text:
© С. Я. Левит, составление серии, 2015
© Е. Н. Шелухина, составление тома, 2015
© Авторы, наследники, 2015
© Центр гуманитарных инициатив, 2015
® Университетская книга, 2015
От составителя
Притяжение Андроникова...
Его ощущали многие. Начиная с тех, кому щедрая судьба подарила счастье дружить с Ираклием Луарсабовичем, работать с ним или встретиться хотя бы однажды в жизни, и заканчивая тысячами благодарных читателей, слушателей и зрителей, приобщенных благодаря ему к неисчерпаемым богатствам родной культуры.
Отсюда название сборника. В него включены произведения авторов нескольких поколений, разных профессий, общавшихся с Андрониковым на протяжении многих лет и незнакомых с ним лично, но объединенных силой притяжения его всеобъемлющего таланта.
Существенную часть составляют работы, написанные или переработанные специально для данного издания. Рядом с ними публикации разных лет, впервые собранные вместе в одной книге.
Среди материалов, представленных в сборнике, - выступления участников "Андрониковских чтений", которые проходили в Государственном музее А. С. Пушкина в 1995-1996 гг. по инициативе основателя и первого директора музея А. З. Крейна.
В приглашениях на это памятное мероприятие было написано: "Ученый, писатель, артист, новатор радио и телевидения, инициатор и энтузиаст общественных начинаний, помогавший целым организациям и отдельным людям, внесший уникальный вклад в культуру, Ираклий Луарсабович Андроников - неисчерпаемая тема и для благодарных воспоминаний, и серьезного изучения его, хоть и неповторимого, но в высокой мере поучительного и актуального опыта". Пусть эти слова и послужат эпиграфом к нашей книге!
ЕКАТЕРИНА АНДРОНИКОВА. Несколько слов об отце
Москва. 50-е годы. Беговая улица. Точнее, Хорошевское шоссе, дом 1А, корпус 46, квартира 3. Так этот адрес звучал тогда. Маленькие двухэтажные домики, построенные пленными немцами. Целый квартал. Здесь живут писатели, композиторы. Надо подняться по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, где у нас в одном из таких домиков крошечная двухкомнатная квартирка. Мне шесть лет. Уже год, не вставая, лежу в кровати. Септический эндомиокардит. Что это такое, толком не знаю. И не догадываюсь, насколько серьезно озабочены моим здоровьем родители.
В этом тягучем пространстве болезни, когда занять себя было нечем, читать еще не умела, я с таким нетерпением ждала, когда у папы будет время и меня на руках перенесут в кабинет, который одновременно был и спальней, и гостиной, и уложат на тахту, покрытую ковром. Ковер был прибит к стене, закрывая ее дефекты, а потом плавно спускался на это спальное место. Узор ковра я помню до сих пор. Эти детали возникают в памяти, и ты тут же перемещаешься в аскетичную жизнь того времени, в детство, когда ты окружен и защищен любовью родителей, и, уткнувшись носом в подмышку отца, замерев, слушаешь, как он читает тебе книжку. И боишься, что кто-то его позовет и это мгновение закончится. Когда я родилась, отцу было сорок. У нас огромная разница в возрасте. Но ощущение трогательной заботы, с которой он ко мне относился до конца своей жизни, я чувствую до сих пор.
Разве можно забыть, как он носил меня на закорках по всему Переделкину и, цокая языком, изображал коня, на котором я ехала? И с высоты невысокого папиного роста я взирала на обитателей этого писательского городка, с которыми он останавливался поздороваться, но остановки эти могли оказаться долгими, поскольку он начинал рассказывать, и все проходящие мимо тоже присоединялись к нашей группе, и случался настоящий импровизированный концерт. А я время от времени била ногой в его плечо, чтобы он продолжал движение.
Разве можно забыть, как он мне читал? И не только когда мне было три года. Эта традиция чтения вслух сохранялась, пока я готова была слушать. И на веранде дачи было прочитано много прекрасной литературы. И повести Гоголя... Помню даже не столько текст, сколько интонации отца. Когда он читал "Вия" и произносил слова "поднимите мне веки", холод пробегал по спине. Стала взрослее, и отец читал стихи Пастернака. Опять запомнила, как он намеком воспроизводит тягучую и распевную интонацию Бориса Леонидовича: "Идет без проволочек и тает ночь, пока над спящим миром летчик уходит в облака..."
Запоминала стихи с голоса. Это было важно для меня. Когда он первый раз прочитал мне стихотворение "В больнице", у меня случилось абсолютное потрясение не только от стихов Пастернака, но и от внезапно возникшего осознания смерти, удивительно мудрого и простого.
Кончаясь в больничной постели,
Я чувствую рук твоих жар.
Ты держишь меня, как изделье,
И прячешь, как перстень, в футляр.
И мелодика стиха, которая до сих пор звучит в ушах.
А "Некрасивая девочка" Н. Заболоцкого:
А если это так, то что есть красота
И почему ее обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота.
Или огонь, мерцающий в сосуде?
Я благодарна отцу за эти смысловые акценты, на которые он обращал мое внимание.
Каждый год я ходила на костры к Корнею Ивановичу Чуковскому на его переделкинскую дачу. Дивное это было событие для всех детей округи - и писательских, и деревенских. За вход надо было принести десять шишек. Там было положено, чтобы дети читали стихи. Ну, разумеется, кто мог и хотел. Обычно дети читали стихи сообразно возрасту. А я перед очередным костром прихожу к папе, а он мне говорит: "А прочти пушкинский "Обвал"". Я еще совсем маленькая. Даже в школу еще не хожу. Роста незначительного, с низким голосом, которого я очень стесняюсь. И он мне читает это стихотворение. И я выучиваю наизусть с его голоса. Иду на костер. И произношу при Корнее Ивановиче, именитых его гостях и огромном стечении народа:
Оттоль сорвался раз обвал,
И с тяжким грохотом упал,
И всю теснину между скал
Загородил,
И Терека могущий вал
Остановил.
И от такого несоответствия внешнего облика маленького заморыша и громогласного стихотворения Пушкина, выученного с интонациями Андроникова, имею большой успех.
Помню ощущения от многократного прослушивания и увлекательного рассказа отца о том, как они работали со Львом Алексеевичем Шиловым, собирая и составляя первую пластинку "Говорят писатели" с неизвестными в те годы звукозаписями голосов известных писателей, чьи образы были знакомы по фотографиям, но вместе с голосами обретали более объемные черты. Пластинка была издана на фирме "Мелодия" с папиными комментариями. Он так был этим увлечен, что постоянно дома сам произносил тексты Есенина, Багрицкого, Бунина, Маяковского, записанные на пластинке. И ты тут же мог сравнить оригинал и отцовскую интерпретацию. А я опять со слуха старалась запомнить слова и интонации.
Разве можно забыть, как в моей более взрослой жизни, когда я находилась в большой грусти по серьезным поводам, он терпеливо и подолгу говорил со мной, и ситуация, которая казалась ужасной, вдруг начинала восприниматься не так остро. И возникала спокойная уверенность, что ты справишься.
Вообще он не жалел времени на разговоры, которые были дороги еще и потому, что он общался со мной как со взрослым и достойным человеком. А сколько было придумано отцом шутливых игр, наполненных целым миром людей и животных, у каждого из которых была биография и от имени которых мы разыгрывали между собой разные сюжеты. Это было сказочно интересно. И мы с папой существовали в этом вымышленном пространстве абсолютно органично.
Разве можно забыть, как он заразительно смеялся? Да не просто смеялся, а хохотал. Выясняется, что по нынешним временам это редкое качество. У него было дивное чувство юмора и абсолютное чутье на чужой юмор, только хороший. И конечно же самоирония. Хотя... это были важные, но далеко не единственные качества его характера. Теперь я почему-то люблю грустные и сосредоточенные фотографии отца, в них - серьезность и обращенность внутрь себя. Наверное, потому что он был не только веселым и легким, но поразительно глубоким человеком.
Прошла жизнь, а я не могу забыть, как мне с ним было хорошо. Вспоминаю, и хочется чувствовать себя по-прежнему маленькой и беззащитной.
Папа был абсолютно вне бытовой жизни. И ничего не умел делать по дому. Он даже не очень хорошо представлял себе, как согреть чайник. Это я теперь понимаю, как мама, которая взвалила на себя все проблемы, оберегала его от всего, к чему он вообще не был приспособлен.
Вообще дом, независимо от того, где бы мы ни жили (Беговая ли, Кировская или улица Горького), был для меня самым главным местом, куда всегда хотелось вернуться и никогда не хотелось уходить. Было приветливо и гостеприимно. С детских лет помню, как в доме толпились люди, а няня Пелагея Андреевна Перевезенцева, которая прожила у нас более тридцать лет, на мой вопрос: "Няня, кто это пришел?" - отвечала: "Доча, да ну их, к лихоманке. Ходют и ходют". Но при этом и сама обожала оказаться в центре всеобщего внимания. Отец звал ее Нянюнтий, а она его Отец или Батя. Няню все побаивались. Она могла в неподходящий момент эдакое сказать, что гости, да и родители, могли почувствовать себя неловко.
60-70-е годы. Афиши, расклеенные по Москве. Крупными буквами - ИРАКЛИЙ АНДРОНИКОВ. УСТНЫЕ РАССКАЗЫ.
Он выходит на сцену стремительно, легко. Садится за стол, который вместе с креслом и есть вся декорация, поправляет скатерть, двигает стакан с чаем. Делает это неторопливо, так, что публика начинает следить за его руками. И наступает полная тишина. Этого он и дожидается. И тут внезапно начинает. Звук его голоса с баритональным тембром и подчеркнутым отчеканиванием слов, если этого требовало начало рассказа, заполняет все пространство зала Чайковского.
Про отца говорили "театр одного актера", потом, как часто это бывает, это выражение стало общим местом. А он был актером вне театра. Импровизатор. Сам по себе. Абсолютный одиночка, без предшественников и последователей. Так и остался. Ни учеников, ни продолжателей. Да и не могло быть.
У него был дар перевоплощения. Он преображался не только в манере говорить. Разные люди, которые становились прототипами его рассказов, существовали внутри повествования от первого лица, но всегда там присутствовал авторский голос отца - в репликах, диалогах, комментариях, интонациях. Это были сложносочиненные произведения, передававшие не только внешние характеристики людей, но и их внутреннее содержание.
Какая пронзительная история - рассказ папы о замечательном актере Илларионе Николаевиче Певцове, который заикался в жизни, но не заикался на сцене. Это один день перед спектаклем, в котором Певцов должен сыграть роль императора Павла I. Отец показывал, как Певцов готовится к выступлению, а в это время за окном идет Гражданская война, как Певцов пытается сосредоточиться, ведь иначе он не сможет произнести на сцене текст Мережковского и заикнется. И звонок жены. "В дом попал снаряд. Я и дети погибаем". В этом рассказе столько настроений, столько сюжетов, столько событийных рядов. Сложная композиция, как в кинематографе, - монтаж слов, мыслей, драматургических построений. Певцов идет по Москве спасать жену и детей. Отец так рассказывает, что видишь улицы, вывески, бакалейные лавки.
Рассказы у отца разные. В них всегда сюжет. В них характеры. И незаметные переходы от смешного к грустному, когда ты только что хохотал до слез и вдруг задумываешься - а чему ты смеялся?
Войти в зал Чайковского на его концерт можно было через артистический 7-й подъезд. Народ на улице спрашивал билеты. И вот ты входишь в зрительный зал, где царит шум ожидания, и тут же погружаешься в состояние приподнятого волнения, которое будоражит нервы.
Надо сказать, что отец сам никого не приглашал на выступления, говоря, что это неловко, что людей это к чему-то обязывает и им будет неудобно отказаться. Никогда на его концертах не было специально приглашенных людей, чтобы организовывать аплодисменты. Ему и так устраивали овации каждый раз. Но если кто-то говорил, что хотел бы пойти на концерт, отец непременно оставлял на служебном входе приглашения.
Я довольно рано начала ходить практически на все его выступления, если они были в Москве, и каждый раз, даже в известных мне рассказах, отмечала что-то новое. Когда меня впервые привели в зал Чайковского, я громче всех смеялась и хлопала в ладоши. Мама наклонилась и сказала, что "своим" аплодировать неудобно, пусть другие оценивают, а не родственники.
Возможность зайти за кулисы, увидеть, что происходит по ту сторону рампы, быть около сцены, наблюдать за отцом до и после выступления - все это вызывало ощущение детского восторга. Может быть, поэтому и в последующей жизни мне больше всего нравится наблюдать за тем, что скрыто от глаз зрителей. И каждый раз, когда мне удается оказаться в зале Чайковского по самым разным поводам, я всегда вспоминаю папу, его голос, который и по сей день звучит в моем воображении под этими высокими сводами.
Потом в один миг все это кончается, но остаются воспоминания и ощущения, которые неповторимы.
Многих героев папиных рассказов я видела своими глазами, о ком-то слышала. Это были не только писатели, поэты, музыканты, но и ученые, поскольку мир науки вошел в нашу жизнь вместе с Элевтером Луарсабовичем Андроникашвили, братом отца. Они с папой очень дружили. Элевтер был физик, какое-то время работал в Москве в Институте физических проблем у П. Л. Капицы, потом уехал в Тбилиси, где создал Институт физики. По делам он часто бывал в Москве. О, какой это был праздник - его приезд в Москву. Как они с отцом дополняли друг друга. Оба замечательно образованные, оба блистательные рассказчики. Какая у нас была дружная семья! Все это воспринималось так просто. А на самом деле - это было редкое везение!
Очень долгое время отец почти каждый день общался по телефону с Виктором Борисовичем Шкловским. Я даже по характеру разговора, по тому, как отец устраивался в кресле, понимала, что он разговаривает именно с ним. Папа называл его Виктор Борисович, ты...
А потом, когда имена в записной книжке стали редеть, отец с грустью говорил, что скоро позвонить будет некому. Он никогда не вычеркивал ни одной фамилии. На всю жизнь запомнила тревожный разговор родителей через стенку комнаты и поняла, что случилось что-то непоправимое. Я побежала к ним узнать, что случилось. В Ленинграде умер Борис Михайлович Эйхенбаум, замечательный литературовед, которого отец считал своим учителем и называл "Папух".
А жизнь в Переделкине на улице, где подряд шли дачи Бориса Пастернака, Всеволода Иванова, а по соседству жили Корней Чуковский, Валентин Катаев, Лев Кассиль, Вениамин Каверин, Сергей Смирнов, Николай Тихонов, а рядом Андрей Вознесенский, казалась абсолютно естественной. Пока была маленькая, меня брали в гости. Побывала я тогда в разных домах. Какое удовольствие было сидеть рядом с родителями, тем более что я всегда предпочитала общество взрослых, нежели детей, с которыми, зная эту мою особенность, хозяева уже и не предлагали играть. И в доме Бориса Леонидовича Пастернака бывала неоднократно, когда там было много гостей. Он называл меня Дюймовочка, как в сказке Андерсена. И в доме Всеволода Вячеславовича Иванова не один раз. Как там было талантливо. Какие это были яркие индивидуальности.
А когда к нам приходили гости! Отец начинал представление, не успевал человек войти в дом. Уже в прихожей возникали какие-то мизансцены. Дело было не в том, кто знаменитый, а кто просто знакомый. Приходили самые разные люди. Бывали и друзья Мананы, моей старшей сестры, и мои одноклассники по балетной школе. Очень многим отец придумывал смешные прозвища, которые произносились прямо в глаза и навсегда приклеивались к человеку. Но никто не обижался. Всегда возникали гиперболические эпитеты - кто-то был "неслыханный", кто-то "колоссальный". Корней Иванович - "кормилец, отец родной". Это была такая постоянная игра с людьми, в людей, которая затихала только глубокой ночью. А поразительные застолья, где отец фонтанировал с первой секунды, давая гостям возможность пообвыкнуться, поесть, чтобы не возникало зловещей тишины, когда люди мучительно ищут тему для разговора. А уж потом, когда всем становилось хорошо и свободно, начинались разговоры, которым не было конца. С возгласами: "Вива, что я хочу? А мне это можно?" - отец иронично разыгрывал постоянно возникающую тему своей полноты и спрашивал у мамы, чем ему велели питаться врачи. Это извечная попытка похудеть, точнее, просто оставаться в своем весе, хотя из этого никогда ничего не выходило, была маминой головной болью. Но отец из этого делал представление, обыгрывая это громогласно и шумно. Все хохотали.
А когда все смолкало, отец оказывался в кабинете. И часто работал до утра при свете настольной лампы.
Даже когда у меня появилась своя семья, мы жили с родителями. А потому все, что было дорого отцу: литература, музыка, театр - так или иначе составляло атмосферу каждодневной жизни дома. Это происходило само собой. Мне всегда нравилось, как отец работает, как двигается, как невероятно тщательно бреется, как искусно убирает письменный стол. Перед тем, как сесть писать, он аккуратно складывал на столе книги, рукописи, протирал пыль. Целую книжную полку занимали картонные коробочки из-под папирос "Казбек" и еще какие-то папиросные коробочки, неведомых теперь названий, перетянутые резинкой, где хранились аккуратно разрезанные бумажки, наподобие библиотечных карточек, на которых папа записывал разные факты из биографии Лермонтова, цитаты, которые он выуживал, занимаясь в архивах. Коробочки были надписаны красным карандашом по темам. Это должно было быть всегда у него под рукой. Никто не допускался до уборки письменного стола и книжных шкафов. И когда наступал одному ему известный порядок, он садился за свою пишущую машинку или писал от руки хорошим понятным почерком. Был очень аккуратен и точен в движениях. Работал сосредоточенно, вставляя в машинку сложенные вдвое листочки, печатал, правил, опять печатал, отвлекался, чтобы что-то обдумать, и в это время извлекал из своей огромной коллекции какую-нибудь пластинку и начинал дирижировать воображаемым оркестром под звуки симфонии Бетховена, Малера или еще кого-нибудь. Любимых композиторов и, что важно, исполнителей было много. Знал музыку профессионально. Чувствовал ее. Руки были пластичные, вдобавок он еще напевал или насвистывал звучащую мелодию и был так погружен в музыку, что подчас ничего не замечал. Потом опять возвращался к письменному столу. А как он свистел! Теперь об этом мало кто знает, но те, кто слышал, поражались, как можно не только напеть, но и просвистеть симфонию. Потом опять садился за письменный стол. Свои тексты обязательно читал маме, мнением которой очень дорожил, нам с сестрой, проверяя на слух. В этих маленьких по формату зарисовках возникали творческие и человеческие портреты современников.
У отца было неправильное, но невероятно выразительное в моем представлении лицо. Крупный нос, умные, глубокие глаза, тонкие губы, потрясающая улыбка с ровным рядом зубов и очень живая мимика. При своей плотной комплекции, как ни странно, был очень подвижен. Он носил костюмы, белые рубашки, галстуки. Одежды было крайне мало. Отцу трудно было купить что-то по размеру в магазине, да и что в ту пору было в магазинах? Ровным счетом ничего. За границу тогда он не ездил. Поэтому мама, у которой был очень хороший вкус, выбирала в комиссионках какие-то правильные ткани. А в мастерской Литфонда известный портной (по-моему, его фамилия была Будрайтскис) раз в год шил отцу костюм. Он приходил к нам домой на примерки и начиналось... Мы с Мананой и няней тоже наблюдали за происходящим. Давали советы. Но главной по всем этим вопросам была мама. В результате костюмы сидели ладно, не морщили. У папы никогда не было отдельных концертных костюмов. По правде говоря, и возможностей таких не было. Он был и в жизни, и на сцене таким, каким он был. В белых рубашках, с чуть выпущенными из-под пиджака манжетами, в хорошо начищенных туфлях. Один раз перед выступлением, когда он уже одевался для концерта, куда-то запропастились резинки, которые надевались на рукава, чтобы манжеты не высовывались больше, чем надо. Поиски ни к чему не привели. От мамы влетело всем. Папа был взвинчен, говоря, что манжеты, если будут сильно торчать из рукавов пиджака, будут его отвлекать. Их придется все время подтягивать. Схватил ножницы и отрезал манжеты. Наступила зловещая тишина. Так и пошел на концерт. Но зрители этого не заметили.
Мне было девять лет, когда впервые родителя взяли меня с собой в Ленинград. Именно тогда отец снимался в первом своем фильме "Загадка Н. Ф. И. и другие устные рассказы Ираклия Андроникова". Съемки шли на "Ленфильме". Жили мы в гостинице около Московского вокзала. Мама обычно бывала с папой на съемках, но поскольку меня некуда было деть, она оставалась со мной. И вдруг объявилась милейшая пожилая женщина, которую почему-то папа ласково называл "хорошенькая старушка". Откуда она взялась? Выяснилось, что после одного из давних концертов, которые папа давал в Ленинграде, к нему подошла женщина и сказала: "Ирасик, а ты помнишь, как в детском саду ты делал коробочки?" Отец долго не мог понять, о каких коробочках идет речь, но мучительно напрягся и вспомнил, что, кажется, действительно, когда он был совсем маленьким, недолгое время он был в какой-то детской группе. Та ли это женщина была или нет, точно установить невозможно, но с тех пор, когда он приезжал в Ленинград, он ей звонил, и она навещала его. И на сей раз она внезапно возникла и с удовольствием водила меня по Ленинграду, рассказывая о достопримечательностях. На меня город, где родился отец, произвел невероятное впечатление. Я такой красоты прежде не видела.
Потом я еще несколько раз бывала с отцом в Ленинграде. Он водил меня с собой в Филармонию на концерты Евгения Мравинского, Юрия Темирканова в этот потрясающий зал, где он сам выступал и который любил бесконечно. Водил на спектакли Георгия Товстоногова, знакомил с артистами. С тех пор в моей жизни после отца этот театр играл огромную роль. Он показывал мне Эрмитаж и Русский музей. Однажды в Русском музее нас любезно пригласили посмотреть сокровища, которые хранились в запасниках и которые в те годы не выставлялись. Тогда впервые я увидела Кандинского, Малевича. Оглушительное впечатление. Вообще с отцом было невероятно интересно. Он не навязывал своих представлений, а умел навести фокус твоего восприятия. Прививал вкус к пониманию искусства. Во всяком случае, я так себе это представляю. И еще он умел восхищаться талантами других людей.
Жизнь вспоминается не по хронологии. Вдруг из подсознания явственно возникают фрагменты, как располагались люди и предметы внутри того или иного помещения. Иногда вспоминаю малозначащие эпизоды, но которые почему-то врезались в память. Ну, например, папа с группой писателей в середине 60-х годов был в Риме. Именно после этой поездки возник рассказ "Римская опера". Перед отъездом мама попросила его, чтобы он купил какие-нибудь подарочки для Мананы, которая была в тот момент нездорова. И когда он приехал и открыл чемодан, выяснилось, что на свои копеечные суточные он сумел купить сувениры только для Мананы. Ни маме, ни себе, ни мне он ничего не привез - денег не было. И вот он достает какие-то красные джинсы, безделушки, которые продаются там на каждом шагу, а в то время это были чудесные вещицы, и все это для Мананы. Как я ревела. Как я была обижена. Какой никчемной и ненужной я себя почувствовала. Как Манана стала говорить, что она мне все отдаст. И как мне тогда и теперь стыдно. Он поступил благородно, позаботившись о старшей дочери, нуждающейся в тот момент во внимании. Почему у меня была такая реакция? Детская ревность? Кстати сказать, над письменным столом у меня висит потрясающий портрет Мананы работы художницы Таты Сельвинской, на котором Манана в тех самых красных брючках. Какая это драгоценная память - иметь портрет сестры, которой давно уже нет, и как хорошо, что были у нее эти красные джинсы.
Как жалко, что отец не писал воспоминаний. Даже не для публикации. Для себя, для меня. Как я в этом нуждаюсь, чтобы разобраться в каких-то очень важных вещах, и хочется задать ему столько вопросов. Подробно узнать историю семьи. Как хочется вместе с ним рассмотреть семейные фотографии. Сколько он знал того, что не делал достоянием публики. Как это важно было бы не только услышать, но и записать. Почему все эти вопросы не возникали у меня при жизни родителей? Возникали, но, как всегда, думала, еще успею.
А тем временем, отец родился в семье, где в разных поколениях и в разных ответвлениях была сфокусирована история. Папин отец - Луарсаб Николаевич Андроников (Андроникашвили), известный петербургский адвокат, был последним сенатором во Временном правительстве. Говорят, что он был потрясающим оратором, но речи свои не записывал, а потому его выступления не сохранились. Потом он уехал в Грузию, создал юридический факультет в Тбилисском университете, читал лекции. Умер в Тбилиси в 1939 году. Мама моего отца - Екатерина Яковлевна Гуревич, дочь петербургского педагога, основателя известной в ту пору гимназии Гуревича. Как рассказывал отец, обладала удивительным литературным талантом, но никогда не публиковалась, а писала в стол. Погибла во время блокады в пустой квартире в Ленинграде. Отец боготворил мать и каждый раз, когда говорил о ней, на глазах выступали слезы. Ее родная сестра - Любовь Яковлевна Гуревич, известный театральный критик, издатель, знакомая К. Станиславского, А. Чехова, Л. Толстого. Двоюродный дядя моего отца по материнской линии - известный философ Иван Ильин, покинувший Россию на "философском пароходе" в 1922 году.
