяснения личности Феодосия благовещенские фрагменты, даже если некоторые из них действительно были написаны им, дают немного. Уцелел другой подписной памятник его деятельности - миниатюры евангелистов в евангелии 1507 года, хранящемся в Императорской Публичной библиотеке[435]. Они отличаются нежной бледностью цвета, сложностью архитектуры и менее удлиненными пропорциями, чем пропорции Дионисия. Эти миниатюры, конечно, ничего не говорят о светских мотивах в искусстве Дионисия. Но есть целый ряд икон, относящихся, по-видимому, к первой половине XVI века, где новые светские и литературные мотивы нашли себе выражение. XVI век был несравненно богаче литературой, чем XV век, и через литературу в иконопись могли проникнуть такие темы, как "Притча о хромце и слепце", послужившая сюжетом превосходной иконы в собрании H. П. Лихачева. Уже ферапонтовская роспись обнаруживает увлечение художника такими необычными для ранней новгородской иконописи темами, как акафист Божией Матери, чудеса и притчи Христовы, Вселенские соборы, учение Отцов Церкви. XVI век принес с собой волну икон, написанных не только на темы всем известного Священного Предания, но и на темы знакомой только образованным людям духовной литературы. Таковы, например, иконы "Видение св. Евлогия" и "Видение св. Иоанна Лествичника" в собрании H. П. Лихачева. Таковы сложные иконы, изображающие песнопения: Херувимскую и "Да молчит всяка плоть человека", прекрасные примеры которых можно видеть в московском старообрядческом храме Успения. К первой половине XVI века относится, по-видимому, и замечательная икона в Музее Александра III, где изображены все события земной жизни Христа. Достоин всякого внимания тот огромный интерес, который выказывает здесь художник к таким светским и литературным мотивам, как, например, история Лонгина Сотника. Живое течение рассказа достигнуто в этой иконе не менее удачно, чем в итальянских "пределах". Дыханием жизни, повествовательной увлекательностью проникнуты многие иконы первой половины XVI века, и это чувство дает немного новый оттенок даже прежним композициям. В "Рождестве Христове" Третьяковской галереи, например, художник не столько озабочен картинностью и строгой цельностью впечатления, сколько занят различными живописными эпизодами; он жертвует стройностью фигур и мерностью композиции, неспособный пожертвовать ни одной из многочисленных "трав" и щиплющих эти травы коз.
XVI век вообще пожертвовал многим из стилистических достижений предшествующего столетия. На прежней высоте осталась только красота цвета, и даже в иных случаях иконы первой половины XIX столетия приобрели новое богатство разноцветности. Поколебалась зато величественная простота и классическая точность композиций, утратилась стройность фигур. В отличие от икон, связанных так или иначе с искусством Рублева и Дионисия, иконы XVI века обнаруживают характерную короткость и приземистость или, как говорят иконники, "головастость" фигур. Таковы фигуры приведенных выше икон - "Евангелия", "Притчи о хромце и слепце", "Рождества", столь непохожие по своим пропорциям на фигуры Дионисия. Эту особенность можно отнести также на счет иллюстративных тенденций новой школы и ее освобождения от прежней очарованности стилем. Продержавшись стойко около двух столетий, византийские традиции стали, наконец, ослабевать. Чем выше поднималось теперь значение в искусстве Москвы, тем более искусство отрывалось от старых корней. Мы видели уже, какие успехи сделала за XV век национализация форм, приведшая от чистой живописности новгородских фресок XIV века к стоящим на границе графичности ферапонтовским росписям. В XVI веке национализация распространилась на самые мотивы и темы иконописи.
Стремление к сложности, с одной стороны, и национальные мотивы - с другой оказали сильнейшее влияние на архитектурные фоны икон. В XVI веке замечается страшное усложнение и нагромождение прежних архитектурных форм. Появляются фантастичные двухэтажные атриумы, перекрытые двойными навесами, орнамент разбегается по стенам, вырастают странные пирамидальные шпили, напоминающие обелиски барокко. Всю эту архитектуру нельзя назвать иначе, как фантастическим византийским барокко. Иногда к этим формам примешиваются не менее фантастические мотивы русской архитектуры - кокошники, бочкообразные крыши, висячие замки арок. Все чаще и чаще русские храмы с кокошниками и луковицами начинают встречаться в иконных композициях, и среди житийных икон теперь нередки такие, где все действие развертывается на фоне типично русских церковных стен, теремов и палат. В какие-нибудь пятьдесят лет совершилось полное перерождение архитектуры, изображенной на русских иконах.
Значительнейшим из памятников первой половины XV столетия следует считать прекрасные и столь удивительно хорошо сохранившиеся иконостасы в приделах московского Благовещенского собора. Приделы эти помещаются в главках на крыше собора, - в стороне Успенского собора придел Архангела Гавриила и Собора Пресвятой Богородицы, в стороне Москвы-реки - придел Входа Господня в Иерусалим. Четвертая главка занята новым приделом, занявшим место придела великомученика Георгия. Точная дата, к которой относятся иконостасы, остается пока загадкой. Известно, что приделы были сооружены одновременно в 1563-1564 годах царем Иваном Грозным. А. И. Успенский, однако, уверяет[436], будто бы найденные им архивные документы показывают, что иконостасы "поставлены сюда новые в 1614 году" царем Михаилом Феодоровичем. Перед нами, очевидно, один из тех случаев, не редких в истории искусства, когда нельзя верить документальным данным и когда они должны уступить место данным стиля. Иконостасы Благовещенских приделов никоим образом не могли быть написаны в 1614 году. На основании целого ряда датированных икон мы знаем, что в начале XVII века писали совершенно иначе. Не только стилистические признаки, но и иконографические особенности решительно противоречат утверждению А. И. Успенского. Все композиции, все фигуры этих икон говорят за новгородскую школу и за XVI столетие[437]. А. И. Успенский, впрочем, сам же признает, что они написаны "в характере так называемого новгородского письма". Приводимая им архивная справка содержит, очевидно, какое-то недоразумение. Самое большее - это что иконостасы могли быть поставлены и украшены царем Михаилом Феодоровичем[438]. Нам не кажется даже, что они были написаны в 1563-1564 годах при Грозном. Существующее предание, что они были вывезены Иваном Грозным из Новгорода после разгрома 1570 года в числе множества "драгих"[439] икон и церковных вещей, представляется нам или характерным, или достоверным.
Все черты стиля благовещенских иконостасов соответствуют намеченному здесь представлению о новгородской школе первых десятилетий XVI века. Дивные "Чины" в приделах Входа Господня и Собора Пресвятой Богородицы являются прямым продолжением описанных выше новгородских "Чинов" XIV и XV веков, отличаясь от них только круглотой ликов, некоторой укороченностью фигур и более плотным цветом. Архитектурные фоны евангелистов на царских вратах обнаруживают еще умеренную сложность в сравнении с той, которая так типична для икон второй половины XVI века. Любовь к живописным эпизодам выражается в помещении фигуры служанки в Благовещении на Царских вратах в приделе Пресвятой Богородицы. В этом приделе находятся такие замечательные местные иконы, как приводившееся нами Рождество Христово, собор Пресвятой Богородицы с изумительно прекрасными фигурами Земли и Пустыни и Сорок мучеников Севастийских. Везде в них - прелесть живого повествования, эпизодичность, густые краски и приземистость фигур. Эта приземистость, конечно, если она не переходит в такую крайность, в какую она перешла в большеголовых фигурах, также приведенных нами выше местных икон придела Архангела Гавриила, сообщает иконам XVI века особую "уютность" взамен стилистического великолепия XV века.
Лучшие иконы из всего этого цикла находятся в приделе Входа Господня в Иерусалим. Общее впечатление от этого иконостаса, от глубоких "винных" красок его икон и от окружающей их изумительно сохранной серебряной басмы, сияющей мягким жемчужным блеском, - это едва ли не самое цельное из всех впечатлений, которые дают испытывать сохранившиеся памятники древнерусской живописи. Нигде в другом месте мы не встречаем такого полного выражения декоративного смысла иконостаса. Разрешенной является здесь перед нами одна из важнейших задач русской живописи XIV-XVI столетий. В ряду местных икон три иконы особенно привлекают наше внимание. "Воскрешение Лазаря" показывает, что иконная новгородская "картинность" еще не покинула иконопись и в XVI веке. "Вход Господень в Иерусалим" дает нам возможность сделать некоторые сопоставления с приведенной выше иконой собрания И. С. Остроухова и на основании их заключить, что случилось за сто лет с русским искусством. Сходство между этими двумя композициями еще велико, но это только внешнее сходство. В группах XVI века нет той строгой уравновешенности, какой отличаются группы XV века. Нет и прежней ритмичности линий, связывающей пейзаж с главной темой иконы. Фигуры сделались менее стройны, и головы утратили изящный античный очерк, а позы - столь характерное для Византии движение танца. Все стало немного беднее, будничнее, и прежняя "прекрасная идеальность" сменилась каким-то более скромным и прозаическим взглядом на мир.
В иконе Благовещенского собора нет той высокой артистичности, которая отличает икону собрания И. С. Остроухова, и в деле художника здесь уже громко слышится голос церковного дела. В том же иконостасе образ Иоанна Предтечи свидетельствует, что в XVI веке степень участия церкви в деятельности художника сильно возросла, выражаясь не только в новых и сложных иллюстративных темах, но и в новых источниках вдохновения. Художник, написавший дивный образ Предтечи, был вдохновлен с еще небывалой до тех пор силой аскетическим подвигом пророка. Это одна из самых ранних "подвижнических" икон, сделавшихся столь характерными впоследствии для московской иконописной школы. Другие новгородские подвижнические иконы XVI века, например, Василий Блаженный в Музее Александра III, еще указывают на чисто артистическое увлечение красотой контура и силуэта. В Предтече Благовещенского собора уже есть то преобладание молитвенного начала над чисто художественным, которое сказалось во всей московской иконописи. В нем есть и та необыкновенная драгоценность каждого миллиметра письма, которая позднее была воспитана непрестанным молитвенным сознанием иконописцев строгановской школы.
IX. Московская школа при Грозном и его преемниках
Долгое царствование Ивана Грозного было эпохой весьма важных перемен в судьбах русской художественной истории. Великая новгородская школа, возникшая в XIV веке и достигнувшая расцвета в XV веке, перестала существовать во второй половине XVI. Ее деятельность сменилась гораздо менее стилистически единой и стройной деятельностью московских иконописцев. Москва, как мы видели выше, начала с привлечения новгородских художников и вывоза новгородских икон. С переходом новгородского архиепископа Макария на митрополичью кафедру в 1540 году и с надобностью восстановить московские святыни после огромного пожара 1547 года связаны как раз самые очевидные проявления этого питания Москвы новгородским искусством. Но эти проявления были в то же время последними. Вскоре после них художественная деятельность Новгорода умирает с чрезвычайной быстротой. В конце XVI века, как указал Н. П. Лихачев[440], иконописцы в самом Новгороде подражали во всем московским иконам. Отныне Новгород начал выписывать из Москвы иконы, и Москва стала посылать в Новгород своих мастеров.
Разгромом 1570 года Иван Грозный нанес решительный удар Новгороду, и еще более тяжелые последствия для новгородской культуры имела опустошительная война за Ливонию. С 50-х годов XVI столетия новгородская и псковская земли сделались театром почти постоянных военных действий и вышли из этого состояния только в XVII веке, при первых царях из дома Романовых. Самые прочные устои новгородской жизни были поколеблены; вместе с этим были поколеблены древние византийские традиции, жившие в новгородском искусстве. Между тем покорение восточных царств как бы ориентировало русскую жизнь в новом направлении. К востоку переместились торговые пути и жизненные центры, и самые нравы окончательно сложившегося Московского государства приобрели восточный оттенок более от этой победы над Востоком, чем от предшествовавших поражений. Значение Новгорода, свидетельствовавшего своим искусством о принадлежности Руси к выросшей из античного зерна западной культуре, должно было неминуемо прийти к концу.
Вне общей исторической обстановки в самых даже высоких достижениях новгородской живописи конца XV - начала XVI века можно заметить, как это уже говорилось здесь ранее, черты приближающегося упадка - стремление к виртуозности, стремление к сложности. Обе эти черты в искусстве предсказывают скорое иссякновение источников внутреннего питания. Не будь в новгородской живописи некоторого внутреннего обеднения, разумеется, ее не убили бы никакие жестокости Грозного и политические бедствия. Они только ускорили естественное течение событий. Подобно тому же Москва естественно должна была создать свою иконописную школу. Насильственные влияния исторических событий создали эту школу несколько преждевременно. Москва времен Грозного не была в состоянии влить столько новых и свежих сил в начинавшее дряхлеть новгородское искусство, чтобы это искусство могло переродиться. Она приняла его во всем объеме и только предъявила к нему ряд частных требований, отвечавших ее специфическим вкусам. По своему происхождению московская школа была модификацией новгородской, подобной тем модификациям, которыми были еще в XV веке различные "местные" письма - псковские, тверские, северные. В то время, однако, как все эти местные модификации могут быть установлены пока лишь весьма приблизительно, разграничение московских икон от новгородских не представляет никаких трудностей. С достаточным правом можно говорить о существовании особой московской школы во второй половине XVI века, не забывая только, что этим именем называется художественное единство не столь абсолютное, как новгородская школа.
Иконникам и любителям известна значительная группа икон, представляющих несомненный переход от Новгорода к Москве. Иконы этого типа многочисленны в московских старообрядческих церквах и православных соборах. Именно эти иконы и приводят на память митрополита Макария. "Предивный и пречудный Макарий, митрополит московский и всея Руси, писаше многие святые иконы и жития святых отец", - говорит о нем летопись[441]. В качестве архиепископа Макарий управлял новгородской епархией шестнадцать лет. При нем была возобновлена стенопись в новгородском Софийском соборе и новыми иконами был украшен там главный иконостас. "Этот ревностный поклонник и кодификатор великорусской национальной культуры, - пишет В. Н. Щепкин, - еще в Новгороде был окружен дружиной писцов, миниатюристов, иконников"[442]. С 1540 года он перенес свою деятельность в Москву. Случай благоприятствовал стечению в Москву художественных сил тогдашней Руси. 21 июня 1547 года Москва была уничтожена страшным пожаром: горели кремлевские палаты, митрополичий двор, монастыри, соборы. В Успенском соборе чудом уцелел иконостас, но в Благовещенском сгорел "Деисус" письма Андрея Рублева. Жизнь самого Макария подвергалась большой опасности, и он едва успел выйти из Успенского собора сквозь тайник на Москву-реку, неся в руках образ Богородицы, написанный, по преданию, митрополитом Петром. Немедленно после этого бедствия молодой царь вместе с Макарием и известным благовещенским протоиереем, также новгородцем, Сильвестром стали заботиться об украшении московских храмов. За иконами было послано в Новгород, Смоленск, Дмитров и Звенигород. Вслед за тем были созваны иконописцы из Новгорода и Пскова. Нет сомнения, что в Москву съехались тогда лучшие мастера со всей Руси.
Связанные с памятью о митрополите Макарии "переходные" иконы примыкают, несомненно, к той же группе памятников новгородской живописи первой половины XVI столетия, которая уже была рассмотрена нами в предшествующей главе. Такие прекрасные примеры их, как икона Рождества Богородицы в Никольском Единоверческом монастыре, являются естественным продолжением описанных выше новгородских икон в приделах Благовещенского собора, оказавшихся в Москве, быть может, также не без участия и в этом деле Макария. Для "переходных" икон характерны особенная цветистость и ароматичность рассказа в неизбежных для них житиях. Невольно эта черта приводит на память школу иллюстраторов, созданную Макарием. По-видимому, не на счет Москвы следует отнести литературный склад, свойственный "переходным" иконам и удержанный воспитавшейся на них московской школой.
Московские черты встречаются в превосходной иконе Собор Иоанна Предтечи в музее Александра III, написанной, вероятно, во второй четверти XVI века. Помимо круглоты лиц, признанной и Н. П. Лихачевым за одно из нововведений московской школы, эта икона обнаруживает чисто московскую графичность - любовь к узору. Ее цвет красив, но уже несколько глух, и более резко выступают в ней отдельные цветные пятна. Свойственные Новгороду живописные достоинства уступают место достоинствам орнаментальным; чувство общего тона исчезает, и линия, выражающая некоторый объем, сменяется линией, составляющей часть узора. Все эти черты, впрочем, скорее намечены здесь, чем доведены до окончательного выражения, и потому описанную икону следует считать одной из самых ранних московских икон. Более определенные московские особенности имеет датированная 1560 годом икона св. Николая чудотворца, Никиты мученика, архиепископа Иоанна и преп. Александра Свирского в собрании H. П. Лихачева. Московский иконописный стиль эпохи Грозного сложился, вероятно, лишь в 60-х и 70-х годах XVI века. К этому времени, нам кажется, вполне справедливо Н. П. Лихачев[443] относит икону Третьяковской галереи св. Троица с "бытием". Миниатюры "бытия" написаны, по его мнению, московским мастером, воспользовавшимся одной из Макарьевских лицевых рукописей. В изображении Троицы наше внимание привлекает сбитая композиция, нагромождение полурусских форм в архитектуре и низведение горного ландшафта до степени простого узора. Все это московские черты. Чертой же, преимущественно свойственной времени Ивана Грозного, является яркий алый цвет, который "выскакивает" из общей низкой тональности желто-коричневых охр и начинающих чернеть теневых мест.
Этот алый цвет мы встречаем, например, на царских вратах в верхнем приделе московского старообрядческого храма Успения, где следует отметить и более значительную по сравнению с новгородскими иконами сложность, даже как бы тревожность линий в драпировках. Об иллюстративных увлечениях эпохи особенно свидетельствует Распятие в Третьяковской галерее с игроками в "морру" у подножия креста, ошибочно принятыми, кстати сказать, Н. П. Лихачевым за "трех воинов, оживленно рассуждающих о происшедших великих знамениях"[444]. Отдельную иконописную группу московских икон образуют чрезвычайно многочисленные изображения русских святых и подвижников в молитвенном предстоянии. Унаследованные Москвой также от Новгорода, эти "подвижнические" иконы должны были особенно распространиться в переходную эпоху Ивана Грозного.
Никоим образом нельзя назвать эту эпоху счастливым временем для русской живописи. Живописные новгородские традиции не проникли вовсе в московскую иконопись, сменившись в лучшем случае традициями литературными, иллюстративными, "Макарьевскими". Мерность композиции, отчасти утраченная и новгородскими иконами XVI века, исчезла вовсе в московской иконописи. Особенно разительная перемена произошла с цветом. В огромном большинстве случаев цвет как бы вовсе перестал интересовать московского иконописца. Вместо прежних легких, светлых красок появились плотные и землистые оттенки. Иконы перестали сиять и светиться. Убранство же их с большей охотой, чем это бывало в новгородской иконописи, стало доверяться теперь золоту.
К величайшему сожалению, до нас не дошло почти ничего из монументальных художественных циклов эпохи Грозного, которые, несомненно, были весьма многочисленны. После пожара 1547 года деятельность царя была первым долгом направлена на возобновление Благовещенского собора и на возведение и украшение новых царских палат на месте сгоревших. Часть фресок на паперти Благовещенского собора, открытых Фартусовым и вновь закрашенных Сафоновым, относится, быть может, к этому времени. В том же соборе, к стыду русской археологии, остается до сих пор скрытым под черным слоем испорченной олифы и копоти даже такой исторический памятник, как четырехсоставная икона, писанная в 1554 году псковскими иконниками Останей и Якушкой[445], - та самая икона, из-за которой возникло известное дело дьяка Висковатого[446]. От росписи палат Ивана Грозного не уцелело, конечно, ничего, и мы можем судить о ней лишь по описаниям, к счастью, сохранившимся в исторических документах.
Тот же дьяк Висковатый, который усомнился в каноничности Благовещенских икон, был смущен и характером росписи в царских палатах. "Въ палатѣ царской, - говорил он по поводу фресок Средней Золотой палаты, - притчи писаны не по подобiю: написанъ образъ Спасовъ да тутъ же близь него написана женка, спустя рукава кабы пляшет, а подписано подъ нею: блуженiе, а иное ревность и иные глумленiя"[447]. В постановлениях Собора, созванного для рассмотрения всех жалоб и обвинений Висковатого, содержится любопытное описание смутивших его изображений. Еще более подробное описание всей росписи Золотой палаты оставлено Симоном Ушаковым, реставрировавшим ее по приказу царя Алексея Михайловича в 1672 году. Из этих описаний[448] видно, что роспись Золотой палаты была задумана (вероятно, протоиереем Сильвестром) в виде одного сложного и обширного аллегорического цикла. При входе в сени были изображены поучительные картины, имевшие отношение к приуготовлению молодого царя на царство, например, "Сын премудр веселит отца и матерь", "Зачало премудрости - страх Господень", "Сердце царево в руке Божией". В самых сенях, в пазухах сводов, была написана история Моисея и царства Израильского, ниже на стенях - в десяти картинах битвы и победы Иисуса Навина. Эта часть росписи была, по-видимому, вдохновлена славой недавнего казанского похода Ивана IV. Еще сложнее и затейливее была роспись самой Золотой палаты. На потолке, посередине свода, находилось изображение Спасителя в сферах с надписями и символами евангелистов. Изображение это было окружено различными аллегорическими фигурами: Разум - "девица стояща, мало преклонна, пишет в свитке", Безумие - "муж наг, ризы с себя поверг долу", Блужение - "жена малонаклонная, обратившаяся вспять", Правда - "девица стояща, в руке держит весы", далее Воздух, Огонь, Ветры, год - в образе "мужа младого, нагого, крылатого, мало ризы через плечо перекинуты", Весна, Лето, Осень, Зима и, наконец, Смерть. Эти-то аллегорические нагие или полунагие фигуры и ввели в сомнение дьяка Висковатого. В пазухах сводов были написаны воинские подвиги израильского судьи Гедеона, в полукружиях стен - "беседа" Иоасафа Царевича с пустынником Варлаамом, притчи о заблудшей овце и потерянной драхме. Ниже на стенах шли картины из русской истории: крещение св. Владимира, сокрушение им идолов, различные деяния Мономаха, история Бориса и Глеба. На ребрах сводов и в окнах были изображены русские великие князья.