Сколько у меня было возможностей взять карандаш и записать что-то со слов отца. Но всегда были какие-то каждодневные дела, все время куда-то бежала, а на узнавание действительно важного времени не хватало. К сожалению, отдельного времени и отдельного интереса к прошлому не бывает. Но, с другой стороны, если бы отец хотел сам написать, он, наверное, сделал бы это, но ведь не сделал. Значит, считал, что так правильно. А может быть, думал, что будет этим заниматься, когда отойдет от активной жизни. Не успел... что теперь об этом гадать?
Я не люблю распространяться о последних годах жизни отца, которые были невероятно трудными для всех. Не стало Мананы, он не смог перенести эту трагедию. Болезнь настигала его медленно, пока полностью не лишила возможности работать. А без работы ему, такому энергичному и разностороннему, было невозможно. Случилось так, как не должно было быть. Но могу определенно сказать, что болел он, проявляя огромное человеческое достоинство. Мне редко приходилось видеть человека такого невероятного терпения и выдержки, такой покорности и благодарности людям, которые помогали.
Мне всегда было с ним невероятно интересно. А сейчас было бы еще интереснее. Сколько можно было бы обсудить важных вещей. В том числе телевидение, которое он обожал, а я в результате всю жизнь на нем работаю. Помню, что для отца работа над фильмом, передачей не ограничивалась съемками. Он всегда приходил на монтаж, он всегда подбирал вместе с музыкальным редактором звуковой и музыкальный ряд. Ему было не все равно, каким будет результат. Он любил замечательных своих телевизионных коллег. А в последние годы жизни именно они: Борис Каплан, Андрей Золотов, Игорь Кириллов, режиссер Алина Казьмина, оператор Андрей Тюпкин - среди других замечательных людей оставались друзьями. Преданными и верными. И не только в дни радостных застолий, но и в трагические дни нашей жизни.
Если подумать, то казалось, что отца на телевидении много снимали. Но какие это крохи по сравнению с современными возможностями. Отец был своего рода открывателем телевизионного жанра "рассказывания с экрана". Это понимали и раньше. Но теперь мы видим доказательство этого в замечательных циклах выдающихся искусствоведов, писателей, театроведов, артистов. Это прекрасно. Но мне кажется, и я не побоюсь это произнести вслух, что этот путь авторского слова, обращенного к зрителю, прокладывал мой отец.
Всю жизнь борюсь с ощущением, когда-то поселившимся внутри, "природа на детях отдыхает". И хотя я уже давно переросла все мыслимые возрасты, меня по-прежнему посещают подобные чувства, и тогда я думаю о том, что отец любил меня такой, какая я есть. И это очень утешает...
Мне хочется выразить огромную признательность Борису Каплану, Александру Лободанову, Алексею Пьянову, Григорию Саамову, Екатерине Шелухиной за саму идею этого сборника, за бесценный и огромный труд по его составлению.
Хочу поблагодарить всех, кто написал воспоминания специально для этой книги. И пожелать им здоровья!
И конечно же хочу вспомнить тех замечательных людей, кто писал об отце в прежние годы и память о которых всегда со мной.
ОЛЬГА ЭЙХЕНБАУМ. Об Ираклии
Выступление на первых "Андрониковских чтениях"
Вбольшой комнате стоит большой круглый стол. Он покрыт хорошей скатертью, на нем стоит большая глубокая тарелка с манной кашей.
За столом сидят две девочки - я и моя школьная подруга. Мы пытаемся делать уроки. Пытаемся изо всех сил, но их у нас мало. Все наши мысли - только о них, о двух мальчиках, которые приехали из Тбилиси навестить свою маму. Два мальчика - Ираклий и Элевтер. В Элевтера влюблена я, в Ираклия - моя подруга. Мы ждем, когда раздастся стук в дверь и они войдут в комнату. Родители ушли в гости, мой маленький брат Димочка спит в соседней комнате.
И вот стук в дверь - они входят. Ираклий, или Ирик, - упитанный красивый мальчик - веселый, хохотун, громогласный... и очень голодный. Он немедленно садится за стол и уплетает кашу, которую Дима никогда не доедает. Элевтер худощавый, тоже красивый, но молчаливый и ироничный. Может быть, он тоже голодный, но ирония побеждает голод. Мы все тогда были голодные и почти привыкли к этому состоянию. Но Ираклий очень много сил тратил на смех, шутки, - темперамент его не поддается описанию - и моя Женя смотрит на него влюбленными глазами. Ирику лет четырнадцать, мне и Жене двенадцать, Димочке два года...
Мы играем в прятки, в шарады, в факты - эти игры давно забыты детьми, даже в детских садиках. В этой квартире мои родители жили до 1926 года, и Ирик довольно часто приезжал из Тбилиси. Потом я мало его видела, но много о нем слышала от папы[1]. Он рассказывал, как Ираклий, окончив университет, поступил в редакцию журналов для детей "Чиж" и "Еж", где главным редактором был Олейников, с этими журналами сотрудничали Шварц, Хармс, Маршак. Его должность - секретарь редакции - была ему, конечно, не по душе, и он нашел выход из положения. Он показывал всем присутствующим их самих, а также и людей отсутствующих. Показывал так, что работать после этого уже не было сил: все силы уходили на смех, из глаз лились слезы - благодарные слезы от смеха... Но надо было выпускать очередной номер! Надо было работать! И Ираклию пришлось уйти. С папой он был очень дружен, что не мешало им спорить, и мама растаскивала их часа в четыре ночи силой...
Уже после войны, когда я жила с папой на канале Грибоедова, дом 9 и папина ученица Юля Бережнова, собрав деньги не только с ленинградских друзей отца, но и с московских, купила к шестидесятипятилетию папы фисгармонию, Ираклий приезжал из Москвы - и устраивался концерт.
Папа брал аккорды, стараясь сделать это потише, так как наш "небоскреб" развалился бы от мощных аккордов. И Ираклий своим потрясающим голосом пел что-то баховское. На диване сидел Шварц, и когда Ираклий на секунду останавливался, чтобы набрать в легкие воздух, Шварц дискантом быстро проговаривал:
А Ираклий, этот гад,
Зачем приехал в Ленинград?
Потом в изнеможении все садились пить чай и отдыхать.
Ну, а потом, уже после смерти папы, я редко видела Ираклия, даже переехав в Москву. Нас развела жизнь. Но для меня Ираклий всегда был близким и родным человеком.
ЕВГЕНИЙ ШВАРЦ. Об Ираклии Андроникове
Он никому не принадлежал. Актер? Нет. Писатель? Нет. И вместе с тем он был и то, и другое, и нечто новое. Никому не принадлежа, он был над всеми. Отсутствие специальности превратилось в его специальность. Он попробовал выступать перед широкой аудиторией - и победил людей, никогда не видавших героев его устных рассказов. Следовательно, сила его заключалась не в имитации, не во внешнем сходстве. Он создавал или воссоздавал, оживлял характеры, понятные самым разным зрителям. Для того чтобы понять, хорошо ли написан портрет, не нужно знать натурщика. И самые разные люди угадывали, что портреты сделаны Ираклием отлично, что перед ними настоящий художник. Его выступления принимались как чистый подарок и специалистами в разных областях искусства. Именно потому, что Ираклий занимал вполне независимую, ни на что не похожую позицию, они наслаждались без убивающей всякую радость мысли: "А я бы так мог". В суровую, свирепую, полную упырей и озлобленных неудачников среду Ираклий внес вдруг вдохновение, легкость. Свободно входил он в разбойничьи пещеры и змеиные норы, обращаясь с закоснелыми грешниками, как со славными парнями, и уходил от них, сохраняя полную невинность. Он был над всем.
ФЕДОР ЛЕВИН. Знакомство с Андрониковым
Ленинградские писатели старшего поколения хорошо помнят свое Издательство писателей в Ленинграде, во главе которого стоял Константин Федин.
Оно занимало несколько больших и малых полутемных комнат в старинном толстостенном здании Гостиного двора, над магазинами, там, где когда-то, очевидно, помещалась контора одной из многочисленных торговых фирм старого Петербурга. Здесь, в тесноте, но не в обиде, работали редакторы издательства, бухгалтерия и производственный отдел, юрист и машинистки, принимал посетителей и вел заседания Константин Александрович и кипела энергией, жизнерадостностью и веселостью его неизменная помощница Зоя Александровна Никитина.
Летом 1934 года Издательство писателей в Ленинграде было преобразовано в отделение издательства "Советский писатель". Мне довелось проводить эту реорганизацию, и в 1934-1935 годах я часто приезжал в Ленинград.
Пройдя под тяжелыми сводами ворот, я подымался по старым массивным ступеням полутемной лестницы и на целый день отдавался беседам с авторами, окунался в бумаги, вел совещания и заседания.
В один из таких дней, закончив работу, усталый и проголодавшийся, я уже взялся за пальто и шапку, когда меня остановили Григорий Сорокин и писатель Арсений Островский, заведующий редакцией "Библиотеки Поэта", которая входила в систему издательства и занимала в нем одну или две комнаты.
- Федор Маркович, - сказал Сорокин, - уделите нам минут десять.
- Что-нибудь срочное? Нельзя ли завтра? - коротко попросил я. - Уже поздно...
- Вы не пожалеете, мы вам покажем то, чего вы в Москве не увидите. Пойдемте. И вы тоже, - добавил Сорокин, обращаясь к А. В. Фоньо, приехавшему со мной из Москвы. Фоньо, венгерский революционный эмигрант, был тогда заместителем директора издательства. - Что ж, пойдемте, - сказал я с невольным вздохом. - Только ненадолго.
И мы пошли за Григорием Сорокиным по темному коридору. Около двери с табличкой редакции "Библиотека поэта" жался черноволосый человек, которого я сначала даже и не разглядел. Мы вошли в узкую прямоугольную комнату с одним окном, и Сорокин почти втащил за нами этого черноволосого человека, который бормотал что-то не очень внятное. Можно было разобрать только:
- Гриша, я же не в голосе, у меня не выйдет... - Все это бормоталось умоляющим тоном.
Не обращая никакого внимания на жалобы страдальца, Сорокин стал знакомить нас.
- Ираклий Луарсабович Андроников, - назвал себя наш новый знакомый. - Мое отчество не все сразу запоминают, - сказал он. - Знаете во Франции реку Луару, в школе учат? Вот от нее и производите, - продолжал улыбаясь.
Сорокин усадил нас с Фоньо в одном конце комнаты, у окна, и сам устроился рядом. Тут же расположились Л. Островский и Зоя Александровна. Напротив, у двери, сел Андроников. Нас разделяла вся длина комнаты.
- Ну, Ираклий, не тяните, начинайте, - командовал Сорокин.
- Но я же не в голосе...
- Не ломайтесь, пожалуйста, начинайте.
- Что же мне показать? Как вы думаете?
- Что хотите. Вечер у Алексея Толстого.
Пока Сорокин настаивал, командовал и упрекал Андроникова, что тот ломается и заставляет себя просить, я рассматривал нового знакомого. Мне бросились в глаза крупные и мясистые черты его лица, но я не мог и подозревать, какие разнообразные физиономии может лепить из этой мягкой и даже рыхлой массы ее обладатель.
Наконец Андроников смирился с неизбежным. Он немного повозился, удобнее усаживаясь на стуле, опустил голову, закрыл лицо ладонями, медленно стал поднимать его к нам, и в то же время руки его неторопливо сползали вниз, открывая лицо... И я обомлел: на меня глядел Алексей Толстой. В ту же секунду Ираклий Луарсабович заговорил, и то, что могло казаться мгновенной иллюзией, стало вещественной реальностью. Зазвучал голос Толстого, хрипловатый, басистый, скрипучий, и его особенно всхрапывающий смех.
- Пейте водку, оставьте ваш скеп-ти-цизм!
Я хорошо знал Алексея Николаевича, десятки раз видел его в издательстве "Советская литература", в "Советском писателе", на заседаниях и собраниях в Союзе писателей, я слышал его выступления.
То, что я видел сейчас, казалось чудом. Иллюзия была полной: говорил Алексей Толстой. Вся моя усталость исчезла, как будто и не было позади утомительного и нервного рабочего дня. Я поистине был изумлен, зачарован, восхищен, обрадован. Много раз после того я видел и слышал Ираклия Андроникова: в узком кругу писателей, на эстраде, по телевидению - всегда испытывал громадное наслаждение от его поразительного искусства, но никакие впечатления не могут сравниться с тем первым, - вероятно, потому, что оно было совершенно неожиданным.
Ираклий развертывал перед нами одну из лучших своих сцен-рассказов: вечер в доме Алексея Толстого в Детском Селе. Толстой ужинает с гостями, в их числе К. А. Федин, М. М. Зощенко, М. Л. Слонимский. Особое место занимает московский гость Василий Иванович Качалов.
Толстой угощает гостей, шутит, озорничает. Он заставляет Качалова прочесть отрывок из "Воскресения" Л. Н. Толстого. И тут Ираклий Андроников удвоил мое изумление и восхищение. Я, конечно, видел инсценировку "Воскресения" во МХАТе и помнил, как великолепно исполнял Качалов роль ведущего, как он рассказывал о Катюше Масловой, слишком поздно прибежавшей на станцию к поезду, которым проезжал мимо Нехлюдов. Можно ли было представить себе актера, который сыграл бы ведущего, как сам Качалов, говорил его голосом, жестикулировал его жестами, стал вторым Качаловым? И, однако, Андроникову это удалось. Но это не все. Особенность андрониковского исполнения заключалась еще и в том - это я вполне понял далеко не сразу, - что Ираклий Луарсабович не только подражал голосу, интонациям, манере Алексея Толстого и В. И. Качалова, он создавал их образы, их внутренние портреты.
Толстого Андроников рисовал с добродушным юмором, любовно, а Качалова - не без яду, посмеиваясь над "актерским" поведением артиста, за многие годы привыкшего к любованию поклонников, над его постоянной невольной "игрой" и в жизни, как на сцене, над позированием на людях, ставшим как бы второй его натурой.
Большой, блестяще инструментованный рассказ о Толстом и Качалове, с многочисленными остроумнейшими находками в духе и стиле обоих главных персонажей, заканчивается отъездом Качалова. Толстой провожает его на крыльцо, уговаривая все же остаться.
- В крюшон не наступи, в крюшон, - говорит он в темных сенях. Наконец они целуются. Василий Иванович садится в пролетку. И тут Андроников стал прищелкивать языком, необыкновенно искусно передавая звонкое цоканье лошадиных копыт. На мгновенье это цоканье прервалось кинутым в темноту последним озорным возгласом Толстого: "Прощай, хрен!" - и снова звучит уже удаляющийся стук копыт по мостовой, - он все тише и тише. И вот уже одними губами, легчайшим, замирающим чмоканьем передает Андроников далекий бег лошади. Это уже чуть слышный звук. Наконец заглох и он. Все.
Я очнулся, как от наваждения, и перевел дух. Мы не находили слов, чтобы выразить ошеломляющее впечатление от необыкновенной сцены, поразительно исполненной перед нами в унылой комнате редакции с канцелярскими столами, человеком в обычном костюме, без всякого грима, волшебником, уже улыбавшимся нам своей собственной улыбкой на мясистом, мягком лице с крупными губами, большим носом, с чертами, ничуть не похожими ни на Толстого, ни на Качалова.
- Еще! - сказал я, немного оправившись. - Это бесподобно. Действительно, я никогда ничего похожего не видел ни в Москве, нигде. Вы кудесник, Ираклий Луарсабович. Еще, пожалуйста, еще!
Андроников весело смеялся, видя наш восторг. Фоньо качал головой, не находя слов от изумления.
Ираклия Луарсабовича уже не надо было упрашивать. Он изобразил встречу Алексея Толстого с немецким кинорежиссером Пискатором. Толстой говорит то по-русски, то по-немецки, объясняет Пискатору, как настаивают водку на березовых почках. Потом он удивляется, что к обеду приготовили морковные котлеты, и с присущим ему озорством, играя рассерженного, говорит жене:
- Если на обед еще раз подадут морковные котлеты, то я уйду из дома, как Лев Толстой.
Затем Андроников представил все того же Алексея Толстого, вторгшегося в кабинет к Самуилу Яковлевичу Маршаку, ведущему заседание детского отдела Госиздата, и разговор между ними, изобразил своих университетских профессоров В. Жирмунского и Л. Щербу, немецкого дирижера Штидри, приезжавшего в СССР на гастроли.
Ираклий Луарсабович был в ударе. Впрочем, он всегда в ударе, всегда превосходен, в боевой форме, иным я его не видел. Мы слушали и смотрели два, три часа, может быть, больше. За окном сгустились сумерки.
И тут меня осенило.
- Ираклий Луарсабович! - сказал я. - Вы должны поехать с нами в Москву. Вас надо показать московским писателям. Я возвращаюсь в Москву послезавтра. Едем вместе. Устроим ваш вечер в писательском клубе.
Андроников стал возражать: как же это он вдруг поедет? У него работа, он занят. Да и кто пойдет его слушать?
Я настойчиво опровергал все его аргументы. Дня на два, на три можно отложить дела и вырваться в Москву. Вечер в клубе устроим немедленно, я член правления, переговорю и добьюсь. Писатели придут, мы всех оповестим.
Последний довод Андроникова был такой: у него нет денег.
- Это не беда. Клуб оплатит вам проезд, даст гонорар за выступление, - уговаривал я.
Андроников заколебался и дрогнул. Я усилил натиск.
На другой день он окончательно решился, уладил свои дела, и мы вместе отправились в Москву.
В дороге Ираклий Луарсабович между прочим рассказал, как он однажды испробовал свое уменье имитировать голос Толстого и эта проба чуть не окончилась бедой. Андроников "готовил Толстого" втайне от него самого и от его родных. Однажды он поехал из Детского Села в Ленинград с сыном А. Н. Толстого Никитой, который вел машину. Андроников сидел сзади. Никита любил ездить быстро, и ему постоянно влетало за это от отца. На этот раз Алексей Николаевич остался дома, и Никита погнал машину с большой скоростью. Где-то на полпути Ираклий Луарсабович внезапно сказал голосом Толстого: "Никита, опять ты гонишь сломя голову. Сколько раз тебе говорить..." Но тут же Андроникову пришлось уже своим "не своим" голосом закричать: "Держи руль!" - потому что, услышав отцовский голос, Никита в ужасе обернулся, автомобиль вильнул, и они едва не слетели с ним в канаву. После этого Ираклию Луарсабовичу уже пришлось показать свое искусство в полном объеме детям Толстого, они рассказали отцу, и, наконец, Андроников вынужден был по настоянию Алексея Николаевича исполнить свой номер и перед ним самим. Толстой был в восторге, кидал свою шляпу на пол и кричал жене:
- Туся! Он придет к тебе ночью, и ты не узнаешь, что это не я!
Вечер Ираклия Луарсабовича устроили не в самом клубе, а в здании правления Союза писателей, в так называемом кинозале, где тогда проходили собрания писателей. Зал был невелик, мест на 200-250, но в ту пору этого хватало. Андроников очень волновался. Он уговорил меня сказать вступительное слово, и я представил его москвичам. Должен заметить, что полное значение и смысл искусства Ираклия Луарсабовича тогда не были мною вполне оценены и поняты, и я говорил преимущественно о его необычайном мастерстве имитации. Лишь позднее вырисовалось передо мною, что имитация не самое главное в его искусстве, а лишь одно из средств, хотя и необходимое и важное.
Ираклий Андроников не копирует людей, которых изображает, не списывает свои сцены с натуры. Его работа - подлинное творчество. Свои рассказы он сочиняет, они не истинное происшествие, случай из жизни, копия действительности, а художественное произведение. Он рассказчик не в житейском смысле (вот-де интересно рассказывает о том, что видел или что пережил) и не эстрадный исполнитель, а сочетает в себе писателя-новеллиста, устного рассказчика и актера. Его сцены, перемежаемые комментарием, подчиняются законам художественного произведения, в них налицо отбор материала из потока фактов и впечатлений, преображенных его творческой фантазией, создание характера, человеческого образа, преувеличение, подчеркивание необходимого, вымысел, сюжет и композиция, тщательная стилистическая обработка. Меняет ли дело то обстоятельство, что Андроников записывает свои рассказы лишь после того, как много раз их расскажет в разных аудиториях, выверит, отшлифует и "обкатает" перед слушателями?
Я видел Ираклия Андроникова то редко, то часто, мне довелось слышать в его исполнении рассказы о многих и многих людях. Всегда там, где появляется Андроников: в Гослитиздате, в "Советском писателе", в Доме литераторов, - вокруг него образуется "род веча", люди оставляют на время работу и слушают и просят что-либо рассказать, все равно старое или новое.
Людей, которых Ираклий Луарсабович намечает представить, заинтересовавших его, он берет на прицел, изучает самым тщательным образом, пока не овладеет человеком вполне, как художник, пишущий портрет, или скульптор, лепящий бюст. Помню, я встретил как-то Андроникова на Тверском бульваре в погожий летний день. Мы обменялись несколькими вступительными к разговору словами, осведомившись о здоровье друг друга, о семьях, как вдруг Ираклий Луарсабович, всегда исключительно вежливый, прервал меня на полуслове:
- Ради бога, извините, Федор Маркович, я должен вас покинуть. Там стоит Пастернак, я его упущу. Я побегу к нему. Я его сейчас делаю.
И он действительно помчался со всех ног к выходу с бульвара, помахав мне рукою на прощанье.
Я посмотрел вслед и увидел, как он, уже перейдя на шаг, приблизился к Борису Леонидовичу Пастернаку, который, ничего не подозревая, рассматривал какую-то афишу на стене возле Камерного театра (ныне Театр имени Пушкина). Андроников заговорил с Пастернаком, и немного погодя они двинулись к Никитским воротам.
"Ах ты хитрец", - подумал я.
Спустя месяц или два Андроников в одной из своих сцен-рассказов в писательской среде с необычайным искусством изобразил Пастернака, его, казалось бы, неповторимый стонущий голос, манеру и стиль, передал самый дух его мышления и устной речи.
Но вернусь назад. Итак, в кинозале прошел первый вечер Андроникова. Он имел большой успех. Я счел свою миссию выполненной, обратился к своим издательским и литературным делам и на некоторое время потерял Ираклия Луарсабовича из виду. До меня доходило, что его стали тут же приглашать выступать в Центральном Доме работников искусств, в Доме печати, тогда еще, кажется, не переименованном в Дом журналиста, во Всероссийском театральном обществе, в Доме ученых. В общем, Андроников "пошел". Он был приглашен к Горькому.
Дней через десять после первого вечера он пришел в издательство.
- Как, вы еще не уехали? - удивился я. - А как же ваши ленинградские дела?
Андроников отвечал что-то невнятное, я понял только, что он еще задержится в Москве, а дела в Ленинграде подождут.
Прошло еще недели две или три. Ираклий Луарсабович вновь появился в издательстве.
- Федор Маркович, а ведь я стал москвичом, - сказал он и не смог удержать широкой, счастливой улыбки.
- Как так?
- Я женился.
И Андроников расхохотался, наслаждаясь удивлением, изобразившимся на моем лице. Ну, поздравляю вас, - сказал я, придя в себя. - Только смотрите, чтоб ваша жена была с вами счастлива, а то я себе не прощу, что привез вас в Москву. Ведь я тогда окажусь виноват перед нею.
С тех пор прошло уже тридцать с лишним лет. Устные рассказы Андроникова приобрели широкую известность, некоторые занесены на бумагу, изданы. Его публичные вечера собирают полные залы, билеты раскупаются мгновенно, берутся с бою. Репертуар его необычайно расширился и все время пополняется.
Недавно я видел телевизионный фильм "Ираклий Андроников рассказывает". В течение полутора часов передо мною прошли в блестящем изображении Алексей Толстой и М. Горький, С. Маршак, В. Качалов, В. Шкловский, В. Жирмунский, Л. Щерба. Большое место заняли рассказы об И. Соллертинском и об А. Остужеве. Фильм сделан превосходно, хотя кое-где затянут. Но я не собираюсь здесь рецензировать его. Хочу только сказать, что я предпочел бы увидеть и услышать серию лучших устных рассказов Ираклия Луарсабовича, представленных не фрагментами и отрывками, а каждый целиком. Конечно, очень интересно, как начал свой путь Андроников и как развивался его талант и сам жанр его рассказов. Мне и, думаю, всем было бы интересно узнать, как развивались и совершенствовались такие мастера, как Сергей Антонов или Юрий Нагибин, и, если бы они рассказали об этом, иллюстрируя повествование отрывками из своих произведений, объясняя, как и почему то или иное было написано, я прочел бы об этом с удовольствием и пользой. Но разве заменило бы мне это сами их рассказы? Нет, я все-таки предпочел бы снова перечитать "Лену" или "Поддубенские частушки" С. Антонова, "Зимний дуб" или "Покупку коня" Ю. Нагибина.
Как ни интересен рассказ Ираклия Андроникова о своем пути с иллюстрациями из его замечательных живых "портретов", я все же был бы счастлив вновь услышать и увидеть его рассказы в неурезанном виде. И неслучайно, что в телефильме более всего впечатляет самый полный среди других рассказов об Остужеве "Горло Шаляпина".
Ираклий Андроников - редчайший талант, многообразный талант, целое явление. Он ученый, один из лучших знатоков жизни и творчества Лермонтова. Он один из неутомимых исследователей, "следопытов". В поисках рукописей, портретов, книг, архивных материалов, в решении научных загадок он способен предпринимать бесконечные путешествия. Он умеет необыкновенно интересно рассказать о своих разысканиях, делая читателя страстным соучастником исследований, вовлекая его в их сложный и увлекательный процесс. Автор и исполнитель устных рассказов, необыкновенный мастер, который - один - может держать в напряжении огромный зал час, два, три, - Андроников сам же разрабатывает историю и теорию этого жанра. Он настоящий писатель. Его слог и язык образцовы. Вот и попробуйте найдите другого такого человека, который был бы одновременно ученым, критиком, следопытом, писателем, артистом, рассказчиком. А в жизни - обаятельным и доброжелательным человеком. Не найдете. И в общем это здорово, что мне посчастливилось тридцать с лишним лет назад притащить его в Москву и представить моим товарищам-литераторам, хотя, конечно, Андроников стал бы Андрониковым и без всякого моего участия.
ТАТЬЯНА ЛЕВЧЕНКО. Несколько слов к рассказу "Знакомство с Андрониковым"
Рассказ "Знакомство с Андрониковым" литературного критика и литературоведа Ф. М. Левина (1901-1972) рисует образ И. Л. Андроникова удивительно тепло и полно, не забывая ни одной грани его таланта. Между тем материалы архива критика позволяют добавить еще один светлый штрих к этому портрету.
Ум, обаяние, талант вместе и порознь помогают их обладателю добиваться успеха в жизни. Однако часто требуются слишком большие усилия для продвижения в желаемую сторону, а иногда жизненные трудности могут быть помехой для развития личности. Именно поэтому люди так ценят удачу, то есть шанс на то, чтобы в нужный момент некая доброжелательная рука помогла преодолеть первый барьер, облегчила начало карьеры.
Люди благородные помнят об этом всю жизнь и всю жизнь при удобном случае выражают свою благодарность публично.
Именно об этом качестве И. Л. Андроникова несомненно свидетельствуют записи дневника Ф. М. Левина 1971 года:
"В доме литераторов 24.VI.71 был вечер: "Навстречу V съезду Союза писателей СССР. Творческий отчет издательства "Советский писатель" (встреча с читателями)"
Меня на этот вечер не пригласили. Между тем я создавал это издательство осенью 1934 года (путем слияния Московского товарищества писателей (МТП) и Издательства писателей в Ленинграде) и был его первым директором и главным редактором.
А нынче пришел в издательство (28.VI) и мне рассказывают, что обо мне в своих выступлениях тепло вспоминали Ираклий Андроников и Сергей Васильев (и кто-то еще)<...>.
Вчера 27.VI ездил вручать адрес Сергею Михайловичу Бонди в связи с его восьмидесятилетием (исполнилось 25.VI). Старик чудесный, очень живой и проживет еще лет тридцать. С ним было интересно разговаривать, я просидел у него минут сорок.
С. М. сказал, что к нему на день рождения приходил И. Андроников и рассказывал, как я привез его в Москву".
В дневниках 1970 года есть и такая запись:
По рассказам дочери писателя Е. Ф. Левиной после показа этого фильма по телевидению на отца обрушился шквал звонков знакомых и друзей, не просто услышавших о Ф. М. в андрониковском рассказе, а потрясенных тем, что И. Л. создал его образ даже находясь... спиной к зрителям. Как вспоминает Левина: "это была спина, осанка, посадка головы отца. Это было чудо". В этом эпизоде Андроников рассказывал о своем первом концерте и о том, как Левин прошел на сцену московского Дома писателей и представил его зрителям.
Среди документов, хранящихся в РГАСПИ, сохранилось письмо В. Ставского А. Щербакову[2] 20 мая 1934 года, в котором есть такая фраза:
"Я говорил с Ф. Левиным из "С<оветского>.П<исателя>." предложил ему разработать план декадников-вечеров литературы и искусства. Пусть проводит на базе ДСП <Дом советских писателей>".
Этот документ показывает, что у Левина была реальная и материальная возможность помочь талантливому человеку выйти на большую аудиторию.
ТАТЬЯНА ТЭСС. Любимец многих муз
Удавней дружбы есть много прав; одно из них - право на воспоминания. Мне хотелось бы воспользоваться им, чтобы рассказать о своей первой встрече с Ираклием Андрониковым.
Встретились мы в доме у писателя Леонида Борового после недавнего переезда Андроникова из Ленинграда на постоянное жительство в Москву.
Собственно, в ту пору было недавним большинство событий, ставших впоследствии очень важными для всей его дальнейшей жизни. Первое выступление в московском клубе писателей с устными рассказами, первая оценка в печати этого дебюта, первая встреча с Горьким, выразившим желание послушать Андроникова, опубликование устных рассказов в журнале "30 дней" с лестными для автора вступительными словами Горького... Спустя много лет, говоря о той поре, Ираклий Андроников признавался, что день, проведенный на даче Горького, определил всю его жизнь. Перед ним, молодым лермонтоведом, молодым рассказчиком, чье необычное и прелестное дарование еще недавно было известно лишь узкому кругу ленинградских знакомых и друзей, открылся путь сразу и в литературу, и на эстраду. Внезапность этой перемены, ее масштаб, возможность крутого поворота всей дальнейшей судьбы ошеломили его самого.
Но как бы искусительно ни было его непреодолимое влечение "входить в образ" знакомых ему людей, как бы ни была сильна эта необычная страсть, он все же не представлял тогда, что это может стать для него основным и единственным занятием. К перспективе сделаться профессиональным артистом эстрады он отнесся с опаской - куда ближе казался скромный путь разыскателя новых фактов о Лермонтове. И Андроников после переезда в Москву решил поступить на работу в Рукописное отделение Ленинской библиотеки, а в свободное время продолжать заниматься Лермонтовым и, может быть, изредка выступать.
Тогда я и встретила его впервые.
В старом кресле-качалке, доставшемся Боровому, вероятно, еще из родительского дома, сидел незнакомый мне молодой темноволосый человек, что-то рассказывал и смотрел прямо на меня блестящими, живыми, внимательными глазами. Смотрел он, как я теперь понимаю, вовсе не на меня одну, но именно тогда я впервые столкнулась с удивительной особенностью Андроникова, которая потом так полно сказалась в его выступлениях на эстраде и по телевидению: каждому слушателю обычно кажется, что Андроников обращается, прежде всего, к нему, выбрав именно его среди всех других. Как это получается - не знаю, но тем не менее это происходит.
Молодой человек, слегка покачиваясь в кресле-качалке, рассказывал о Ленинграде, и то, о чем он говорил, вдруг стало оживать на моих глазах.
Слушая его, я видела Летний сад, окна дома Пушкина на Мойке, представляла шумные коридоры издательства, ощущала призрачность белой ночи... И чем больше я его слушала, тем яснее понимала, что встретила обыкновенного чародея: каждое его слово, коснувшись, словно волшебная палочка, моего воображения, создавало живой, зримый образ.
В ту пору я и представить не могла, что такое же чувство испытает в будущем множество людей, когда Андроников в своих телевизионных беседах заставит их участвовать вместе с ним в его литературоведческих розысках, видеть воочию всех, кого видел он, с кем он встречался, разыскивая альбом с неизвестным стихотворением Лермонтова или стараясь раскрыть спрятанное под инициалами имя красавицы, которой поэт посвящал свои стихи...
До первой встречи с Андрониковым я только понаслышке знала о его даре "изображать" знакомых ему писателей и деятелей искусства. Но можно ли сразу после знакомства просить человека продемонстрировать свой талант? Пока я мучилась, не зная, как подступиться к такой просьбе, вопрос решился сам: в кресле-качалке вместо Ираклия Андроникова вдруг оказался Алексей Толстой.
Вслед за ним появился Качалов, потом Маршак, потом Соллертинский... Я до сих пор не могу забыть испытанного мною потрясения.
Больше всего потрясло меня не внешнее сходство со столь разными людьми, хотя я и не могла понять, каким образом в подвижном лице Андроникова вдруг вспыхивают и проступают чужие, непохожие на него черты, словно их лепит невидимый скульптор. Нет, меня поразило другое: способность вторгаться в мысли своего героя, говорить его голосом, свободно пользоваться свойственной данному человеку лексикой, думать так, как думает он, безошибочно угадывать его маленькие слабости, его большие чувства... Это была не портретная галерея, а целый мир, населенный прекрасными, талантливыми людьми: они говорили, спорили, размышляли, шутили, рассказывали о себе...
В разгар этого импровизированного выступления открылась дверь: пришла жена Андроникова, в ту пору актриса театра-студии под руководством Р. Н. Симонова. Рассказав нам до ее прихода о своей недавней женитьбе, Ираклий Луарсабович шутя добавил, что долго искал жену, у которой было бы такое же трудное имя и отчество, как у него самого, и наконец нашел: ее зовут Вивиана Абелевна.
Молодая, золотоволосая, с пылающим розовым румянцем на нежных, округлых щеках, Вивиана Абелевна, войдя в комнату, спокойно и неслышно села. Андроников продолжал рассказывать, а она внимательно и сосредоточенно слушала: было видно, что она ушла в слух всем существом, оценивая каждую фразу, ничего не пропуская в рассказе, как если бы слушала в первый раз. Точно такое же выражение сосредоточенного и взыскательного внимания, глубокой поглощенности рассказом можно увидеть на ее лице и сейчас: всю большую, вместе прожитую жизнь Вивиана Абелевна остается для Андроникова верным помощником в работе, главным его судьей.
Но все же почему так запомнился этот далекий вечер?
Почему, спустя многие годы, он вспоминается до того свежо и явственно, словно был вчера?
Потому, наверное, что безудержная щедрость таланта Ираклия Андроникова, которую мы тогда впервые узнали, продолжает поражать нас и сейчас. До сих пор с той же полнотой мы ощущаем заложенную в Андроникове неукротимую творческую энергию, счастливую потребность немедленно и бурно делиться с другими той радостью, какую он сам получает от искусства, зажигать в своих слушателях порою неожиданно для них самих увлеченность тем, что увлекает его.
Его талант насыщен столь мощной динамикой, что время как будто над ним не властно. Но здесь, пожалуй, стоит остановиться и поразмышлять над вопросом, решить который не так-то легко. А вопрос этот вот каков: что же считать главным талантом Ираклия Андроникова, его основной специальностью?
Масштаб и величину таланта определяют среди прочих измерений и тем, хватает ли этого таланта, чтобы сделать его основой всей своей жизни. Как оказалось, к Ираклию Андроникову подойти с такой меркой трудно.
Есть сказка о том, как фея при рождении человека кладет ему под подушку магический камень, объяснив, что чем щедрее человек будет делиться своим сокровищем с другими, тем ярче камень будет сверкать.
Но если эта фея существует, то при рождении Андроникова она что-то напутала и насыпала ему столько подарков, что их, кажется, хватило бы на несколько человек. Посудите сами, чего стоит одна только способность перевоплощаться в своих героев, рассказывать о них с такой изобразительной силой, что множество людей, которые в глаза этих героев не видывали и даже имени некоторых раньше не слыхали, слушают, затаив дыхание, и с нетерпением ждут, когда встреча с рассказчиком повторится снова. Одного этого дара как будто достаточно, чтобы заполнить целую жизнь, не правда ли?
Но вот перед вами талантливый исследователь, удостоенный высоких ученых степеней, автор многих работ о Лермонтове, принесших ему заслуженную славу. Его можно было увидеть в научных библиотеках, где он проводил многие часы, он терпеливо рылся в старых архивах, он готов был мчаться в другой город, в другую страну, хоть на край света, если, по его догадкам, там можно разыскать новые материалы о Лермонтове. Труды этого литературоведа широко известны, а страстная преданность любимому поэту так велика, что, кажется, ничто другое уже не сможет вместить его душа.
Но это только кажется. Ибо литературовед, о котором идет речь, - тот же Ираклий Андроников.
Любите ли вы музыку? Если даже вы думаете, что серьезная музыка трудна для вашего понимания, если даже считаете себя недостаточно подготовленным, чтобы ее слушать, - все равно вас увлечет одержимо любящий музыку человек.
Он знает музыку глубоко, как профессиональный музыкант, восхищается ею пылко, как влюбленный. Он готов в любую минуту взорваться рассказом о музыке, словно только и ждал возможности рассказать о замечательных дирижерах, певцах, пианистах, которых ему посчастливилось слышать, тут же напеть тему любимой симфонии и показать заодно, как дирижировал бы исполняющим симфонию оркестром Мравинский или Штидри. Если забыть на секунду обо всей остальной деятельности Андроникова, то можно подумать, что единственное содержание его души составляет именно музыка.
Эта безудержная любовь, эта одержимость музыкой и придали, наверное, особую притягательность его выступлениям по телевидению, таким, как "Воспоминания о Большом зале", "Концерт в Ленинградской филармонии". Обратившись к тысячам слушателей с экрана телевизора, Андроников не только рассказывал им о музыке и помогал ее понять, но сумел сделать нечто большее: пробудить в них желание узнать музыку глубже, стремление к ней приобщиться. Свежее, чистое чувство приобщения к искусству, какое ощутили столь разные, сидящие у телевизоров люди, было самой сильной и благородной чертой этих передач, вызывающих огромное количество откликов.
...И вот снова наступает вечер, и снова в разных домах, в разных городах и поселках люди включают телевизор, и на экране появляется хорошо знакомый нам человек. Волосы его уже не так темны, как были когда-то, но лицо полно той же живой выразительности, а голос так же глубок и звучен, как был всегда. Он пришел к вам, чтобы поделиться тем, что ему дорого, чем живет его душа, открыть еще одну страницу увлекательного повествования, называемого "Рассказывает Ираклий Андроников". И не успеваете вы оглядеться, как уже перелетели вместе с ним за его находкой в Тагил или оказались на Невском проспекте и восхищенно вглядываетесь в благородный облик зданий, любуетесь стройностью колонн, изяществом капителей, пока рассказчик развертывает перед вами свиток биографии знаменитого проспекта...
Ираклий Андроников создал на телевидении свой особый жанр, не укладывающийся ни в какие привычные рамки, столь же своеобразный и многоликий, как своеобразен и многолик его талант. Вместе с тем в любом выступлении он всегда остается прежде всего самим собой - непревзойденным собеседником, общение с которым бесконечно интересно. За ряд своих работ на телевидении Ираклий Андроников был удостоен Ленинской премии, и, казалось бы, эта область деятельности, в которой так ярко проявился его талант, могла бы стать для него основной и единственной, заполнив жизнь целиком.
Но он и здесь остается верен себе, с поразительной свободой распоряжаясь всеми подаренными ему природой талантами. К каждому своему призванию он продолжает относиться так, как если бы оно было главным делом его жизни.
Однажды зимой на переделкинской просеке я видела, как Андроников встретился с Корнеем Ивановичем Чуковским.
Встречи эти часто превращались ими в очаровательный веселый спектакль. Широко взмахнув руками, они бросались друг к другу, сочиняя на ходу изысканные пространные приветствия, изощряясь в старомодной учтивости, стараясь перещеголять один другого цветистой галантностью и оборотами речи, о которых в словарях обычно пишется в скобках "устар.". Оба они при этом заразительно смеялись, забавляясь придуманной ими игрой; глубокие, звучные их голоса звенели в морозном воздухе среди покрытых снегом елей и берез. Так вот, когда Андроников, победно блеснув напоследок пышностью прощального приветствия, откланялся и ушел, Корней Иванович обернулся и посмотрел ему вслед. Высокий, седой, румяный, в длинном пальто и меховой шапке, Чуковский, улыбаясь, стоял на снежной дороге и наконец сказал:
- За всю свою жизнь я ни разу не встречал человека, хотя бы отдаленно похожего на Андроникова. Никого не могу с ним сравнить!
Эти слова Корнея Ивановича вспоминаются мне часто. И всякий раз при этом я думаю, что сказаны они человеком, который и сам был ни на кого не похож, сам был всесторонне и щедро одарен, - человеком, прожившим долгую, богатую событиями жизнь и повидавшим в разных ее эпохах немало интересных людей.
Но суть, очевидно, не только в многосторонней одаренности Ираклия Андроникова: ведь в любой области искусства можно найти людей, обладающих несколькими совершенно различными творческими способностями.
Главная особенность Ираклия Андроникова, на мой взгляд, заключается в силе и необычности его талантов, в счастливой самостоятельности каждого из них, в естественной, свободной гармонии, с какой они соединяются в его душе, не тесня, а дополняя друг друга. Как вмещает он все это, как успевает служить всем своим прекрасным, но требовательным музам, может показаться загадкой.
Но если хорошо вглядеться, можно ее и разгадать.
Просто у этого удивительного художника бесконечно щедрое, открытое и бескорыстное сердце.
БОРИС ГАЛАНОВ. Ираклий
Он входил, нет, вбегал и даже не вбегал - врывался. Вот именно - врывался в кабинет и с порога глуховатым задыхающимся голосом Маршака торопливо произносил: "Здрасте, голубчик, здрасте, милый", - или глубоким, красивейшим голосом Василия Ивановича Качалова: "Насилу сегодня добрался. Затянулся спектакль. Рад, что вижу вас". В такие минуты все дела откладывались на неопределенное время. Пришел Андроников. А в присутствии Андроникова можно было заниматься только Андрониковым.
Даже главные редакционные "сухари" - люди хмурые и всегда партийно озабоченные - начинали улыбаться и похохатывать, когда одно за другим на наших глазах начинались виртуозные перевоплощения Ираклия. Внезапно побледнев, Ираклий расправлял фалды невидимого фрака, недовольно бормотал: "Черт возьми! Кажется, я сегодня не в форме", - властно взмахивал невидимой дирижерской палочкой, надувал губы и принимался насвистывать симфонии Бетховена, Малера, Прокофьева, Брамса, Чайковского, искуснейше, как прирожденный музыкант. Кем он был в эту минуту? Дирижером Александром Гауком? Царственной первой скрипкой, пожилым, старательным валторнистом или Борисом Пастернаком, отрешившимся от всего земного на концерте в Большом зале Консерватории?
Честное слово, иногда мне мерещилось, как студенту Ансельму в рассказе Гофмана "Золотой горшок", который вдруг увидел позади себя вместо стоявшего тут архивариуса Линдгорста сотворенное им волшебство - куст огненных лилий, что и я, обернувшись, увижу... ну, не куст огненных лилий, разумеется, но и не Ираклия, а Маршака, Качалова, дирижера Гаука, Фадеева, Алексея Толстого, академика Жирмунского...
Я часто слушал устные рассказы Андроникова в переполненных концертных залах. Но ему бывало достаточно даже одного-единственного зрителя-слушателя, чтобы разыграть перед ним целый спектакль. А по-другому Ираклий не мог, не умел. В глазах мгновенно зажигались фонарики. Даже на кончике носа появлялось какое-то веселое выражение. Да-да. Когда Ираклий рассказывал нечто забавное, не только глаза, улыбка, голос, жест - даже нос становился очень веселым.
В июне сорок первого Ираклий написал статью ""Бородино" Лермонтова". Приближалась сотая годовщина со дня гибели поэта. К этой дате в "Правде" готовилось несколько статей. "Бородино" была первой среди задуманных. Над гранками и версткой мы проводили с Ираклием долгие часы. Не потому, что требовалась редактура. Просто по ходу дела Ираклий разыгрывал интереснейшие лермонтовские спектакли.
В воскресенье 22 июня статья о "Бородино" появилась в "Правде". Денек выдался отличный, солнечный. Мы с женой Ириной уезжали на дачу. Хорошее летнее название станции - Загорянка - приглашало: "Приезжайте загорать..."
Завтра газеты опубликуют речь Молотова и указ о мобилизации военнообязанных. А в первой сводке Главного командования Красной армии будет сказано, что войска противника добились незначительных успехов, заняв в 10-15 километрах от границы местечки Кальвария, Стоянув, Цехановец, и мы бросимся разыскивать на картах никому доселе не известный Стоянув. Но сегодня, 22 июня, я проглядывал в газете воскресные заметки об открытии в Киеве нового стадиона, о переводе в московском зоопарке зверей в летние вольеры и внимательно перечитал статью Андроникова. Не вкрались ли в последнюю минуту досадные опечатки. Нет, все было в порядке.
Впоследствии мы часто вспоминали с Ираклием эту статью, совпавшую с днем начала войны, последнюю его мирную статью. Отныне военная тема оказалась главной для многих писателей и журналистов, ставших на долгих четыре года военными корреспондентами. Впрочем, сам Ираклий вел отсчет своих военных статей, начиная с "Бородино". Так уж случилось, что в день, когда артиллерия загрохотала на всех фронтах, обращение к старому лермонтовскому солдату-артиллеристу и размышления Ираклия о роли артиллерии в бородинском сражении приобрели неожиданную злободневность.
В послевоенные годы наша дружба с Ираклием не прерывалась. В последний раз виделся с ним, когда он уже тяжело и безнадежно болел, лишился дара речи, и это было самое страшное. Голос Ираклия - удивительный, музыкальный его инструмент, которым он так виртуозно владел, - отказывался ему подчиняться.
Чтобы услышать Андроникова и понять, что он прошелестел, надо было приложить ухо к самым губам.
Но мне не хочется обрывать рассказ на печальной ноте. Лучше вернуться к тем временам, когда молодой, жизнерадостный, темпераментный Ираклий, восхищавший своими импровизациями неширокий круг друзей-литераторов, вышел с устными рассказами к широкой аудитории, на эстрадные площадки, в концертные залы, а потом и на телевидение. Ему предложили записаться. Спросили, что бы хотел выбрать. Ираклий выбрал "Загадку Н. Ф. И.", увлекательный, почти детективный сюжет о поисках литературоведа. Кто была женщина, которой Лермонтов посвящал свои стихи, зашифровав под инициалами Н. Ф. И.? Ираклия спросили: "Сколько вам понадобится времени для своего рассказа?" Ираклий ответил: "Час с четвертью". Редактор расхохотался: "Мы знаем, что вы шутник, Ираклий Луарсабович". В то время работники телевидения были убеждены, что слушать на телеэкране "говорящие головы", кроме речей генсека, можно десять, от силы пятнадцать минут, после чего зрители заскучают, начнут зевать. На TВ предпочитали действие, сюжет. Но Ираклий не шутил. Загадка "Н. Ф. И." сломала стереотипы. Приключения мысли оказались захватывающе интересными. Посыпались просьбы повторить передачу. Тогда еще не было в моде определение "телевизионная звезда". Андроников ею стал. В следующий раз редактор сказал: "Короткая получилась передача. Давайте прибавим вам эфирное время".
И прибавили. Перестали скупиться. Поверили. Когда сегодня на TВ, бывает, показывают "Устные рассказы" Андроникова, радуешься каждой минуте "сверх", проведенной с ним, в его обществе. Мне выпало счастливое, а может быть, грустное преимущество перед молодыми зрителями. Я еще застал людей, которых показывал Ираклий. До чего похоже! Каждый "говорящий мемуар" Андроникова - законченное произведение со своим сюжетом, завязкой, кульминацией, движением характера.
Ираклий сочинял свои рассказы устно, взяв в союзники не перо, не бумагу, а мимику, жест, голос. Хрупкий, недолговечный материал. Казалось, с годами феномен Андроникова уйдет в легенду. Кто и когда в последний раз его видел и слышал? А оказывается, видели и слышали многие. Андроников - собеседник, неистощимый рассказчик, эрудированный литературовед - прописан на TВ. Прочно. Постоянно...
ВАЛЕНТИНА БАЛУАШВИЛИ. Капитан Ираклий Андроников
Дверь небольшой светлой комнаты приоткрылась.
- Капитана Андроникова к редактору!
- Видно, насчет поездки, - отозвался майор Виталий Закруткин, возглавлявший в редакции писательскую группу.
Ираклий Андроников встал и, улыбаясь прищуренными глазами, как это умел делать только он, сказал, выходя:
- Сам напросился!..
Накануне в беседе с редактором Иваном Михайловичем Лаврухиным зашел разговор о генерале Чанчибадзе, и Ираклий Андроников изъявил желание поехать к нему на Южный фронт.
С генералом Чанчибадзе Ираклий Луарсабович был знаком - встречался с ним под Ржевом, после чего опубликовал в газете Калининского фронта большой о нем очерк.
Этот очерк, заново переработанный и дополненный, был помещен и в одном из февральских номеров газеты Закфронта "Боец РККА". Передо мной пожелтевшие от времени страницы этого номера. Крупный заголовок: "Как бить вражеские танки" и подзаголовок: "Беседа гвардии генерал-майора Порфирия Георгиевича Чанчибадзе с бойцами пополнения".
Перечитываю строки, хорошо знакомые по устному рассказу писателя: "Я увидел его на лесной поляне перед двумя шеренгами бойцов из пополнения - будущих истребителей танков, что-то объясняющим им.
Чанчибадзе попросил меня обождать и обратился к следующему по порядку бойцу.
- Фамилия как? - спросил он с заметным грузинским акцентом.
- Котлов, - отвечал боец.
- Как? - переспросил Чанчибадзе.
- Гвардии красноармеец Котлов.
Молодец, Котлов! - сказал Чанчибадзе... - Ты скажи, танки видел?
- Видел, только стрелять не пришлось.