Приведенное здесь вкратце описание росписей имеет, конечно, большое значение для наших представлений об искусстве эпохи Грозного. Наше внимание останавливает прежде всего программный характер изображений и чисто литературная их содержательность. Живопись состоит здесь на службе у литературы и у государственной власти. Несомненно, что литературные темы и иллюстративные задачи не раз вдохновляли и живопись новгородского периода. Но едва ли когда-нибудь прежде могла с такой полнотой отвечать живопись витиеватой книжности древнего образования, где библейское предание и византийская легенда странно сплелись с воспоминаниями родной истории и "придворной" мифологией западного Возрождения. Аллегорические изображения на потолке Золотой палаты свидетельствуют о каких-то немецких и итальяно-фламандских гравюрах, обращавшихся при московском дворе, о наступлении эры печатных листов и печатных книг непосредственно вслед за последним расцветом рукописи и миниатюры. С этих пор влияние западной гравюры в Москве становится постоянным, неизменно способствуя укреплению в живописи литературных и иллюстративных тенденций. Фресками Грозного начинается ряд, ведущий прямо к фрескам ярославских церквей конца XVII столетия.
Столь же характерной чертой для эпохи Грозного является подчиненность живописи общим директивам центральной власти. Значение дела Висковатого состоит в том, что оно раскрывает для нас этот поворот прежнего свободного художественного дела в сторону государственности. Доселе живопись направлялась усилиями и желаниями частных лиц - заказчиков, жертвователей, иконописцев или общин, городских и монастырских. Макарием был подан пример объединения этих усилий. Следуя его примеру, государственная власть в эпоху Грозного стала стремиться к полному объединению художественной деятельности. Москва заняла по отношению к новгородскому искусству ту позицию, которую занимал по отношению к Италии двор Людовика XIV. Здесь еще раз сказался государственный инстинкт царской Москвы. Дьяк Висковатый, которого иные историки[449] изображают "ревнителем старины", был на самом деле представителем этого государственного и церковного московского инстинкта, вступившего в конфликт с безотчетностью новгородского искусства.
Восставая против икон, написанных псковскими иконописцами для Благовещенского собора, Висковатый восставал против новгородского артистического "беспокойства". Собор, созванный для рассмотрения его жалоб, не признал их правильными, но самый факт созыва Собора указывает, что живопись в Москве сделалась одной из забот центральной власти. За несколько лет перед тем она уже была одним из предметов занятий Стоглавого собора. Здесь была впервые твердо установлена необходимость высшего надзора за иконописанием и иконописцами, предоставленного митрополитам, архиепископам и епископам. Иконопись, таким образом, закреплялась прочнее в границах церковного обихода. Что касается до рекомендованного Стоглавом возвращения к старине, то едва ли оно было пожеланием искренним и осуществимым при тех новых требованиях, которые предъявляла к живописи государственная и церковная власть. Поднятый Иваном Грозным вопрос о допустимости изображений в иконах лиц не святых был разрешен Стоглавом так, как того хотелось царю, конечно, с помощью приличествовавших ссылок на старину[450]. Но как невелико было, в сущности, у Москвы уважение к художественной старине, доказывает хотя бы то обстоятельство, что через 15 лет после постановления Стоглавого собора писать Троицу, "как писал Андрей Рублев", в 1567 году, Никифор Грабленый в Троице-Сергиевой лавре написал под видом копии с рублевской Троицы совершенно непохожую на нее и, по общему выражению, типично московскую икону.
В аллегорических росписях Золотой палаты московская государственная тенденция проявилась с особенной силой. О стиле этих росписей можно было бы отчасти судить по церковным росписям эпохи, если бы они дошли до нас в большем количестве и в лучшей сохранности. Реставрация фресок Свияжского монастыря[451], хотя и произведенная под наблюдением археологических властей, отняла у них значение древнего памятника. Немногое, в сущности, дают нам и фрески Спасо-преображенского монастыря в Ярославле. Стенопись в соборе этого монастыря была исполнена московскими и ярославскими мастерами в 1563 году, но, к сожалению, она не избежала реставрации в 1781 году[452]. По-видимому, эта реставрация пощадила содержание и композицию росписи. Она изменила, разумеется, контуры и краски. Преодолев привнесенное реставрацией впечатление сухости линии и цвета, мы можем угадать в иных фигурах и сценах красивое распределение масс и поверхностей. По сравнению с многочисленными ярославскими фресками XVII века спасо-преображенские фрески обнаруживают любовь к относительно большим поверхностям и преобладание декоративных задач над иллюстративными[453].
Более значительный интерес представляют росписи в Святых воротах того же монастыря, почти вовсе не тронутые новейшими реставрациями. Как явствует из надписей, любезно сообщенных нам Б. Н. фон Эдингом[454], ворота были поставлены в 1516 году при Василии III, в 1564 году при Иване Грозном они были "совершены" и расписаны и затем еще раз обновлены в царствование Михаила Феодоровича. Это последнее обновление едва ли уничтожило здесь все черты искусства эпохи Грозного. Несомненно, этой эпохой была дана тема росписей - Апокалипсис. Начиная с XVI века, Апокалипсис становится любимой книгой русского образованного человека, и не без основания можно предполагать, что тому способствовала нравственная атмосфера царствования Ивана Грозного[455]. К сожалению, описываемые фрески сохранились очень плохо; о цвете их судить нет возможности. Лишь рисунок ("графьи") сохранился, например, от трубящих архангелов, что придает им в снимке странное сходство с рисунком этрусских зеркал. Изящество линий здесь в самом деле вполне достойно сравнения с изяществом этрусского зеркала. Чувство большего стиля, выраженное в этих "графьях", свидетельствует о принадлежности их именно к XVI, а не к XVII веку. О XVI веке говорят и относительно простые, "крупно намеченные" композиции, сдержанность в украшении, отсутствие мелочности. Лучшей чертой росписей является их превосходное размещение и чрезвычайно удачное соответствие архитектурным условиям, притом до крайности трудным. В иных случаях русский мастер успел здесь использовать с удивительно тонким художественным чутьем даже самые трудности архитектурного задания, не останавливаясь перед таким применением trompe l'oeil, которое вызвало бы полное одобрение его западных современников. Таково, например, изображение архангела со свитком в руке на фоне храма, заполняющее как раз целиком треугольную пазуху свода.
Архитектурны в большинстве случаев фоны ярославских фресок XVI века, и эта архитектура имеет такой определенно национальный характер, какого она никогда не носила в новгородской живописи. По-видимому, самой живой чертой деятельности московской школы эпохи Грозного и его преемников была именно эта национализация мотивов, украшений, типов и отчасти даже форм. Одновременно с тенденциями церковно-государственными Москва влила в аристократичное искусство Новгорода народную струю. Два явления должны были возникнуть благодаря этому в русской живописи одновременно - понижение общего уровня мастерства и концентрация мастерства в отдельных изолированных группах иконописцев - царских, строгановских. Иконопись перестала быть искусством для всех и разделилась на искусство для многих и искусство для немногих. Заурядная московская икона перестала быть произведением искусства, каким была заурядная новгородская икона. Наряду с иконным художеством возникло то иконное ремесло, которое существует и до сего времени.
В художественной московской иконе это вторжение народности отразилось в виде сгущения, усиления и умножения специфически национальных подробностей и черт, встречавшихся иногда и в новгородской иконописи конца XV - начала XVI века. Иконопись окончательно перестает быть искусством чисто идеалистическим, отвлеченным, оторванным от условий места и времени. Нечасто встречаются такие иконы, как Сретение в собрании К. Ф. Некрасова в Ярославле, где типично московские цвета и формы соединяются с традиционной еще идеальностью византийского архитектурного пейзажа. Более обычно для Москвы такое нагромождение и даже "пестрота" национальных черт, какие встречаются, например, в иконе Сретение Владимирской Божией Матери московского старообрядческого храма Успения. Поучительно во всех отношениях сравнить один из лучших образцов московской иконописи последней четверти XVI века - икону Вход Господень в Иерусалим в собрании И. С. Остроухова с уже известными нам иконными изображениями того же события, относящимися к XV веку и началу XVI. От новгородских икон эта икона прежде всего, конечно, отличается своим цветом - тусклыми и густыми охрами, непрозрачной темной оттенкой. Вместе с тем она не лишена колористических достоинств: золото, розово-красный цвет града, иллюзия сверкающего драгоценного шелка в одеждах Спасителя свидетельствуют о любви к "царственной" роскоши. Трактовка листвы дерева выказывает развитой вкус к узору, сменивший прежнее искание живописных форм. Та же условность и орнаментальность преобладают в пейзаже. Горки теряют свое прежнее чисто пейзажное значение, становятся узором вполне условным. Былая ритмичность композиции исчезает. Теряется и ее прежний идеальный характер. Задачи иллюстрации выдвигаются обращением назад Спасителя, как бы вступившего в беседу с сопровождающими Его апостолами. Здания града Иерусалима обильно снабжены особенностями московской архитектуры, а в типах лиц и в одеждах граждан, вышедших навстречу шествию, преобладают черты определенно национальные и даже бытовые. Правая группа кажется нам отличной портретной группой эпохи царя Феодора Иоанновича.
Другой превосходный пример московской иконы представляет житие благоверных князей Бориса и Глеба в собрании С. П. Рябушинского. Мы видим здесь ту же тусклую пестроту цвета, те же "непонятые" горки, но еще больше увлечения золотом, узорностью одежд, народностью типов и обстановки. Действие происходит на фоне настоящих русских храмов, настоящих шатров русского стана. Все это искупает многие чисто художественные недостатки московской иконы, и еще больше заставляет забыть про эти недостатки живая прелесть иллюстрации, рассказа, становящегося сказкой в военных сценах. В этих битвах одетых в золотые доспехи и повертывающих нам свой бородатый профиль воинов есть сильный аромат Востока. При взгляде на эту икону и на многие другие московские иконы, где так же счастливо соединились талант иллюстрации и талант украшения и где так же основательно забыты новгородская простота, сила и живописность, невольно вспоминаются работы персидских миниатюристов. Нет никаких данных предполагать здесь какие-либо влияния, нельзя даже быть уверенным в простом знакомстве Москвы с образцами именно этого восточного искусства. С другой стороны, несомненно, что после взятия Казани и Астрахани, после покорения Сибири обилен был приток в Москву восточных товаров, которым сопутствовали в какой-то мере восточные искусства. Несомненно еще и общее передвижение к Востоку всей русской культуры во второй половине XVI века. Центральная фигура конца этой эпохи - это во многом совсем восточная фигура Бориса Тодунова.
Время Бориса Годунова было, по всем вероятиям, временем наиболее напряженной деятельности московской школы. В царствование Феодора Иоанновича и правление Годунова была расписана фресками Грановитая палата, описание которой дошло до нас благодаря Симону Ушакову, реставрировавшему эти фрески в конце XVII века так же, как он реставрировал фрески Золотой палаты Ивана Грозного. Из описания Ушакова[456] видно, что замысел Годуновских росписей не уступал в сложности и обширности замыслам Сильвестра. Не менее многочисленны были здесь эпизоды библейской истории, нравоучительные притчи, аллегорические фигуры. Истории русской отведено было еще больше места, и еще больше подчеркнуто было государственное значение изображенных событий. Особенный характер придавали росписи помещенные на видном месте портреты царя Феодора и Бориса Годунова. Вот как описывает Симон Ушаков эти портреты: "Царь Феодор Иоаннович сидит на златом царском месте на престоле, на главе его венец царский с крестом без опушки, весь каменьем украшен; исподняя риза его порфиры царская златая, поверх порфиры положена по плечам холодная одежда с рукавами, застегнута об одну пуговицу; по той одежде по плечам лежит диадима с дробницами; около шеи ожерелье жемчужное с каменьями; через диадиму по плечам лежит цепь, а на цепи на переди крест; обе руки распростерты прямо, в правой руке держит скипетр, а в левой державное яблоко. С правую сторону подле места его царского стоит правитель Борис Годунов в шапке мурманке; на нем одежда верхняя с рукавами, златая, на опашку, а исподняя златая же, долгая; а подле него стоят бояре в шапках и в колпаках, верхния на них одежды на опашку. Над ними палата, а за палатою видать соборную церковь. И по другую сторону царского места также стоят бояре и над ними палата".
Можно очень пожалеть, что до нас не дошло ничего из этих "бытейских" фресок конца XVI века, где московская школа несомненно проявила все свои декоративные, иллюстративные и портретные таланты, всю свою любовь к "узорочью" и "злату" одежд. К счастью, уцелел в некоторой мере весьма значительный памятник церковной живописи этой эпохи - фрески и иконостас в Смоленском соборе московского Новодевичьего монастыря. Известно, какую большую роль играл Новодевичий монастырь в событиях жизни Годунова и его семьи. В 1598 году Борис Годунов вышел из этого монастыря царем. В том же году, как свидетельствуют исторические документы и надпись на стене, соборная церковь была украшена росписью и новым иконостасом. Стенные росписи были реставрированы в 1759 году, но все записи счищены в 1900 году. Иконы из иконостаса, не избежавшие, конечно, тоже различных "исправлений", были расчищены в 1900 году.
В теперешнем своем виде московские росписи все же более сохранены, чем фрески в церкви ярославского Спасо-преображенского монастыря. Если, конечно, на них трудно положиться для суждения о колорите, то все-таки они удержали местами красивую плавность линии и сохранили повсеместно некоторое изящество пропорций. Росписям Новодевичьего монастыря никак нельзя отказать в монументальности общего впечатления, и при взгляде на них мы убеждаемся еще раз, что русская живопись утратила понимание монументальных задач не ранее XVII века.
В иконостасе собора четыре яруса целиком (праздничный, апостольский, пророческий и праотческий) относятся к 1598 году. "Сретение Господне". Икона из серии "праздников" в иконостасе Смоленского собора Московского Новодевичьего монастыря. Около 1598 года, исполненные по личному желанию царя, эти иконы, несомненно, представляют какие-то высшие достижения в искусстве московской школы. И если судить по ним, то уровень этого искусства не кажется высоким. Все это хорошая работа довольно посредственного мастера - артиста уже лишь в ничтожной степени, и уже в значительной степени ремесленника. Что касается стиля, то иконостас Новодевичьего монастыря отвечает всем понятиям о стиле московской иконописи, высказанным на протяжении этой главы. Типичнейшими примерами московских икон и по цвету, и по формам, и по всем подробностям композиций являются входящие в состав его праздники. Вместе с тем иконостас Новодевичьего монастыря служит чрезвычайно важным свидетельством. Исполненный около 1600 года и притом лучшими московскими царскими мастерами, он ни одной чертой не напоминает икон строгановской школы, процветавшей как раз около 1600 года. Как и икона "Достойно есть" в собрании Д. И. Силина, датированная 1602 годом, этот иконостас свидетельствует об одновременном существовании со строгановской школой московской школы, такой, какой она сложилась при Иване Грозном и какой перешла в XVII век.
X. Строгановская школа
Понятие о "строгановских письмах" было издавна одной из самых прочных традиций русских иконников и любителей. В литературу его ввели первыми И. Снегирев и И. Сахаров в 40-х годах минувшего века. Со всей полнотой традиционные представления о "строгановских письмах" были собраны и изложены Ровинским. В своем "Обозрении иконописания в России" он писал[457]: "Исследователи производят Строгановские письма от Устюжских. К несчастью, до нас не дошло ни одной Устюжской иконы старее XVI века, а в этом веке в истории северо-восточной России уже являются главными действователями именитые люди купцы Строгановы, а вместе с ними и Строгановская школа. Сперва Иоанникий, потом сыновья его Яков, Григорий и Семен и внуки: Максим Яковлевич и Никита Григорьевич Строгановы получают от московского государя разные права на свободную торговлю в этих краях. С 1558 года заводят селения в Перми. В 1574 году получают в собственность Большую Соль и участвуют в покорении Сибири. Независимо от этих предприятий Строгановы завели иконописную школу, из которой в продолжение одного века вышло огромное количество икон, замечательных по необыкновенной отделке и составляющих в наше время главную ценность в иконном собрании каждого любителя".
Наименование этих "замечательных по необыкновенной отделке" икон строгановскими, как разъясняет далее Ровинский, основывается главным образом на том, что на обратной стороне их, иногда рядом с именем мастера, встречаются имена заказчиков, принадлежавших исключительно к семье Строгановых. Легко понять, что сам по себе этот признак показался недостаточно определенным позднейшим исследователям. После Ровинского в русской историко-художественной литературе установилось отрицательное отношение к принятой и поддержанной им традиции. Еще Г. Д. Филимонов писал в своей книге о Симоне Ушакове[458]. "Несколько десятков икон, намеченных на обороте, что они писаны для Строгановых, несколько икон с надписью, что они писаны людьми Строгановых, послужили поводом к изобретению целой школы строгановской иконописи. Но разве можно делать еще отсюда иные выводы, кроме тех, что Строгановы были благочестивы, что они были люди зажиточные". К мнению Г. Д. Филимонова присоединились впоследствии H. В. Покровский[459], В. И. Успенский[460], В. Н. Щепкин[461]. Сторонником этого мнения явился и Н. П. Лихачев[462], резюмировавший весь вопрос следующим образом: "На наилучших иконах последней четверти XVI столетия и первой половины XVII обычно встречаются надписи о том, что образ написан для кого-нибудь из рода Строгановых. Привозили такие иконы с севера, главным образом из Великого Устюга и Сольвычегодска. Постепенно составилась двойная фикция - "строгановские письма", происшедшие из Устюжских. А на самом деле богачам Строгановым писали иконы лучшие государевы московские мастера. Строгановы, как исключительные богачи, имели возможность украсить исключительными иконами храмы в местах своего пребывания".
Если бы старая традиция иконников и любителей основывалась только на одних записях о принадлежности икон Строгановым, можно было бы целиком и без возражений принять изложенное здесь мнение Н. П. Лихачева. Но Ровинский и иконники, чьим опытом он воспользовался, называли "строгановскими" не одни только те иконы, где стояло имя Строгановых. Они выделяли группу строгановских икон не только потому, что это были "наилучшие" иконы данной эпохи. Для них эта группа определялась стилистическими особенностями, и потому они считали себя вправе говорить об особенной иконописной школе. Имя Строгановых, часто встречавшееся на иконах этой школы, дало ей название. Обращаясь к исследованию тех стилистических признаков, которые по традиции составляют характеристику строгановской школы, мы должны заметить прежде всего, что среди икон, относящихся ко второй половине XVI столетия, встречаются иконы, отличающиеся вполне определенно от обычной московской иконописи. Иконы собрания С. П. Рябушинского в Москве: преп. Антоний Римлянин, створка со сценами из жития св. Николая, царские врата с евангелистами и их символами отходят от общего характера новгородской живописи и в то же время мало приближаются к Москве. От новгородских икон первой половины XVI века их отделяет сильно развитая и как бы вполне сознательно проведенная графичность. Она указывает на дату, перешедшую за середину столетия. От московской иконописи эти иконы отличаются интенсивностью цвета. Они маложивописны и несколько сухи по приемам письма, но вместе с тем так сильно и красиво расцвечены, как это не встречается в московской иконописи. В московских школах можно найти точно такое же понимание узора, но никогда не найдешь таких красок. Эти краски идут прямо из Новгорода, и оттуда же идет изящество пропорций и поз. Новгородская традиция удержана здесь в большей чистоте, чем она могла бы удержаться в московской иконописи второй половины XVI столетия.
Теми же чертами отличаются, вообще говоря, иконы, относимые до сих пор иконниками к "Устюжским письмам", как, например, икона "Не рыдай Мене Мати" в музее Александра III. Оставлять за всей этой группой икон наименование "устюжской" нет основания. Но упоминание об Устюге имеет все же несомненный исторический смысл. Устюг был одной из новгородских колоний на северной Двине. Заселение Двинской земли в XV и XVI веках совершалось при деятельном участии новгородцев. Бедствия Новгорода давали новые толчки для движения новгородского населения на северо-восток. В этой старой новгородской земле могли удерживаться некоторые традиции новгородского искусства в то время, когда московская иконопись проникла даже в самый Новгород. С другой стороны, не подлежит сомнению связь между такими иконами, как упомянутая икона Музея Александра III или икона св. Дмитрия Солунского в собрании Г. К. Рахманова в Москве, и иконами, традиционно называемыми старыми, или "первыми", строгановскими. В иконе св. Дмитрия Солунского, например, превосходно соединяются любовь к узору и тщательный подбор цветов. Графичность приема проведена с редкой последовательностью в изображении коней и всадников. Но некоторые краски светятся здесь совсем по-новгородски, и от новгородских форм прямо идут формы пейзажа. Этот пейзаж и эти краски, и эту графичность можно найти в подписных иконах "первых" строгановских мастеров.