- Ничего! Теперь ты будешь стрелять. Теперь у тебя есть ПТР - противотанковое ружье, первоклассная техника. Танк от тебя никуда не уйдет. Изучил уже ружье?
- На "отлично"!
- Молодец, молодец! - Чанчибадзе потрепал его за плечо. - Значит, не пропустишь немецкие танки?
- Думаю так, что не пропущу.
- Э-э! Вот это ты плохо сказал. Что это за ответ: думаю? Думать можно целую жизнь, а все же не принять никакого решения.
- Ни за что не пропущу, товарищ гвардии генерал-майор!
- Вот это другое дело! Это настоящий ответ".
Ираклий Андроников подробно рассказывал, как генерал, проверяя подготовку бойца, ставил перед ним конкретные задачи, поправлял, когда тот ошибался, учил, как действовать во фронтовой обстановке. Примечательна была концовка очерка, связавшая воедино разные по времени события и приблизившая тот эпизод в заснеженном лесу к боевым наступательным действиям советских войск: "...Теперь, когда я прочел сообщение о том, что его бойцы первыми ворвались в город Новочеркасск, я понял, что они крепко запомнили все, чему учил их генерал Чанчибадзе".
И вот Ираклию Андроникову предстояла новая встреча с прославленным генералом, на этот раз на реке Миус: разрешение на поездку было получено, и редактор, вызвав к себе капитана, предложил ему оформлять командировку на Южный (4-й Украинский) фронт.
С нетерпением ждали в редакции возвращения Ираклия Андроникова с фронта. За то недолгое время, что писатель пробыл в редакции "Боец РККА", а переведен он был сюда в январе 1943 года с Калининского фронта из газеты "Вперед на врага", Ираклий Андроников стал душой редакции. Простой, необычайно приветливый и общительный, с тонким чувством юмора, он сумел завоевать симпатии не только сотрудников редакции, но и всех, кто делал газету, - начиная с линотиписток и кончая начальником издательства. Возвращение И. Андроникова с Южного фронта было событием в редакции - оказалось, он не только встретился с генералом Чанчибадзе, но и участвовал вместе с ним и его бойцами в сражении за высоту "+8,0". Вместе с генералом, то ползком, то перебежками, он добирался до первой траншеи, был рядом с генералом, когда воины готовились к штурму высоты, когда поднялись и бросились в атаку. Высота была у противника отбита.
Рассказывая о сложности ситуации, о наступательном порыве, который он сам ощутил, Ираклий Андроников, как обычно, привносил в свой живой и увлекательный рассказ струю добродушного юмора. Слушали его с захватывающим интересом, переспрашивали, временами смеялись от души. Буквально "на глазах" у сотрудников редакции родился устный рассказ Ираклия Андроникова "Высота +8,0".
У капитана Андроникова было много и других командировок. Результатом одной из них был очерк "Цена секунды" - опираясь на правдивый и живой материал воздушного боя в районе Моздока, автор рассказывал о цене секунды в таком бою.
В июле 1943 года вместе с Виталием Закруткиным И. Андроников выезжал в район Грозного на тактические учения, и тогда появился разворот "Учение - мать умения", в аннотации к которому говорилось: "В Н-ской части только что закончились трехдневные тактические учения. Группа военных корреспондентов газеты "Боец РККА" по заданию редакции наблюдала эти учения. Сегодня мы печатаем записки писателей Виталия Закруткина и Ираклия Андроникова, посвященные отдельным этапам учения".
В небольших очерках, помещенных на развороте, рассказывалось о ночном марше, об атаке пехоты, о действиях разведчиков и медицинской службы. Разворот этот получил самую высокую оценку, и сотрудники редакции от души поздравляли его авторов. Уже в наши дни в беседе с корреспондентом газеты "Ленинское знамя" В. Сорокиным Ираклий Андроников вспоминал:
- С командировочными предписаниями редакции фронтовой газеты "Боец РККА" писатели, проходившие службу в редакции, колесили по горным дорогам, встречались на передовой с бойцами и командирами, делили с ними суровую долю окопной жизни, переживали бомбежки, артобстрелы, становились свидетелями и участниками боевых действий. Так собирался и копился материал, который появлялся на страницах газеты в виде очерков, статей, корреспонденции и простых заметок. Те, кого я знал, с кем встречался в частях и подразделениях, были и читателями газеты, и героями газетных выступлений.
Находясь во время командировок среди героев своих будущих очерков и рассказов, разделяя с ними все трудности и невзгоды, все опасности фронтовой жизни, капитан Андроников обладал удивительным умением расположить к себе собеседника, вызвать его доверие. И тогда человек раскрывался перед ним самыми разными, порой неожиданными, гранями своей души и характера. Именно благодаря этому герои его очерков и рассказов - смелые, бесстрашные защитники Родины - обладали яркой индивидуальностью, присущими именно им чертами характера, психологией.
Одним из первых его военных выступлений был очерк о командире соединения партизанских отрядов на Смоленщине - знаменитом "Бате". В письме к другу, поэту Ираклию Абашидзе, написанному еще во время пребывания на Калининском фронте, Ираклий Андроников рассказывал: "Я работаю в газете. Работаю, как умею. Пишу очерки. Написал целую серию о поездке к смоленским партизанам, в тыл немцев, в отряды знаменитого Бати. Сейчас пишу о нем очерк для книги, которую собираются выпускать: эта книга о героях нашего фронта. Вот и все, что я делаю... 20 апреля 1942 г. Действующая армия".
В период работы в газете "Боец РККА" капитан Андроников создал серию очерков о героях-патриотах. В их числе был очерк "Генерал Таварткиладзе". Очерк этот привлекал достоверностью, дыханием переднего края, умелой подачей материала. В очерке рассказывалось о смелых боевых действиях соединения генерала Таварткиладзе под Сталинградом, о мужестве, решительности и находчивости самого командира, умевшего в предельно сложной боевой обстановке принять единственно правильное и мудрое решение. Даже сейчас нельзя без волнения перечитывать конец очерка. В нем передано незабываемое: радость встречи в освобожденном Сталинграде генералов двух соединений - Таварткиладзе и Родимцева.
Все, о чем писал Ираклий Андроников в трудные дни войны, было пронизано оптимизмом, верой в победу. А когда Советская армия перешла в наступление, когда впереди ей предстояли тяжелые бои, требовавшие напряжения всех физических и духовных сил, газета поместила очерк Ираклия Андроникова "Мысли сержанта Пашкова о победе". Каждая строка очерка отражала безмерную, ни с чем не сравнимую сыновнюю любовь к матери-Родине. Трудно пересказать его содержание, я привожу из него отрывок: "...как ни любили мы до войны свою Родину, особенную, ни на что не похожую, великую и скромную, беспредельную и уютную, суровую и ласковую, красивую и простую, как ни любили мы ее прежде, но только в дни Отечественной войны почувствовали всю силу своей любви к ней, узнали, как больно отдавать врагу русский перелесок или пригорок и какая ни с чем не сравнимая радость отвоевывать их у врага. За них не поскупишься пролить кровь, не посчитаешься с жизнью...
...Мы побеждаем теперь, и грохот орудий в Москве ежедневно возвещает о новых победах. Придет день, когда эти победы сольются в большую окончательную победу. Мы на пути к ней. Но впереди - тяжелые сражения. Ни один переход в пути не труден так, как последняя верста..."
Окончание очерка, написанного "языком сердца", подчеркивало единство взглядов воюющего народа: "Это твои мысли, товарищ Пашков, это мои мысли, это мысли всех советских людей".
В большом, на всю газетную полосу, публицистическом очерке Ираклия Андроникова "Москва", где взволнованное воспоминание о героическом прошлом столицы переплеталось с рассказом о Москве как о столице Советского государства, как об одном из центров мировой культуры, вновь выражалась непоколебимая уверенность в том, что недалек уже день, когда в громе последнего салюта Отечественной войны на Красной площади будет проходить парад нашей Победы.
Но не только "военные" очерки писал в те суровые военные годы Ираклий Андроников. Будучи сам необычайно разносторонним, эрудированным человеком, он был убежден, что каждый воин, будь то солдат или офицер, должен постоянно работать над собой, расширять свой кругозор, и газета обязана помогать ему в этом. Поэтому он охотно брался за материалы, пропагандировавшие среди воинов необходимость глубоких знаний в различных отраслях науки и искусства.
Передо мной очерк "Два офицера". Помню, его горячо обсуждали в свое время на редакционной "летучке". Лейтмотив очерка - офицер должен быть всесторонне образованным человеком, иначе какой же он командир и воспитатель своих подчиненных?
А вот полоса "Книга - воспитатель и друг". В ней живо и увлекательно рассказано об открытом комсомольском собрании в Н-ской авиашколе, которое было посвящено роли и значению книги в воспитании человека, в формировании его характера, в овладении литературным языком. Собрание организовал и подготовил сам Ираклий Андроников. Еще один материал - "Красноармейская поэзия". В нем писатель подводил итоги объявленного редакцией газеты конкурса красноармейского поэтического творчества и вновь призывал воинов побольше читать, а начинающих поэтов настойчивее учиться мастерству. Интересна была концовка статьи, в которой Ираклий Андроников, руководивший конкурсом, прозорливо предсказывал появление многих новых имен в послевоенной литературе. Отмечая, что многие воины, не только делом, но и словом участвуя в битве с врагом, стремятся приобщиться к литературе, И. Андроников писал: "Нет сомнения, многие участники Отечественной войны смогут осуществить это желание. Стоит только вспомнить, как с фронтов гражданской войны пришли в редакции газет и журналов новые люди, совсем не писатели. Их книги о гражданской войне, о победившем в нашей стране строе положили тогда начало советской литературе. Кончится и эта война. И те, кто сейчас воюют, напишут о войне замечательные книги, которые не напишет за них никто другой. Мы услышим в литературе новые имена. Как зовут их - этих будущих писателей и поэтов? Где, на каких фронтах они сейчас сражаются? Как они будут писать? - покажет время".
И. Андроников пропагандирует через газету новые политические и художественные издания, отвечает на вопросы читателей, например о происхождении и историческом значении воинского клича "Ура!", публикует любопытные исторические материалы.
Даже для многих работников редакции был в то время откровением рассказ-очерк И. Андроникова "Капитан Белозерского полка", помещенный под рубрикой "По страницам истории русской армии и флота". В нем рассказывалось о героической русской девушке Александре Тихомировой, явившейся в Белозерский мушкетерский полк под именем капитана Тихомирова. Назначенный командиром роты капитан быстро снискал любовь и уважение солдат, прославившись необычайной храбростью и доброжелательностью к людям. Капитан погиб в январе 1807 года в одной из атак, когда полк, входивший в состав арьергарда под командованием Багратиона, прикрывал отход главных сил. Даже смертельно раненный, капитан продолжал подбадривать и воодушевлять солдат. А когда сражение кончилось и стали хоронить павших, полковой священник, выполняя завещание покойного в случае смерти открыть его тайну, сообщил, что капитаном была девушка Александра Матвеевна Тихомирова. После смерти отца и брата она, хорошо владея военным искусством, воспользовалась одеждой и документами брата и явилась в полк. Похороненная с почестями, присущими офицеру, заканчивал свой рассказ И. Андроников, Александра Тихомирова "навсегда вошла в семью полка, штурмовавшего стены Измаила под знаменем великого Суворова".
Для того чтобы газета могла чаще рассказывать воинам о героическом прошлом русского народа, о его лучших достижениях, капитан Андроников вскоре по прибытии в "Боец РККА" установил контакты с выдающимися учеными, деятелями искусства, многие из которых были его друзьями. Если перелистать подшивки газеты за 1943 и последующие военные годы, можно встретить на ее страницах имена академиков И. А. Орбели и Е В. Тарле, профессоров В. Н. Орлова, В. С. Асатиани, молодого тогда физика Э. Л. Андроникашвили и многих других.
Совершенно справедливо сказал однажды Э. Фейгин: "Ираклий Андроников во многом способствовал тому, что в нашем редакционном коллективе, а главное в нашей газете, возникла атмосфера высокой духовности и интеллектуальности".
Увлеченность самого И. Андроникова русской художественной литературой и музыкой отразилась в его очерках, посвященных писателям и композиторам. Главное в этих написанных живо и увлекательно очерках о Грибоедове и Лермонтове, Тургеневе и Чехове, Николае Островском, Глинке и Чайковском, Римском-Корсакове и Мусоргском и других - то, что выдающиеся деятели прошлого как бы становятся плечом к плечу со сражающимся народом. Автор тонко выявляет в них черты, близкие по духу советским людям, и показывает их с необычайной силой выразительности. При этом он умеет найти интересное лирическое или публицистическое начало, которым приближает героев своих очерков к современности.
Вот как начинался, например, очерк И. Андроникова "Поэт, патриот, воин", посвященный М. Ю. Лермонтову:
"Летним вечером 1942 года на берегу Волги под Ржевом, в минуту затишья, командир зенитной батареи капитан Петр Старовойтов читал мне наизусть лермонтовского "Мцыри". Замечательно в этом было не то, что он прочел на память около тысячи строк, а то, что написанные больше ста лет назад стихи зажигали его, отвечали его чувствам на фронте, составляли одно целое с его представлениями о подвиге, о свободе, о Родине".
Непринужденный разговор о патриотизме М. Ю. Лермонтова постоянно подкреплялся в очерке примерами из его произведений. И естественно вытекало заключение: "Да, с детских лет в наших сердцах отзывается благородный голос Лермонтова, пробуждающий отвагу, утверждающий чувство чести и долга перед Родиной". Развивая мысль о том, чем дорог современному читателю великий поэт, И. Андроников писал: "Все пленяет нас в Лермонтове - и сила пламенных страстей, и ум, холодный и глубокий, беспощадная искренность, презрение к человеческим слабостям и ненависть к насилию и произволу. Вот почему, перелистывая томики Лермонтова, мы испытываем высокое поэтическое наслаждение. Мы неотделимы от него, он от нас".
Эта поэтическая концовка как нельзя лучше характеризовала отношение к М. Ю. Лермонтову самого автора - его глубокого почитателя и блестящего исследователя.
С фронтовой зарисовки - традиционного для И. Андроникова зачина - начинался и его очерк "Чехов". Впрочем, это была не совсем обычная экспозиция - мягкими пастельными красками, рукой художника, проникновенно любящего природу, показывает автор в очерке ночную степь, оживающую после дневных боев: "Едва землю окутывала мгла и начинал понемногу стихать грохот великой битвы, которая войдет в историю под кратким названием "Бои на реке Миус", сухая, обожженная войной и солнцем степь оживала, словно вздыхала широкой грудью. Взлетали над лиловыми холмами ракеты, обливая окрестность электрическим блеском, еще трещали автоматы в налитой густыми сумерками балочке, посвистывали и гулко лопались невдалеке мины, а степь уже наполнялась ночными звуками и пела на тысячу голосов. Трещали в траве кузнечики, что-то шуршало, царапалось, ухало; густо и сладко пахли запоздалые цветы, теплые струи воздуха вмешивались в ночную прохладу.
- Чеховские места! - сказал мне майор Репин, вышедший из блиндажа подышать свежим воздухом. - Правее - Платовская станица. Туда вон - Большекрепинская. Рассказ "Красавицы" помните? И Таганрог - родина Чехова - недалеко отсюда. Лучше всего у него описаны эти места в повести "Степь". А главное - точно..."
И. Андроников раскрывает перед читателями не только патриотизм А. П. Чехова, но и его гуманизм, любовь к простому народу, веру в его светлое будущее, уважение писателя к труду, преобразующему на земле жизнь. "Именно это дает произведениям Чехова бессмертную жизнь", - подчеркивал автор.
Не могу не привести начало еще одного очерка И. Андроникова "Живой Островский", написанного к 40-летию со дня рождения писателя. И. Андроников предваряет рассказ о Николае Островском интересным и знаменательным диалогом:
"Недавно я встретил в Москве одного журналиста.
- Где ты сейчас? - спросил я его.
- На втором Белорусском.
- Кто у вас там работает из писателей?
- Лучше всех, пожалуй, покойный Николай Островский".
Отталкиваясь от слов друга, И. Андроников показывает на конкретных примерах, как книга Н. Островского учит мужеству, отваге, беззаветной преданности Родине, как воспитывает и вдохновляет воинов. Проникновенно обращение автора к тем, кто еще не знаком с книгой: "Друг мой, прочти эту книгу. Она послужит тебе в бою и подскажет, как совершается подвиг. В этой книге ты познаешь душу героя..."
И. Андроников неустанно пропагандировал в газете не только художественную литературу, но и музыку, которая всегда была и остается неотъемлемой частью его духовного мира.
Работая в редакции, он в скупые минуты отдыха заходил иногда в один из отделов и начинал напевать и "играть", имитируя различные инструменты, любимые арии из опер, мелодии известных симфоний. Он мог просто так, сходу, рассказать о замечательном дирижере, певце или пианисте.
Эту свою безграничную любовь к музыке, интерес к ней И. Андроников стремился привить и читателям фронтовой газеты. Именно его перу принадлежали проникновенно написанные очерки о великих русских композиторах - Глинке, Римском-Корсакове и других, о современниках - русских и грузинских, о Декаде советской музыки республик Закавказья.
В этих очерках писатель не просто излагал факты, а высказывал свое к ним отношение, передавал вызванные ими раздумья. Вот что писал И. Андроников в очерке "Михаил Иванович Глинка" о замечательном композиторе:
"Произведения Глинки - его романсы и песни, оперы, оркестровые увертюры, вальсы - можно слушать целую жизнь. Чем больше их знаешь, тем больше любишь, и уже начинает казаться, что ты всегда знал их, что они родились вместе с тобой, неотделимы от тебя, от твоей жизни, от твоей любви, от души..."
Перечитываешь строки очерка, посвященные прощальной арии Ивана Сусанина, и словно слышишь голос И. Андроникова, который не мог говорить об этой арии, об опере без волнения: "Слезы выступают на глазах - спокойно это место слушать нельзя. Нет, это не опера! Это больше, чем опера - это сама история, сама жизнь. Тут вся русская душа со всеми ее страстями. Это великая эпопея, в которой гениально воплощена национальная идея русского героизма: презрение к смерти ради свободы Родины есть высшее проявление любви к жизни".
В другом очерке "Великий мастер", написанном к 100-летию со дня рождения Н. А. Римского-Корсакова, И. Андроников находил удивительные метафоры, помогающие передать органичную связь творений выдающегося композитора с исконно русскими национальными истоками.
Музыка Римского-Корсакова, вдохновенно рассказывал Ираклий Луарсабович, "пронизана русским нежарким солнцем, вспоена вкусной, прозрачной водой русских рек, благоухает чудным скромным запахом русских садов и полей. Вся она песенна и жизнерадостна, и почти во всех произведениях Римского-Корсакова любовь побеждает смерть, рушатся козни врагов, добро торжествует над злом".
В очерках о композиторах И. Андроников определял их место в истории музыки, истоки творчества, отмечал своеобразие музыкального стиля, а порой приводил такие штрихи творческой биографии, которые могли быть известны лишь тонкому знатоку музыки. Видимо поэтому, когда эти очерки впоследствии были напечатаны в газете "Moscow News", они имели огромный успех у французского и английского читателя.
В Тбилиси в дни войны проводилась Декада советской музыки республик Закавказья. И. Андроников, не пропускавший концерты, в своих статьях-репортажах подчеркивал подлинно творческое соревнование братских культур, народный характер музыки и коротко, но профессионально анализировал и оценивал исполненные симфонии, песни и другие произведения композиторов Грузии, Армении, Азербайджана.
Так в годы Великой Отечественной войны Ираклий Андроников приобщал к искусству воинов Закавказского фронта. Спустя годы такое же свежее, чистое чувство приобщения к прекрасному испытают миллионы телезрителей, услышав рассказы писателя о Большом зале Ленинградской филармонии, о его истории, о блестящей плеяде композиторов и исполнителей.
Обладая удивительным умением проникать в психологию, внутренний мир человека, показывать через индивидуальные особенности характера типическое, И. Андроников продолжал совершенствовать в период работы в газете свой излюбленный жанр - устные рассказы. Он не копировал своих героев, а перевоплощался в них, ибо знал о них все, что может знать человек о своем друге, о его отношении к главному делу, которому посвящена жизнь.
Как-то Татьяна Тэсс верно и тонко подметила, что И. Андроников обожает своих героев, восхищается ими. А если по праву друга иногда подтрунивает над их слабостями, то делает это так любовно, с такой веселой нежностью, что это добавляет очарование облику человека, о котором он увлеченно и доверительно рассказывает.
С устными рассказами И. Андроников выступал перед воинами в частях и подразделениях. Писатель Э. Фейгин вспоминает выступление И. Андроникова перед бойцами маршевого батальона, уходившего на один из высокогорных перевалов. Батальон очень спешил, на перевале шли ожесточенные бои, но когда в пути был устроен большой привал, тут же у дороги сам собой возник самодеятельный концерт. Выступил и И. Андроников, прочитавший свои рассказы о Ленинградской филармонии, об обеде с Качаловым, о генерале Чанчибадзе. "И все три рассказа, - вспоминает Э. Фейгин, - прошли с одинаковым успехом. Был и "громоподобный" хохот - шутка ли, целый батальон смеялся, - и тишина, которую можно назвать и благоговейной, и задумчиво-печальной, и высокой. Все это было потому, что это была встреча с искусством, настоящим искусством".
Выступал И. Андроников и перед общественностью грузинской столицы, перед писателями, читателями публичной библиотеки им. Карла Маркса, воинами Советской армии, в Доме офицера. И неизменно его радостное искусство вызывало восторженную бурю аплодисментов, возвышало и вдохновляло слушателей.
В период работы в газете Закавказского фронта И. Андроников в свободное время продолжал свою основную творческую работу - поиски и исследования грузинских источников поэзии М. Ю. Лермонтова, по крупицам собирая нужный ему материал. Он перечитывал старые журналы и газеты, издававшиеся в Грузии, изучал книги справочного характера - "Кавказский календарь на 1851 год", "План города Тифлиса с окрестностями" и другие, знакомился с трудами фольклориста А. Хаханова, с историческими и литературоведческими материалами на грузинском и русском языках, с мемуарной литературой, а главное - с материалами, хранящимися в грузинских архивах.
В поисках И. Андроникову помогали грузинские историки, фольклористы, писатели, к которым он обращался за советом. Со многими из них дружба установилась на всю жизнь.
В последующем глубокое проникновение в историю Грузии, в сокровищницу грузинской культуры отразилось во многих очерках И. Андроникова, посвященных ее деятелям, в том числе - Шота Руставели и Давиду Гурамишвили, Николозу Бараташвили и Илье Чавчавадзе, современникам - Тициану Табидзе, Симону Чиковани, Георгию Леонидзе, выдающемуся хореографу Вахтангу Чабукиани, ученому Павле Ингороква. Работа журналиста-газетчика многое дала Ираклию Андроникову. Во время одной из встреч автора этих строк с писателем он заметил, что работа в газете научила его писать быстро и оперативно. До этого он большей частью устно рассказывал о своих поисках и находках, о замечательных людях, с которыми встречался. И в редакции поначалу были случаи, когда из-за отсутствия достаточных навыков письменно, да еще в очень сжатые сроки, излагать материал И. Андроников не вовремя сдавал в газету очерки и корреспонденции и за это получал замечания редактора. Стараясь избежать их, он сидел и писал ночами, пил черный кофе, но к утру материал бывал готов. Так постепенно и научился!..
О навыках, приобретенных в период работы военным журналистом, И. Андроников говорил и А. Кирюхину, бывшему редактору газеты ЗакВО "Ленинское знамя":
"Работа в "Бойце РККА" была для меня настоящей школой. И если я теперь постоянно выступаю на страницах газет, то этим я обязан опыту, приобретенному в дни войны. Спасибо тем, о ком я писал. И тем, для кого писал. Спасибо за школу".
Так в годы Великой Отечественной войны вместе с другими военными журналистами Закавказского фронта вносил свой вклад в дело победы над врагом капитан Ираклий Андроников, ныне лауреат Ленинской и Государственной премий, народный артист СССР, заслуженный деятель искусств РСФСР и Грузинской ССР, заслуженный деятель науки Грузии.
БОРИС ПОЛЕВОЙ. Единственный, неповторимый
К нам, на Калининский, в те дни очень горячий фронт, с командировочным направлением "Правды" приехал Александр Фадеев. Первое, что он спросил, ориентируясь во фронтовых делах и людях, было:
- Ираклий у вас?
- Какой Ираклий?
- Как так какой? Конечно же Андроников. Мне сказали, что он где-то тут, у вас, не то во фронтовой, не то в армейской газете.
- Андроников, Андроников...
- Ты что же, до сих пор не познакомился с Ираклием Андрониковым? Э, серый ты человек! Да-да, серый и плохо ориентированный, что тебя, как старшего военкора "Правды", отнюдь не украшает. Да-да, именно не украшает, Боря...
Пришлось признаться, в дни бурного и очень тяжелого наступления тылы отстали, и редакция фронтовой газеты оказалась далеко позади, километрах в пятидесяти. А это было немало из-за заметенных дорог, острых январских морозов. Из-за этого я только раз, да и то по чрезвычайному обстоятельству - нужно было выпросить у коллег ламповое стекло, - смог побывать во фронтовой редакции и познакомился только с начхозом. Ну, а по газете, по корреспонденциям, знал, конечно, что И. Андроников работает в редакции в должности писателя (была такая в военных газетах должность), что пишет интересно, что побывал уже и у смоленских партизан. И не зря побывал, с пользой для своей газеты. А вот познакомиться так и не удалось.