Происхождение строгановской школы может сделаться несколько более ясным для нас, если мы установим главные даты ее деятельности. Для этого здесь придется привести некоторые исторические данные о роде Строгановых[463]. Чрезвычайно важно установить, что отец созидателя строгановского могущества Аники Строганова, Федор Лукич Строганов, был почетным и богатым гражданином Великого Новгорода, переселившимся около 1470 года в "Соль-Вычегодскую". Здесь, в Сольвычегодске, в 1498 году и родился Аника Федорович, основатель и устроитель пермских городов, соляных промыслов, монастырей. Он умер в глубокой старости (1570 г.), и лишь немногим пережили его старшие сыновья Яков и Григорий. Более самостоятельная деятельность выпала на долю младшего его сына, Семена Аникиевича, участвовавшего вместе со своими племянниками, Максимом Яковлевичем и Никитой Григорьевичем, Строгановы были самыми видными и знаменитыми представителями своего рода. Это они получили в 1610 году от царя Василия Шуйского звание именитых людей Строгановых. К ним не раз обращался царь в тяжелые годы с просьбой ссудить его "не малыми деньгами (тысяч десять рублей)". В то же время Максим и Никита Строгановы обстроили свою столицу Сольвычегодск и промышленные городки Перми и Усолья. Оба были большими любителями иконописи, оба сами знали это искусство и занимались им. Большинство строгановских подписных икон было написано для них и их людьми. Если Строгановы действительно создали особую школу, то это были именно Максим Яковлевич и Никита Григорьевич.
Никита Григорьевич умер в 1619 году, Максим Яковлевич в 1623-м. Родились они, по-видимому, около 1550 года. "Старшими" Строгановыми они становятся, как о том свидетельствуют царские грамоты, около 1580 года. Как раз в 80-х годах XVI века началось украшение ими Сольвычегодска. Можно считать поэтому условно 1580 год начальной датой в деятельности строгановских иконописцев. Но, разумеется, и предки Максима Яковлевича и Никиты Григорьевича не обходились без икон. Родословная Строгановых помогает понять, каковы были те иконы. Строгановы были выходцами из Новгорода. Сольвычегодская летопись называет девять богатых фамилий, переселившихся одновременно со Строгановыми в Сольвычегодск[464]. Тогда же другие новгородские семьи переселились в Устюг. Новгородская икона, несомненно, сопутствовала этим многочисленным новгородским переселенцам. Новгородское искусство продолжало свое существование в XVI веке на берегах Двины и Вычегды. Почти свободное от влияний далекой Москвы, местное искусство создало здесь в эпоху Ивана Грозного тот вариант поздней новгородской живописи, который иконники и любители называют "устюжскими письмами". Живопись старейших строгановских мастеров была естественным продолжением и развитием этого новгородского - по художественному отечеству, и северного - по отечеству географическому искусства.
Ничего, конечно, нет удивительного и невозможного в том, что Максим и Никита Строгановы, люди богатые и любившие всяческое убранство, любившие, наконец, самое искусство иконописи, завели собственную иконописную мастерскую. Тщательность письма вполне естественно сделалась одной из первых задач этой мастерской, работавшей на столь разборчивых заказчиков. Но не одна тщательность исполнения отличала работы строгановских мастеров. Когда говорят о строгановских иконах, то обычно представляют иконы чрезвычайно тонкого миниатюрного письма, обильно украшенные золотом. Но иконописцы и любители знают, насколько неверно такое представление, когда речь идет о "старых", или "первых", строгановских письмах. Ровинский вполне справедливо указывает, что "иконы старых строгановских писем XVI века очень мало отличаются от новгородских писем", имея в виду, конечно, поздние новгородские письма. От Новгорода строгановские мастера конца XVI века унаследовали удлиненные пропорции фигур, несколько преувеличенную грацию поз и поворотов, главное же - любовь к интенсивной и красивой расцветке. Краски некоторых поздних новгородских икон XVI века, например, большой иконы св. Николы с житием в музее Александра III, предсказывают краски старых строгановских икон. О новгородском происхождении свидетельствует также цветная пробелка одежд, употреблявшаяся ранними строгановскими иконописцами в то время, когда она уже успела вовсе исчезнуть в Москве. Что же касается понимания строгановскими иконописцами рисунка только как узора, то эта черта, роднящая их с московскими мастерами, была чертой всей эпохи. Чисто живописные задачи повсеместно исчезли в русском искусстве второй половины XVI века.
Не противоречит новгородскому происхождению строгановской школы и обнаружившаяся в ней наклонность к миниатюре, вначале, впрочем, проявлявшаяся весьма сдержанно. Новгородская миниатюрная иконопись пока мало известна, но она существовала и достигала изумительного совершенства, что доказывает хотя бы замечательная икона Покрова в собрании Г. М. Прянишникова в Городце. Весьма возможно, что Строгановы были не только покровителями иконописцев, но и собирателями иконописи, и на сохраненных ими образцах новгородского "мелкого письма" могли учиться строгановские иконописцы. По духу искусство этих иконописцев отличается, конечно, от новгородского искусства 1350-1550 годов. Картинность впечатления была утрачена всей русской иконописью в XVI столетии. Строгановские иконы говорят о каком-то более настойчивом, хотя и менее вдохновенном молитвенном сознании. Это сознание выражается в особенной "драгоценности" их исполнения. Это не столько изображения, сколько драгоценнейшие предметы религиозного обихода. В то время как для новгородского иконописца тема иконы была темой его живописного видения, для строгановского мастера она была только темой украшения, где благочестие его измерялось добытой долгим и самоотверженным трудом, изощренностью глаза и искусностью руки. Среди строгановских мастеров не было таких врожденных инстинктивных артистов, как Рублев и Дионисий. Творчества в них было не больше, чем в их московских собратьях, и надо сказать даже, что они не умели так увлекательно "рассказывать", как московские мастера. Они были всецело поглощены формальной стороной, но исполнители они были превосходные, несравненные. Лики строгановских икон не отличаются одухотворенностью, и этим иконам редко присущ даже тот исторический, бытовой интерес, который привлекает нас к некоторым московским иконам. Все усилия строгановских мастеров были направлены на украшение, на создание драгоценно выведенного и расцвеченного узора форм, имеющих значение только как часть узора. Стиль этого узора, стиль своей школы был главной их задачей. Индивидуальные отличия строгановских мастеров не слишком интересны поэтому. По странной иронии судьбы именно эти мастера подписывали весьма часто иконы своим именем. Мы знаем имена многих строгановских мастеров, знаем их работы. Но эти имена и работы мало говорят нам о разнообразии художественных индивидуальностей, - гораздо менее, чем линии и краски иных безымянных новгородских икон XV века.
Благодаря подписям на иконах, а иногда и датам, история строгановской школы могла бы быть написана с большей точностью, чем история всякого другого периода древнерусской живописи. Нельзя не выразить здесь сожаления, что пока недоступны для изучения такие богатейшие хранилища подписных и датированных икон, как палаты Преображенского кладбища и собрание Е. Е. Егорова в Москве. Летописная история строгановской школы начинается, во всяком случае, до 1600 года[465]. К 1600 году относятся весьма важные надписи на стенах Сольвычегодского собора[466]. Из этих надписей явствует, что собор был заложен в 1560 году, освящен и окончен в 1584 году. В 1600 году повелением Никиты Григорьевича Строганова храм был украшен "настенным письмом", причем расписывали его "московские иконники Федор Савин да Стефан Арефьев с товарищами". Наименование Федора Савина и Стефана Арефьева "московскими иконниками" дает как будто поддержку мнению, отрицающему существование строгановских иконописцев и выдвигающему повсюду вместо них иконописцев московских, царских. Но, может быть, и не следует видеть в упоминании о Москве нечто большее, чем намеренную ссылку мастера на принадлежность к столичному искусству. Особое существование строгановской школы вовсе не исключает возможности для строгановских мастеров работать и подолгу живать в Москве и даже быть москвичами по происхождению. К сожалению, роспись Благовещенского Сольвычегодского собора не дошла до нас в первоначальном виде. Ровинский знал иконы Стефана Арефьева (одну, писанную в 1596 году для Никиты Строганова) и считал их переходными от "первых" ко "вторым" строгановским письмам. Почти такого же письма, по его мнению, - св. великомученик Никита с деянием в 16 отделах с подписью на задней стороне "Писмо олешкино". Эта икона принадлежит в настоящее время С. К. Рахманову и по удлиненным пропорциям фигур, по яркой расцветке, по необычайной тщательности письма должна быть признана типично Строгановской.
В Сольвычегодском соборе есть местный образ Божией Матери Донской с надписью на киоте: "сей образ писан Истомою Савиным иконописцем государевым по обещанию Семена Аникиевича Строганова". На другом образе, похищенном в 1842 году, также была надпись, что он исполнен в 1602 году "рукой государева иконописца Истомы Савина"[467]. Усматривать из этого, что никакой школы строгановских иконописцев не было, а что писали для них царские мастера, по нашему мнению, еще нельзя. Могло быть и, по всей вероятности, было обратное: строгановские иконописцы работали не только на Строгановых, но в иных (первоначально редких) случаях и на Московский двор, и гордились приобретенным таким образом званием придворных иконописцев. Звание государева иконописца не указывало на постоянное пребывание при дворе. Из документов XVII века мы знаем, что носившие это звание иконописцы созывались в случае надобности из разных мест. Оно означало не столько придворного служилого человека, сколько придворного поставщика. Во всяком случае, мы видим, что около 1600 года близкие к государеву двору московские иконники писали для Бориса Годунова совершенно иначе, чем писал для Строгановых Истома Савин. Ровинский знал, кроме того, что Истома Савин именовался в некоторых случаях человеком Максима Яковлевича Строганова. В книге Ровинского упоминается несколько икон, подписанных Истомою Савиным. Из них одна, Воскрешение Лазаря в собрании гр. Строганова в Петербурге, другая - Знамение с предстоящими святыми, соименными членам семьи Никиты Григорьевича, принадлежит С. П. Рябушинскому. Эта очень цветная икона, если судить по значительной жизненности в ней новгородской традиции, едва ли написана позже 1600 года.
1601 годом помечена икона другого строгановского иконописца, Семенки Бороздина, не отличавшегося, по-видимому, особой талантливостью. Рядом с Семенкой Бороздиным Ровинский называет еще Ивана Соболева, или Соболя, и некоего Михайлу, или Михайлова. Иконы этих мастеров есть в собрании гр. Строганова. Прекрасным примером мастерства таких ранних строгановских мастеров могут служить створы на Рогожском кладбище, подписанные "писмо Емельяново". Емельяна знал Ровинский и упоминал об его иконе "Три отрока в пещи" в собрании гр. Строгановых. У Постникова была икона, подписанная "писмо Емельяна Москвитина"[468]. Емельяновы створы изобличают изысканное чувство цвета и линии. Желтый, зеленый и розовый цвета приведены здесь в удивительную, несколько холодноватую гармонию. Рисунок Емельяна восходит вполне определенно к новгородской традиции. Манерное изящество поз и вся эта "острая", несколько мелочная раскраска говорят о каком-то конце, о каком-то тупике, в который уперлось искусство, но вместе с тем и о каком-то долгом предшествовавшем пути. На московской почве не могло создаться ничего подобного. В Емельяновых створках слышится как бы последний отголосок того увлечения красотой, которое сказалось с такой силой в Ферапонтовских фресках.
Черты, отличающие "письмо Емельяново", - это, в сущности, самые художественно ценные черты строгановской школы. По-видимому, они были более свойственны иконам, написанным еще до наступления XVII века. Подобная же тонкость цвета и более спокойная грация фигур отличают превосходную, неизвестно кем написанную икону Сретение Господне в собрании Г. К. Рахманова в Москве. Ряд миниатюр введен в эту композицию весьма удачно, и мастер выказал здесь высокое совершенство миниатюрного письма, еще не жертвуя этой способности всем остальным, как то делали другие и, вероятно, более поздние строгановские мастера. К описанным иконам Истомы Савина, Емельяна Москвитина и неизвестного автора Сретения довольно близки по стилю некоторые иконы, подписанные на задней стороне "письмо Никифорово". Такова, например, особенно типичная по цвету, всеми особенностями указывающая на XVI еще век, "двурядница" в собрании С. П. Рябушинского. Икон с подписью "письмо Никифорово" известно относительно много, - Ровинский упоминал более пятнадцати таких икон. Нельзя сказать, чтобы они были все строго одного стиля. Именем Никифора подписаны и такие цветные, вовсе без золота иконы, как упомянутая "двурядница", и такие белоликие, сплошь залитые бледным золотом иконы, как икона в музее Александра ІII. Остается предположить, что у Никифора в разное время было две манеры, более ранняя - "цветная" и более поздняя - "золотая".
Ровинский называет Никифора иконником, "отличавшимся в мелочном многоличном письме". И. К. Рахманову принадлежит складень со средней иконой Владимирской Божией Матери и со створками чрезвычайно тонкого мелочного письма. На обратной стороне его значится: "письмо... Никифора Савина сына Истомина"[469]. Надпись эта содержит весьма интересное указание. Савины были вообще семьей иконников, находившейся в тесных отношениях со Строгановыми. Федор Савин расписывал Сольвычегодский собор, Истома Савин писал именные иконы для семьи Никиты Григорьевича. Сын Истомы, Назарий Истомин, или, вернее, Назарий Савин, был также одним из известнейших строгановских иконописцев. Естественно поэтому довериться приведенной выше надписи и считать Никифора сыном Истомы - Никифором Савиным. Судя по таким его иконам, как упомянутая "двурядница", как "Учение св. отец" в Третьяковской галерее или как погребение св. Иоанна Богослова в храме Рогожского кладбища, Никифор был ближе к старшему поколению строгановских мастеров. Возможно, что он был старшим сыном Истомы, а Назарий, писавший и в 20-х годах XVII века[470], был младшим сыном. Примеры золотых писем Никифора еще более многочисленны. Им написаны две изумительные по богатству и тонкости золотого письма иконы (третья писана Прокопием Чириным) из Деисуса, принадлежащего С. П. Рябушинскому. Превращение иконы в драгоценность, равную византийской эмали по какой-то насыщенности красотой, достигнуто здесь в полной мере. Такие произведения строгановской иконописи уже отходят от понятия живописи. Они не нарисованы и не написаны, а сделаны еще как-то иначе. Место их не в живописном убранстве храма или жилища, но в тесных пределах сокровищницы. Исходя из-подобного чувства, строгановские иконописцы писали свою изумительную "мелочь", превосходными примерами которой так обильны "палаты" Преображенского кладбища, Никольский Единоверческий монастырь, собрание Е. Е. Егорова. Эти тончайшие миниатюры нуждаются в своем особом исследователе, глаз которого должен смотреть иначе, чем глаз историка древнерусской живописи. В нарочитой "драгоценности" письма есть всегда что-то противоречащее существу живописи. Материальная, почти осязаемая ценность заслоняет здесь духовную. Большое искусство творит из ничего. Тем приятнее встретить такую строгановскую икону, как икона "Иоанн Предтеча в пустыне", написанная, вероятно, Никифором или его братом Назарием, в собрании И. С. Остроухова. Не одно только совершенство сотканной из тончайших золотых нитей власяницы, не одна только великолепная плотность письма лика заставляют нас восхищаться этой иконой. Нежный перламутровый пейзаж с рекой Иорданом, из которой пьют воду звери пустыни, золотая "пинета" на вершине горы, архангел, ведущий маленького Иоанна с грацией, вполне достойной тех архангелов, которые ведут маленьких Товиев в незабвенном итальянском сюжете, - вот то, на основании чего, более чем на основании каких угодно подвигов виртуозного письма, можно поверить, что в строгановской школе были истинные художники.
Никифор несомненно принадлежал к числу лучших строгановских мастеров. От него естественно перейти к самому известному строгановскому иконописцу, знаменитому Прокопию Чирину. Прокопий и Никифор сотрудничали при исполнении упомянутого Деисуса, принадлежащего С. П. Рябушинскому. Другой случай такого сотрудничества был известен Ровинскому. Он говорит об иконе Владимирской Божией Матери с деянием, написанной в 1605 году для Никиты Григорьевича Строганова, где середина была письма Прокопия, а деяние - письма Никифора. Документальные данные[471] указывают, что Прокопий Чирин умер в 1621 году. Вероятно, деятельность Прокопия и Никифора занимала как раз тот промежуток времени, 1580-1620, который и следует считать эпохой деятельности строгановской школы. Затруднительно было бы, впрочем, назвать иконы Прокопия, имеющие такой же относительно ранний характер, как некоторые иконы Никифора. Скорее всего сюда можно отнести прекрасный складень, составляющий собственность М. С. Олив. Более типичны для Чирина иконы, которые можно определить первым десятилетием XVI века, например, икона св. Иоанна Воина, писанная для Максима Яковлевича Строганова в собрании H. П. Лихачева. В этой иконе Прокопий Чирин является настоящим мастером сложной линии. От новгородской традиции здесь удержалось лишь изящество преувеличенно удлиненных пропорций. По чувству же цвета Прокопий не слишком выгодно отличается от других строгановских мастеров. Несколько глухие краски сближают его с Москвой. В других, по-видимому, еще более поздних иконах Прокопия Чирина, как, например, Печерская Божия Матерь со святыми, соименными членам семьи Никиты Григорьевича, на Рогожском кладбище или Никита мученик в собрании И. С. Остроухова, еще более все подчинено задачам узора и еще более неживописный металлический оттенок приобретают краски. Такие иконы отмечают момент, когда слияние строгановской и Московской иконописи сделалось уже вполне возможным[472].
Прокопий Чирин, как мы увидим далее, закончил свою жизнь при дворе первого царя из новой династии. Строгановская школа вошла долей в искусство новой эпохи - эпохи Михаила Феодоровича. В истории древнерусской живописи она была лишь эпизодом. Все условия сулили ей краткое существование - искусственное поддержание традиций, которые пережили свой век, замкнутость того круга, вкусы которого она удовлетворяла. Строгановская школа была явлением экзотическим по одной уже напряженности мастерства, которое она считала своей главной заслугой. Она, как всякое экзотическое искусство, работала прямо на любителя, чуть ли даже не на собирателя. И оттого ее до сих пор сопровождает традиционная слава среди любителей и собирателей. В то же время она не осталась без влияния на судьбу всей русской иконописи. Слава строгановских икон пленила и иконников. Сквозь весь XVII и даже XVIII век проходят подражания строгановским письмам. Ровинский не понял значения этой вульгаризации строгановской иконописи и потому повторил вслед за иконниками предание о "третьих строгановских" письмах, доходящих почти до середины XVIII столетия. Вульгаризованная строгановская икона преувеличила сложность композиции, узорность горок и "трав", заменила рисунок в архитектуре чертежом, умножила золото, усилила металлический цвет. Понятие о строгановских письмах, выводимых нами из новгородского искусства, необходимо ограничить во времени. Естественным пределом строгановской школы является эпоха Михаила Феодоровича, растворившая последние новгородские традиции в московской живописи и превратившая мастеров строгановских в мастеров царя Михаила и патриарха Филарета.
XI. Эпоха Михаила Феодоровича
Царствование Михаила Феодоровича было заключительной эпохой в истории русской художественной иконописи. В следующее царствование уже недолго держались те традиции, которые вели русское искусство конца XVI и начала XVII века. Их хранила в известной мере еще целое столетие лишь народная икона да еще провинциальная декоративная живопись, расстилавшая свои яркие "лубочные листы" по стенам храмов Романова-Борисоглебска, Ярославля, Ростова и Вологды. При московском царском дворе эти традиции очень скоро после 1650 года были поколеблены и опрокинуты обильно хлынувшими влияниями Запада. По искусству эпохи Михаила Феодоровича было бы еще трудно предугадать скорое пришествие таких "изографов", как Безмин, Салтанов, Познанский. Это искусство отличается как бы консервативным характером, и в том заслуга создавшей его эпохи. Впрочем, вернее говоря, эта эпоха не создала своего искусства, но она по мере сил умела хранить и ценить то, что было передано ей эпохами предшествовавшими.