- Серый, серый ты человек, - укоризненно повторял Александр Александрович. - Раз с Андрониковым не познакомился, серый. Да-да-да.
Признаюсь, я так и оставался серым человеком до самого лета, когда наш фронт остановился, фронтовая газета оказалась недалеко от нас, в деревне с звучным названием Велеможье, где она расположилась в хорошо сохранившейся барской усадьбе со старым парком, с прудом, в котором счастливые коллеги купались, а в свободное от постоянных командировок время ухитрялись даже ловить карасей.
Вот тогда-то я и ликвидировал свою вопиющую серость и познакомился с капитаном Ираклием Андрониковым, которого до той поры знал лишь по газете да по своеобразному журналистскому фольклору, всегда окружавшему его имя. Познакомило меня с ним примечательное происшествие. Весть о нем в свое время облетела штаб нашего временно притихшего для перегруппировки фронта.
Редактировал в те дни эту газету человек в звании полковника, приобщившийся к газетному делу уже давно, но весьма оригинально. В начале тридцатых годов Осоавиахим проводил денежную лотерею. Самым завидным призом было путешествие на корабле, направляющемся в плавание вокруг Европы. Тогда для любого из нас такое путешествие было пределом мечты, и вот скромный советский служащий купил билет этой лотереи, и как раз на этот-то билет и пал столь завидный выигрыш. Несколько газет сразу же предложили ему стать их корреспондентом на время этого путешествия. И он действительно стал писать из разных европейских портов путевые заметки. Их правили, как говорят журналисты, "дотягивали до печати". Домой он вернулся уже довольно известным в корреспондентском мире человеком и обладателем усов, которые он обещал друзьям не брить до конца путешествия, да так потом и оставил как память о замечательном круизе.
К дням Отечественной войны усы эти выросли, их, по образному выражению его сотрудника Андроникова, "можно было видеть даже сзади, с затылка". Обладатель этих действительно уникальных усов, человек с хриплым голосом и жесткой редакторской рукой, и возглавлял в те дни фронтовую газету, в ней, между прочим, и сам печатал под псевдонимом бесконечную повесть из партизанской жизни.
Был в этой редакции и секретарь, карьерист и бабник, которого весь коллектив дружно не любил. Так вот, однажды ранним утром, после выпуска очередного номера, этот секретарь с девушками-корректоршами и отправился искупаться на пруд. Шел и весьма непочтительно веселил их разными байками о своем редакторе. Рассказывает и вдруг за спиной слышит столь характерный редакторский голос:
- Какая это сволочь говорит обо мне такие мерзости?
Секретарь так испугался, что со страха шарахнулся в кусты, нависавшие над омутом. И бухнулся в воду, а так как плавать он не умел, его извлекли из воды капитан Андроников и его спутницы. Редактор же в это время мирно спал.
Весть о происшествии на пруду сельца Велеможье мгновенно облетела весь корреспондентский корпус, и благодаря этому я и познакомился с одним из удивительнейших людей нашего времени, познакомился, подружился и даже, в отличие от многих его знакомых, научился точно выговаривать его чрезвычайно сложное на русский слух отчество: Ираклий Луарсабович.
Я горжусь этим знакомством и этой дружбой, начавшейся в военное время, когда не было телевидения, которое сделало этого человека столь популярным в любом конце нашей страны. Еще в том давнем разговоре, когда наш общий друг Александр Фадеев упрекал меня в серости, он рассказывал нам, корреспондентам, что это не просто человек, что он - явление, выдающееся явление! Он ученейший литературовед. Он неутомимый и наиболее преуспевший исследователь творчества Лермонтова, знающий, по словам Фадеева, о знаменитом поэте даже больше, чем тот знал сам о себе. Он журналист и писатель. И, наконец, он непревзойденный рассказчик, умеющий держать в руках любую, самую разнообразную аудиторию, в том числе и очень квалифицированных литераторов.
- Словом, человек-оркестр, - подал тогда один из нас ироническую реплику.
Александр Фадеев, вообще-то умевший увлекаться людьми, сердито оттолкнул это шутливое сравнение.
- Да, если хотите, да. Человек-оркестр, но при том условии, если допустить, что человек этот одинаково хорошо играет на скрипке, свищет на флейте, артистически орудует ударными инструментами. Все мы заслушиваемся его рассказами. Его любил, и очень любил, Алексей Максимович Горький. Любил и поражался. Да-да, именно поражался его необыкновенным талантом.
И все мы, военные корреспонденты Калининского фронта, поближе познакомившись с Андрониковым, согласились с мнением таких авторитетов после того, как однажды вечером выслушали устный рассказ Андроникова, как генерал Чанчибадзе обучает солдат пополнения.
Чанчибадзе все мы знали. Это был боевой командир одной из самых боевых дивизий, действующих в составе нашего фронта. Немолодой, очень представительной внешности генерал-грузин, воевавший еще в Гражданскую войну и имевший за нее ордена. В современной войне он как бы естественно продолжал чапаевские традиции, но применял их умело, сообразуясь с современной техникой и тактикой боя, притом свято сохраняя суворовский завет: каждый солдат должен знать свой маневр.
Мне доводилось писать о дивизии Чанчибадзе, беседовать с этим колоритным генералом, наблюдать его на командном пункте. Вероятно, особенно поэтому меня и поразил его портрет, скупо и очень ярко воспроизведенный своеобразным талантом Ираклия Андроникова.
Потом я не раз слышал и другие устные рассказы этого мастера: и "В гостях у дяди", и "Первый раз на эстраде", и "Земляк Лермонтова", и "Ошибка Сальвини". Отличные, мастерски исполненные новеллы. Но рассказ о Чанчибадзе, услышанный еще на фронте, где Чанчибадзе в ту пору воевал, особенно врезался в память.
И есть у Ираклия новеллы об Александре Фадееве, которые он исполняет только в писательской среде. Они любили друг друга, Фадеев и Андроников, и в эти новеллы Ираклий не скупясь вкладывает всю свою нежность, все свое уважение к замечательному писателю. Новеллы с незамысловатым, казалось бы, сюжетом, показывающие Фадеева, каким знали его мы, близкие к нему люди. В сущности, в этих новеллах сюжета-то вовсе и нет - так, две сценки из общественной деятельности Фадеева: подготовка к какому-то очередному литературному вечеру и сценка на Секретариате Союза писателей, на котором рассматривается чье-то заявление о приеме. Но в этих согретых теплым юмором, сверкающих задорной иронией сценках такой памятный и такой дорогой нам образ воскрешается удивительно пластично - закроешь глаза, и перед тобой Фадеев, стоит, улыбается уголками губ, двумя руками приглаживает на голове платиновые свои волосы. И хотя текст шутливый и даже иронический, из сценок вырисовывается большой, мудрый, остроумный человек.
Вообще дар схватывать в человеке главное, характерное и в то же время типичное у Андроникова поразительно развит. Слушаешь его новеллы - и перед тобой встает как живой, скажем, Максим Горький, которого я всего несколько раз видел, или Алексей Толстой, которого не видел вовсе, или артист Остужев, которого наблюдал лишь из зрительного зала. И встают не хрестоматийно, а со своими особенностями, достоинствами и милыми странностями.
Кино и телевидение сделали Андроникова таким же известным, как памятник Пушкину, стоящий на Пушкинской площади в Москве. Кто его не знает? С ним сложно ходить по улице, а тем более садиться в автобус: так и шуршит за спиной: "Андроников, Андроников, Ираклий Андроников"... И это не только в нашей стране.
Однажды мне, Ираклию и Алексею Суркову, совершавшим с женами путешествие по Британским островам, пришлось выступать в лондонском "Пушкин-клаб", в клубе имени Пушкина, организованном русскими эмигрантами "первой волны". "Первой волны" - это особенно подчеркивается, ибо представители старой белой эмиграции с презрением относятся к эмигрантам "второй волны", то есть так называемым перемещенным лицам, которых они считают предателями России, не говоря уже о "третьей волне", - их к Пушкинскому клубу, учреждению весьма респектабельному, старомодному, и близко не подпускают.
Так вот, мы приняли это приглашение. Довольно большой зал оказался битком набитым. Дамы и господа, точно бы сбежавшие неразгримированными со съемочной площадки какого-нибудь исторического фильма, дамы с лорнетками, господа в высоких оскаруайльдовских воротничках чинно занимали все ряды. А в проходах стояли их дети и внуки. Пахло нафталином, французскими духами и фиксатуарами, слишком уж усердно употребленными.
Выступление Алексея Суркова и мое аудитория торопливо проглотила, как проголодавшиеся люди хлопают стопку водки в ожидании обильного и вкусного обеда. А вот Ираклий Андроников был встречен бурными аплодисментами. Говорил он долго, почти час, говорил в общем-то известные вещи о советской литературе, о неповторимых особенностях нашей советской культуры, о том, какой стала наша страна с тех пор, как все эти сидящие в зале почтенные леди и джентльмены гордо покинули ее, не согласившись с Октябрьской революцией. Но как его слушали! Смаковали каждую фразу, аплодировали на каждую паузу.
- Божественная русская речь! Какое удовольствие слушать вас! - говорила потом ему директриса клуба, какая-то княгиня или графиня.
- Я знал вашего батюшку, Луарсаба Николаевича. Мы вместе выступали с ним на очень шумных процессах в Санкт-Петербурге. То был настоящий Иоанн Златоуст. И вы весь в батюшку. Вы русский Савонарола... - говорил ему худой старик, у которого от волнения с длинного носа то и дело сваливалось пенсне и, свалившись, повисало на черном шнурочке.
А после в подвале этого странного клуба был ужин, устроенный в нашу честь, как пояснили нам, "в складчину", где на столе были "русские яства" - кислая капуста, микроскопическая баночка черной икры, предназначенная лишь для гостей, и нарезанный на прозрачные ломтики черный хлеб, добытый на каком-то советском корабле. Советскую литературу в этом клубе знали. Она оказалась в библиотеке широко представленной и, как это было видно, весьма и весьма зачитанной.
О литературоведческих книгах Андроникова, таких, как "Загадка Н. Ф. И.", "Портрет", "Тагильская находка", об этих увлекательных детективах без преступников и преступлений, можно было бы не говорить. Автор их отлично написал и не раз великолепно рассказывал телезрителям и радиослушателям. Это увлекательнейшие книги, в них автор остроумно идет по литературному следу, как бы совмещая в себе серьезного ученого, хитроумного детектива и чуткого поискового пса, который, взяв след, уже не потеряет его. Но уж если в книге "Силуэты" я добрался до моего старого друга Андроникова, хочется рассказать об одном таком его поиске, свидетелем и немножко участником которого мне привелось однажды стать.
Есть в Федеративной Республике Германии старый город Майнц-на-Рейне. Существует в городе университет - один из старейших в Европе. В университете этом давно уже профессорствует мой почтенный коллега по Европейскому Обществу Культуры, вице-президентом которого я являюсь, доктор филологии фон Ринтелен, известный специалист по творчеству Гейне. Впрочем, люди старшего поколения помнят эту фамилию вне связи со славным немецким поэтом. Во время Первой мировой войны родовитейший аристократ фон Ринтелен был одним из блестящих офицеров кайзеровской армии и прославился как храбрый и хитрый разведчик. К Гитлеру он был в оппозиции. Ефрейтор в роли вождя великой нации его не устраивал. В войне он не участвовал. Стал скромным университетским профессором. Свой родовой замок и парк он отдал городу, сам переехал в домик, где жил когда-то его управляющий. Вот в этот-то домик я был и приглашен вместе с одним моим советским другом на святочный вечер.
Профессор жил скромно. В углу гостиной, на столике, стояла маленькая елка, вся украшенная... старыми кайзеровскими, австрийскими, турецким и всякими иными орденами и медалями. Тут, за столом, освещенным свечами, мы внезапно узнали, что для нас, русских, приготовлен своеобразный сюрприз. На этот святочный вечер в Майнц из города Висбадена, что лежит на противоположном берегу Рейна, прибудет его сын - врач по профессии, с женой, тоже врачом, и внуком Александром. Нам сказали, что нас, наверное, может удивить, что невестка почтенного профессора русская по происхождению и является потомком, с одной стороны, поэта Пушкина, а с другой - русского императора Александра II. Ее мать - женщина, с которой император состоял в морганатическом браке.
В генеалогическом древе невестки знаток Гейне как следует сам не разобрался и, кем она приходится поэту и кем императору, объяснить не смог. Однако сказал, что молодая пара привезет с собой пушкинский медальон, а возможно, и несколько пушкинских писем, написанных на французском языке.
Мы сидели остолбенев. Письма Пушкина! Неизвестные пушкинские документы! Медальон! Неизвестный потомок поэта! Вот это действительно был рождественский подарок.
Наконец прибыла молодая пара. Младенца, которого звали Александром, принесли в корзиночке-колыбельке. Женщина - потомок Пушкина - слова по-русски не знала. Красивой ее назвать было, пожалуй, нельзя, но всей своей статью, крупной и ладной фигурой, круглым лицом с большими серыми глазами она напоминала портреты резца старого скульптора Шубина. Да и маленький ее сынок в своей корзиночке, поставленной возле награжденной орденами и медалями елки, был типично русский, курносый и довольно-таки шумный младенец.
Мы вертели в руках золотой медальон, на котором было выгравировано имя "Александр", выгравировано по-русски. Но так как я языков не знал, а спутник мой говорил только по-французски, удалось выяснить, что молодая висбаденская врачиха о степени своего родства с обоими Александрами знает мало, что генеалогией своей совершенно не интересуется. Сына же своего назвала Александром в честь поэта, ибо она по убеждениям своим не монархистка и до русских царей ей дела нет. Но нам сказали, что за Рейном, в Висбадене, доживают свой век две российские старушки, очень милые старушки, и что если мы найдем время перебраться на ту сторону Рейна, нас познакомят с ними и они все-все обстоятельно расскажут.
Времени переезжать Рейн у нас не было. На следующий день утром мы должны были улетать. Но адрес молодой медицинской четы, фамилии и телефоны русских старушек мы записали и распрощались, унося с собой для Андроникова еще один нераспутанный детективный сюжет. Вернувшись в Москву, я немедленно поведал ему новую загадку. На этот раз загадку двух "А". Он внимательно слушал, потом сказал весело:
- Опять розыгрыш?.. Не остроумно... Начинаешь повторяться. На такую наживку никакая рыба не клюнет...
Дело в том, что когда-то я действительно участвовал в одном таком розыгрыше, продолжавшемся несколько недель. И потребовалось показать рисунок медальона, сделанный мной в записной книжке, привести в свидетели моего спутника, видного юриста, дать визитную карточку фон Ринтелена, прежде чем в нем проснулся Мегрэ и выразительные глаза неутомимого литературного детектива загорелись настоящим исследовательским огнем.
И уж так тесен мир, такова судьба. Отправляясь в составе делегации, возглавляемой академиком Блохиным, в Соединенные Штаты Америки, мы попали в один лайнер с Ираклием Андрониковым, который летел именно в Майнц и именно в Висбаден, по следам неведомых пушкинских писем и таинственного золотого медальона с выгравированным на нем именем "Александр" и, возможно, и других пушкинских реликвий, хранящихся у молодой врачихи. Он летел во всеоружии, глубоко изучив литературный материал. Ему уже не казалось несуразной возможность быть одновременно потомком поэта и императора.
Как говорят излюбленные герои телевизионных фильмов, он уже "взял след" и шел по нему. Он был в состоянии творческого нетерпения.
Но это не мешало ему быть обаятельнейшим собеседником. Всю дорогу он рассказывал нам что-то интересное, остроумное, веселое. Благодаря его изумительному искусству то один, то другой, то третий писатель из живых или ушедших являлись к нам. Мы слышали их голоса, мы как бы видели их перед собой. Вся наша делегация сгрудилась вокруг рассказчика, и второй пилот, вышедший из кабины, чтобы призвать нас рассредоточиться, не нарушать центра полета, остался и слушал вместе с нами.
Путь до Амстердама, где наши дороги с Андрониковым расходились, на этот раз показался нам необыкновенно коротким. Лишь когда самолет пошел на посадку, все мы вспомнили о своих делах. Ираклий - о том, что он идет по следу интереснейших пушкинских реликвий, мы - о предстоящих нам в Америке сложных дискуссиях с интеллигентами США самого высокого уровня.
Когда-то Корней Иванович Чуковский, очень любивший Андроникова, написал о нем: "В справочнике Союза писателей сказано, что Андроников Ираклий Луарсабович - прозаик, литературовед, - и только. Если бы я составлял этот справочник, я раньше всего написал бы без всяких покушений на эксцентрику: Андроников Ираклий Луарсабович - колдун, чародей, чудотворец, кудесник. И здесь была бы самая трезвая, самая точная оценка этого феноменального таланта. За всю свою долгую жизнь я не встречал ни одного человека, который бы был хоть отдаленно похож на него".
Ну, а академик Николай Николаевич Блохин, подводя итоги нашей беседы в воздухе, сказал еще лаконичнее:
- Единственный, неповторимый.
МАРК ГАЛЛАЙ. У тети на именинах
- Мы с вами определенно где-то встречались, - сказал Андроников. - Не могу вспомнить, где именно, но помню, было это в домашней, уютной обстановке. Знаете, что-то типа "у тети на именинах".
С этих слов начался наш разговор. Дело было в один из тех холодных зимних вечеров, когда особенно тянет к теплу, уюту, общению с друзьями. Самые трудные годы войны были уже позади. Мы собрались у Татьяны Стрешневой - жены моего погибшего на войне школьного товарища, журналиста и поэта Леонида Кацнельсона - в большом сером доме в Глинищевском переулке (ныне улице Немировича-Данченко), населенном артистами, режиссерами, музыкантами и прочими представителями разного рода изящных искусств. Строго говоря, хозяйкой дома Татьяна Валерьевна могла именоваться лишь условно. Квартира, в которую мы пришли, принадлежала не ей, а ее находившимся в отъезде друзьям.
Зима в тот год выдалась холодная. Впрочем, может быть, она только казалась такой холодной потому, что топили еще далеко не всюду, и притом более чем экономно, - городское хозяйство жило отнюдь не по нормам мирного времени. И многие жители насквозь промерзших московских квартир норовили обогреться у знакомых, которым в этом смысле повезло хоть ненамного больше.
Квартира, где мы собрались, была, что называется, авантажная: с высокими потолками, множеством фотографий на стенах, пухлой мебелью, тяжелыми оконными портьерами. Но все эти подробности тогда ни на кого особого впечатления не производили - за прошедшие годы жизнь заставила людей приблизиться к познанию истинной меры вещей, отойти от которого они еще не успели. Бог с ней, с обстановкой. Главное - было бы более или менее тепло.
Излагая программу предстоящего вечера, Татьяна начала с упоминания о ржаном пироге - одном из яств, которыми в то не очень сытое, карточное время изобретательные московские хозяйки потчевали своих гостей.
Означенный пирог представлял собой ломти нормального черного хлеба, поджаренные на растительном масле. И я прошу читателя не относиться к этой расшифровке пренебрежительно: "Скажите, мол, какой деликатес - поджаренный хлеб!" По тому времени это был пир. Упомянув, таким образом, об ожидающей нас пище телесной, Татьяна перешла к пище духовной:
- Приходи... будут интересные люди. Андроников будет. Ты ведь знаешь Андроникова?
Еще бы мне не знать Ираклия Андроникова!
В последние предвоенные годы трудно было назвать что-нибудь более популярное у московской публики, чем его устные рассказы. Сейчас эта популярность стала традиционной, беспроигрышно надежной, я бы сказал - классической. Но и молодой Андроников не имел оснований обижаться на московскую публику: его уникальное дарование она оценила сразу и в полной мере.
Впервые меня повел на его выступление Дмитрий Александрович Кошиц - летчик, планерист, испытатель едва ли не всех существовавших советских автожиров (был в свое время, до появления вертолетов, такой винтокрылый летательный аппарат). Кроме своих незаурядных летных заслуг и качеств, Кошиц был известен и любим коллегами как веселый, заводной, преисполненный доброго юмора человек. На традиционных тушинских воздушных парадах в День авиации он был бессменным, как сказали бы сейчас, радиокомментатором. И его свободные (тут уж "по бумажке" не прочтешь!), смешные и в то же время очень информативные "конферансы" украшали парад, пожалуй, не в меньшей мере, чем искусство работавших в воздухе пилотов, планеристов и парашютистов. Так что если кто-нибудь надумает писать историю отечественного радиорепортажа, то начинать ее придется не с патриарха футбольных комментаторов Вадима Синявского, а с нашего авиационного конферансье Дмитрия Кошица.
Не было в авиации человека, который не знал бы сочиненного в шутку - а может быть, и не совсем в шутку - двустишия:
А что касается до Кошица,
То Кошиц никогда не укокошится.
К несчастью, стихи эти не оказались пророческими: до конца войны Дмитрий Александрович не дожил...
Вот этот-то человек в один прекрасный день и спросил меня:
- Ты слышал Ираклия Андроникова?
И узнав, что нет, не слышал, в тот же вечер потащил меня на улицу Герцена, в клуб Московского университета.
Даже если бы я был способен описать своими словами, как рассказывает Андроников (а я на это решительно не способен!), но, к счастью, никакой надобности в таком описании нет: сейчас, отчасти благодаря телевидению, его аудитория расширилась безгранично. Хотя мне кажется, что телевизионный, записанный на пленке Андроников чем-то неуловимо отличается от Андроникова "живого". Наверное, тем самым, из-за чего в наш век кино и телевидения продолжает жить и здравствовать театр...
Помню, в тот вечер, когда Кошиц привел меня на его концерт, Ираклий Луарсабович рассказывал, как очутился "в первый раз на эстраде". На меня этот рассказ произвел особое впечатление еще и потому, что несколькими годами раньше мне довелось самому слышать ленинградского музыковеда Соллертинского, о котором идет речь в этом рассказе. Правда, попал я на выступление Соллертинского совершенно случайно, ибо в юности, к сожалению, был достаточно далек от музыки, как, впрочем, и от большей части других составляющих человеческой культуры, за исключением заполнившей меня целиком авиации. Но - случайно ли или не случайно - вступительное слово Соллертинского перед каким-то концертом в Ленинградской филармонии я выслушал.
Так вот, в исполнении Андроникова, при всей его пародийности, Соллертинский показался мне, если можно так выразиться, еще более Соллертинским, чем в своем собственном исполнении... Потом я не раз слушал Андроникова. Старался не пропустить ни одного его приезда в Москву. Не без некоторого удивления обнаружил, что при многократных повторных прослушиваниях одного и того же рассказа интерес к нему не испаряется, как этого вроде следовало бы ожидать, а, напротив, усиливается. Наверное, одна из причин этого неожиданного явления заключается в том, что Андроников каждый раз рассказывает чуть-чуть по-новому (чем отличается от великого трагика Сальвини, который, по свидетельству Остужева, переданному нам тем же Андрониковым, этого делать не умел). Словом, я быстро стал верным поклонником дарования Ираклия Луарсабовича.
Но случая познакомиться с ним все как-то не представлялось - да, в сущности, и не должно было представиться: очень уж на разных, нигде не пересекающихся жизненных орбитах мы с ним вращались.
И вдруг, пожалуйста, - вот он, такой случай: "Приходи. Будет Андроников".
Пришел я в тот вечер после всех - долго добирался со своего аэродрома в Москву, на Глинищевский переулок.
Раздеваясь в передней, я потянул носом и убедился, что по части ржаного пирога все выданные мне авансы полностью выполнены. А в это время Андроников - мне потом рассказали об этом другие гости, - услышав, как я здороваюсь с хозяйкой, насторожился и решительно сказал:
- Кто это пришел? Я откуда-то знаю его голос.
И минутой позже, когда нас знакомили, произнес те самые слова, с которых я начал свой рассказ:
- Мы с вами определенно где-то встречались. Я уже слышал ваш голос. Не могу вспомнить, где именно, но помню, было это в домашней, уютной обстановке. Знаете, что-то типа "у тети на именинах".
- Нет, - ответил я. - К сожалению, нет. То есть я-то вас слышал. Много раз, и всегда с большим удовольствием. Но только с эстрады... А так вот, в жизни, - нет...
Заждавшаяся по моей вине компания дружно навалилась на угощение: знаменитый пирог, а также некий малопрозрачный напиток, основу которого, по всей видимости, составлял спирт, в чем, однако, непосредственно убедиться было нелегко из-за множества входящих в состав означенного напитка примесей с присущими каждой из них собственными ароматами. Закусив и согревшись, все пришли в отличное настроение.
Андроников в тот вечер был, что называется, в ударе. Он много и интересно рассказывал. И даже пел: вместе с поэтом-сатириком А. М. Арго они в два голоса пропели несколько больших кусков одной из симфоний композитора Малера, до того времени мне, увы, совсем неизвестного.
Надо сказать, выглядели оба исполнителя весьма колоритно! Высокий, массивный, похожий больше на старого морского волка, нежели на поэта, Арго отмахивал такт в воздухе здоровенной суковатой тростью, а плотный, прочно стоящий на расставленных ногах Андроников дирижировал обеими руками, будто перед ним был целый оркестр. При этом он даже поворачивался всем корпусом то в один, то в другой угол комнаты, где по идее должны были бы располагаться соответствующие инструменты. Время от времени он победно поглядывал на слушателей, как бы приглашая их оценить точность следования всем нюансам партитуры. Увы, не знаю, как другие, но я при решении этого вопроса мог опираться лишь на слепое доверие к исполнителям. Тем не менее даже такому профану, как я, было очевидно, что, например, партия валторн удалась Андроникову вполне.
...Между пением и разговорами он то и дело возвращался к этой, неизвестно почему померещившейся ему, нашей воображаемой встрече:
- Вы ленинградец? Тогда все ясно: вы бывали в Пушкинском доме!
Нет, в Ленинградском академическом литературном музее, именуемом в просторечии "Пушкинским домом", я не бывал. Ни разу.
Но неудача очередного варианта Андроникова ни в малой степени не обескураживала. Его, что называется, заело. Несколько минут спустя он снова спрашивал:
- А филармония? В филармонии-то вы бывали?
- Конечно. Но только в зрительном зале. По билетам... В кулуары вхож не был.
Потерпев неудачу с местами официальными, Ираклий Луарсабович принялся за частные дома, которые посещал в годы своей жизни в Ленинграде. Таких домов, как нетрудно догадаться, зная его общительный характер, оказалось немало. И с переменными - от одной до пятнадцати минут - интервалами я выслушивал очередные фамилии, принадлежащие гостеприимным, но, к сожалению, совершенно неизвестным мне ленинградцам.
Разумеется, Андроников не занимался целый вечер только тем, что пытался докопаться до таинственной тети, на именинах которой, по его глубокому убеждению, нас свела некогда судьба.
Нет, разговор шел о вещах самых разных: от литературоведения до... до семейной хроники. Когда кто-то чуть запнулся на довольно редком в наших широтах отчестве - Луарсабович, - Андроников немедленно сообщил, что смолоду ощущал интерес и даже своего рода тяготение к экзотическим именам, а равно их носителям. Однажды его пригласили на вечер и, когда он выразил сомнение в том, сможет ли прийти, пообещали, что среди гостей будет молодая актриса по имени Вивиана, да еще Абелевна по отчеству! Мимо такого сочетания Андроников пройти равнодушно не мог и на вечер явился, правда, с некоторым опозданием, когда все уже сели за стол. Его соседкой оказалась блондинка, с которой он легко разговорился. К концу вечера хозяйка спросила его:
- Вы помните, я обещала познакомить вас с нашей актрисой по имени Вивиана Абелевна?
- Помню, - ответил Андроников. - Но я уже занят другой.
- Нет, - сказала хозяйка. - С другой вы не говорите. Вы говорите с ней... С Вивианой. Последовала немая сцена, отличавшаяся от "ревизоровской" разве что количеством действующих лиц, но никак не уровнем драматического накала.
Дальнейший ход событий Андроников прокомментировал кратко:
- Так я женился...
Посмеялись. Поахали. И разговор снова перекинулся на что-то другое. Всем было весело, уютно, интересно, и конечно же главная заслуга в этом принадлежала Андроникову. Но по-прежнему, как некий роковой рефрен, время от времени в ход беседы вдруг врывалось:
- Вы знаете Григорьевых на Литейном? (Ратнеров на Садовой, Петросянов на Третьей линии - и прочих, имя которым легион.)
Нет, к несчастью, никого из них я не знал: не совпадали либо фамилия, либо адрес, либо, чаще всего, и то и другое.
Разделавшись с Ленинградом, Андроников расширил географию поисков:
- Осенью тридцать шестого года вы были в Пензе?
- В зиму перед войной вы приезжали в Тбилиси?
- Года четыре назад вы в Киеве не останавливались? - спрашивал, нет, вернее, не спрашивал, а каждый раз, не смущаясь бесплодностью многих предыдущих попыток, уверенным, победным голосом почти утверждал Андроников.
Увы, на все это следовали, как принято говорить на собраниях при зачтении чьей-нибудь анкеты, одни лишь отрицательные ответы.
И если поначалу я отвергал очередную гипотезу, виновато разводя руками, сокрушенно качая головой и всячески всем своим видом демонстрируя, как мне больно говорить столь уважаемому собеседнику слово "нет", то постепенно в моем голосе стали прорастать нотки если не нетерпения, то некоторой сухости. Двадцатое или тридцатое односложное "нет" звучало уже без тени тех эмоций, которые присутствовали в первом или, скажем, пятом.
Становилось очевидным, что на сей раз уникальный слух Андроникова дал осечку. Что ж, это бывает и с профессионалами. Столько самых разных голосов он с безукоризненной точностью улавливал и так талантливо воспроизводил, что сам бог велел не ставить ему в упрек промашку с моим, нельзя сказать, чтобы очень мелодичным голосом.
Я был справедлив, объективен, а потому вполне готов милостиво простить Андроникову его заблуждение. Сознание собственного великодушия подогревало во мне то, что, как я узнал впоследствии, психологи называют внутренним комфортом... Напрасно только Андроников - думал я - так уж упорствует в столь очевидной ошибке...
А разговор продолжался. С событий далекого прошлого - далекого не столько по календарю, сколько по объему свершившегося с тех пор - он перешел к войне. Это было неудивительно. В то время едва ли не каждый откровенный, душевный разговор так или иначе приводил собеседников к войне. Не мог не приводить! Потому что судьбы всех нас, вместе взятых, и каждого из нас в отдельности полностью определялись не чем иным, как ходом этой тяжелой, долгой, заполнившей собою души человеческие войны.
Андроников рассказал о своих встречах с генералом Порфирием Георгиевичем Чанчибадзе - яркой, своеобразной личностью и одним из видных наших военачальников. Сейчас и этот рассказ, многократно исполненный с эстрады, широко известен. Помните - генерал Чанчибадзе прохаживается перед строем пополнения, прибывшего в его изрядно потрепанную в боях дивизию. Разговаривает с бойцами. Один из них вернулся из госпиталя ("Какой молодец! Уже воевал!.."), но на вопрос о том, куда был ранен, отвечает весьма невнятно. Когда же наконец выясняется, что ранен он был в ягодицу, Чанчибадзе интересуется прежде всего обстоятельствами ранения: "Ты бежал от неприятеля? Что? Ах, ты шел вперед и за спиной разорвался снаряд! Так чего же ты стесняешься? Такой раны не стыдиться надо - ею гордиться надо!.." А по поводу другого новобранца, прибывшего из заключения, в которое попал за то, что зарезал чужую курицу, Чанчибадзе обращается к своему адъютанту: "Смотри, Токмаков, какой молодец! Еще на войне не был - и уже кого-то убил!.."
Ну вот я, незаметно для самого себя, и не удержался от безнадежной попытки сделать невозможное - пересказывать своими словами Андроникова... Больше не буду - честное слово!
Когда рассказ о Чанчибадзе был окончен, я вскользь заметил, что уж эту-то фамилию, слава богу, помню хорошо. И вряд ли когда-нибудь забуду!
Группа генерала Чанчибадзе в дни контрнаступления наших войск под Москвой была введена на правом фланге Западного фронта в прорыв и ходила по тылам Клинской группировки противника, чем немало способствовала успеху всего контрнаступления. Наше авиационное соединение поддерживало группу Чанчибадзе с воздуха (точнее, пыталось поддерживать, насколько позволяла трудная погода и мера наших, тогда еще достаточно скромных возможностей).
- Вы служили в авиации Западного фронта? - спросил Андроников.
- Нет. Я служил на Калининском. Он нависал тогда выступом над правым флангом Западного. Авиации нашего фронта удобно было летать туда. Вот нас и посылали.
- А назвать вам аэродром, с которого вы летали?
Бог мой - опять очередная гипотеза! Ну как ему не надоело? Неужели все еще не ясно, что мы разговариваем впервые? Да что там: конечно же давно ему все ясно, но сознаться в этом - упрямый человек! - не хочет. Утомленным голосом я согласился:
- Ну назовите.
И тут Андроников, в отличие от всех своих предыдущих предположений, которые он высказывал тоном категорического императива, вдруг произнес тихим, ровным голосом: - Будово.
Будово!
Длинная, узкая - в один ряд домов с каждой стороны дороги - деревня, протянувшаяся вдоль шоссе Ленинград - Москва, где-то на полдороге между Торжком и Вышним Волочком. Поле позади правого (считая от Москвы) ряда домов было в сорок первом - сорок втором годах приспособлено - как и множество других мирных деревенских полей - под аэродром. Эти не очень ровные, порой довольно причудливые по форме, почти всегда более короткие, чем хотелось бы, площадки так и назывались: полевой аэродром. То есть как бы уже не просто поле, но все-таки еще не совсем аэродром. По мере того как фронт перекатывался на запад, почти все такие полевые аэродромы возвращались к исполнению своих прямых мирных обязанностей: вновь становились обычными, нормальными полями. Когда я пятнадцать лет спустя ехал на машине из Москвы в Ленинград, будовское поле было сплошь засеяно и, как давно демобилизованный солдат, ничем внешне не напоминало о своем боевом прошлом...
Наш авиационный полк базировался здесь в трудную, очень морозную в буквальном смысле слова, но весьма горячую в смысле переносном, первую военную зиму.
Стоянки самолетов были устроены в густом лесу, граничившим с аэродромом со стороны, противоположной деревне. Выруливать приходилось по длинной, извилистой, вымощенной бревенчатой гатью дорожке. Но дело того стоило: благодаря расположенным в глубине леса стоянкам мы не имели потерь самолетов на земле. А каждый самолет тогда был на вес золота. Боевые потери шли одна за другой, а пополнения материальной части почти не было. В иные дни мы могли выставить в боевой наряд всего каких-нибудь четыре-пять самолетов. И все-таки полк жил, воевал, выполнял все приходившиеся на его долю задания.
В одно мглистое морозное утро мы собрались вылетать, вырулили из леса по нашей бревенчатой, разговаривающей под рулящим самолетом наподобие ксилофона дорожке и, оказавшись в поле, поняли, что погода, даже по предельно снисходительным нормам военного времени, начисто нелетная. Смесь густой дымки с моросью почти полностью съедала видимость, над самой головой, как клочья грязной ваты, проползала облачная рвань. Словом, какие уж тут полеты!
Получив команду "отставить до особого", мы выключили моторы, но заруливать назад в лес не стали - какой смысл прятаться в такую погоду: если не летаем мы, то наш аккуратный противник летать тем более не станет.
И вот машины с моторами, накрытыми теплыми чехлами, стоят на краю поля. Летчики, скрипя унтами по снегу, бродят тут же взад и вперед. Каждый старается держать нервы в кулаке. Нет ничего хуже, чем включить свою психику в ритм предстоящего боя, а потом даже не выключить ее (это бы еще полдела), но как бы заморозить в состоянии, которое у солдат издавна называлось "перед атакой".
Вылет предстоял нелегкий. Чтобы понимать это, ни малейшего дара предвидения не требовалось: в ту зиму почти каждый вылет был нелегкий. Сколотить мало-мальски приличную группу - не из чего. А противник меньше чем шестерками, а то и восьмерками, как правило, не ходит... Скорей бы уж вылетать!
И вот в этот-то момент напряженного ожидания меня окликнул подошедший комиссар полка:
- Галлай! Поговори с корреспондентом. Он из нашей фронтовой газеты "Вперед на врага". Расскажи ему, что и как... Товарищ корреспондент, вот ведущий группы капитан Галлай вам все расскажет в лучшем виде.
Стоявший рядом с комиссаром корреспондент, плотный мужчина среднего роста, был капитально экипирован по-зимнему. Единственной доступной обозрению частью его живого организма был нос, видневшийся между нахлобученной шапкой-ушанкой и поднятым воротником полушубка. Правда, этого носа было довольно много...
В другое время я охотно поговорил бы с корреспондентом, что-то, по-видимому, рассказал бы ему и уж, безусловно, постарался бы - так сказать, в порядке встречного интервью - расспросить его самого: как-никак, а редакция фронтовой газеты - это если и не совсем то же самое, что штаб фронта, то, во всяком случае, поближе к нему, чем мы. Не может быть, чтобы журналисты ничего не знали о замыслах и планах командования, о том, когда союзники откроют второй фронт, о перспективах прибытия к нам пополнения людьми и самолетами и о многом другом, что интересует человека на войне. В общем, порасспрашивать корреспондента стоило.
Но разговора не получилось, причем не получилось по моей вине. Очень уж в другую сторону были направлены все мои мысли.
Я односложно отвечал на вопросы, не сумел выдавить из себя ни одного мало-мальски нестандартного "эпизода" и, с облегчением увидев, что беспросветно отвратительная погода переходит в просто очень плохую, свернул беседу в форме, едва-едва не выходившей за пределы общепринятых норм элементарной вежливости.
Команда "По машинам", запуск моторов - и мы ушли наконец в воздух. Прогнозы подтвердились: вылет получился нелегкий, но тем не менее прошел успешно. Задание удалось выполнить полностью. И даже без потерь обойтись. На фоне всех сопутствующих этому обстоятельств состоявшийся (вернее, полусостоявшийся) перед вылетом разговор с корреспондентом испарился из моей памяти так, будто его вообще и не было.
...И вот Андроников произнес тихим, спокойным голосом:
- Будово.
Несколько секунд мы молчали. Как засвидетельствовали потом заслуживающие доверия очевидцы, за эти секунды рот у меня полуоткрылся, а пренебрежительно-скучающее выражение лица ("Еще одна гипотеза! Не хватит ли?..") сменилось туповато-удивленным. И внезапно мы оба вскочили, вцепились руками друг в друга и заорали - столь же синхронно, как Риголетто, Джильда, герцог Мантуанский и цыганка Маддалена в четвертом акте оперы "Риголетто", и, по-видимому, не намного тише, чем все четыре упомянутых персонажа, вместе взятые, что-то вроде:
Да, деваться было некуда! Прав в конечном счете оказался Андроников, а не я. Он действительно уже однажды слышал мой голос.
Все-таки поразительна беспредельность профессиональных возможностей человека! Свидетельств тому множество: от дегустатора, отличающего не только сорт, но даже год изготовления вина, несколькими граммами которого он прополоскал рот, до моряка, "слухача" в подводной лодке, читающего естественные и искусственные шумы моря, как открытую книгу. Андроников еще раз доказал (а я, нахал, еще сомневался в этом!), что голоса человеческие - его специальность. Точнее, одна из нескольких специальностей, которыми с одинаковым блеском владеет этот человек - литературовед, историк, писатель, рассказчик. Единственное, чем я мог если не реваншироваться (какой уж тут реванш!), то хоть немного смягчить свое поражение, было напоминание об обстановке, в которой, по первоначальным решительным уверениям Ираклия Луарсабовича, состоялась наша предыдущая встреча:
- У тети на именинах!..
СЕРГЕЙ ЮРСКИЙ. Формула Андроникова
Ираклий Луарсабович Андроников - один из самых ярких людей, которых мне довелось встретить в жизни.
Я не раз бывал на выступлениях Ираклия Андроникова. Я восхищенно слушал его истории, устные рассказы, и всегда это было великолепно.
Говоря об Ираклии Луарсабовиче Андроникове, я не могу отказаться от восторженных комплиментов, эпитетов, ибо всей душой и сердцем восхищаюсь им. И в этом я, безусловно, похож на всех других его поклонников, кто хотя бы раз видел и слышал его.
Я актер, а он актер и автор. Трудно с чем-либо сравнить уникальность его перевоплощений - это не просто актерское искусство, это намного выше.
ГАЛИНА ШЕРГОВА. Гигантский
Хоть и уверена, что прибегание к цитатам сплошь и рядом свидетельствует не столько об образованности пишущего, сколько об авторской беспомощности изъясняться выразительно и мудро, припадаю к вечному источнику: царственной универсальности Пушкина Александра Сергеевича.
Разве скажешь образней и вожделенней: "Как молодой повеса ждет свиданья с какой-нибудь развратницей лукавой иль дурой, им обманутой, так я весь день минуты ждал..."
А именно так и ждала я вечерних минут, когда вступлю на крылечко соседской половины.
Летом одного из первых послевоенных годов мои ближайшие друзья Саша Галич и его жена Ангелина (в просторечье - Нюша) снимали полдома в Тарусе. Я же гостила у них. Вторую половину занимало семейство, с главой которого я и не мечтала жить бок о бок, не то что подружиться. А был он легендой, властелином концертных залов, повелителем восторженной публики, королем устных рассказов. Ираклием Андрониковым.
Состав семьи Ираклия Луарсабовича был следующий: белокурая ясноглазая красавица - жена Вива, Вивиана Абелевна; одиннадцатилетняя дочка Манана, такая же красотка, при этом (что красоткам не так уж свойственно) склонная поражать собеседника эрудицией, афористичностью высказываний; и наконец, глава дома Пелагея Андреевна. Суровая и добрейшая Пелагея, Мананина няня, со дня рождения последней правила семейными порядками. Ее обожали и боялись все Андрониковы. Она платила им тем же. Правда, без боязни.
Через год (или два) мне был представлен еще один новый член семьи. Уже не в Тарусе. И не на террасе. Член этот обретался, главным образом, в кроватке, помахивая ножками, облаченными в вязаную обувку с неведомым мне названием "пинетки". Прелестный младенец по имени Катя. Младшенькая.
Конечно, тогда никто и не загадывал, что пресловутые пинетки со временем будут сменены на балетные туфли, а еще позднее на выстукивающие озабоченную дробь каблучки руководителя студии художественных программ телеканала "Культура". Ведь не только канала такого в помине не было, само телевидение еще не вторглось в наши дома. Первые массовые приемники "КВН-49" появились, как следует из названия, в 1949 году.
Будущее Мананы - тонкого искусствоведа и литератора в многомудром затейнике-ребенке просвечивало.
Хотя, конечно, предсказать, что перу Мананы будут принадлежать прозорливые работы о взаимодействии, стыке разных искусств, тоже никто еще не мог.
Сейчас я все пытаюсь припомнить подробности быта, живое естество поленовских пейзажей, обступающих нас в той давней Тарусе. Ведь ее чудодейство будоражило воображение многих художников и литераторов.
Но память выхватывает только какие-то разрозненные предметы, в цельность зрелища не складывающиеся...
Обрыв... Ветла, ощупывающая чуткой веткой поверхность реки, крытой рябью, как замшелой черепицей. А под ветлой - лодка. То ли рыбацкая плоскодонка, то ли наследие довоенного туризма. Один борт лодки (один!) был выкрашен голубой краской и украшен самодельной надписью "Динамо", столь чужеродной в этих патриархальных местах.
Дубовая кадка под водостоком, перетянутая медными обручами, которые наша хозяйка надраивала кирпичной крошкой, очень гордясь тем, что они - медные. В бочку собирали дождевую воду. Вива мыла в ней свои пушистые и лучистые волосы. Мы с Нюшей старались следовать этому начинанию, но волосы наши Вивиного совершенства так и не достигли.
Кажется, были еще развалины старой церкви... Да рассказывали старожилы о каком-то камне, где любила некогда сидеть Марина Цветаева. Но места указать не могли.
И вот я думаю: почему так бедно зрелище памяти? Может, просто дело во времени - ведь столько лет прошло? Нет, тут иное. Все зримые подробности заслонены воспоминанием звуковым. Его ощущаю отчетливо и сейчас, потому и все, что с ним связано. Звук доминирует надо всем. Звук голоса. Голоса Ираклия Андроникова. Он не потускнел, время не истерло его. "Итак, я жил тогда... в Тарусе". Уж следовать классику, так следовать.
Саша писал пьесу "Походный марш". Самым привлекательным в этом сочинении мне казался драматургический ход: перед близкой смертью молодые герои придумывают жизнь, которую могли бы прожить.
Я даже, с разрешения автора, стала сочинять поэму с тем же приемом. Она и начиналась так:
Мой друг писал об этом пьесу,
Но я и браться не хочу,
Считая пьесу по плечу
Провидцу, может, иль повесе,
А разговор зашел о пьесе...
и т. д.
Если Саше "Походный марш" не очень удался, то поэма моя и вовсе была многословной, вялой и надуманной. Я и черновиков не сохранила.
По вечерам мы отправлялись на андрониковскую половину.
Приходили мы трое - Саша, Нюша и я. Но вскоре терраса заполнялась сонмом блистательных персонажей. Слушая Андроникова, мы видели: вот сбрасывает шубу с пушистым меховым подбоем величавый Василий Иванович Качалов; открывает свой бенефис гениальный глухой Остужев; подсаживается к столу Виктор Шкловский; перебирая четки колких парадоксов, фонтанирует Алексей Толстой.
Да, я смело могу сказать, что самые значительные и примечательные люди были среди нас. Ведь вели они себя как в привычной для них жизни, да к тому же говорили собственными голосами. Так рассказывал о них Андроников. Так показывал их, так имитировал голоса, интонации, манеру изъясняться, мыслить, общаться с людьми.
Особенно темпераментным рассказчиком был Алексей Николаевич Толстой. Он (в лице Андроникова) бегал по террасе, возмущаясь происшествием, приключившимся с ним на Невском, когда он шел закладывать последний золотой червонец, чтобы накормить обездоленную революцией семью.
И попал в плен к цыганке с целым выводком цыганят. "А цыганята эти чер-ны-и, гряз-ны-и. И вымыть их нельзя. Они тут же умирают. Они не вытерпливают чистоты".
Писатель наш и охнуть не успел, как заветный золотой перекочевал к цыганке. А та все приговаривала: "Счастлив будешь. Напишешь книжку про царя. Богатым станешь".
Тут Толстой делал недоуменную паузу и вопрошал:
- Ну скажите: откуда она тогда могла знать, что я напишу "Петра Первого" и получу за него Сталинскую премию?
Рассказы следовали один за другим. Героями их были не только знаменитости, но и просто колоритные персонажи, встреченные Ираклием Луарсабовичем в цветистом тбилисском детстве или на фронтовых привалах недавно отшумевшей войны, которую Ираклий прошел достойно.
Я была уверена, что и там, в Тарусе, Андроников встретил человека, которому посвятит будущий рассказ. Личность-то была примечательная. Но почему-то обошло ее вниманием андрониковское устное творчество.
Расскажу я. Хоть с мастером и не тягаюсь. И рассказ этот не столько о нашем тарусском знакомце, сколько о самом Ираклии Луарсабовиче.
Хозяйка дома жила в задней комнате при кухне, незримо, как-то бесплотно, возникая только в случаях, когда в ней бывала нужда. Зимой в доме находился еще один жилец - дальний родственник хозяйки Егор Иванович. Оттрубивший всю войну в батальонной разведке, маленький, щуплый, похожий на огарок церковной свечки, Егор Иванович несменяемо был обмундирован в гимнастерку 56-го размера. Ремня Егор Иванович не носил, отчего гимнастерка обретала просторную вальяжность плащ-палатки.
Впрочем, в определенных обстоятельствах эта одежка менялась на синюю сатиновую рубаху, застегнутую под кадык на аккуратные пуговки. Но об этом - ниже.
Все хозяйственные дела вершились Егором, он все мог, все умел, за все брался, сопровождая занятия затейливой присказкой: "Это нам - запросто, это нам - ни сядь ни ляжь". Вот и в хибарку за домом, где обретался летом, сам провел электричество и установил черную довоенную тарелку радиоточки.
Однако главный талант нашего нового знакомца оказался не узнанным ни миром, ни им самим. Егор Иванович обладал абсолютным слухом и поразительно тонким восприятием музыки. Это открытие сделал Андроников.
Обычно Егор Иванович приходил к андрониковскому крыльцу под вечер с каким-нибудь неожиданным сообщением. Скажем:
- Слышь, Урсавич (так звал он Ираклия Луарсабовича), какая хрень нынче произошла. Вхожу к себе на квартеру, а там ктой-то разговор затеял. Кто бы, думаю? Никого. А это радио заговорило человеческим голосом.
Тут стоит пояснить: радио в описываемые времена только или говорило стерильными, хоть и прекрасными, голосами знаменитых дикторов, или транслировало читаемые по бумажке выступления представителей народа. Живая речь в эфир почти не проникала. Потому поразила тонкий слух Егора.
Андроников, охочий до всякой самобытности, заводил с соседом долгие беседы. Особенно любили говорить про войну. Егор поражался:
- Глянь, Урсавич, ты же войну до самого пупа понимаешь! Вон другие мне: куда такому в разведку! А я то - в самый раз: кто поширше не везде пролезут, а я - запросто, это нам - ни сядь, ни ляжь. В любую щелю просунусь. Как ты-то разобрал?
Тут возмущенно вскидывалась Вивиана Абелевна:
- Ну что вы говорите, Егор Иванович! Ираклий Луарсабович пробыл на фронте всю войну!
- Так-то оно так, - кивал Егор, - но сильно он гражданственный. (Имелась в виду не общественная позиция Андроникова, а его сугубо партикулярный облик.)
Важным атрибутом нашего тарусского бытия был патефон. Старая машина, сработанная Калужским заводом. Знак к тому времени обветшавшей, а некогда легкомысленно-зазывной жизни нашей хозяйки. (Ее-то имя я забыла.) Как-то съездив в Москву по издательским делам, Ираклий Луарсабович привез несколько пластинок с симфоническими записями. И устные вечера стали перемежаться концертами.