Строгановская школа встретила самый гостеприимный прием при новом московском дворе. После бедствий Смутного времени Москва нуждалась в украшении. Вместе с тем эти бедствия не пощадили далекой строгановской вотчины. В 1613 году был разграблен и сожжен поляками Сольвычегодск[473]. В начале 20-х годов XVII столетия сошли со сцены оба "героя" Строгановых - Никита Григорьевич и Максим Яковлевич. После их смерти скоро миновала и "героическая", промышленная фаза строгановского благосостояния, сменившись фазой денежной. Никита Григорьевич не оставил после себя сыновей. Сын Максима Иван не отличался талантами отца и скоро впал в большие денежные затруднения[474]. Роль старших Строгановых перешла к сыновьям Семена Аникиевича, Петру и Андрею, которые подолгу живали в Москве. Но еще и при жизни Никиты и Максима Строгановых иконописцы их были призваны к московскому двору. Ровинский называет Назария Истомина-Савина "любимым иконником Никиты Григорьевича". С другой стороны, мы знаем, что Назарий был одним из деятельнейших мастеров на службе при московском дворе в первые годы царствования Михаила Феодоровича. У Ровинского приведены иконы Назария, писанные для Строгановых в 1615 и в 1616 годах. Но в 1621 году тот же мастер вместе с Прокопием Чириным и Иваном Паисеиным расписывал Постельную комнату и Столовую избу царя Михаила Феодоровича[475], а несколько лет спустя по приказу патриарха Филарета написал местные иконы, Деисус, праздники и пророки для кремлевской церкви Ризположения[476]. Из документов той эпохи[477] известно, что Прокопий Чирин и Назарий Савин получали от государя "денежный и хлебный оклад" около 1620 года, причем вскоре после того Чирин, вероятно, умер и выбыл из списков. Другие документы[478] свидетельствуют, что Прокопий Чирин получал "жалованье сукном" еще в 1615 году. В расходных книгах того времени[479] встречаются также сведения об отпуске "товаров" иконописцам Ивану Паисеину, Бажену Савину, Григорию Ржевитину, Степану Михайлову, Богдану Соболеву, Ивану Хворову. Последние трое были известны Ровинскому как строгановские иконописцы. Но нет никаких данных считать строгановскими мастерами и чаще всего упоминаемых в расходных книгах главных участников всех работ царствования - Ивана Паисеина и Бажена Савина.
Строгановские мастера и строгановские иконы встретили, очевидно, поощрение при дворе Михаила Феодоровича. К этому царствованию относится, по-видимому, значительное большинство икон, называемых строгановскими. Но если мы отстаивали выше традиционный взгляд на существование строгановской школы в конце XVI и начале XVII века, то мы не видим необходимости удерживать название строгановских для икон, исполненных после 1615-1620 годов. Ученики строгановских мастеров, работавшие при Московском дворе, должны быть более справедливо называемы мастерами эпохи Михаила Феодоровича. Таков, например, тот мастер, который написал икону Боголюбской Божией Матери, бывшую на московской выставке 1913 года, по всей вероятности, ученик Прокопия Чирина. Другого ученика Чирина, "Ивана Прокопьева ученика", мы знаем по превосходной иконе Корсунской Божией Матери в собрании Г. О. и М. О. Чириковых. Фамилия Чирина встречается, наконец, на складне "О Тебе радуется" с праздниками в Третьяковской галерее. Надпись на обороте гласит: "сей складень Максима Яковлева сына Строганова, письмо Василия Чирина". Хотя Максим и именуется здесь только "Яковлевым", а не "Яковлевичем", как он стал именоваться с 1610 года, все же описанный складень близок к тем обычным иконам мелкого письма и "строгановского" характера, которые должны были особенно распространиться во втором и третьем десятилетиях XVII века. Другой пример таких икон в Третьяковской галерее - икона св. Софии Премудрости с праздниками.
К 20-м годам XVII столетия относятся иконы, изображающие событие, которое имело место в 1624 году. В этом году шаховы послы Русан Бек и Булат Бек поднесли патриарху Филарету похищенный в Грузии Хитон Спасителя. Икона, изображающая торжественное положение святыни в Успенском соборе в присутствии царя и патриарха, находится на Рогожском кладбище. В исполнении ее удержаны черты "строгановские", идущие, может быть, от письма Никифора Савина. В Успенском соборе есть другая икона, изображающая то же событие. Эту икону никто из иконников и любителей не назовет строгановской, но отнесет ее к "царским письмам". Таким именем называют обильно украшенные золотом, тщательные по исполнению иконы, представляющие собой очень графичную вариацию московских писем. По всей вероятности они написаны мастерами эпохи Михаила Феодоровича, не прошедшими через строгановскую школу. Разумеется, не всегда возможно провести отчетливое разделение этих двух групп мастеров, работавших на московский двор, особенно во второй четверти столетия. Здесь было возможно и смешение двух типов мастерства. В иконе Сретения Господня в Третьяковской галерее, например, есть "строгановские" черты в изяществе поз и даже в расцветке, но преобладающий характер этой иконы все же вполне московский. Ее написал один из мастеров царя Михаила Феодоровича и едва ли позже 1630 года.
При всем своем распространении в Москве строгановская иконопись не заставила вовсе исчезнуть иконопись московскую. По некоторым памятникам эпохи Михаила Феодоровича мы можем убедиться, что московская школа продолжала свое существование в XVII веке без особых изменений. "Оплечные" архангелы в Московском епархиальном музее или в Музее Александра III могли быть написаны и в 1580, и в 1630 году. Несколько московских церквей позволяют нам установить даты с большей точностью. Очень много икон одного периода, а именно 20-х годов XVII столетия сохранилось в церкви св. Сергия в Рогожской[480]. Иконы эти обладают всеми типичными чертами московской школы; все они очень графичны и сухи по приемам письма, но лучшие из них, утратив живописность, не потеряли изящества. В другой московской церкви, св. Спиридония на Спиридоновке, сохранился целый иконостас, относящийся к 1633 году[481]. Храмовая икона св. Спиридония епископа с житием носит также вполне московский характер, не имея никаких черт строгановских. Не без московской сказочности обходится здесь понимание иллюстрации. Пророк Даниил во рву львином трактован совсем в духе книжной повести. Москва не забыла своих литературных вкусов, которые были очень мало свойственны строгановской школе. Строгановские иконописцы были изощрены в изображениях сложных символических композиций. Повествователями они являлись крайне редко. Увлечение "бытейским" письмом позднее, в эпоху Алексея Михайловича, опиралось не на их суровое воображение, но на более светские вкусы московской школы.
Наиболее значительным из датированных памятников эпохи Михаила Феодоровича является иконостас в церкви Чуда Архистратига Михаила в московском Чудовом монастыре. Церковь эта сгорела во время большего Кремлевского пожара 1626 года и немедленно после того была возобновлена[482]. Хорошо сохранившийся и расчищенный иконостас (апостольский, праздничный и пророческий пояса), а также храмовую икону "Чудеса Архистратига Михаила" можно датировать эпохой упомянутого пожара. Храмовая икона представляет собой как бы высшее воплощение московской охоты к повествованию; она состоит из многих десятков "клейм", в каждом из которых изображено какое-либо чудо Архангела, и в каждом из этих клейм изображены десятки фигур на фоне самых затейливых и причудливых зданий. Композиции здесь не подчинены никакой мерности, фигуры исполнены без всякого чувства красоты, но нельзя не подивиться тому огромному запасу "выдумки", тому интересу к быту, который проявляет здесь неутомимый московский повествователь. Иконы в ярусах иконостаса написаны человеком совершенно иного склада. Прежде всего, без сомнения, перед нами превосходный мастер - один из лучших мастеров своей эпохи, - понимавший тот монументальный характер, которого требовала сама по себе задача иконостаса. Иконостас Чудовской церкви производит очень цельное и стройное впечатление, не слишком невыгодное, даже когда сравниваешь его с более древними новгородскими иконостасами. Разница, однако, все же велика, и прежде всего она обусловливается цветом. Тяжелый, тусклый, "скупой" цвет - это черта эпохи, неизбежная черта московской иконописи. Менее страдают от этого верхние ярусы, где силуэты пророков и праотцев со свитками в руках выделяются достаточно сильно. В сложный контур этих фигур, в их стройные пропорции и ритмические повороты ушло все чувство красоты, которым был наделен московский мастер, и надо сказать, чувство весьма значительное. Невольно задаешь себе вопрос, не обязан ли был он им в какой-то мере мастерам строгановской школы? Представление о строгановских иконах слишком тесно связано с их цветом, и, однако, отрешившись от этого, мы найдем, что и пейзаж в иных праздниках сохраняет следы живописных новгородских традиций, которые могли дойти до московского Чудова монастыря лишь через посредство строгановских мастеров, работавших для Михаила Феодоровича. Очевидно, перед нами счастливый пример того слияния московских и строгановских черт, которое отмечает живопись этой эпохи.
Такие примеры нередки. В отдельных мастерах черты строгановские и московские сочетались различно сообразно условиям их художественного воспитания, их индивидуальностям. Начинавшие чувствоваться веяния Запада иногда также сказывались в каком-нибудь одном произведении, сообщая ему оттенок странный, невиданный. Такова, например, интереснейшая икона св. Бориса и Глеба на Рогожском кладбище, где святые князья изображены едущими на конях на фоне настоящего пейзажа, заставляющего вспомнить нидерландских мастеров XVI века. Странный лирический оттенок есть в этой иконе, между тем иконник отнесет ее к строгановским письмам, для нас же несомненно, во всяком случае, что она написана в эпоху Михаила Феодоровича. Таких "новшеств" нет в другой прекрасной иконе того же времени и того же двойного московского и строгановского происхождения - "Сотворение мира" в собрании Г. К. Рахманова в Москве. Но какой свежестью лирического чувствования проникнута также и эта икона! Чувство узора, чувство красоты, выказанные мастером в изображении этих синих, усеянных светилами небес, сильнее, живее, "народнее", чем то понимание изящного, которое вело поглощенных формальным совершенством строгановских мастеров.
В этой поглощенности заботой о формальном совершенстве был, так сказать, главный грех строгановской иконописи. Устроившись при московском дворе и оторвавшись от традиций своего происхождения, она окончательно отделилась от народного творчества, следуя вкусам тех "немногих", кому она служила. Такая икона, как св. Василий Блаженный и Артемий Веркольский в Третьяковской галерее, написанная, вероятно, в последние годы царствования Михаила Феодоровича, является во всем только великолепным каллиграфическим узором. Иконописец, написавший ее, был поглощен заботой об украшении и совершенно равнодушен к изображению. Художественный центр этого произведения - прекрасные звездчатые золотые травы, поднимающиеся над перистыми узорными горками. С течением времени придворные мастера строгановской традиции восприняли тот вкус к западным формам, который распространился в среде их именитых заказчиков. 1652 годом[483] помечено Благовещение Спиридона Тимофеева, находящееся в собрании Г. К. Рахманова в Москве. Прошло всего только семь лет после кончины Михаила Феодоровича, а эта "строгановская" по всем приемам украшения икона уже являет наплыв чисто западных форм в архитектуре. Придворные "строгановские" иконописцы середины XVII столетия легче всего подпали соблазну "фрязи", потому что "фрязь" давала им новую сложность и разнообразие мотивов украшения. Тот государев мастер, который обеспечил победу "фрязи" в русской иконописи, Симон Ушаков, принадлежал по своему художественному воспитанию как раз к группе эпигонов строгановского письма[484].
В царствование Михаила Феодоровича такое увлечение новыми и чужими декоративными мотивами было еще мало заметно. Роль хранительницы старых традиций русской живописи играла скромная московская иконопись. Такой умеренной, неторопливой, консервативной в своих задачах предстает перед нами московская живопись и в том монументальном труде, которым завершалось царствование Михаила Феодоровича. В 1642 году, за три года до своей смерти, царь "указал на Москве в большой соборной апостольской церкви Успения Пресвятыя Богородицы и в приделах и в олтарех стенным письмом подписати все наново по золоту"...[485] Эта огромная работа, в которой принимало участие около ста иконописцев и множество всяких других мастеров, была закончена в 1644 году. Главная роль в ней принадлежала пятерым жалованным иконописцам: Ивану Паисеину, Бажену Савину, Борису Паисеину, Сидору Поспееву и Марку Матвееву. Старые царские жалованные иконописцы Иван Паисеин и Бажен Савин руководили всем ведением дела. В смете Успенская роспись прямо именуется росписью "Ив. Паисеина с товарищи"[486]. В настоящее время только приступлено к открытию этих фресок, являющихся таким важным памятником русской художественной истории. Сделанные в некоторых местах пробы уже дают, однако, возможность судить об их характере. Это типичные московские иконы с их "средним", дельным, но малоартистичным рисунком, с их глухими, погашенными красками. Эти росписи ничем не напоминают росписи второй половины XVII века, и в то же время они как будто и не отделены промежутком в полстолетия от известных нам примеров московской живописи конца XVI века. Примеры тех новшеств, которые в такое короткое время после 1650 года совершенно изменили весь характер русской живописи, будут приведены в последующих главах. Здесь же следует напомнить еще раз, что упадок традиционных форм и традиционного выражения не был явлением внезапным. Он подготовлялся с самого начала XVI века. Московская иконопись, несмотря на некоторые свои достоинства иллюстративные, строгановская школа, несмотря на высокое свое мастерство, были явлениями по существу упадочными - последними вариантами начавшего дряхлеть, а некогда сильного и прекрасного искусства, которое мы условились называть новгородской школой живописи. Эта школа в XIV и XV веке была единственным проявлением высокого искусства во всей истории древнерусской живописи.
XII. Живописцы-иноземцы в Москве
В середине XVII века в русской иконописи произошел столь решительный уклон в сторону новых, неведомых ей до того путей и чуждых мыслей, что, быть может, правильнее было бы отодвинуть грань, отделяющую живопись древнерусскую от новейшей, на полстолетия назад от основания Петербурга, - к первым годам царствования Алексея Михайловича. Поворот этот подготовлялся уже давно и был вызван деятельностью тех иностранных художников, которые все чаще стали появляться на Москве и начали играть видную роль в Оружейной палате, бывшей в одно и то же время и первой русской Академией художеств, и своего рода министерством искусств.
С новым временем возникают новые потребности, являются новые вкусы, для удовлетворения которых уже недостаточно одних только иконописцев. Дворцовая жизнь стала пышнее, и цари окружают себя невиданной доселе роскошью. Гладкие стены старинных хором с их немудреной обстановкой не идут ко дворцу и должны быть изукрашены; не только стены и потолки покрываются живописью, но и все предметы обихода расписываются причудливым узором: столовые доски, погребцы, шкафы, оконные пяльцы, киоты, луки, футляры для крестов, книжные ящики, кресла, печные изразцы, ларцы, перила, двери, кареты, - все расцвечивается согласно общему духу времени, тому тяготению к "узорочью", которое наблюдается и в зодчестве "царственной" Москвы и которое вызвало к жизни строгановскую иконописную школу. Если для мелкой декоративной росписи годились еще иконописцы, постоянно имевшие дело с узором, то для новой стенной живописи нужны были иные люди, и особенно они были надобны для живописи портретной, для так называемого "парсунного дела", или "парсунного письма"[487].
Понятие о портретной живописи не было чуждо и древнейшей Руси, и мы видели образцы ее на стенах Новгородских церквей XII и XIV века. Портрет архиепископа Алексея. Фреска в церкви Успения на Волотовом Поле в Новгороде - 1363 год. Сохранилось известие, что папа Павел II послал великому князю Ивану III портрет его будущей супруги Софии Палеолог, и Ровинский не без основания полагал, что, в свою очередь, и невеста московского государя пожелала иметь изображение жениха, которое было исполнено кем-либо из членов специально отправленного в Московию посольства[488]. Есть также сведение о портрете великого князя Василия Ивановича, привезенном в Рим толмачом Дмитрием Герасимовым в 1525 году[489]. Иван Грозный требовал присылки портретов всех тех знатных невест Западной Европы, за которых сватался. Из этого ясно видно, что портрет давно уже привился на Руси и, конечно, не было недостатка в заезжих иноземцах, списывавших "личины", или "парсуны". Такое письмо называлось уже не "иконным", а "живописным", и группе иконописцев стали противополагаться "живописных дел мастера". Эти-то живописцы и расписывали фресками Золотую палату при Грозном на светский лад[490]. С течением времени резкое вначале различие иконописцев и живописцев стало стираться, и во второй половине XVII века мы сплошь и рядом видим, что иконописцам дают заказы "писать живописным письмом парсуну государя", а живописцам велят писать иконы в одну из дворцовых церквей. Оба термина становятся почти равнозначащими, хотя и продолжают по старой памяти существовать. Это слияние двух некогда различных видов искусства произошло только потому, что иконописцы под влиянием все возраставшего успеха живописцев значительно видоизменили свои освященные преданием художественные приемы, внеся в икону черты, заимствованные у живописцев-иноземцев.
Такие черты мы видим в двух дошедших до нас портретах - царя Феодора Иоанновича и князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Оба портрета писаны русскими мастерами-иконописцами. Об этом ясно говорит вся иконная техника письма: липовая доска с вынутой серединой, левкас, яичные краски. Но наряду с чисто иконными приемами самого письма определенно выступает намерение приблизиться к жизни, отказавшись от канона. Автору, видимо, очень хотелось отрешиться от плоскостного изображения, принятого в иконе, и вылепить голову, дав рельеф лбу, носу, щекам. Во всем "доличном", т. е. в одежде и фоне, он остается еще вполне иконописцем.
Трудно сказать, являются ли эти портреты самостоятельными работами русских мастеров или только неумелыми копиями с утраченных оригиналов, писанных иностранцами. Они во всяком случае сделаны русскими иконописцами и несомненно относятся к началу XVII века, так как долгое время находились у соответствующих гробниц Архангельского собора в Москве, откуда перешли в Исторический музей.
Портретов русских деятелей XVII века сохранилось довольно много. Огромное большинство их написано иностранцами, но, конечно, среди них найдется несколько принадлежащих и русским ученикам какого-нибудь "немчина", хотя точно установить эти исключения пока нет возможности. Во всяком случае, их надо искать главным образом в конце XVII века, когда при Оружейной палате состояло несколько иностранцев, обязавшихся по контракту обучать русских "живописному мастерству"[491]. Среди "парсун" начала XVIII века очень выделяется портрет дьяка Грамотина, не похожий на большинство работ того времени и, видимо, писанный с натуры[492].
О деятельности иностранных живописцев XVI века или начала XVII не сохранилось никаких достоверных сведений, и лишь в последние годы царствования Михаила Феодоровича в Москве появляется художник, о котором говорят дошедшие до нас документы. Это Ганс Детерсон (Иван, или Анц, Детерс, как он именуется в бумагах Оружейной палаты), "немчин", "живописного дела мастер", поступивший на службу в 1643 году. Ему назначено было очень большое по тому времени жалованье - 20 рублей в месяц, причем вменялось в обязанность, кроме исполнения царских заказов, обучать живописи русских учеников. Таких учеников у него было двое - Исаак Абрамов и Флор Степанов. Они помогали учителю при расписывании знамен, завес и материй, плафонов и т. п.[493] В 1650 году Детерсон заявил Оружейной палате, что ученики его "умеют писать всякое живописное дело", прибавив, что если "они побудут с ним еще года с полтора, то навыкнут писать против него слово в слово"[494]. В 1655 году Детерсон умер[495].
Среди многочисленных "парсун", хранящихся в московском архиве Министерства иностранных дел, в Романовской галерее, в Гатчинском дворце и во многих частных собраниях, несомненно, должны быть и портреты этого первого официального преподавателя живописи на Москве, но до тех пор, пока не будет найдена хотя бы одна подписная работа мастера, его художественная личность не перестанет быть загадкой. Архимандрит Леонид приписывал ему один из четырех портретов патриарха Никона, находящихся в Воскресенском Новоиерусалимском монастыре, именно тот, на котором знаменитый основатель монастыря изображен во весь рост, в патриаршей мантии, с жезлом в руке[496]. Портрет этот написан до 1658 года, и если бы удалось установить, что он не мог появиться после 1655 года - года смерти Детерсона, то авторство последнего можно было бы считать окончательно установленным. Он был единственным "живописного дела мастером" того времени, и, конечно, никому другому, как именно главному живописцу Оружейной палаты, не могли поручить "парсуну" всесильного тогда еще патриарха. Если это так, то Детерсон представляется нам вполне грамотным, хотя и второстепенным немецким живописцем. О нем нет ни слова ни в одном из специальных больших словарей.
Вскоре после смерти Детерсона царю бил челом другой иноземец, польский шляхтич Станислав Лопуцкий, родом из Смоленска, прося назначить его на место умершего живописца. С 1 марта 1656 года он был зачислен на службу[497]. Судя по дошедшим до нас документам Оружейной палаты, его деятельность сводилась главным образом к чисто декоративной живописи. То ему поручают резное дело, то он занят золочением и серебрением, то расписыванием "русских голубей в село Покровское", или царское место, или калмыцкие шапки[498]. Он часто бывает занят и чертежами, и его посылают писать чертеж железного завода, который отнимает у него шесть недель[499]. Но особенно много он занимается черчением географических карт, изготовив однажды "в размерах пространный" "чертеж с русской подписью и верстами московскому государству, великому княжеству Литовскому, Малой Русии, да Свийского государства от Москвы до Риги"[500].
Все это заставляет думать, что Лопуцкий был не столько живописцем, сколько "ландкартных дел мастером", одним из тех полуперспективистов, полуземлемеров, которых в XVII веке разъезжало многое множество по европейским дворам в поисках заработка. Как все эти авантюристы, он набил руку на всяких "ремеслах и художествах" и, конечно, в случае надобности мог написать и портрет. Через год после поступления на службу, в 1657 году, он пишет "парсуну" царя Алексея Михайловича на полотне[501]. В 1664 году "на Светлое Христово Воскресенье" он подносит государю знамя, на котором им "написан благоверный царь Константин"[502]. Лопуцкому дали для обучения двух учеников, известного впоследствии Ивана Безмина и Дорофея Ермолина, остававшихся у него до 1667 года, когда они перешли к новому иноземному мастеру. С этого года Лопуцкий стал прихварывать и в октябре 1669 года умер.
Из произведений Лопуцкого до нас дошло лишь знамя, от живописи которого уцелела всего часть фигуры святого, сидящего на коне. По этому обрывку облупившегося холста нет возможности составить какое-либо суждение об искусстве или даже хотя бы только о степени грамотности Лопуцкого.
Упоминавшийся выше архимандрит Леонид приписывает Лопуцкому тот из четырех новоиерусалимских портретов Никона, который изображает патриарха в полном святительском облачении, окруженного сподвижниками и монастырскими сослуживцами. Никон стоит на кафедре и произносит "изустное поучение на текст дневного Евангелия или Апостола, как о сем дает догадываться держимая пред ним иподиаконом Германом разгнутая книга". В числе окружающих патриарха лиц изображен и архимандрит Герасим, управлявший обителью с 1659 по 1666 год, что и дает основание архимандриту Леониду приписывать этот портрет-картину Лопуцкому[503].
Однако едва ли было под силу ремесленнику справиться с такой сложной картиной, как этот портрет. Если в нем нет блестящего мастерства, то все же видна опытная и уверенная рука человека, много возившегося с портретной живописью, чего про Лопуцкого сказать никак нельзя. За все время его службы мы только один раз встречаем в документах указание на исполненную им "парсуну" царя, и то в самом начале его карьеры. Едва ли можно сомневаться в том, что ему бы чаще перепадали столь ответственные поручения, если бы он заявил себя в этой области искусным мастером. С другой стороны, мы имеем определенное указание на какие-то недочеты его именно в деле "живописного мастерства". В начале 1667 года, еще при жизни Лопуцкого, на службу в Оружейную палату был принят новый иноземец, Даниил Вухтерс (Данило Вухтер). Как только он появился здесь, ученики Лопуцкого подали в Оружейную палату заявление, в котором просили отдать их в учение Вухтерсу, ссылаясь на то, "что их мастер Станислав Лопуцкий живописному письму не учил, только их выучил по дереву и по полотнам золотить". Палата потребовала у Лопуцкого объяснения, и он дал очень уклончивый ответ: "Ивашко Безмин и Доронка Ермолин по научению его Станиславову всякие живописные дела по образцу делают и по дереву и по холсту и по тафтам и по камкам золотят и по золоту всякие притчи и травы росписывают, только не пишут лиц по живописному, тому не учены, а и лица пишут, только не по живописному". 1 марта 1667 года начальник Оружейной палаты, боярин Хитрово, велел Вухтерсу согласно царскому указу "для всяких живописных дел быть в Оружейной палате и к вере привесть по их закону, а у Лопуцкого взять учеников и отдать ему и велеть учить живописному делу и к неделе святые Пасхи сделать ему в поднос на полотне живописным мастерством что доведется, а как он мастерства своего дела объявит, и в то время ему о государеве жалованье о месячном указ будет". 1 сентября 1667 года Вухтерс представил в Оружейную палату свою первую картину - "по полотну Пленение града Иеросалима". Хитрово, "смотря того письма", приказал Вухтерсу "дать жалованья месячного корму по 13 рублев на месяц и велеть ему дела делать беспрестанно, чтоб корм не даром давать. А что он писал Пленение града Иеросалима с полным образцом, и за ту его работу дать месячный корм... A ныне писать ему около государевых лучших шатров двор по полотну из книги Александрии. А иным живописцам в корму выдача не в образец, для того что тот мастер живописец свидетельствованный и пишет живописное письмо самым мудрым мастерством".
Ясно, что искусство Вухтерса было признано совершенно исключительным. Голландец по происхождению, он прибыл в Москву, как видно из его челобитной, поданной им в феврале 1667 года, задолго до принятия его на службу. "Служил я иноземец и бывал во многих монархиях и в великих государствах и работишкою своею служил и монаршеская милость ко мне была за мою работишку. И услыша я иноземец от своей братье твою пресветлую неизреченную милость и многомилостивое и похвальное жалованье к моей братье, к мастеровым людем, выехал я... на твое имя Свицкого короля с великим послом Бент Горном, и жил я по се время на Москве у сродичей своих, и здеся на Москве женился. И ныне я, похотя твоей царской милости себе получить и мастерство свое оказать, похотел тебе поработать, а мастерство мое живописное парсуны и иных бибильских историй в человека величеством, да как в иных государствах ведется посольское воображение полотенным письмом. Вели государь меня в свою службу принять". На словах Вухтерс заявил, что он "Станислава Лопуцкого всякие живописные дела делает лучше, не токмо его Станислава, но и прежнего живописца Ивана Детерса всякие живописные дела делает лучше"[504].
Таким образом, в тот промежуток времени, когда был написан затейливый портрет патриарха Никона, в Москве был только один иностранный мастер, которому подобная задача была под силу, - Даниил Вухтерс. В то время он не состоял еще на службе и был занят частными заказами. Весьма вероятно, что именно на него пал выбор опального патриарха, пожелавшего оставить потомству не простую "парсуну", а целую картину, которая изображала бы его во время проповеди среди сподвижников и учеников. Царского живописца Лопуцкого он, конечно, не позвал бы для этой цели. Вся живопись портрета говорит за принадлежность его голландской школе. Он изобличает в авторе большое умение, свидетельствуя о таких знаниях, каких в тогдашней России, конечно, не было. Некоторые головы левой стороны, например голова юного Германа, прямо прекрасны. По-видимому, Вухтерс недолго прожил в Москве, ибо о его деятельности сохранилось очень мало сведений и неизвестен даже год его смерти.
Из других иностранных мастеров, работавших в Москве, в документах упоминается еще Ганс Вальтер (Иван Андреев Валтырь) из "Анбурския земли", поступивший в 1679 году и занимавшийся второстепенными декоративными работами, и Петер Энгельс (Петр Гаврилов Энгелес), "преоспективного дела мастер". Этот последний изображал не одни только архитектурные виды, но и писал в 1679 году "на полотне из царственных книг притчи царя Давида на престоле седяща, как он благословил сына своего Соломона на свое царство, да царицу Южскую, как она пришла к царю Соломону с подносными дарами, да притчу Святая Святых как создал царь Соломон"[505]. В конце того же года он писал "на одном полотне притчу царя Соломона, а на другом идолопоклонение"[506]. В 1680 году Энгельс пишет "из царственных книг притчу брак царя Соломона на полотне большом к великому государю в хоромы" и "притчу пророка Иезекииля с пророчествами"[507]. Последние сведения о нем относятся к 1686 году[508].
Из иностранцев, приезжавших в Москву в самом конце XVII века, в документах упоминается еще шведский портретист Гек, прибывший в Москву в 1686 году и проживший здесь, как кажется, довольно долго[509]. В 1690-х годах в Москве работал еще немецкий живописец Грубе (G. Е. Grube), уроженец Данцига. В имении Петровском кн. А. М. Голицына сохранился вялый по живописи и мятый по форме портрет кн. Б. И. Прозоровского, писанный им в Новгороде в 1694 году. Другой портрет его - Петра I в рост - находится в Нарвской ратуше. Он подписан 1701 годом и писан не с натуры, так как голова его скопирована с Кнеллеровского портрета 1697 года[510]. Наконец, в начале XVIII века в Москву приехал еще один голландский живописец - Корнеллус Брюйен, о котором сохранилось известие, что он писал портреты дочерей царя Ивана Алексеевича и их мать - царицу Прасковью Феодоровну[511].
Кроме голландцев и немцев, много мастеров приезжало из Польши, а кое-кто и с Востока[512].
Как было уже указано выше, вопрос о "парсунном деле" слишком мало еще исследован для того, чтобы можно было разобраться во множестве сохранившихся до нас "парсун". Особенно много уцелело царских портретов, но необходим огромный, долголетний труд их сличения, чтобы установить точно первоначальные типы и позднейшие варианты, чтобы определить оригиналы и копии, а среди этих последних - современные оригиналам и более поздние.
Среди "парсун", изображающих царей Михаила Феодоровича и Алексея Михайловича, лишены всякого иконографического и художественного значения те небольшие конные портреты, писанные на холсте по золоту, которые хранятся в Историческом музее, как и вариант последнего, находящийся в доме бояр Романовых в Москве[513]. Нечего и говорить о том, что все они писаны не русскими, а иностранцами, третьестепенными заезжими мастерами.
Из портретов царя Алексея Михайловича очень сомнителен тот, который находится в Романовской галерее и изображает его в юном возрасте, но по уверенному рисунку он лучше всех известных нам "парсун". Гораздо скромнее знания мастера, написавшего портрет Алексея Михайловича, находящийся у кн. Б. А. Куракина в поместье "Куракино" Орловской губернии. Хочется думать, что это один из современных оригиналов. Есть какая-то необыкновенная жизненность во взгляде и во всем облике царя, наводящая на мысль, что мы имеем перед собой "парсуну", списанную, быть может, с натуры. Очень близок к нему по типу портрет того же царя, находящийся в доме бояр Романовых в Москве и написанный, судя по надписи, в 1673 году. На фоне в овале помещен образ соименного царю святого Алексия человека Божия. Если этот портрет писан за три года до кончины государя, то Куракинский исполнен, вероятно, в последний год его жизни, - он здесь заметно старше[514].
Наконец, надо упомянуть еще о портретах царей Михаила Феодоровича и Алексея Михайловича, написанных на стенах некоторых храмов. Такие портреты сохранились на правом столбе собора Новоспасского монастыря в Москве и на правом столбе собора Ипатьевского монастыря в Костроме. Эта последняя фреска особенно красива по общему силуэту двух фигур и по благородной гамме красок, но, к сожалению, она изрядно попорчена, и к тому же мастер, ее писавший, конечно, всего менее имел в виду "парсунное" сходство, а заботился лишь о декоративности пятна, что ему и удалось.
Из нецарских "парсун" назовем еще портреты кн. В. В. Голицына в московском архиве Министерства иностранных дел и патриарха Андриана в Московской Синодальной конторе. Первый написан каким-то довольно грамотным иностранным мастером и трактован в широкой живописной, эскизной манере[515]. Второй, датированный 1694 годом, - значительно примитивнее и суше.
Все эти иностранцы писали, конечно, для своих московских церквей иконы и изображения, соответствовавшие их религиозному представлению. Русские иконописцы видали их и в свою очередь стали вносить в иконопись совершенно новые мотивы и приемы, не только невиданные дотоле, но иной раз и прямо несогласные с общепринятыми в России религиозными представлениями. Таковы сюжеты "Песнь песней", "Отче наш", "Коронование Богоматери" и много других. Эти новшества, как всякие новшества во все времена, разделили людей на два враждебных лагеря: одни всячески проклинали их, другие, напротив, одобряли. Недовольные возмущались новой модой писать Богородицу с непокрытою главою и даже стоящею на луне, Всемилостивого Спаса с державою в руке по латинским и лютеранским образцам[516]. В своей духовной грамоте патриарх Иосиф завещает: "еже бо иконы Богочеловѣка Исуса и Пречистыя Богородицы и всѣх святыхъ заповѣдали... съ латинскихъ и нѣмецкихъ соблазненныхъ изображенiй неподобственныхъ по своимъ похотямъ церковному преданiю развратно отнюдь бы не писать, и которыя гдѣ въ церквахъ неправославныя, тыя вон износити"[517].
Патриарх Никон через своих людей всюду, даже из домов знатнейших московских сановников, отбирал иконы, писанные по образцу западных картин, приказывал выкалывать глаза этим иконам и в таком виде носить их по городу, объявляя царский указ, угрожавший строгим наказанием всякому, кто осмелится впредь писать подобные иконы[518]. По распоряжению патриарха Иоакима бирючи всенародно объявляли на торговых площадях, чтобы "на бумажныхъ листахъ иконъ святыхъ не печатали и нѣмецкихъ еретическихъ не покупали"[519].
Но никто так сильно не возмущался западным влиянием на русскую иконопись, как знаменитый защитник старинных обрядов, протопоп Аввакум Петров. "По попущенiю Божiю, - пишет он, - умножишася въ нашей русской землѣ иконного письма неподобного изуграфы. Пишутъ Спасовъ образъ Еммануила - лицо одутловато, уста червонная, власы кудрявая, руки у мышцы толстыя, тако же и у ногъ бедры толстыя, а весь яко нѣмчинъ брюхатъ и толстъ учиненъ, лишь сабли той при бедрѣ не написано... А все то кобель борзой Никонъ врагъ умыслилъ будто живыя писать. А устрояетъ все по фряжскому сирѣчь по нѣмецкому. Вотъ и никонiане учнутъ писать Богородицу чревату в Благовѣщенье, яко и фрязи поганые. А Христа на крестѣ раздутовата: толстехонекъ миленькой стоитъ, и ноги тѣ у него что стульчики. Охъ, охъ, бѣдная Русь! чего то тебѣ захотѣлось нѣмецкихъ поступковъ и обычаевъ"[520].
Однако новое направление в иконописи находило себе и горячих защитников. Очень интересным в этом смысле памятником является послание изографа Иосифа Володимирова своему другу иконописцу Симону Ушакову. В этом послании Володимиров восстает против отсталых взглядов на искусство, высказанных в одной из бесед в доме Ушакова сербским архидиаконом Иоанном Плешковичем. "Неужели ты скажешь, - пишет изограф, обращаясь к Плешковичу, - что только одним русским дано писать иконы?" Иноземцы, по мнению Иосифа, пишут все лица и сцены "будто живые изображения", а на древних русских иконах молодые лица изображены сухими и старообразными. Важно не то, кому принадлежит то или иное художественное произведение, а лишь то, прекрасно оно или уродливо. Вполне православный в своих убеждениях Володимиров возмущается при одной мысли об оскорблении благочестивого чувства безобразием.
XIII. Симон Ушаков и его школа
Как ни велико было число противников западных - "фряжских" икон, сторонников их было еще больше, и русская иконопись быстро приближалась к концу. Тот медленный, почти незаметный в своей постепенности ущерб, который судьба готовила великому древнерусскому искусству и который привел новгородскую икону к раннемосковским и строгановским письмам, теперь в работах царских иконописцев и живописцев сразу обозначился совершенно ясно. С ними кончилась русская "иконопись", но русская "живопись", о которой иным из них как будто грезилось, не с ними началась.
"Иноземщина", или "фрязь", вошла в русскую иконопись не сразу, а вливалась в нее на протяжении долгого времени. Уже строгановские мастера, дожившие до воцарения Михаила Феодоровича, были в значительной степени заражены фряжским духом, и с этого времени редкая русская икона вполне свободна от влияния западных форм. Даже в тех случаях, когда иконописец прибегал к намеренной архаизации и обращался к древним "переводам", он при самом добром намерении списать точную копию со старой иконы вносил в нее черты нового пошиба. С такой "фрязью" в Москве скоро свыклись, и не она послужила поводом к той ожесточенной борьбе, которая разыгралась несколько лет спустя после кончины Михаила Феодоровича. Строгановской "фрязи" попросту не заметили, так как иконы строгановских мастеров были прежде всего вполне каноничны, а тот легкий уклон в сторону жизненных наблюдений, который мы в них замечаем, необыкновенно счастливо слился с преданиями новгородского искусства. Но вот наехали иностранцы и привезли с собой "куншты" - те гравюры, которые как раз к этому времени получили в Европе небывалое раньше распространение. Тогда-то и появились первые "латинские и Лютеровы поганые образа", вызвавшие в Москве бурю. Помимо неканоничности сюжетов, была в этих иконах еще одна черта, также немало смущавшая умы. Эту сторону новшества ярко формулировал протопоп Аввакум в своей знаменитой филиппике против "богомерзких" икон: "А все то писано по плотскому умыслу, понеже сами еретицы возлюбиша толстоту плотскую и опровергоша долу горняя"[521].
В этом противоположении "плотского" и "горнего", или, по современной терминологии, - реального и идеального, лежит весь центр тяжести. "Не подобаетъ правовѣрному и глядѣть много, не токмо кланятися такимъ неподобнымъ образамъ", - убежденно восклицает Аввакум[522]. По его мнению, все, что изображается на иконе, есть некий горний мир, нечто идеальное, существующее вне видимой, телесной, осязаемой действительности, и всякое приближение к этой повседневности и прозе есть уже кощунство, ересь и "от диавола". Но все эти исступленные речи не могли уже остановить начавшегося движения, которому сочувствовали сам царь Алексей Михайлович и его любимец, начальник Оружейной палаты боярин Хитрово. В противоположность своему отцу царь Алексей Михайлович был менее всего охранителем старых преданий в иконописи. Из множества сохранившихся документов Оружейной палаты видно, что его личные вкусы были совершенно определенно направлены в сторону того самого "плотского", реалистического искусства, которое привело в негодование неистового Аввакума. И поручая заведование всем иконописным делом на Руси оружейничему Богдану Матвеевичу Хитрово, он, конечно, знал о сочувствии последнего "фряжскому делу"[523]. Но любопытнее всего то, что, быть может, самую решительную поддержку новое направление нашло в лице Никона, столь горячо восставшего против "немецких" икон. В то время как Аввакум нападал главным образом на низведение "горнего" искусства "долу", на его вульгаризацию, - как он сказал бы, если бы жил в наши дни, - Никон возмущался только их "неправославием", которое усматривал исключительно в католических и лютеранских сюжетах и мыслях, перенятых русскими иконописцами у западных мастеров. Никто так охотно не позировал для портретов, никто так не ценил "живописное письмо", как именно он, и, конечно, ему не меньше, чем царю и Хитрово, русская иконопись второй половины XVII века обязана своим полным перерождением. Но, конечно, роль этих лиц - и царя, и Хитрово, и Никона - сводилась только к покровительству новшествам. Надо было явиться иконописцу, наделенному достаточным дарованием и особым новаторским темпераментом, чтобы новым исканиям была обеспечена победа. И такой человек явился в лице знаменитого царского "изографа" Симона Ушакова, после Рублева, пожалуй, единственного общеизвестного мастера во всей истории древнерусского искусства[524].
Симон Федорович Ушаков очень рано стал обучаться иконописи, так как в 1648 году, имея от роду всего 22 года, был уже назначен царским жалованным иконописцем[525]. Назначение это надо признать совершенно исключительным, ибо в жалованные иконописцы принимались только самые опытные и заслуженные из "кормовых", или вольных, мастеров. Вскоре после поступления он был откомандирован в Серебряную палату, где в течение 16 лет состоял "знаменщиком", т. е. рисовальщиком. Главное его занятие здесь состояло в сочинении рисунков для различных предметов церковной утвари и царского обихода. Больше всего приходилось рисовать узоры и изображения святых для золотых, серебряных и эмалевых изделий, но одновременно он писал и образа, и фрески, и знамена, чертил карты и планы, делал рисунки для монет и украшений на ружья, а также рисовал на бумаге картины[526].
Самое раннее из датированных произведений Ушакова - образ Владимирской Божией Матери 1652 года, находящийся в московской церкви Архангела Михаила в Овчинниках. Эта сама по себе неинтересная, вполне заурядная икона любопытна только в том отношении, что ясно указывает художественную среду, из которой вышел Ушаков. Икона овчинниковской церкви очень типична для второй половины царствования Михаила Феодоровича, для той эпохи русского искусства, когда различие между московской и строгановской школами стерлось почти окончательно. Ничто еще не предвещает здесь пути, по которому вскоре направился Ушаков. Всего пять лет спустя он пишет своего "Великого Архиерея", с которого следует вести начало нового, "Ушаковского" периода русской иконописи[527]. Написанная еще в технике чисто иконописной, икона "Архиерей", тем не менее, не имеет ничего общего со всем духом и смыслом русской иконописи. В этом вялом, усталом облике нет ничего поднимающегося над землей, нет и намека на тот вдохновенный полет ввысь, в нездешние края, которым так сильно искусство древнего Новгорода: то было "горнее", это - "плотское"; там светлый праздник, торжественный перезвон, здесь - унылые, серые будни[528].
Если икона "Архиерей Великий" имеет еще отдаленную, хотя бы только внешне техническую связь с предшествующей иконописью, то все последующие произведения Ушакова теряют и это призрачное родство с нею, и тут с особенной ясностью вскрывается основной грех всего его творчества, а вместе с тем и грех всей Ушаковской эпохи. Нагляднее всего это видно на его иконах Спасителя, тем более что слава Ушакова была основана главным образом на его необыкновенном искусстве в писании ликов, в котором он не знал себе соперников. В этих ликах традиционный тип Русского Спасителя получил новые, неведомые ему дотоле черты. Новгородский Спас был грозным Богом, новый Спас бесконечно ласковее: он Богочеловек. Это очеловеченье Божества, приближение его к нам внесло теплоту в суровый облик древнего Христа, но в то же время лишило его монументальности. В церкви Григория Неокесарийского на Полянке есть местная икона работы Ушакова 1668 года, изображающая Господа Вседержителя с раскрытым Евангелием в левой руке. Этот образ также человечнее прежних, но в то же время это одно из самых неприятных произведений Ушакова, в котором он подает руку скучнейшим Палеховским и Мстерским иконописцам-промышленникам.