Да, это не было просто слушанием музыки. Андроников ею дирижировал. И не просто дирижировал, а имитировал, пародировал манеру того или иного дирижера. Такого я уже не видела никогда. При этом каждый раз обращал запись в новое, живое исполнение:
- Сегодня (в таком-то куске) струнные звучали особенно проникновенно!
Или:
- Как он сегодня сыграл финал? Гигантски!
И однажды в ответ на подобную реплику раздалось:
- Это точно. Железно. Сегодня не сравнить, как прошлый раз.
Все обернулись на голос. На крылечке сидел Егор Иванович - тихий, чистый, в синей сатиновой рубашке, застегнутой под кадык на аккуратные пуговки. И все как-то разом вспомнили, что он уже не первый раз приходит на музыкальные андрониковские действа, такой вот преображенный, готовый к священнодейству вхождения в стихию музыки.
Особенно Егор Иванович полюбил "Фантастическую" симфонию Берлиоза. При "Шествии на казнь" заливался беззвучными слезами. И когда Андроников как-то воскликнул: - Нет-нет, у Рахлина это мудрее! Рахлин здесь делает... - И напел какой-то особый музыкальный акцент, Егор Иванович, помолчав минуту, произнес извиняющимся голосом:
- Ты, Урсавич, конечно, не обижайся, ведь, я понимаю, кто слушает, тот и играет. Я, вот, будто сам играл. И еще, слышь, ты не обижайся, я слушаю, а будто сам все придумал. Всю музыку.
После этого вечера Андроников прозвал Егора Гектором - в честь Берлиоза. Говорил: "Наш Гектор. Наш Гектор Иванович".
На что просвещенная юная Манана скептически заметила:
- При чем тут Берлиоз? Никакого портретного сходства. (Видимо, замечание было предвестником грядущего Мананиного исследования о портрете как феномене искусства.)
- О нет, - запротестовал отец, - если бы Берлиоз служил в разведке на Четвертом Украинском фронте, именно на Четвертом, - он бы выглядел только так.
С тех пор Егор Иванович ходил у нас исключительно в Гекторах.
Звали, правда, за глаза. Но, видимо, до слуха неоБерлиоза прозвище дошло, и как-то он спросил с удивлением, но без обиды:
- Чтой-то ты, Урсавич, меня Гектаром кличешь? Еще б километром назвал! А в моей пропорции всего-то аршин без вершка, а у вершка хвост с аршин. Ни сядь ни ляжь.
Тайная Егорова одаренность вызывала у Андроникова порывистое восхищение (он, вообще-то, был - порыв и восхищение чужими дарованиями), он даже перестал обращаться к соседу с просьбами о житейских наших потребностях.
К чему призывал и остальное население дачи. Какое-то время и мы попытались принять на себя заботы по хозяйству. А они возникали на каждом шагу.
Прогнила и рухнула ступенька на нашем крыльце. Казалось, без Егора Ивановича не обойтись. Но Саша Галич недоуменно поднял бровь: "Зачем? Плевое дело!" Не скрою, мы с Нюшей не очень-то верили в успех предприятия, затеваемого интеллигентом, чья неискушенность в обращении с вульгарными орудиями домашнего производства была поистине девственной. Однако не прошло и получаса, как Галич приволок откуда-то дощечку.
Игриво помахивая молотком и отрабатывая артистичность жестов, Саша ходил вокруг крыльца. Щурил глаз, примерялся. Можно было и приступить. Но тут плотник-новобранец обнаружил, что не хватает мелочи - гвоздей. Пошел к Андрониковым одалживаться. Реакция Ираклия Луарсабовича озадачила всех - мы с Нюшей наблюдали сцену.
С категорическим жестом, отсекающим наглые Сашины притязания, Андроников почти свирепо возопил: "Нет гвоздей!" Галич оторопел.
- Ваши действия? - взглянул он на Сашу, правда помягчев. Тот растерянно молчал. - Теряетесь? Тогда я расскажу вам, как действуют в подобных ситуациях истинные мудрецы и герои. Скажем, гигантский Валентин Стенич.
Я всегда поражалась вдохновенной способности Андроникова по каждому поводу высекать ассоциации и призывать к жизни увлекательные истории. В тот раз явилась притча о гвоздях.
В начале 30-х годов ленинградские писатели затеяли какое-то строительство. Кажется, дач. Или квартирного кооператива. Но уже на первых шагах литераторское вдохновение уткнулось в неприступное понятие "дефицит". В стране не хватало всего, в том числе и стройматериалов. На очередном этапе обнаружилось отсутствие гвоздей.
Властителем дефицитного товара был человек по фамилии, если не ошибаюсь, Либерзон. Заведующий чем-то. Начальник чего-то. Впрочем, тогда все управляющие жизнью были или заведующими, или начальниками.
Так как все прошения и подступы, адресованные к Либерзону хлюпиками-сочинителями, кончались провалом, решено было направить к нему достойного противника. Выбор был сделан единодушно: Стенич, конечно, Стенич. Кто, как не он!
Валентин Стенич, блестящий переводчик, умница и шармер, был известен и как непобедимый полемист.
Стенич пришел к Либерзону.
- Для писательского кооператива нужны гвозди. Распорядитесь, пожалуйста, - миролюбиво, даже беспечно начал он.
Либерзон не поднял головы:
- Гвоздей нет.
- Нам очень нужны гвозди. - Голос Стенича окрасила доверительная вкрадчивость.
Либерзон устало вскинул глаза и раздраженно буркнул:
- Нет, нет гвоздей! Понимаете - нет!
И тогда Стенич, неожиданно перегнувшись через разделявший собеседников стол, прокурорским шепотом зловеще прошелестел:
- А распинать нашего Христа у вас гвозди были?
- Будут гвозди. Завтра будут гвозди, - тоже шепотом смиренно выдохнул Либерзон.
Назавтра гвозди прибыли на стройку.
- Так поступают люди с вдохновением, - заключил байку Андроников. - А вы, уважаемый Александр Аркадьевич, конечно, будете искать легких путей: будете заискивать перед Гектором Ивановичем!
- Ошибаетесь, уважаемый Ираклий Луарсабович! Советские люди не ищут легких путей! - гордо парировал Галич. И отправился на поклон к Егору.
Так Таруса открыла для меня Андроникова. И я навсегда полюбила эту необычайную семью, где душевная щедрость и доброта всегда соперничали с высоким интеллектуализмом. Полюбила этот шумный дом, где ты мог встретить самых интересных людей и где незыблемость нравственных принципов никогда не декларировалась, а существовала с естественностью дыхания. Здесь обаяние таланта и талант обаяния хозяина одушевляли любого, перешагнувшего порог квартиры.
Позднее, выйдя замуж, я привела к ним и моего мужа Лешу, давнего поклонника Ираклия Луарсабовича.
Замечу, что в жизни своего кумира Леша сыграл определенную роль. В качестве главного редактора редакции кинопрограмм Центральной студии телевидения Леша решил запечатлеть на кинопленке устные рассказы Андроникова. И "пробил" идею.
Так появился на свет первый фильм цикла, снимавшегося и в последующие годы, - "Загадка Н. Ф. И.".
А приведенный впервые в андрониковский дом, Леша оробело взирал на знаменитость, пристально и испытующе рассматривающую его.
- Откуда я вас знаю? - Наконец произнес Андроников. - Ведь знаю же. Даже помню: что-то забавное было в нашем знакомстве.
Обретя дар речи, Леша решился рассказать об их первой встрече, которую и встречей-то не назовешь.
Когда-то, будучи студентом, еще и не мечтавшим о знакомстве со знаменитостью, мой муж был выведен с концерта Андроникова, так как ему стало дурно от смеха. И вот много лет спустя Ираклий Луарсабович узнал его и вспомнил тот случай. И сам уже хохотал до слез.
Да, он вошел в нашу жизнь, жизнь моих сверстников, как триумфатор, знаменем которого была радость, побеждающая любые горести.
Тончайший артистизм и юмор самой высокой пробы, казалось, не оставляли его ни на миг.
Однако Андрониковы не были для меня только любимыми друзьями. Ираклий Луарсабович никогда не учил меня мастерству экранного или радийного рассказа. Но если я с благоговением хотела произнести слово "Учитель", я думала о нем.
Потому что бросала все дела, услышав по радио его голос.
Потому что его телевизионных передач, фильмов ждала, как события.
Потому что его пластинки, магнитофонные записи его рассказов слушаю и буду слушать каждый раз, как впервые.
Помню, как входил он в редакцию звукового журнала "Кругозор", где я одно время работала, входил, заполняя собой, своим голосом, юмором, многоречьем пространство. Помню, как смолкали мы, боясь упустить хоть фразу: ведь потом каждый пытался пересказать все друзьям, да и просто сообщить, что виделся с ним. Только и заботило: не забыть, не забыть! Как это он говорил? А, вот: "Ну что это за рифмы? Простой перестук согласных! Знаете, кто был виртуозом рифмы? Маршак. Однажды праздновался юбилей знаменитого историка Евгения Викторовича Тарле. И Чуковский все "подкалывал" Маршака - мол, даже ему, Маршаку, не удастся подобрать рифму к фамилии юбиляра. Но Самуил Яковлевич тут же откликнулся:
В один присест историк Тарле
Мог написать (как я в альбом)
Огромный том о каждом Карле
И о Людовике любом".
Помню многое блистательное, брошенное на ходу. Помню и другое, профессиональное. Помню, как вслушивались мы в записи рассказов этого человека на гибких пластинках "Кругозора", пытаясь открыть его секреты.
Кое-какие из андрониковских открытий я постаралась использовать в своих построениях и манере эфирных рассказов. Но была одна область его дарований, которым бессмысленно и бесполезно подражать. И постигать. Разве что обдумывать созидаемое им. А повторить, подделаться? Увы. Тут нужно быть им.
В устном творчестве Ираклий Андроников прославился своим даром имитатора. Говоря языком эстрады, можно было бы сказать: даром пародиста. Сколько раз известные писатели или артисты (у Андроникова есть и рассказы об этом) просили "показать" их, хотя потом были в обиде от точности передачи!
Но тут кроется опасность очень серьезной ошибки. Пародистам, столь модным сегодня на эстраде и в литературе, удается имитировать голос, манеру, в лучшем случае - стиль. Андроников обладал даром имитации системы мышления изображаемого персонажа. Это качество уже как таковое требует широты и гибкости мышления собственного. Но и это не все.
"Персонажи" Андроникова - писатели, ученые, музыканты, актеры. Каждый со своим даром, своими художническими ощущениями и своим багажом профессиональных знаний. И человеку, желающему "сконструировать" в рассказе такой персонаж, самому необходимо обладать всем этим. Более того, овладеть качествами персонажей своих рассказов. И еще более: овладеть настолько, чтобы уметь почувствовать и передать индивидуальные оттенки, характеризующие музыкальность или актерский почерк, направленность научной мысли или образного мышления того, о ком идет повествование.
Дирижерская манера Штидри была иной, чем манера Гаука. Остужев ощущал таинство сцены иначе, чем Качалов. Склад ума Алексея Толстого не походил на ассоциативное мышление Шкловского. Но все они стали героями рассказов Андроникова.
Далеко не всем искусствоведам и литературоведам удается раскрыть суть неповторимого в творческой личности. Андроникову удалось. Удалось потому, что его талант имитатора как раз и не есть талант пародиста. Он заключал в себе все таланты самого Андроникова - талант музыканта, артиста, ученого, писателя, человека еще бог весть каких дарований.
Ираклий Луарсабович как-то говорил, что, "показывая" какого-нибудь человека, он пытается представить себя - им. Однажды на вечере какой-то (не помню какой) кавказской литературы произошло следующее. Вечер предстояло вести Алексею Суркову, который опаздывал. И Андроникова попросили заменить его. "Я постарался стать Алексеем Александровичем", - рассказывал он. И начал говорить о том, как русско-черкесские связи запечатлены в обликах Москвы. О Черкасском переулке, о других местах, хранящих память этих связей... И тут приехал Сурков. Андроников уступил ему председательское место, и Сурков (под хохот зала, не понимая причин этого хохота) почти дословно повторил только что сказанное Ираклием Луарсабовичем.
Замечу: Андроников не говорил голосом Суркова. Он имитировал мысль. И не просто имитировал, он писательски точно воспроизвел мыслительный строй своего "героя". Героя отнюдь не примитивного, который сам - своеобразнейшая личность.
...Вот слышу стремительную скороговорку с подчеркнуто ясной артикуляцией, слышу монолог, где риторические приемы, прямая речь, свободное оперирование широчайшими познаниями (без жонглерского подкидывания цитат) сплавлены, естественно живут! Иван Иванович Соллертинский. Никогда не видела его. И вот - будто давно знакома. Познакомилась лично, когда пришел он ко мне, ко всем нам в рассказе Андроникова "Первый раз на эстраде".
Как блистательно отчитывал Иван Иванович провалившегося новичка Ираклия после его попытки произнести вступительное слово на концерте!
"Никто не понял, что ты говоришь о симфонии. Тогда ты решил уточнить и крикнул: "Сегодня мы играем Первую симфонию до минор, це моль! Первую потому, что у него были и другие, хотя Первую он написал сперва... Це моль - это до минор, а до минор - це моль. Это я говорю, чтобы перевести вам с латыни на латинский язык". Потом помолчал и крикнул: "Ах, что это, что это я болтаю! Как бы меня не выгнали!.." Тут публике стало дурно одновременно от радости и конфуза. При этом ты продолжал подскакивать. Я хотел выбежать на эстраду и воскликнуть: "Играйте аллегро виваче из "Лебединого озера" - "Испанский танец..." Это единственно могло оправдать твои странные движения и жесты. Хотел еще крикнуть: "Наш лектор родом с Кавказа! Он страдает тропической лихорадкой - у него начался припадок. Он бредит и не правомочен делать те заявления, которые делает от нашего имени". Но в этот момент ты кончил и не дал мне сделать тебе публичный отвод..."
Соллертинский - живой, живой, во плоти! Однако разве дело тут лишь в воскрешенном голосе? Открываю статью Андроникова, рецензию на книгу Соллертинского "Музыкально-исторические этюды". Рецензия. Видимо, не единственная - музыковеды не могли обойти вниманием эту серьезную работу. Но как прочел ее Андроников? Что стремился извлечь, понять, ощутить, услышать? Услышать. Ведь речь идет о музыке. Андроников пишет: "Величественный покой Седьмой симфонии Брукнера передан в "медленных" словах с торжественной инструментовкой: "НачиНаЕтся медленное вОлНООбразНОЕ приращЕНие звучНости..." О языке и стиле Соллертинского можно было бы написать специальную статью. Тут хочется обратить внимание хотя бы на несколько приемов, которые определяют великолепные качества его литературного мастерства.
Отмечая роль сквозных мотивов в "Кармен", Соллертинский прежде всего, естественно, обращает внимание на знаменитый роковой мотив из пяти нот с увеличенной секундой, который впервые появляется у виолончелей в конце увертюры и возникает затем во всех решающих моментах действия, вплоть до сцены убийства, "когда он прорывается с трагическим торжеством на мощном фортиссимо всего оркестра". Вчитайтесь! Вспомните последние такты "Кармен"! Это сказано с волнующей точностью, какой обладает только истинная поэзия!"
Да, для того чтобы показать "того" Соллертинского, из устной новеллы "Первый раз на эстраде", нужно было понять, знать, уметь все то, что рассказано об этом Соллертинском в рецензии на его книгу. А я ведь взяла лишь один пример, лишь одну черту андрониковского знания и понимания!
Один из его секретов в том и состоял, что абсолютное знание предмета сочеталось с абсолютным слухом рассказчика. Абсолютным слухом, которым он улавливал - равно! - и звучание оркестра, и звучание многоголосой жизни. Потому и интонация собственной речи абсолютно точна. А как это важно для говорящего с экрана, в эфире, на пластинке! Как это важно для повествования о явлениях и людях, неповторимых в своей неординарности!
Но в данном случае абсолютный слух - привилегия не импровизатора. Слух этот - достоинство писателя.
Писательский талант Андроникова, дар литератора зоркого, чуткого, прекрасно слышащего и чувствующего, делал его рассказы истинной литературой, где герои действуют в отменно выписанной обстановке, где ситуации и фабула не случайны, а глубоко психологичны, где детали зримы, имеют плоть, цвет, запахи.
Но все эти достоинства андрониковского творчества мне, как и многим, открылись не сразу. Может, оттого, что как раз блеск безупречной формы и не давал задуматься над слагаемыми успеха. Мы только восклицали: "Как замечательно! Как точно!" И хохотали до упаду. Радость, ах, сколько радости дарил он нам!
Андроников воплотил в себе все необходимые качества автора эфира.
Кто-то из его коллег обладает тем или иным, кто-то - суммой отдельных достоинств. А он - всеми. Он - литератор, умевший вывести на экран или в радиоэфир своего героя живым и достоверным настолько, что авторская интерпретация кажется единственно возможной. Его повествования были всегда увлекательны, их сюжет построен так мастерски, что авторские отступления возникали вроде бы сами собой. А общее движение наполненной эмоциями мысли повелевающе приводило вас к выводам автора. Но и приглашало к размышлению. Голосовой инструмент Андроникова был так точно настроен и так многозвучен, что сам превращался в ансамбль инструментов, которым открыты все партии.
Для того чтобы инструмент этот зазвучал, чтобы пред вами возникли, ожили, заспорили, разразились монологами андрониковские герои, вовсе не требовался многолюдный зал или кинокамера. Как некогда в Тарусе, достаточно было двух-трех слушателей. Домашние рассказы отнюдь не уступали публичным выступлениям. Более того, дома для гостей-друзей разворачивались сюжеты, которые широкой публике и не стали известны.
Надо было бы все записывать на пленку. Но, как ни смешно, у Андрониковых не было магнитофона. В доме, где всегда на грузинский манер каждого пришедшего усаживали за накрытый (по-моему, раз и навсегда) стол, с покупкой "мага" все не выходило.
За дело взялась Катя, младшая дочка. Рубли, отводимые ей на школьные завтраки, ребенок самоотреченно складывал в заветную коробку. Как вы понимаете, процесс при таких скромных поступлениях мог затянуться, по меньшей мере, до Катиного окончания университета. Воплотить мечту в жизнь помог брат Ираклия Луарсабовича - Элевтер, личность весьма примечательная и достойнейшая. Знаменитый грузинский физик, умный и ироничный, Элевтер Луарсабович был гордостью семьи. И если в московских писательских кругах о нем говорили "брат Ираклия", научное сообщество жаловало последнего как "брата гениального Элевтера".
Он-то и пришел на помощь любимой племяннице, "добавив" недостающую сумму на покупку магнитофона.
В доме поселился "Грюндиг" - тяжеловесное сооружение тех времен.
При первой же оказии Катя отважилась провести запись. Но пока механический мастодонт был установлен, пока его настраивали и запускали, Ираклий Луарсабович исчерпал экспромт, а бисировать отказался.
Столь же неудачными оказались и следующие попытки увековечить очередной домашний концерт. Впрочем, кажется, кое-что записать удалось. Но время безжалостно иссушило хрупкую плоть магнитной ленты, лишив голоса и памяти.
Да, да, сегодня мы с Катюшей не смогли восстановить ничего из тех путешествий по владениям ее замечательного отца.
Сейчас я пыталась хоть по памяти снова вступить туда.
Но приоткрыв в эти владения дверь, я тут же остановилась в растерянности: за дверью сто дорог. По каким пойти, куда пригласить и вас? В глубины лермонтовской строки, которой отдал годы поисков и влюбленность? В зал Римской оперы? На кухню московской квартиры, где произносит вдохновенную речь Виктор Шкловский? Пройти по Невскому, чтобы в современном жилом доме поговорить с друзьями Пушкина и сподвижниками Некрасова? Войти в Большой зал Ленинградской филармонии, чтобы попасть на первый концерт юного Шостаковича, откликающийся блокадным исполнением Седьмой симфонии?
Всюду он водил нас. Но только он сам мог быть поводырем и экскурсоводом в путешествии. Пересказать - значит не просто не выполнить задачи. Пересказать - значит оскопить первоисточник.
Думая об Ираклии Луарсабовиче, да и сейчас вспоминая его самого, удивительный его дом, я то и дело обращаюсь к словам "праздник", "радость", "веселье"... И всякий раз что-то толкает в сердце: как непостижимо несправедливой бывает судьба к носителям радости и добра!
За что, за что выпадали на его долю такие беды?! Трагически ушла из жизни царственная Манана... Ведь все у нее было: ум, красота, имя, обретенное в науке, обаятельный муж Ладо, талантами хирурга которого гордилась вся семья...
Сгорела дача. А с ней - не только бо́льшая часть уникальной библиотеки, но и рукописи, бесценные архивы, долгими годами собираемые Андрониковым.
А когда через несколько лет по кирпичику, по рублю (вот уж воистину: "От трудов праведных не наживешь палат каменных"!) построили Андрониковы другой дом, сгорел и он. И еще, еще...
И еще мука, мрак изнуряющей болезни длиной в несколько лет, безжалостный уход. Эти тяжкие годы и сейчас у меня перед глазами. Но отсвет их - не только сострадание. Удивление, восторг. Мужество ума и воли, не дающее характеру и юмору покинуть нашего друга до самых крайних минут настигающей беспомощности.
Впрочем, не стоит бескомпромиссно корить судьбу. Она оказалась и великодушна: сберегла наследие андрониковского духа, его жизненной повадки. Над домом, который покинули Ираклий Луарсабович и Вивиана Абелевна, по-прежнему поднят андрониковский триколор: добро, ум, юмор.
Едва занимается день, этот флаг поднимает маленький, почти игрушечный вахтенный - Катя. Диву даешься: как слабенькие ее плечики исхитряются волочить груз разнообразнейших забот? И многотрудные рабочие обязанности, и домашние хлопоты, а бывает и напасти. Всякий раз изумляюсь с нежностью, ибо, как родного ребенка, люблю младшую дочку Андрониковых. Полюбила и ее добрейшего, раздумчивого мужа Ивана. А уж внуками Небеса разочлись с Ираклием Луарсабовичем не скупясь - в благодарность за достоинства и во искупление всех мук.
Очаровашка Ириша с непринужденной грацией носит по земле и местам трудовой деятельности завидное бремя разнообразнейших знаний и четырех (или пяти!) языков.
И Ираклий по-прежнему обитает в этом доме. Ираклий-юниор. Дедовское пиршество веселья и остроумия. При этом понятие "остроумие" имеет и свой составляющий смысл: ум юноши остер, в творчестве - изобретателен, в деле - моторен.
Так вот о деле. Имя ему - телевидение. Как уже поминала, Екатерина Ираклиевна заправляет художественным вещанием на канале "Культура". Ириша тоже потрудилась там. Ираклий же пашет на новостной ниве НТВ, отважно и покорно выходя в ночные смены. Правда, непростой процесс "побудки" тоже на Катиных плечах.
Телевидение в его сегодняшней ипостаси во многом обязано Ираклию Луарсабовичу. Он пришел туда, когда даже просвещенные люди не понимали истинных масштабов этого компонента жизни общества. А уж за собственный вид искусства вовсе не держали. Вот даже мудрый властелин киноэкрана Михаил Ромм утверждал: телевидение - только транспорт для искусств иных. Кипели споры.
В пучину споров ступил Андроников. Зрение и постижение неведомого человечеству открывают открытия. (Тавтология здесь уместна и прозорлива.) Андроников своими работами обнажил смысл сегодняшней очевидности.
Смысл этого открытия сформулировал еще в 1959 году Виктор Шкловский, когда в рецензии на телефильм Андроникова "Загадка Н. Ф. И." писал:
"А как иначе?" - пожмут плечами сегодняшние телевизионщики. Но ведь и открытия Ньютона или Коперника кажутся сегодня самоочевидными истинами. Наверное, таков почерк гигантов.
"Гигантский" было любимейшим словом Андроникова. Для всех, кто пришел и придет на телевизионный экран, он останется - гигантским.
Да и не только для них.
ЮРИЙ ЗАВАДСКИЙ. Постижение характера
Когда слушаешь Ираклия Андроникова, возникает чувство той светлой и теплой радости, которое всегда испытываешь при встрече с умным, добрым и в полном смысле незаурядным талантом. Меня поражает широта его знаний, великолепная память, удивительно точная и обаятельная манера общения со зрителями - словом, все, что делает его "устные рассказы" произведением большого художника.
Многих из тех, о ком рассказывает Андроников, я знал лично. Ну, скажем, Качалова, Толстого, Остужева. Но в том-то и дело, что он не просто имитирует их внешнюю характерность. Пожалуй, что Андроников как бы проникает в душу своих героев и в какое-то мгновение начинает жить их жизнью, думать и чувствовать, как они сами. Он вводит в логику мышления, миропонимания и мироощущения тех людей, о которых рассказывает. Благодаря андрониковской неповторимой убедительности раз от раза все более кажется: вот мы опять встретились со своим личным знакомым.
И в то же время он ни на секунду не теряет андрониковского лукавого прищура глаз, который пробивается сквозь изумительное перевоплощение в другого человека. Как истинно добрый артист, он иронично посмеивается прежде всего над собой. Его творчество окрашивает и согревает высокая человечность. Андроников не только убедительно и тонко передает индивидуальные особенности каждого из своих персонажей, но и раскрывает самую сердцевину, сущность их творчества.