Из многочисленных вариантов "Спаса Нерукотворенного" особенной славой пользуются два, находящиеся в Троице-Сергиевой лавре. Более ранний из них хранится в ризнице и датирован 1673 годом. Глядя на эту добросовестно разделанную, тщательно распушенную голову, с недоумением вспоминаешь о тех безмерных восторгах, которые в свое время вызывала знаменитая икона. На самом же деле здесь безвозвратно утеряна строгая монументальная красота древнего "Спаса", красота стиля, и совсем не найдена ни живописная красота, ни красота жизни. С точки зрения внешней правды все это так же непохоже на жизнь, как и стильные новгородские лики, но те - внутренне правдивы, а этот и внешне и внутренне лжив. Автор не имел крыльев, чтобы подыматься ввысь, но ему не хватало мужества опуститься на землю до конца, и он повис посередине. Все искусство Ушакова было искусством компромисса и как таковое не было и не могло быть значительным, несмотря на огромное влияние, оказанное им на все последующее иконное дело.
Пожалуй, еще разительнее это бросается в глаза в другом "Нерукотворенном Спасе", находящемся в Троицком соборе Троице-Сергиевой лавры. Написанный в 1677 году, этот образ настолько "академичен", что его почти можно было бы принять за заказную работу какого-нибудь академика-богомаза 1860-х годов, если бы не старая, безусловно подлинная ушаковская надпись[529].
Если современники Ушакова ценили его главным образом за "живопись" ликов, и эта репутация упорно держалась после его смерти, передаваясь иконниками и любителями из поколения в поколение свыше 150 лет, то после Филимонова центр тяжести Ушаковского искусства переносится с ликов на композицию и художественную изобретательность этого мастера. Любители совершают теперь свои паломничества уже не к Троице-Сергию, к знаменитым образам Спаса Нерукотворенного, а идут в Китай-город, в популярнейшую отныне церковь Грузинской Божией Матери, чтобы часами простаивать перед иконой "Благовещения". Те 12 семивершковых иконок-клейм, которые окружают центральную большую икону "Благовещения", иллюстрируя слова отдельных кондаков из акафиста Богородице, до сих пор считаются лучшими созданиями Ушакова и - после Рублевской Троицы - едва ли не величайшими шедеврами всего древнерусского искусства.
Перечитывая то множество восторженных статей, которые с легкой руки Филимонова были написаны по поводу прославленного "Благовещения", изумляешься силе гипноза, таящейся в писаниях этого исследователя и действующей ныне столь же неотразимо, как и сорок лет тому назад, по выходе в свет монографии об Ушакове. Ибо чем другим, если не гипнозом, можно объяснить то, что автору чисто фряжских, "живописных" образов Спаса Нерукотворенного, не колеблясь, приписывали столь очевидную позднестрогановскую икону, как "Благовещение с акафистом Богородице"? Между тем, на одном из клейм акафиста - на том, которое иллюстрирует слова 11 кондака, - "Пение всякое побеждается", находится следующая надпись: "Писа до лиц сии образ Яков Казанец до лиц же выбирку довершил Гаврило Кондратьев, а лица у всей иконы писал Симан Феодоров сын Ушаков написася от создания мира 7167 г. от воплощения Сына Божия 1659 г. июля в 28 день". В этой летописи, перечисляющей работу каждого из трех мастеров, ни слова не сказано, кто сочинил икону, - или, по тогдашней терминологии, - кто "знаменил", чей рисунок или "ознаменка"? "Нет сомнения, что сочинение или исполнение его не принадлежит никому другому, кроме Ушакову", - решительно заявляет Филимонов только потому, что Ушаков был хорошим "знаменщиком"[530]. Едва ли это так. Прежде всего, Яков Тихонович Казанец, или Яков Тихонов, - иногда и Яков Рудаков, как он также назывался, - был в то время старшим, первым царским мастером, а Ушаков стоял на втором месте[531]. Иконописец, руководивший данной работой, всегда ставился на первом месте, и, конечно, гораздо больше оснований предполагать, что сочинителем "Благовещения", автором всей композиции является Казанец, писавший "доличное"; окончательную разделку мелочей - "выбирку" - довершил Гаврило Кондратьев, а Ушакову принадлежат одни лишь лица иконы, играющие в столь сложной, затейливой композиции лишь весьма скромную роль. Как это клеймо, так в особенности второе верхнее - на слова 3 кондака "Сила Вышнего осени тогда к зачатию браку неискустней", ничем не отличаются ни по общему характеру, ни по отделке от таких запоздалых строгановских икон, как "Благовещение" Спиридона Тимофеева, мастера совершенно неизвестного и, несомненно, бесконечно уступавшего первостатейному царскому иконописцу Казанцу.
Самым популярным клеймом "Благовещения", приписываемого Ушакову, является то, которое иллюстрирует первый кондак акафиста, - "Взбранной Воеводе победительная, яко избавльшеся от злых, благодарственная, восписуем ти раби твои, Богородице". Эта песнь, как известно, имеет в виду прославление чудесного избавления Константинополя заступничеством Богоматери от нашествия неприятелей, почему иконописец-иллюстратор взял главной темой для клейма изображение осады Константинополя. Филимонова поражала здесь больше всего сложность композиции и множество тщательно выписанных фигур. Очень трогательно его наивное восхищение "силою исполнения весьма трудной задачи - представить на малом пространстве множество фигур"[532]. По красоте композиции клеймо "Взбранной Воеводе" значительно уступает другому клейму того же акафиста - на слова "Проповедницы богоноснии бывше волсви", где всего несколько фигур. Яков Казанец, Гаврило Кондратьев и Симон Ушаков. "Проповедницы богоноснии бывше волсви". Клеймо иконы "Благовещение с акафистом". 1659 г. (Церковь Грузинской Божией Матери в Китай-городе.) Но даже если достоинство композиции измерять количеством фигур, то выше были уже приведены примеры не менее сложных и "жизненных" композиций и не менее дробного письма, относящиеся к эпохе, предшествовавшей появлению Ушакова. Достаточно вспомнить хотя бы такие отлично сочиненные куски - настоящие "картины" в миниатюре, - как детали жития святых Бориса и Глеба из собрания С. П. Рябушинского, или детали более близкой по времени к Ушакову иконы "Чудеса Архистратига Михаила". Таким образом, нет ничего действительно нового в деталях "акафиста", окружающего "Благовещение". Совершенно неверно также и утверждение, будто эти последние уже по самому исполнению несравненно выше всего, что было известно до того и писалось современниками Ушакова. Как раз сравнение клейм "акафиста" хотя бы с такой иконой эпохи Михаила Феодоровича, как "Положение Ризы Господней", вскрывает все недостатки мелочного письма "Благовещения" и еще сильнее подчеркивает бесподобное мастерство, сверкающее в иконе Рогожского кладбища.
Становится очевидным, что "знаменитейшее из произведений Ушакова" - икона "Благовещение с акафистом" - прежде всего не есть произведение Ушакова, писавшего здесь только лица, а затем никоим образом не есть нечто исключительное для своего времени. Таким исключительным произведением с гораздо большим правом можно назвать другую икону-картину той же церкви Грузинской Божией Матери в Китай-городе - икону Владимирской Божией Матери. Вся ее плоскость занята гигантским фантастическим деревом, выросшим внутри московского Успенского собора, пробившимся сквозь его среднюю главу и заполнившим все небо ветвями, похожими на виноградные лозы, такими же листьями и гроздьями. Успенский собор, представленный для наглядности роста дерева в разрезе, возвышается посреди Кремля, за той кремлевской стеной, которая выходит на Красную площадь. Стена и все башни, начиная со Спасской и кончая крайними справа и слева, изображены в том виде, в каком они были при Ушакове. Внутри Успенского собора, по сторонам ствола дерева, у его корня, стоят, наклонившись друг к другу, митрополит Петр, святитель московский, и великий князь Иоанн Данилович. Последний, схвативши обеими руками ствол, как бы сажает его в землю, а святой Петр поливает корень из особого сосуда-лейки. На ветвях дерева по двум побегам, идущим вверх параллельно среднему стволу, словно причудливые плоды, висят круглые медальоны с изображениями святых - 10 с левой стороны и 10 с правой. Центр иконы занят огромным овалом, в котором помещена самая икона Владимирской Божией Матери. Внизу, на некотором расстоянии от митрополита и великого князя, стоят: слева - царь Алексей Михайлович, справа - царица Мария Ильинична с детьми Алексеем Алексеевичем и Феодором Алексеевичем.
Мысль, которую художник хотел выразить в этой композиции, станет понятной, если вспомнить летописное известие о пророческих словах Петра митрополита, сказанных им Иоанну Калите по поводу грядущей славы и благоденствия Москвы. Могучее "древо Москвы", насажденное первым "истинно московским" государем - собирателем земли русской и взлелеянное первосвятителем московским, достигло теперь, при державе первых царей нового дома, столь пышного расцвета, что пророчество казалось сбывшимся в полной мере. И среди "пречюдных" цветений этого дерева, на самом верху, рядом с Дмитрием царевичем и царем Феодором Иоанновичем, мы видим и царя Михаила Феодоровича, и его отца, патриарха Филарета, всех в качестве святых "строителей земли русской"[533]. Вот когда нашла свое высшее, последнее выражение идея государственности, присущая московской иконописи и совершенно неизвестная новгородской, вот когда иконопись превратилась в одно из могучих средств власти, на службе у которой она состояла.
Что говорить: это "Московское древо" выдумано хорошо, - вернее, хорошо применена к данному случаю старая идея "древа Иессеова", но надо сознаться, что самая "выдумка" скорее литературного, нежели художественного порядка. Все это скорее работа головы, чем глаз, - все от мозга, а не от сердца. И это неизбежно должно было отразиться на чисто художественной стороне Ушаковской картины, лишенной и того графического очарования, которое есть в клеймах "Благовещения".
Икона Владимирской Божией Матери писана в 1668 году, как видно из надписи на ней[534]. Много общего с ее письмом имеет "Спас Нерукотворенный с утренними стихирами" в церкви Ильи Обыденного в Москве, относящийся к 1675 году[535]. Одной из последних работ Ушакова является икона "Господа Вседержителя" в иконостасе Троицкого собора Троице-Сергиевой лавры, датированная 1685 годом[536]. Она типична не столько для самого Ушакова, сколько для всей его школы. Как бы ни относиться к живописи его "Спасов Нерукотворенных", в ней он является мастером высоко индивидуальным для своего времени: таких ликов не писал на Москве никто, кроме Ушакова, ни при его жизни, ни после его смерти. Троицкий "Вседержитель", напротив того, являет собою все те черты, которые были переняты у Ушакова его многочисленными последователями и доведены ими до общемосковского "изографского" штампа. Этот золотой престол, расписанный тушью, спинка и подушка, украшенные золотым орнаментом в характере "золотой набойки", такие же орнаментальные золотые пятна на одежде - все это типичные особенности икон царских изографов последней четверти XVII века. Краски этого времени обыкновенно цветисты и мало напоминают глухие колера первой половины столетия, но неизменный характер "штампа", присущий всем этим скорее каллиграфическим, чем чисто живописным работам, придает им нечто неприятное, неживое, механическое.
Но если Ушаков не был тем "Рафаэлем" русского искусства, которого в нем видели увлекавшиеся любители и археологи, то отсюда все же не следует, чтобы он был человеком заурядным и малодаровитым. Отказать ему в большом даровании и сильной воле никак нельзя, и не его вина, если волею судьбы эпоха, в которую он жил и работал, не была праздником русского искусства. Мы видели, как неуклонно шло оно к ущербу, как с каждым новым десятилетием иконопись падала все ниже и ниже: остановить это стремление к уклону было Ушакову не по силам, как не по силам была ему отважная попытка переродить иконное дело, влив в него новые мысли и чувства. При других обстоятельствах и в другую эпоху он сделал бы больше.
Дарование Ушакова видно и в его гравюрах. Листов, гравированных им самим, сохранилось немного, но есть основание думать, что многие из листов Афанасия Трухменского сочинены Ушаковым[537]. Из несомненных ушаковских гравюр наиболее интересна та, которая изображает "Семь смертных грехов". Здесь изображен грешник, ползущий на четвереньках, с руками и ногами, скованными цепями. На спине он несет две корзины с различными животными - эмблемами семи смертных грехов. Верхом на грешнике сидит бес, погоняющий его плетью. Справа изображен вечный огонь, а сверху и слева размещены выписки из Апокалипсиса. Этот офорт свидетельствует о большой умелости Ушакова, свободно справляющегося с анатомией человеческого тела и не останавливающегося перед самыми головоломными ракурсами, с которыми не мог справиться никто из его русских современников[538].
Трагедия ушаковского искусства заключается в том, что он не был в сущности ни иконописцем, ни живописцем: отстав от первых, он не пристал ко вторым. Оттого при несомненной даровитости он не мог дать ничего, что восхищало бы нас своей яркостью и давало подлинную художественную радость. Влияние его на судьбу русской иконописи так велико, что мы вправе называть всю вторую половину XVII века и даже добрую часть XVIII - эпохой Ушакова. В этом влиянии, более нежели в чем-либо другом, нам уясняется значительность всей его фигуры. Филимонову и его последователям Ушаков казался гением, возродившим упавшую было иконопись, не давшим ей заблудиться в беспорядочном хаосе западных форм и идей, бережно лелеявшим ее исконный, русский лик, который она сохранила под его кистью, невзирая на всю свою "фрязь". Увы - для нас он злой гений русской иконописи. Ныне, когда мы знаем о ее судьбах больше, чем знал Филимонов, когда обнаружены все ее подъемы и уклоны и выявлены точки высших достижений, мы можем лишь горько сетовать на то, что человек этот был слишком даровит и слишком силен. Ибо чем даровитее и сильнее был Ушаков, тем горше было для древнерусского искусства. Нет, он не лелеял преданий, больше чем когда-либо нуждавшихся в охране, и не уберег русского лика иконы.
Вся последующая иконопись разделилась на четыре параллельных течения, которые имели своими истоками искусство Ушакова. Оглядываясь на художественное наследство последнего, приходишь к заключению, что оно не было вполне однородным и в нем ясно замечаются четыре грани, давшие начало дальнейшим разветвлениям ушаковской школы.
Прежде всего в его искусстве надо отметить завершение того процесса слияния элементов строгановской и московской школ, которое началось еще в царствование Михаила Феодоровича. От строгановцев осталась любовь к мелочи, золоту и графичности, а от московской школы он унаследовал страсть к повествованию, к живому рассказу и к иллюстрации текста. И вот мы видим целую группу иконописцев, работающих в этом направлении в Москве и провинции в последней трети XVII века. Большое и чрезвычайно типичное собрание работ такого направления можно видеть в церкви Григория Неокесарийского на Полянке, в прославленной "красной церкви"[539]. Старые строгановские и московские приемы здесь освежены "фрязью" лиц, одежд, движений и особенно пейзажа. Примеры такого комбинированного позднестрогановского и позднемосковского письма можно нередко видеть в провинции, особенно в Ярославле и Костроме, где они получили еще налет местного пошиба. К числу их можно отнести гигантские иконы Ильи Пророка и Иоанна Предтечи в Ярославской церкви Ильи Пророка. Они относятся, по всей вероятности, к 1680-м или даже 1690-м годам. Этот тип держался очень долго, как о том свидетельствует икона Иоанна Предтечи Христорождественской церкви в Костроме, датированная невероятно поздним годом - 1714-м.
Наряду с отзвуками строгановской и московской школ, в некоторых работах Ушакова заметно намерение держаться старых образцов, - черта, давшая, вероятно, основание Филимонову видеть в нем охранителя древних преданий в иконописи. Такая архаизация вызывалась, конечно, желанием заказчиков и не была явлением исключительным среди последователей Ушакова. Очень любопытен в этом отношении образ крылатого Иоанна Предтечи в церкви Алексея митрополита в Глинищах. Его писал жалованный царский иконописец Тихон Иванович Филатьев около 1690 года, тот самый, которому принадлежат такие вполне ушаковские, чисто фряжские иконы, как местная "Богородица" или "Алексей митрополит" в той же церкви. Правда, при всей архаичности образа Предтечи в нем есть черты, определенно указывающие на его происхождение: такие "горки", окончательно расцветшие и превратившиеся почти в деревья или цветы, - достояние последней четверти XVII века, как и острые, жестяные, беспокойные складки одежд.
Из других царских иконописцев, славившихся во второй половине столетия и не совсем порывавших связь со старой московской иконописью, должен быть назван Никита Иванович Павловец (умер 24 марта 1677 г.), автор красивого образа "Царь Царем" или "Предста царица" на одном из столбов Смоленского собора московского Новодевичьего монастыря[540]. Наконец, должен быть упомянут еще Кирилл Иванович Уланов, последний из мастеров школы, которому судьба привела дожить до царствования императрицы Елисаветы Петровны[541]. Ему принадлежит образ "Царь Царем" в московском Успенском соборе, приписываемый обыкновенно святому Алимпию Печерскому[542]. Весь иконостас церкви Похвалы Богородицы - маленькой церковки, одиноко стоящей возле Храма Спасителя, - писан также им. Несмотря на позднее происхождение, работы Уланова обнаруживают несомненную связь с московскими письмами, как бы ни перевешивали в них фряжские элементы, особенно сильные в живописи лиц. Типичной работой Уланова может служить икона "Всех святых", написанная им в 1700 году для церкви "Никола Большой Крест"[543].
Третья группа иконописцев, воспитавшихся на Ушакове, культивировала главным образом "живописное письмо", - ту правдивость и жизненность, которую видели в таком письме. К числу мастеров этой категории относится Федор Евтихиевич Зубов (умер 3 ноября 1689 г.), отец известных рисовальщиков и граверов времени Петра Великого. Из его многочисленных работ отметим икону Феодора Стратилата в Верхоспасском соборе московского Теремного дворца, написанную им около 1680 года[544]. Таких "живописных" ликов и фигур появилось много не только в Москве, но и в провинции. Лучшим образцом подобного послеушаковского письма является красивая по густому золотому тону икона "Благовещения" в Ярославской церкви Иоанна Предтечи в Толчкове. Она относится, вероятно, к концу 1690-х годов. В пейзаже и "мелочи" есть еще нечто от московской школы, но в фигурах Богоматери и особенно благовествующего архангела сказался новый иконописный идеал, идущий прямо от Ушакова.
Наконец, остается сказать о последней, четвертой группе, вскормленной все тем же мастером. Вся она состоит, в сущности, из трех живописцев - Салтанова, Безмина и Познанского. Они являются "крайней левой" в истории русской иконописи ушаковской эпохи, - теми якобинцами, в искусстве которых исчезают последние следы и без того уже довольно призрачной традиции.
В 1667 году, за год до смерти Ушакова, на службу в Оружейную палату был принят армянин, персидский подданный Богдан Салтанов, принявший вскоре православие и с тех пор значащийся в документах как живописец Иван Иевлевич Салтанов. С каким запасом знаний прибыл он в Москву, сказать трудно, но из слов Ушакова, свидетельствовавшего некоторые его технические познания, можно заключить, что они не были весьма блестящими. Писанная им в 1677 году икона "Святые Константин и Елена" с "предстоящими" - царем Алексеем Михайловичем, царицей Марией Ильиничной и патриархом Никоном, тоже не говорит о его большом умении по сравнению с тогдашними "ушаковцами". Одновременно с Салтановым выдвинулся Иван Артемьевич Безмин, один из двух учеников Лопуцкого, сбежавших от этого плохого живописца к Вухтерсу. У последнего он мог, несомненно, выучиться художественной грамоте, и действительно, в его произведениях мы видим стремление рисовать не с переводов, а с живой натуры. В Распятской церкви сохранились любопытные иконы-картины, частью писаные, частью составленные из разноцветных шелков. Этой живописью "по тафтам" занимались главным образом Салтанов и Безмин, причем некоторые из картин писаны Салтановым, другие Безминым, а есть и такие, которые писаны обоими[545]. Большой разницы между всеми этими "тафтами" нет, и трудно решить, кто является изобретателем жанра. Вернее всего предположить, что идею его вывез из Персии Салтанов: есть нечто от Востока в пряности сладких, ныне потухших, но некогда звонких цветов. Эти картины были бы красивы, если бы ласкающая глаз драгоценность ткани не была перебита грубыми вставками холста, расписанного масляными красками. Куски живописи в них слабее всего. Композиции картин скомбинированы из различных западных гравюр; рисунок вял и беспомощен.
К этим двум "тафтяным" живописцам вскоре присоединился третий, Василий Познанский, ученик Безмина[546]. Его произведений сохранилось гораздо больше, чем работ его старших товарищей, и, судя по ним, он был даровитее их и значительно грамотнее. Большая серия икон на тему "Страстей Господних", писанных им в 1680 году для иконостаса Распятской Теремной церкви, очень ловко и бойко сочинена по разным "заморским кунштам". В них есть чувство декоративных пятен и столько движения, сколько не было ни у кого из его предшественников. Ту же тему он использовал для боковых сторон плащаниц, хранящихся в ризнице Верхоспасского собора. Здесь есть какая-то острая жизненность, отдаленно напоминающая старых голландцев[547]. Наконец, необходимо упомянуть о явно польской концепции Богоматери с вонзенными в грудь мечами - в той же Распятской церкви.
Этими странными "тафтяными мастерами", столь нерусскими по всему своему духу, по всем мыслям и чувствам, закончилась история русской иконописи. Правда, вдали от Москвы и Петербурга, в старообрядческих скитах Олонецкой губернии и поморья еще долго поддерживалась "неугасимая лампада" преданий. Там имели много оснований чураться столичного духа и, посылая проклятия никонианам, цепко хватались за древние заветы. Оторванное от Москвы, это "скитское" или "поморское письмо" приобрело особый, провинциальный, сильно экзотический характер, ярко сказавшийся главным образом в орнаментике рукописей[548]. Если на далеком севере, который есть кость от кости и плоть от плоти Новгорода, могли родиться причудливые разновидности новгородско-московской культуры, то тем больше разницы должно было быть между искусством великорусским и южнорусским. На Украине в XVII веке образовалась совершенно особая школа иконописцев и живописцев.
XIV. Последние отзвуки большого стиля
Есть что-то жгуче волнующее и невыразимо гнетущее во всяком "великом падении", даже если мы не задеты им нисколько, даже когда сотни лет отделяют его от наших дней: гибель ли тысячелетней культуры, вырождение ли славного некогда народа, или превратности судьбы, или безумие гения, - все это вновь и вновь волнует и будет волновать вечно. Нечто похожее испытывает историк русского искусства, когда, перелистывая страницы книги, он после дивных созданий Новгорода неожиданно открывает лист с будничным "Нерукотворенным Спасом", за ним другой, с украинским Спасом, и, наконец, третий, с пронзенным сердцем Богоматери. Может ли быть что-либо ужаснее этого падения? Опуститься от Троицы Рублева до плащаницы Познанского! Было бы невыносимо горько, если бы историю великой красоты, явленной древнерусской живописью, пришлось закончить столь очевидным развалом, этой идейной и художественной разрухой. К счастью, наряду с иконописью существовала еще целая область живописи, в которой падение не было столь стремительным и глубоким, это - стенопись храмов. До Дионисия русская фреска не поднималась уже больше никогда, но она и не опускалась до Познанского. И в то самое время, когда дворцовые церкви царя Алексея Михайловича и его преемников почти ежедневно наполнялись все новыми и новыми образцами немощного фряжского письма, самого дурного вкуса, вдали от Москвы, - в Ярославле, Переяславле, Ростове и Костроме доживали еще последние отголоски некогда великого стиля, и созидались фрески, красота которых радует нас и до сего времени.
Москва, объединившая Русь, сумела в XVI веке объединить и русскую иконопись, и особенно стенопись храмов. Сюда, в этот единственный отныне большой центр "всея Руси", заменявший древние рассадники искусства, начинают по вызову царя стекаться со всех городов стенописцы, в которых была особливо острая нужда. Иконы легко было выписывать отовсюду, не вызывая их авторов, и понятно поэтому, отчего в числе "городовых", т. е. вызнанных из городов мастеров, были, главным образом, специалисты по росписи стен. Одних оставляли тут же, в Москве, для росписи дворцовых палат и храмов, для работ в московских и подмосковных монастырях, других отсылали в дальние города и монастыри, бившие царю челом о присылке искусных мастеров[549]. Такие съезды и встречи в Москве играли роль нынешних профессиональных съездов, и разъезжаясь затем по разным концам Московского государства, эти специалисты разносили повсеместно идеи и технические приемы, выработанные на Москве. Отсюда единство приемов, отличающее русское искусство XVII века, отсюда сходство всех одновременных росписей, отсюда, наконец, и больший консерватизм росписей, по сравнению с одновременными иконами. Нет, в сущности, глубокого различия между фресками эпохи Грозного и эпохи Бориса Годунова, несмотря на то что их разделяет полстолетия, как нет его между последними и фресками конца царствования Михаила Феодоровича, хотя и эти росписи разделены без малого полувеком. Даже расстояние в целое столетие не вырывает между двумя монументальными циклами слишком глубокой пропасти, как мы это видим в фресках Ярославского Спасо-Преображенского и Калязинского Троицкого монастырей. И там и здесь видна старая любовь к большим массам и спокойным, строгим силуэтам, и там и здесь есть ясность композиции и есть подлинное чувство монументального стиля. Правда, бросаются в глаза и кое-какие различия, которые со временем обострятся, отчеканятся и приведут к новым принципам росписи, но здесь они еще в зачатке: в ярославских фресках преобладают прямые линии и почти нет округлых, в калязинских - все изогнуто и круглится. Краски ярославских фресок выдержаны в дивной гармоничной гамме; цвета калязинских гармонизованы с менее тонким расчетом.
Два цикла фресок середины XVI века, сохранившиеся в Спасо-Преображенском монастыре, - росписи соборного храма и стенопись Святых ворот, - дают нам два различных типа фресок эпохи Грозного. Первые выдержаны в более строгом, архаическом стиле и отличаются суровостью контуров, вторые - свободнее по композиции, легче, капризнее и несравненно живописнее. В последующих росписях замечается стремление соединить декоративную строгость линии и силуэта с заманчивой живописностью, и более ста лет спустя после окончания росписи Святых ворот на стене Переяславского Данилова монастыря появляются отдаленные отзвуки тех же художественных идей. Такова чудесная фигура "Лотовой жены", в которой, при всей суровости контуров, есть чарующая грация и щемящая грусть. Конечно, она уступает ангелу Ярославских Святых ворот, потрясающему своей монументальностью, бесподобно найденным силуэтом и мастерством, с которым вписана в данное пространство эта фигура, с опущенным, прижатым к телу левым крылом и красиво вскинутым правым. Таких ангелов после Рублева и Дионисия не было, и если "Лотова жена" вызывает своей почти классической ритмичностью воспоминание о ярославском ангеле, то это говорит о не совсем еще заглохшем чувстве большого стиля.
Первые известные нам фрески, появившиеся после Годуновских, относятся к последним годам царствования Михаила Феодоровича; это - росписи Московского Успенского собора и Ярославской Николо-Надеинской церкви[550]. От них мало чем отличаются следующие по времени фрески Калязинского монастыря. Некоторые из последних по красивому ритму и густой, звучной гамме красок превосходят те из фресок Московского Успенского собора 1644 года, которые доныне открыты. К таким относится прежде всего "Рождество Богородицы". Несколько уступает ей фреска "Положение во гроб". Несмотря на древний "перевод", вызывающий в памяти исключительную по красоте и стилю икону на тот же сюжет из собрания И. С. Остроухова, в ней виден и весь упадок по сравнению с этим шедевром XV века. Стремление выразить движение и подчеркнуть драматизм потерпело здесь решительное крушение: утрачено самое главное и ценное остроуховской иконы - пафос. Излишние подробности мельчат и дробят унаследованный издревле ритм. Из других фресок Калязинского монастыря сильнее и глубже других по выражению "Снятие с креста"[551]. Участие в росписи Василия Ильина, Ивана Филатова и Ивана Самойлова, трех мастеров, работавших в Успенском соборе в 1642-1644 годах, достаточно объясняет стилистическую близость московской и калязинской стенописи[552].
Следующими по времени являются фрески Переяславского Данилова монастыря. Как видно из документов Оружейной палаты, их авторами были костромичи Гурий Никитин и Сила Савин "с товарищами", расписавшие монастырский собор в 1665 году[553]. Гурий Никитин был мастером "первой статьи", одним из известнейших иконописцев своего времени, которого то и дело вызывали ко двору для росписей. Мы неизменно видим его работающим вместе со своим земляком, также видным мастером Силою Савиным, и отныне эти два имени фигурируют на первом месте в целом ряде росписей 1670-х и начала 1680-х годов. Кроме летописных свидетельств, на их руководящую роль указывает и значительное сходство всех росписей, во главе которых они были поставлены, или тех, в которых участие их можно предполагать. Вот монументальные работы, выполненные этими замечательными мастерами вслед за росписью храма Данилова монастыря: фрески в соборе Костромского Богоявленского монастыря (1672 г.), фрески Успенского собора (1670-1671 гг.) и Воскресенской церкви в Ростове (около 1675 г.)[554], Ярославской церкви Ильи Пророка (1681 г.), росписи собора Костромского Ипатьевского монастыря (1685 г.) и Ярославской церкви Феодоровской Божией Матери (1680-е гг.)[555].
В ранних работах Никитина и Савина мы встречаемся еще с такими близкими к старым оригиналам композициями, как "Омовение ног" в Даниловом монастыре фреской, почти буквально повторяющей композицию детали Дионисиевского Шестоднева. Только в силу необходимости изменить форму картины, взятой не в высоту, а в длину, вся группа сжата в более замкнутое целое. Нельзя не подивиться мастерству, с которым набросаны на стену эти энергичные штрихи складок и намечены удары света и теней. Очень благородна по цвету и значительна по выражению фреска Богоявленского монастыря "Христос среди учителей", где сочетание розовой узорчатой занавески и желтой с зеленовато-голубыми тенями одежды Спасителя дает прекрасную, новую, нигде не повторяемую гамму. Но лучше всего в этом храме, превращенном ныне в алтарь огромного, уродливого и "благоленного" собора, - фреска "Святая Троица", одно из наиболее впечатляющих созданий XVII века. Здесь так угадано распределение световых и теневых пятен, так звучен общий тон и так почувствована декорация стены, как это не часто удавалось и в XVI веке.
Композиции Никитина и Савина в каждом новом цикле становятся все свободнее, все дальше от старых переводов, но, несмотря на это, все их искусство еще озарено каким-то замирающим отблеском великих преданий. Этот отблеск чувствуется и в некоторых фресках Ростовской Воскресенской церкви, особенно в таких монументальных заданиях, как роспись глав Ярославской церкви Ильи Пророка. Какими подлинными артистами, художниками Божьей милостью они были, видно из таких индивидуальных композиций, как "Проповедь с лодки" в соборе Ипатьевского монастыря, или "Семь отроков спящих", или "Чистая душа" в Ярославской Феодоровской церкви. Живопись первой напоминает, по сочному, густому, цветистому колориту, какого-то венецианца, композиция второй своей классичностью и грацией линий вызывает в памяти школу Рафаэля, а третья остротой и странностью затеи и необычайной световитостью как бы предугадывает и предвосхищает мысли и чувства художников, пришедших много лет спустя[556].
XV. Фрески-лубки
Отступления от иконописного канона, предпринятые даровитыми и отважными костромичами, не ограничились только частичными вариациями, а привели незаметно к полному перерождению фрески. Прежде всего эти мастера отвели в своих позднейших росписях огромное место быту, давно же приобретшему права гражданства в иконах, главным образом в житиях, окружавших центральное изображение. На стенах церкви Ильи Пророка в Ярославле, расписанных теми же Гурием Никитиным и Силою Савиным, появляются во множестве лошадки, кибитки, современные русские, европейские и восточные костюмы. Эти фрески по-прежнему красиво переливают розовыми, голубыми, желтыми и оранжевыми красками, но живописное задание, самый смысл его уже совершенно иной. Авторам прежде всего хочется рассказывать и иллюстрировать тексты писания. Они забывают о монументальных задачах стенописи, не ищут ни больших масс, ни певучих линий. Их краски красивы, но нет уже прежней сгущенности гаммы: вместо трех-четырех сильных основных отношений, все чаще являются десятки слегка потушенных цветов, дающих впечатление приятно подобранных, но пестрых ковров. Стремясь рассказать как можно больше, они становятся все менее разборчивыми в средствах и с жадностью цепляются за малейшую подробность, иллюстрирующую рассказ. Эти подробности понемногу заполняют всю фреску, отодвигая назад, а иногда и вконец убивая основную тему. Но этого мало: чем больше хочется рассказать, тем больше надо иметь на стене картин, - и вот вместо прежних больших фресок с крупными фигурами появляются маленькие картинки с крошечными изображениями. Некогда в храмах Византии и Киевской Руси изображений было немного, но все они колоссальных размеров и помещаются в два, много - в три ряда. Три пояса фресок мы видим еще и в Новгородском храме Спаса Нередицы; в позднейших новгородских церквях и в соборе ярославского Спасо-Преображенского монастыря их уже четыре, в церквях XVII века число поясов доходит до шести, а в поздних до семи и даже восьми. Стена измельчена и пестрит дробностью изображений, давая иной раз, в самых поздних провинциальных церквях, впечатление узорных обоев. Монументальной живописи больше не стало.
Скудость сведений о характере совместных работ целых групп иконописцев не дает возможности разобраться в доле участия Никитина и Савина во всех их общих росписях. Мы не можем также хоть сколько-нибудь достоверно осветить всю реформаторскую деятельность этих значительнейших мастеров XVII века, но едва ли подлежит сомнению их огромное влияние на современную им эволюцию фрески. Последние мастера умиравшего большого стиля, они были и первыми мастерами новой фрески, ибо в своем позднейшем искусстве навеки похоронили то, чему вначале поклонялись сами. Совершившийся перелом можно сравнить с тем, который пережила Италия в эпоху Раннего Возрождения, когда грандиозный стиль, наследованный от Византии, сменился весело и пестро рассказанными картинками. Смысл поворота от Дионисия к Гурию Никитину "последней манеры" совершенно тот же. И если во фресках Ферапонтова монастыря чувствуется некий величавый дух, то в живой и бойкой росписи Ипатьевского монастыря и еще более в цикле фресок, иллюстрирующих сказание об иконе Феодоровской Божией Матери, в Ярославском храме того же имени, оживает говорливый и жизнерадостный стиль кватроченто. Некоторые куски, например группа всадников, эскортирующих икону, до иллюзии напоминают какого-то кватрочентиста.
Помимо измельчания фресок, была еще одна причина, оказавшая влияние на общий характер росписей конца XVII века, - новые сюжеты, которых не видели дотоле стены русских храмов. На внутренних стенах церквей появились, кроме изображений Вседержителя, Спасителя, Богоматери "с житиями" и главнейших евангельских событий, еще такие циклы, как "Хождение Иоанна Богослова" и тому подобные. Но особенно широкое поле открылось для применения новых сюжетов с тех пор, как привился обычай расписывать паперти. Мы видели выше примеры светских элементов, вошедших в росписи паперти Московского Благовещенского собора уже в XVI веке. По всей вероятности, это расширение допустимых в храме" сюжетов произошло в эпоху Грозного, когда появились первые иллюстрации к Апокалипсису. Святые ворота Ярославского Спасо-Преображенского монастыря - не храм, и естественно, что именно здесь мы видим первых страшных зверей-чертей или Смерть на коне, сюжеты, столь излюбленные в позднейших росписях. Появившись на церковных папертях, изображения на апокалипсические темы переходят вскоре на стены самого храма, открывая дорогу все новым светским мотивам. Но главным местом этих свободных от канона росписей служат паперти, которые в ярославских, романовских и костромских церквях сплошь покрыты фресками. В этих городах началась настоящая мода на роспись церковных стен, и надо удивляться, откуда только брались те сотни мастеров, которые были надобны для того, чтобы покрыть мелкой и сложной росписью десятки квадратных верст. Ни в одной стране, не исключая и Италии, не найти такого фантастического множества фресок, написанных притом в столь короткий срок. Нечего говорить о том, что при подобной спешке в работе трудно предъявлять ко всей массе росписей слишком суровые требования: и то невероятно, что эти росписи, сделанные alfresco, - притом albuonfresco, т. е. по сырой штукатурке известковыми красками, без последующих ретушей atempera, - вообще могли быть созданы в течение всего лишь двадцати-тридцати лет. Набирая себе помощников из местных людей и наскоро обучив их основам своей художественной грамоты, иконописцы, руководившие работами, допускали их помощь, конечно, только при росписи папертей, стены же самого храма расписывали сами, вместе с лучшими из "товарищей". Отсюда разница, неизменно замечаемая между живописью церкви и паперти. В первой всегда видна опытная, гораздо более умелая рука, во второй есть след любительства. На стенах храма еще долго чудятся отблески серьезного стиля, чувствуется важная поступь людей и слышатся их веские речи; на сводах паперти, на откосах окон, особенно на стенках рундуков царит легкомыслие, все скачет и кувыркается, и все дышит веселым балагурством, даром что темы самые жуткие: "Апокалипсис", "Страшный суд" или такие значительные, как "Дни творений".
Если искусство Гурия Никитина последних лет напоминает кватрочентистов, то росписи папертей обоих соборов Романова-Борисоглебска можно сравнить только с лубками. Наиболее типичными лубками среди всех известных нам фресок являются те, которыми неизвестный автор, явно вышедший из народа, а не из профессиональной среды иконописцев, украсил стены Ярославской церкви Феодоровской Божией Матери, не расписанные раньше Гурием Никитиным. При всей грубости, это - чудесное, подлинно народное искусство, напоминающее старинные расписные предметы обихода - лари, сундуки, лукошки и т. п. Лубок здесь во всем, - и в композиции, в которой мы тщетно станем искать древней симметричности и архитектурности построения, и в рисунке чисто народном, - одновременно и грубом и выразительном, и всего более в красках, примитивных до последней степени, слишком быстро найденных, но в то же время забавных, не лишенных известной остроты и местами даже сильных[557]. Впрочем, не все росписи 1680-х и 1690-х годов только лубки, и среди них попадаются такие расчетливо и мудро созданные декорации, как потолок диаконника в Ростовской церкви Спаса на Сенях или грандиозные стенописи церкви Ильи Пророка в Толчкове.
Если бы алтарь этой церкви был втрое больше и выше, то весьма возможно, что он производил бы монументальное впечатление, но и теперь, при всей дробности росписи, она не рябит и кажется значительной, особенно если поднимешь голову и увидишь вверху могучие, подлинно декоративно задуманные фигуры. Вообще вся роспись главного храма в смысле декоративной выдумки очень удачна, и когда входишь в него, совершенно не замечаешь основного греха этой художественной затеи - мелочность декорации. Прежде всего поражает роскошь этих мягких, бархатных цветистых стен, подымающихся на огромную высоту, и вверху то тут, то там тронутых светом, струящимся из открытых глав. Эти пятна света и тени, разбросанные по стенам, придают им совсем особенное очарование, внося всюду оживление и заставляя краски искриться и играть. Получается впечатление пышного праздника, к удивлению совсем не крикливого, а скорее торжественного и даже относительно покойного, ибо все клейма сливаются в один общий тон, не слишком пестрящий стены. И только всматриваясь в отдельные клейма, замечаешь мелочность композиции и отсутствие артистизма.
Главным мастером и, вероятно, автором росписей Толчковского храма был Дмитрий Григорьев, родом из Переславля-Залесского, работавший вместе с Севастьяном Дмитриевым в 1670 и 1671 годах, в Ростовском Успенском соборе и других храмах[558]. Оба эти мастера работали там под руководством Гурия Никитина, и мы можем предположить, что именно они были продолжателями идей Никитина и Савина. Стиль росписей Ростовской церкви Спаса на Сенях, столь отличный от стиля Воскресенской церкви, заставляет видеть в обоих случаях разные руки и разные художественные темпераменты. Весьма вероятно, что именно в Ростове Григорьев выработал тот стиль, который вылился затем в его толоконских росписях.
Чисто живописная сторона этих росписей - слабейшее их место, и если в самом храме нет ничего оскорбляющего глаз, то на паперти попадаются лубки, краски которых прямо неприятны, причем эти куски не всегда приходится относить на счет убийственных "поновлений" палеховских мастеров. Главная ценность фресок в их бесподобной выдумке, одинаково счастливой в таких лирических темах, как "Явление Толгской Божией Матери епископу Трифону", и в таких патетических, как "Христос на поле брани". Последняя композиция сочинена с силою, которой могли бы позавидовать самые изысканные по части выдумок мастера. Как в этой фреске, так и в других, трактующих "классическую" одежду, складки намечены столь энергичными и смелыми штрихами, что до известной степени заменяют измельчавшим изображениям их утраченную монументальность. Господь Саваоф, почивающий от дел творения, несмотря на ничтожные размеры фрески, дает иллюзию величия.
Более поздние росписи становятся все мельче, и задачи декоративные окончательно уступают место повествованию. Если в Толчкове, при всех недочетах фресок, ясно видишь, что они продиктованы чисто декоративным чувством, то в близких к XVIII веку ярославских росписях и особенно в поздних костромских не улавливаешь ни одной черты, позволяющей видеть в них нечто поднимающееся над бесхитростной иллюстрацией и добросовестной заказной работой. Только изредка какая-нибудь бытовая черточка, вроде лошадок, везущих повозку, скрашивает тоскливую пестроту стены, какой-нибудь апокалипсический, удачно выдуманный зверь остановит внимание взмахом своих семи голов и взлетом гигантского хвоста, да счастливо удавшийся кусок узорной одежды дает впечатление подлинной декорации[559].
Ярославский тип фрески получил в конце XVII века и в начале XVIII большое распространение по всему Северу, и мы видим ярославских мастеров особенно усердно работающими в Вологде. В 1686 году ярославский иконописец Дмитрий Григорьевич Плеханов с 30 товарищами подрядился расписать Вологодский собор, и к концу июня 1688 года роспись была уже закончена[560]. Мы видим здесь типично ярославское понимание декоративной живописи, со всеми присущими Ярославлю достоинствами и недостатками. Никаких особых, местных уклонений от выработанных там приемов здесь не встречается. К сожалению, этот прекрасный памятник ярославского искусства почти совершенно погублен злополучными "поновлениями", и только в алтаре сохранилось несколько нетронутых фресок, в числе которых радует глаз своими радужными цветами "Пир у Ирода". Очаровательна здесь дочь Иродиады, стоящая спереди налево и пляшущая "русскую". В других, более поздних церквах Вологды сохранились росписи, в которых заметны некоторые местные черты, - по крайней мере, они не встречаются ни в одном из известных нам северных циклов, за исключением разве Устюжских. Такие черты мы видим в церкви Иоанна Предтечи, что в Рощенье, расписанной в 1717 году[561]. Это не столько живопись, сколько графика, искание игры черного и белого, а не красочных отношений, - света, а не цвета. Вместе с тем вся эта роспись - один из чудеснейших лубков, созданных русским искусством. Художник, украсивший эти церкви, обладал той драгоценной и поистине завидной отвагой, которая позволяла ему не смущаться самыми головоломными положениями и заданиями, и он выходил из них победителем. Все действующие лица его фресок так же бесконечно отважны, как он сам: не стоят, а движутся, не идут, а бегут, скачут, кувыркаются. Роспись в церкви Покрова в Козлёне несколько напоминает фрески церкви в Рощенье и местами прямо чувствуется одна рука. Напротив того, росписи церкви Дмитрия Чудотворца, что на Наволоке, не носят следов местной школы и выдержаны в обычном типе поздних ярославских и костромских церквей[562].
XVI. Западные влияния
Новые сюжеты, появившиеся в русском искусстве около середины XVI века, пришли в Россию вместе с западными "кунштами". Аллегорические росписи Золотой палаты, - все эти нагие и полунагие фигуры, изображавшие Разум, Безумие, Правду, Воздух, Огонь, Ветер, год и т. п., - явно выдают свое происхождение: это те самые гравюры, которыми итальянские и голландские писатели XVI века любили иллюстрировать свои туманные и высокопарные рассуждения на тему о религии, о природе, о разуме, о правде, неправде и сотне других вещей. В росписях Золотой палаты, кроме аллегорий, были уже сюжеты, заимствованные из Библии, а в Святых воротах Ярославского Спасо-Преображенского монастыря появляются и апокалиптические темы. Отныне Апокалипсис и Библия становятся богатыми источниками, из которых черпаются сюжеты для росписей, а иностранные иллюстрированные издания этих книг дают иконописцам неисчерпаемый материал для новых комбинаций[563]. Русский иконописец всегда имел перед глазами "подлинник" - тот оригинал, который был ему нужен для того, чтобы не нарушать предание. Имея в своем распоряжении огромный запас таких оригиналов в виде "прорисей", игравших роль нынешней кальки и составлявших солидный сборник на все случаи, иконописец не имел под руками никаких русских образцов или "переводов" для иллюстрирования Ветхого Завета и Апокалипсиса, ибо древнерусское искусство их просто почти не знало. Ему не оставалось ничего другого, как обратиться к иноземным "переводам", и Москва вскоре действительно наводняется множеством иллюстрированных латинских, немецких, голландских и польских книг религиозного содержания.
Много таких книг сохранилось в библиотеке Синодальной типографии в Москве[564]. Большинство их, как видно из надписей на экземплярах, принадлежало Симеону Полоцкому, Сильвестру Медведеву и другим видным духовным и светским деятелям, некоторые же принадлежали царским иконописцам и живописцам[565]. Уже в первой половине XVII века у московских иконописцев были несомненно самые разнообразные западные издания Библии, и ими усердно пользовались. Все они выпускались в одном типе: печатался целиком священный текст, и изредка на странице помещалась небольшая деревянная гравюра, иллюстрирующая данное место; во всем остальном эти издания отличались одно от другого только размерами, качеством гравюр и изяществом шрифтов. В 1650 году в Амстердаме появилась Библия совершенно иного характера, - скорее альбом иллюстраций к книгам Ветхого и Нового Заветов, чем сама Библия. Весьма посредственный, но предприимчивый голландский гравер Ян Фишер (Jan Visscher) задумал собрать в одном громадном томе большую серию листов, награвированных им с картин и рисунков различных художников и перегравированных с других гравюр. Фишер, или, как он перевел свое имя по-латыни, "Пискатор", выпустил альбом большого формата, состоящий из пяти отделов и содержащий 277 гравюр. Он открывается серией ветхозаветных сюжетов, вслед за которой идет Евангелие, за ним Деяния апостолов, затем 12 гравюр, иллюстрирующих молитву Господню, и, наконец, серия листов на апокалиптические темы[566]. "Фигурная Библия" Пискатора, как назывался этот альбом в Голландии[567], или "лицевая Библия", как его называли в Москве, сразу отодвинула на второй план все другие иллюстрированные издания Священного Писания. Успех книги был так велик, что в 1674 году вышло второе ее издание, целиком повторяющее первое. Отныне эта лицевая Библия становится настольной книгой русских иконописцев, и мы видим, как понемногу композиции, гравированные Пискатором, появляются на иконах и стенах храмов[568].
Пискатор снабдил свои гравюры краткими латинскими подписями - виршами, объясняющими текст и переведенными вскоре на русский. Русские вирши вышли значительно длиннее и выспреннее, но, видимо, пришлись тогдашним москвичам по вкусу, ибо иконописцы любили помещать их на иконах и особенно на фресках. Переводились эти стихи не раз, но наибольшей известностью пользовались переводы-вирши Симеона Полоцкого, относящиеся к 1676 году, и Мардария Хоникова, монаха Чудова монастыря, а позже книгохранителя Московского печатного двора, написанные в 1679 году[569].
Какую роль играла лицевая Библия в жизни русского иконописца, видно из некоторых документов Оружейной палаты. Так, в 1687 году у известного царского мастера Салтанова "сбежал неведомо куда" бывший у него "по записи" ученик, захватив с собою краски и несколько других предметов, между которыми самым ценным была "Библия в лицах с иными прибавочными листами, цена десять рублев с полтиною", т. е. на современные деньги - около 150 рублей[570]. В 1677 году у не менее известного царского мастера Безмина подобная же Библия приобретается для самого царя Феодора Алексеевича, который был не только большим любителем живописи, но и сам обучался рисованию и иконописи. Это был, по-видимому, один из списков амстердамского первого издания - "Библия письменная в лицах, которая писана на латинском языке и переплетена в белую кожу"[571].
Если русский иконописец, при всем бережном отношении к преданиям и благоговейном почитании древних икон, никогда не ограничивался рабским копированием старых образцов, то, конечно, еще менее мог он слепо повторять Пискатора. Вся история древнерусской живописи ясно показывает, что искусство не стояло на одном месте и, невзирая на весь свой консерватизм, развивалось постоянно, уйдя далеко от Византии. Пискатор также был не просто повторен, а весьма своеобразно переработан. Даже тогда, когда русский мастер брал целиком композицию из Пискатора, у него выходило произведение насквозь русское, и нередко только при очень внимательном и детальном сравнении голландского "перевода" с русской фреской можно найти следы заимствования. Такое сравнение гравюр Пискатора с различными вариациями одной и той же темы, встречающимися на стенах нескольких церквей, дает иногда возможность установить более или менее вероятные даты в тех случаях, когда летопись их нам не оставила.
Почти на всех папертях ярославских церквей встречается изображение "Столпотворения Вавилонского", заимствованное из Библии Пискатора. В соборе Толгского монастыря вся эта композиция передана довольно близко к оригиналу, и только непонятная русскому иконописцу перспективная разница в величине первопланных и дальних фигур оказалась несколько "исправленной". Он целиком повторил главную фигуру Пискатора, но оставить этого "нагого мужа" на церковной стене, конечно, не рискнул и надел на него русскую рубаху и портки. Он буквально повторил группу со слоном и двумя верблюдами, сохранив в общих чертах контуры всех трех всадников, и лишь благоразумно приблизил все это, увеличив масштаб. Даже мистический диск с надписью и ангелами вокруг взят здесь у Пискатора, взята и архитектура Вавилонской башни, очень наивно понятая, и только сильно изменен пейзаж, в котором изображен вдали Вавилон. В конце концов, несмотря на прямую перерисовку многих деталей композиции, в этой фреске нет ничего голландского, и даже ничего западного, - она столь же русская по форме и духу, как и любая русская икона первой половины XVII века.
Если в толгской фреске оставались еще определенные заимствования из Пискатора, то в аналогичной композиции на паперти ярославской церкви Ильи Пророка они исчезают уже бесследно. Здесь все другое, за исключением левой крупной фигуры, в которой можно угадывать отдаленное родство с главной фигурой Пискатора, да группы слонов, имеющей какую-то связь со слоном и верблюдами первой композиции. Совершенно ясно, что автор ярославской фрески видел толгские росписи и вдохновлялся именно последними, а не прямо Пискатором, ибо в этом лубке вульгаризована композиция уже искаженная, и чудится здесь не отражение, а отображение. Толгские росписи исполнены, как видно из летописи, в 1690 году, из чего следует, что росписи паперти церкви Ильи Пророка надо отнести не ко времени храмовой стенописи, а передвинуть, по крайней мере, на 10-15 лет вперед. Впрочем, иначе это и быть не могло, ибо паперть построена во всяком случае позже самого храма.
Отношение русских иконописцев к Пискатору любопытно иллюстрируется другим библейским сюжетом, часто встречающимся в росписях паперти, - историей искушения Иосифа Прекрасного женою Пентефрия. Автор фрески ярославской Николомокринской церкви воспользовался только общей мыслью Пискатора, переделав все на свой лад. По-видимому, он перевел гравюру таким образом, что получил обратное изображение, которое и приспособил затем к старым образцам. Фигура Иосифа повторена целиком, с заменою, конечно, римских лат русской рубахой и с присоединением нимба вокруг его головы. Жену Пентефрия он не решился оставить обнаженной и нарядил ее в пышные одежды, а барочную кровать заменил тем типом постели, который хорошо знал по переводам Рождества Богородицы и другим аналогичным композициям. Эта фреска, по всей вероятности, относится еще к 1670 годам[572]. Совсем иначе отнесся к своей задаче другой "комментатор" той же гравюры Пискатора, автор фрески Толчковской паперти. За 15 лет, видимо, все уже успели привыкнуть не только к "мужу нагу", но и к "жене нагой" на стене церковной паперти, и иконописец, не смущаясь, берет всю композицию в том виде, в каком находит ее у Пискатора, переделав лишь латы Иосифа в русскую одежду. Любопытно его понимание форм барокко, превратившее ручку вазы и завиток кровати в кудрявое оплетение и цветение, столь характерное для эпохи московского и ярославского барокко. Толчковская фреска принадлежит к самым беспомощным созданиям Ярославля и любопытна лишь как курьез. Николомокринская, напротив того, носит следы стиля Гурия Никитина. Она очень красива, как по пятнам и линиям, так и по цветистому, светлому тону, в котором доминируют голубые и белые краски, и, во всяком случае, гораздо лучше и значительнее, чем скучная и ординарная гравюра, послужившая ей образцом.
Знаменательно, что иконописцы, переносившие гравюры Пискатора на церковные стены, часто создавали произведения неизмеримо более ценные и значительные, чем эти заурядные академические композиции. Иногда им удавалось подниматься на высоту, вызывающую в памяти русские росписи большого стиля. Такова фреска Толчковской паперти, изображающая Давида, разрывающего пасть медведя. И здесь все взято у Пискатора, но какая разница![573] Там - посредственная иллюстрация, почти виньетка, несмотря на то что гравюра сделана с большой картины; здесь - монументальная живопись, серьезная композиция, в которой проявлено бесподобное понимание декоративных задач. Трудно лучше решить данное пространство стены, чем оно решено здесь, ибо не пропал ни один кусок ее, причем нет ни малейшей перегруженности композиции. Все сочинено с мудростью, достойной большого мастера, все введено в ритм и звучит как музыка. Натуралистически трактованный медведь Пискатора претворен русским иконописцем в ритмический, подлинно декоративный силуэт зверя. И зверь этот много страшнее добродушного голландского медведя, да к тому же он и просто жизненнее, ибо в нем несравненно больше силы и движения. Еще ритмичнее овцы, напоминающие певучие по линиям классические барельефы. Даже оживленная группа левой половины фрески, при всей ее жизненности, выдержана в тех же ритмических формах.
К числу самых популярных сюжетов в росписях конца XVII века относится история царя Соломона и "Песнь Песней" в том мистическом ее понимании, какое выработано было на Западе и пришло в Россию, как кажется, только вместе с Библией Пискатора. Серия открывается листом, иллюстрирующим слова песни о "Невесте", в образе которой символизирована Церковь, как "Невеста Христова". Здесь изображен Христос, стоящий под яблоней и подающий коленопреклоненной Невесте цветы, - сюжет на слова первой главы "Песни Песней", переложенный Хониковым в следующих виршах:
Аз есм цвет полный, жених возглашает,
Невесту же крин чистейший взывает,
Его же яблонь в древах нарицает,
Под его же тень витати желает
Невеста, плодом его сладащихся
И вином любве зде веселящимся.
Фреска Ипатьевского монастыря, как и все ранние заимствования из Пискатора, и здесь трактует сюжет с большей свободой, чем роспись Толчковской церкви. В первой чувствуется та же рука, что и в истории Иосифа и Пентефриевой жены Николомокринской церкви: в ней бесконечно больше красоты и артистизма, чем в Толчковской (1691 г.), повторяющей всю композицию гравюры. И опять Гурий Никитин здесь не побежденный, а победитель, ибо его фреска значительнее и прекраснее оригинала Пискатора. Любовь к ритму и певучим линиям сказалась с особой силой в том внимании, которое он уделяет символической фигуре оленя, красиво скачущего на фоне гористого пейзажа.
Следующий лист изображает ложе с возлежащей на нем Невестой. Авторы ярославских и вологодских росписей повторили гравюру со всей точностью, на которую были способны, и если что переделали, то только потому, что не вполне понимали язык гравюры.
Еще один лист представляет Христа, восседающего рядом с Невестой[574]. В латинских виршах говорится об олене, который поэтому играет в данной композиции более заметную роль, чем в других. И снова русский иконописец 1690 года умеет придать своей фреске на ту же тему больше значительности и прелести, чем мы видим в оригинале, с которого он это заимствовал. Главные фигуры сильно испорчены, но хорошо сохранившаяся интимная сцена второго плана получила в толчковской фреске новое очарование. Наконец, на паперти Воскресенского собора в Романове-Борисоглебске тот же сюжет расцветился фантастическими узорными "травами" пейзажа, согласно общему духу романовских росписей. Здесь мы видим сразу три сюжета серии, скомпонованные вокруг внутреннего окна паперти. Это одна из лучших фресок собора, обладающая, особенно в боковых фигурах верхней части, подлинной монументальностью. Вверху представлена Невеста, молящаяся Христу и приемлющая от Него "велию благодать", изливаемую из отверстой раны Спасителя при посредстве "Слова жизни", как начертано по-латыни на книге в руках Господа. Автору фрески Воскресенского собора надо было, по условиям данного места на стене, совершенно изменить расположение фигур гравюры, подняв среднюю, главную, и опустив боковые. И следует отдать ему справедливость, он сделал это с изумительным мастерством, не только не испортив оригинала, но напротив того, подняв его ценность на такую высоту, с которой гравюра Пискатора кажется ничтожной художественно и любопытной только со стороны сюжета. Иконописцу толчковской паперти не удалось достигнуть такой ясности композиции, но и он благодаря упрощенным линиям и ритмичности фигур не мельчит стены, оставаясь настоящим декоратором[575].
В числе других сюжетов, заимствованных из Библии Пискатора, отметим деталь из жития пророка Елисея, на южной стене Ярославской Ильинской церкви. Одноцветное воспроизведение не дает, к сожалению, даже отдаленного представления о красоте этой необыкновенно колоритной и цветистой фрески. В ней найден бесподобный по звучности золотисто-желтый тон спелой ржи, с которым чудесно гармонируют голубые, розовые и красные рубахи жнецов. У Пискатора в его композиции нет и намека на красоту, ожидающую посетителя Ильинской церкви.
Остается еще сказать о нескольких сюжетах, появившихся в русских росписях независимо от Пискатора и пришедших, вероятнее всего, с юга и юго-запада после Симеона Полоцкого и Сильвестра Медведева. Здесь, прежде всего, останавливает внимание весьма слабая в художественном отношении, но знаменитая со стороны чисто иконографической и очень импонирующая нашим археологам фреска на паперти церкви Иоанна Предтечи в Толчкове, известная под названием "Плоды страстей Господних". Это - расцветшее древо Креста, из цветов которого выросли руки, поражающие смерть, грозящие аду и венчающие славой Церковь[576].
Но самым характерным явлением позднейших русских росписей были те новые "коронования" Богоматери, которые явились с Запада и Юго-запада и быстро привились в русской иконографии. Очень значительна и та сложная композиция на паперти Ярославской Ильинской церкви, которая изображает Богоматерь на троне, а в небесах Спасителя на коне и его небесное воинство. Она написана на тему "Не мир, но меч", и надо сознаться, что эту мысль художник сумел выразить с захватывающей и убеждающей силой, ибо от фрески веет грозной торжественностью.
Стенные росписи XVII века, даже самые поздние и наиболее упадочные, показывают, каким исключительным декоративным инстинктом и чутьем монументальности обладали русские иконописцы еще долго после того, как лучшие песни этого великого искусства были пропеты. Сравнивать ярославские и костромские росписи с фресками Ферапонтова монастыря, конечно, нельзя: то были высшие достижения, до которых Древняя Русь поднималась; в Ярославле же мы видим последние вехи на двухвековом пути "под уклон". Этот уклон наметился уже в XVI веке и через эпоху Грозного, Годунова и Михаила Феодоровича привел к окончательному падению иконы. Однако падение иконы не означало еще последнего падения русского искусства, и мы видели, как стойко держались еще предания в росписях церковных стен и какие чудесные фрески все еще создавались на севере. Увы - то была лебединая песня умиравшего великого искусства, и вместе с тем последняя веха долгого пути: вскоре и она скрывается с глаз.
Вклейка
Церковь Покрова Богородицы на Нерли. 1163 г.
Церковь Спаса Преображения в селе Остров Московской области. Середина XVI в.
Церковь Покрова Богородицы на Филях. Конец XVII в.
Воскресенский Новодевичий Смольный монастырь в Санкт-Петербурге. 1744 г.
Софийский собор в Киеве. 1036 г
Софийский собор в Великом Новгороде. 1045-1052 гг.
Церковь Рождества Богородицы в Антониевом монастыре в Великом Новгороде. 1116 г.
Церковь Спаса Преображения на Ильине улице в Великом Новгороде. 1374 г.
Церковь Спаса на Нередице и ее фрески. 1198 г.
© Artem Nedoluzhko / Shutterstock.com
Дворец Дмитрия Царевича в Угличе. 1480-1484 гг.
© Katsiuba Volha / Shutterstock.com
Церковь Иоанна Предтечи в Пскове. 1240 г.
Церковь Василия Великого "съ горки" в Пскове. 1413 г.
Звонница "старого Вознесения" в Пскове. 1467 г.
© Sergey Andreevich / Shutterstock.com
Вид города Пскова до XVIII века. Рисунок К. А. Солодягина
"Часозвоня" в Великом Новгороде. 1436 г.
© Shevchenko Andrey / Shutterstock.com
Палаты князя Андрея Боголюбского в Боголюбово. XII в.
Георгиевская церковь в селе Вершины. 1672 г.
Церковь Покрова Пресвятой Богородицы в Кижском погосте. Третья четверть XVIII в.
Святой Павел. Мозаика внутри церкви Кахрие-Джами. Ок. 1315-1321 гг.
© Storm Is Me / Shutterstock.com
Перепись населения для сбора налогов. Мозаика внутри церкви Кахрие-Джами. Ок. 1315-1320 гг.
© yalcins / Shutterstock.com
Мозаичное изображение Христа Вседержителя в куполе Киево-Софийского собора. XI в.
© mr_tigga / Shutterstock.com
Фрески на стенах Успенского собора Кирилло-Белозерского монастыря. XVII в.
© Pukhov K / Shutterstock.com
Фрески на стенах Успенского собора Кирилло-Белозерского монастыря. XVII в.
© Pukhov K / Shutterstock.com
Лик Христа. Фрагмент фрески "Пантократор" Феофана Грека в церкви Спаса Преображения на Ильине улице в Великом Новгороде. 1378 г.
© Anna Pakutina / Shutterstock.com
Фрагмент фрески Андрея Рублева в Успенском соборе во Владимире. 1408 г.
Фрески Дионисия в Ферапонтовом монастыре в Вологодской области. Начало XVI в.
© Ovchinnikova Irina / Shutterstock.com
Фрески Церкви Ильи Пророка в Ярославле. 1680-1681 гг.
© Ovchinnikova Irina / Shutterstock.com

domain: art