В русском языке слово "вкус" очень емкое. Одно из его значений: вкус к чему-нибудь - к музыке, живописи, к природе и т. д. Так вот, Андроников обладает чутким и безусловным вкусом к искусству. И одновременно он одарен вкусом как чувством соразмерности и сообразности. Это качество сочетается с глубоко современным восприятием и трактовкой каждого явления, о котором он рассказывает многомиллионной аудитории телезрителей, радиослушателей, с пониманием духовных потребностей своих современников.
В сущности Ираклий Андроников на собственном примере учит, хоть мы можем этого и не замечать, познавать не только тот предмет или ту личность, с которыми он знакомит, но и вообще быть зоркими, чуткими. Приглашает к умению слушать и слышать музыку, поэзию, читать так, чтобы видеть больше, чем уложилось в тексте, в строчках, чувствовать как людей, его героев, так и эпоху, отразившуюся в них.
Общение с Андрониковым всякий раз обогащает. Его устные рассказы - это своеобразный кладезь интереснейшей информации, скрупулезно, по-исследовательски добытой, постигнутой, переработанной и творчески поданной. Слово в его рассказах соединено с интонацией, что придает одним и тем же словам множество добавочных притягательных свойств. Это своего рода маленький театр одного актера, где актер является одновременно и автором произведений, которые он читает. Его творчество стало явлением, которому нельзя подражать, но к уровню которого хочется стремиться.
МАРИЭТТА ШАГИНЯН. Слово Андроникова
Писатель Ираклий Луарсабович Андроников начинал "устно". Всем памятны его замечательные выступления в больших залах Москвы и Ленинграда. Его удивительные устные образы писателей, называвшиеся иногда пародиями, хотя правильнее было бы сказать - перевоплощения в характеры изображаемых им лиц. Его чудесные рассказы - юмористические, биографические, историко-литературные, историко-музыкальные.
Но слово Андроникова не было только произнесенным словом - в его рождении участвовал весь человек: его жесты, мимика, интонация - глубокое выражение мыслей и чувств. Когда мы слушали Ираклия Андроникова на сцене, мы видели перед собой всего человека, создавшего себя как объект искусства.
Он не был ни профессиональным чтецом, ни артистом, ни исполнителем чужих текстов. Может быть, потому, что во всех его выступлениях: в великолепных портретах, в замечательных рассказах-показах на голубом экране, в воспоминаниях о Большом зале дорогой нам Ленинградской филармонии, получившей имя Дмитрия Шостаковича, - мы чувствуем Ираклия Андроникова прежде всего как устного творца-писателя; и слово его не только слышится, но и как бы пишется перед нами в сокращении мускулов его лица, в движении щедрых губ, в жестах ладоней и пальцев, в остроте и всегда улыбчивой доброте (или доброй улыбчивости) его взгляда. <...>
Такие черты его творчества придают особую привлекательность прозе, независимо ни от сюжетности, ни от ее тематики, способных и сами по себе увлечь читателя.
Но чтение произведений Андроникова не только увлекательно. Оно имеет очень большое познавательное значение.
Мир, охваченный его пером, широк и многообразен. Он пишет о музыковеде Соллертинском, об искусстве Шаляпина и Улановой, об актерах Сальвини, Остужеве, о нижегородском фотографе Дмитриеве... Начиная с историко-литературных эскизов и до глубоких исследований творчества Лермонтова и Пушкина, от литературных архивов и до музыки Арама Хачатуряна им всегда сказано нечто новое, захватывающее читателя, - от этих страниц вам трудно оторваться, и они остаются в вашей памяти.
Я ничего более точного о музыке к "Маскараду" Арама Хачатуряна, чем несколько страниц Ираклия Андроникова, не читала в музыковедческой литературе. Слово его само звучит со страниц книги как музыка, словно это не написал, а произнес сам автор.
В своих работах Андроников не раз касается важной для его творчества темы - разницы сказанного и написанного слова, того, что мы называем (и это в нашу эпоху играет в общественной жизни советских людей огромную роль) "ораторским искусством", хотя слово "ораторское" несколько занижает и формализует великое пропагандистское воздействие устного слова. В статьях "Что же такое искусство Яхонтова?", "О новом жанре", "Слово написанное и слово сказанное" и во многих других Андроников делится с читателем мыслями и об особом виде искусства слова. Он пишет, например, что если заранее заучить свою устную речь, то она будет бездейственна в прямом своем назначении, потому что оратор в это время работает за счет памяти (вспоминает, как у него написано), а не за счет творческой мысли, рождающейся у него импровизационно: "...писать - это не значит "говорить при помощи бумаги". А говорить - не то же самое, что произносить вслух написанное. Это процессы, глубоко различные между собой".
В Собрании сочинений Ираклия Андроникова читатель найдет во множестве интереснейших деталей все то, о чем я говорю тут обобщенно.
Неповторимое своеобразие творческой манеры Андроникова сказывается на всех жанрах литературы, в которых он работает, от рассказов-перевоплощений до его докторской диссертации о Лермонтове.
В этом смысле Ираклий Андроников - явление уникальное. И читателя ждет много радостей от чтения его прозы, звучащей, как живая устная речь.
КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ. Предисловие к книге Ираклия Андроникова "Рассказы литературоведа"
Всправочнике Союза писателей кратко сказано, что Андроников Ираклий Луарсабович - прозаик, литературовед, и только. Если бы я составлял этот справочник, я раньше всего написал бы без всяких покушений на эксцентрику:
Андроников Ираклий Луарсабович - колдун, чародей, чудотворец, кудесник. И здесь была бы самая трезвая, самая точная оценка этого феноменального таланта. За всю свою долгую жизнь я не встречал ни одного человека, который был бы хоть отдаленно похож на него. Из разных литературных преданий мы знаем, что в старину существовали подобные мастера и искусники. Но их мастерство не идет ни в какое сравнение с тем, каким обладает Ираклий Андроников. Дело в том, что, едва только он войдет в вашу комнату, вместе с ним шумной и пестрой гурьбой войдут и Маршак, и Качалов, и Фадеев, и Симонов, и Отто Юльевич Шмидт, и Тынянов, и Пастернак, и Всеволод Иванов, и Тарле. Всех этих знаменитых людей во всем своеобразии их индивидуальных особенностей художественно воссоздает чудотворец Андроников.
Люди, далекие от искусства, невежественные, называют это его мастерство имитаторством. Неверное, поверхностное слово! Точнее было бы сказать: преображение. Андроников весь с головы до ног превращается в того, кого воссоздает перед нами. Сам он при этом исчезает весь без остатка.
Как-то вскоре после смерти Алексея Толстого он сидел у меня в комнате и голосом Алексея Николаевича говорил о различных новейших событиях - то самое, что сказал бы о них покойный писатель. Стемнело. Андроников продолжал говорить, и, пока не зажгли огня, я проникся жутким до дрожи чувством, что в комнате у меня за столом сидит Алексей Николаевич. И даже удивился, когда засветили лампу и я обнаружил, что это не Алексей Николаевич, а Ираклий.
Мало того, что он точно передал голос писателя, колорит его речи, ее тембр, ее интонации, - он воспроизвел самую манеру его мышления.
Преображаясь в того или иного из достопамятных и достославных современников наших, Андроников не только воскрешает его внешние признаки - его жесты, его походку, его голос, - нет, он воссоздает его внутренний мир, его психику, методы его мышления и силой своей проникновенной фантазии угадывает, что сделал бы и сказал бы изображаемый им человек при тех или иных обстоятельствах; например, какую лекцию прочитал бы наш друг академик Тарле, если бы на Землю напали, например, обитатели Марса.
Среди созданных его творческой фантазией образов есть Борис Пастернак. Здесь Андроников весь, до последнего волоска, до мизинца, преображается в Бориса Леонидовича - со всеми внезапными взрывами его густого, гудящего баритона со множеством смысловых и эмоциональных оттенков, со всей его причудливой манерой обрушивать на собеседника лавину признаний, откровений, размышлений, предчувствий, догадок, надежд.
Восхищаясь магическим искусством Андроникова, я всякий раз убеждался, что он-то и есть главный химик в той волшебной мастерской, о которой некогда мечтал Маяковский, - о мастерской человечьих воскрешений. Вы помните в поэме "Про это":
Рассиявшись,
высится веками
мастерская человечьих воскрешений.
Все ушедшие от нас, незабвенные, навеки умолкнувшие поэты, музыканты, актеры, ученые - Остужев, Щерба, Штидри, Пастернак, Соллертинский, - все они магией творчества вновь встают из могил и дышат и беседуют с нами, живые, обаятельно милые, во всем своеобразии мельчайших духовных примет, и я, знавший их, могу засвидетельствовать перед нашим потомством, не испытавшим моего великого счастья, что воскрешенные Ираклием Андрониковым - в точности такие, какими они были в жизни.
Подумайте только: я знал несколько лет и любил замечательного нашего ученого и романиста Юрия Николаевича Тынянова. Что могу я сделать, чтобы почтить его память? Написать о нем статью? И только. Но ведь из этой статьи читатель получит приблизительное, смутное представление о нем, а Ираклий Андроников, идучи со мной по дороге, вдруг дернул шеей, взглянул на меня по-тыняновски и до такой степени превратился в Тынянова, что я чуть не закричал от испуга: это был живой Юрий Николаевич, пронзительно умный, саркастический, грустный и гордый, словно я и не присутствовал при его погребении.
Все эти редкие таланты Андроникова сказались и в его произведениях, конечно, не вполне, но отчасти. Чтобы так возрождать к новой жизни давно отошедших людей, нужны не только памятливое, зоркое зрение, не только безошибочный слух, не только переимчивый, гибкий, обладающий сотнями тональностей голос, - нужно раньше всего проникновенное знание души человеческой, то, что прежде называлось сердцеведением.
Литературное творчество Андроникова почти так же самобытно, как и его лицедейство. Такого писателя до сих пор никогда не бывало. Как не похож он на других литературоведов, каких я знал в своей жизни! Знал я Семена Афанасьевича Венгерова, Павла Елисеевича Щёголева, Петра Осиповича Морозова, Мстислава Александровича Цявловского - благословенные имена, незабвенные труженики! - все это были раньше всего домоседы, отшельники, кабинетные люди, словно цепью прикованные к своим книжным полкам и огромным столам, заваленным грудами старинных фолиантов и рукописей.
А Ираклий Андроников, каким мы знаем его в последние годы благодаря радио, кино, телевизору, - это новый, небывалый тип литературоведа XX века: всегда на ходу, на бегу, вечно спешит с чемоданом то в Нижний Тагил, то в Георгиевск, то в Северную Осетию, то в Кабарду, то в Актюбинск, то в Штутгарт, то в Мюнхен, то в замок Хохберг, то в замок Вартхаузен, - литературовед-скороход, путешественник, странник. Бросает дом и семью и в вагоне, в самолете, на пароходе, в авто мчится без оглядки за тысячи километров ради старой бумажки, на которой сто двадцать или сто тридцать лет тому назад было начертано хоть несколько слов рукою Глинки, Василия Пушкина, Вяземского или безмерно им любимого Лермонтова.
И так жарок его интерес к этим неведомым строчкам, что кажется, узнай он, что одна из этих бумажек лежит на дне океана, он, ни секунды не медля, нырнул бы в океанскую пучину и вынырнул с этой бумажкой в руке. Или кинулся бы в кратер любого вулкана.
И что всего замечательнее: во время всех этих экспедиций и розысков он встречается с бездной народа - с инженерами, советскими служащими, немецкими баронами, профессорами, старосветскими барынями - с великим множеством разнообразных людей, и в нем просыпается мастер портрета, художник, артист, сердцевед, которым мы так восхищались, когда он изображал перед нами Фадеева, Алексея Толстого, Пастернака, Маршака, Соллертинского. Поэтому его книги о тех литературных сокровищах, которые он добывает для нас, - не только об этих сокровищах. Они доверху набиты людьми, с которыми встречался Ираклий Андроников во время своих неистовых странствий за разбросанными по всему свету драгоценностями русской культуры.
До сих пор литературоведы сообщали читателям лишь результаты своих разысканий. Андроников - именно потому, что он портретист и художник, - первый решился поведать о самих разысканиях и о тех персонажах, с которыми ему в это время довелось повстречаться. А так как эти подвиги и приключения Андроникова рассказаны им очень бравурно, занятно, художественно, со свойственными ему блестками юмора, превосходным живописным, живым языком, иным читателям может почудиться, что книги его совсем не научные, так как многие все еще считают научными лишь тяжеловесные, мрачные, беспросветно унылые книги, написанные мутным, казенным, напыщенным стилем.
Но в том-то и дело, что при всей своей блестящей художественности книги Андроникова - это книги большого ученого.
Охота за рукописями и рисунками великих людей не была бы так плодотворна, если бы в книге Андроникова азартный охотник не сочетался с подлинным ученым-исследователем, добывшим колоссальную свою эрудицию многолетним усидчивым, упорным, кропотливым трудом. Забывают, например, что, перед тем как пуститься на поиски утерянных реликвий Лермонтова, Андроников сиднем просидел десятки лет, изучая чуть ли не во всех книгохранилищах нашей страны его удушливую и злую эпоху, его жизнь и титанически гениальное творчество. Когда, бывало, ни войдешь в рукописный отдел Ленинградской публичной библиотеки, или в Пушкинский дом, или в научный отдел нашей Ленинской библиотеки здесь, в Москве, непременно увидишь Андроникова, погруженного в изучение рукописей, книг и газетных листов, имеющих хотя бы самое отдаленное отношение к поэту.
Хотя в посвященной ему книге Андроникова разбросано много мельчайших деталей, книга касается не периферийных, но важнейших, центральных проблем лермонтоведения. В настоящее время уже нельзя написать о великом поэте научную работу, диссертацию, трактат или самый обыкновенный биографический очерк, не пользуясь трудами Андроникова. Эти труды - самая заметная веха в истории лермонтоведения.
Считалось, например, прочно установленным, что вся экзотика "Мцыри" и "Демона" - абстрактная, книжная, заимствованная русским поэтом у Томаса Мура и Байрона, дань модному литературному веянию, подражание европейским образцам. Книга Андроникова кладет этим заблуждениям конец и доказывает десятками фактов, не замеченных другими исследователями, что Лермонтов как великий поэт-реалист заимствовал экзотику своих бессмертных поэм из конкретных впечатлений кавказской действительности.
Прочитав Андроникова, нельзя не прийти к убеждению, что в "Мцыри" Грузия совершенно так же, как и в последних редакциях "Демона", не условно-романтическая декорация, а реальная страна, конкретно воспринятая и воплощенная одним из самых передовых людей своего времени.
Здесь речь идет о творческом методе Лермонтова. Точно так же, когда Андроников при помощи ряда хитроумных изысканий, раздумий, сопоставлений, догадок установил подлинный образ той женщины, в которую Лермонтов был так самозабвенно влюблен в 1831-1832 годах, дело не ограничивается одной констатацией факта. Исследователь опять-таки рельефно вскрывает творческий метод Лермонтова: оказалось, что десятки его стихотворений, которые до настоящего времени относились литературоведами в разряд отвлеченных литературных упражнений в байроническом духе, на самом-то деле обращены к реальному лицу и отражают в себе подлинные, совершенно конкретные переживания поэта.
IV
В книге Андроникова "Рассказы литературоведа" ученость опять-таки сочетается с бурным сердцебиением, с азартом. У какого другого историка старинной словесности вы могли бы прочитать по поводу его литературных исследований такие, например, горячие и нервные строки:
"я прямо задохнулся от волнения..."
"я чуть не захохотал от радости..."
"я ахнул..."
"вся кровь в голову..."
"сердце испуганно ёкнуло..."
"даже в жар бросило..."
"я остолбенел..."
"я был ошеломлен..."
"...внезапное удивление... испугало, обожгло, укололо, потом возликовало во мне, возбудило нетерпеливое желание куда-то бежать, чтобы немедленно обнаружить еще что-нибудь".
Можно подумать, что дело идет не о мирных поисках старинных бумаг и портретов, а по крайней мере о битве с пиратами или об охоте на тигров.
Примечательно здесь слово "бежать". Спокойно, хладнокровно, степенно совершать свои литературные поиски Андроников, конечно, неспособен. Не тот у него характер. Он нетерпелив, динамичен, стремителен. Не может ни на миг остановиться, покуда не добьется своего. Поэтому в его книге мы так часто читаем: "я прибежал", "я кинулся", "опрометью бегу", "бегу на Новинский", "вбегаю в редакцию", "помчался во Внуково" и т. д.
И куда только не бегает он ради облюбованной им литературной добычи!
В очерке "Личная собственность" он говорит: "...я бегал из Института рыбной промышленности в медицинский, из педагогического - в Театр юного зрителя, из Товарищества художников - в клиническую больницу, в Общество по распространению знаний".
Этот азарт, эта страсть, эта жгучая любовь к памятникам литературного прошлого понемногу заражают и нас, и мы начинаем с увлечением следить за каждым новым усилием неутомимого автора, стремящегося во что бы то ни стало дознаться, изображает ли Лермонтова старинный портрет какого-то молодого военного и кто такая была неведомая Н. Ф. И., которой юноша Лермонтов посвятил цикл любовных стихов.
Мы участвуем всей душой в бесконечно разнообразных приключениях Андроникова, мы горюем при каждой его неудаче и радуемся, когда его долгие хлопоты наконец-то увенчаются успехом.
Рассказывая так увлекательно о своих литературных находках, о тех надеждах, разочарованиях, восторгах, с которыми связаны поиски неведомых рукописей, таящихся в частных архивах, Андроников тем самым доводит до сознания широких читательских масс, как драгоценна для советской культуры деятельность ученых, литературоведов, музейных и архивных работников, посвящающих всю свою жизнь отысканию, добыванию, изучению памятников великого прошлого нашей многонациональной словесности.
Для того чтобы разгадать загадку Н. Ф. И., Андроникову пришлось посетить около двадцати человек, и при всякой встрече он - это так характерно! - попадал в атмосферу задушевной приветливости, благожелательства, добрых улыбок.
В рассказе мы то и дело читаем: "Николай Павлович... улыбнулся", "Улыбается Корин...", "Улыбается Елена Панфиловна", "...гостеприимно, с любезной улыбкой...", "Яков Иванович... усмехается...", "Криминалисты смеются...".
Чуть не на каждой странице мелькают такие слова: "приятная встреча", "шутливый тон", "радушное гостеприимство", "дружелюбный смех" и т. д.
Эти строки характеризуют не только людей, с которыми встречался Андроников, но и его самого. Там, где появляется он, - всюду сами собой возникают и "дружелюбный смех", и "радушное гостеприимство". Ибо в числе его талантов есть и этот - умение привлекать к себе сердца, которое дается лишь тем, кто и сам одарен очень нелегким искусством - любоваться людьми, восхищаться людьми, преклоняться перед их высокими душевными качествами.
Вот типичные фразы Андроникова, где сказывается его любовное отношение к людям: "Был в Москве такой чудесный старичок, Николай Петрович Чулков... великий знаток государственных и семейных архивов XVIII и XIX веков, лучший специалист по истории русского быта... Память у него была удивительная..."
И дальше идет рассказ о "необыкновенной щедрости" и "отзывчивости" этого "чудесного старичка", и тут же умелой рукой нарисован его милый, озаренный улыбкой портрет.
С таким же восхищением пишет Андроников о покойном историке литературы Б. Л. Модзалевском, создавшем "настоящее чудо библиографии", и о директоре Пушкинского музея в Москве, редком энтузиасте, почитателе Пушкина, блистательном организаторе Александре Зиновьевиче Крейне, и о сестрах Хауф, небогатых немецких старушках, которые не пожелали продать за хорошие деньги "бесконечно дорогой" им портрет своей замечательной родственницы, но, подчинившись благородному порыву, пожертвовали его в советский музей. Андроников не устает восхищаться духовной красотой этих "радушных, доброжелательных, тонко-интеллигентных" женщин, и можно не сомневаться, что они, эти милые немки, с таким же восхищением вспоминают теперь своего благодушного советского гостя, который глубоко постиг всемирный закон нашей жизни: "Если хочешь, чтобы тебя полюбили, - люби". Но, как и всякий, кто умеет любить, Андроников умеет ненавидеть. Прочтите его "Личную собственность", и вы почувствуете, с какой неприязнью относится он к той черствой мещанке, которая из-за мелкой корысти украдкой разбазаривала по разным рукам письма Петра Первого, Кутузова, Чехова. Андроников не говорит о ней ни одного сердитого слова, но на каждой странице, где он изображает ее, чувствуется презрение и сдержанный гнев.
С таким же гневом изображает Андроников в рассказе "Сокровища замка Хохберг" заезжего ловкача бизнесмена, для которого реликвии Лермонтова стали предметом международной торговли. Поэтому его "Рассказы литературоведа" представляются мне своеобразным учебником. Они учат бескорыстно, самозабвенно и страстно любить высокие ценности нашей культуры и ненавидеть презренных людишек, которые ради своих низменных выгод кощунственно третируют их как ходкий товар.
ЗИНОВИЙ ПАПЕРНЫЙ. Шестьдесят пятое шахматное поле
В тяжелое положение попадает тот, кто рецензирует книгу рассказов, портретов, очерков и статей Ираклия Андроникова "Я хочу рассказать вам...". Привычные определения отскакивают от нее - это и книга, и беседа, и концерт. Каждый, кому посчастливилось быть на вечерах Андроникова, принимаясь за его книгу, читая уже первые строки: "На мою долю выпала однажды сложная и необыкновенно увлекательная задача", - не просто читает, но одновременно слышит голос автора. Можно сказать, что в каком-то смысле перед нами "переводная" работа: на язык письменности переложена живая и многоголосая речь мастера-рассказчика.
Сам Андроников - не обычный артист, не чтец, не простой рассказчик и не только исследователь. Обидно читать о нем в справочнике Союза писателей - "прозаик, литературовед". Андроников - понятие многохарактерное. Это целое объединение, если хотите - творческий союз, председателем которого является И. Л. Андроников. Это - поэтическая земля, которая по плотности населения превосходит Бельгию. И не так-то легко провести общую перепись "населения", охватываемого одним именем.
Мы очень любим классифицировать, делить на рубрики, уловлять изучаемый предмет в железные координаты по вертикали и горизонтали. Каждому шахматному полю - свое место. Е-2... D-4... Но есть люди, которые оказываются "шестьдесят пятым" шахматным полем. Элементы, которым, казалось бы, нет места в периодической таблице, - а они все-таки существуют!
Лицо Андроникова многолико. Вот уж действительно "ряд волшебных изменений"... Он выходит на сцену, окруженный неуловимым облаком пока еще бесплотных образов друзей - спутников его жизни. Начинает рассказывать об одном из них. Говорит своим естественным голосом. Он еще никого не изображает. Но уж началось нечто странное. Плечи подтянулись. Он стал высоким. Голос вдруг зазвучал хрипловатым тенором, потом опять стал "своим" и снова не своим. Речь сделалась напряженнее, одновременно и сбивчивее, и целеустремленнее. Он отбрасывает волосы назад, и вы вдруг видите, что они причесаны не так, как вы видите. И вообще начинаете созерцать невидимое - "внутренними глазами", памятью, воображением. Да, это Фадеев, его осанка, жест, голос, манера.
И только теперь, став тем, кого он изображает, рассказчик начинает говорить от его имени, от его лица. Он не "цитирует", не воспроизводит чужую речь - он говорит так, как мог бы сказать, как должен был бы сказать человек, в которого он превратился. А сам он как будто растворился начисто. Он сочиняет эту речь, но в ней нет ни одного "сочиненного" слова.
Андроников не натягивает на лицо маску. В его перевоплощении нет ничего моментального. Никакого фокуса. Образ набегает, как волна, приближается, слышатся первые всплески. И уходит образ тоже не сразу. "Фадеев" уже кончил говорить, опять рассказывает Андроников, но словно нехотя расстается он с портретом писателя. Не "стирает" маску с лица мгновенным движением, а трудно высвобождается. И в его голосе все глуше уходящие фадеевские ноты.
Помню, на одном литературном вечере рассказчик, войдя в образ Виктора Шкловского, не мог из него выйти. Его крепко держали интонации речи критика, многозначительное "значит, так", гримасы напряженного раздумья, парадоксальные переходы, неожиданные афоризмы.
Здесь уже не обойдешься школьным представлением о прямой и косвенной речи. Граница между ними извилиста, как линия норвежских берегов, часто она и вовсе пропадает.
Идет рассказ о том, как ленинградские друзья молодого Андроникова совещаются - стоит ли ему ехать с первыми выступлениями в Москву. Об этом рассказывается так: "Тынянов сказал, что нечего становиться эстрадником - на эстраде, между прочим, двигают ушами, а у него высшее образование". В сущности, это даже не рассказывается, а одновременно и показывается. Косвенного "что" здесь нет. Но нет и прямой демонстрации образа Тынянова - он пробежал, как ветерок, по авторской речи. Мы видим, что речь эта не одноголоса: перед нами своего рода передача сразу по нескольким "каналам", не отдельным, а соединенным друг с другом. Слушая Андроникова, наслаждаешься не только достоверностью изображаемого человека, но и неуловимостью переходов.
И вот теперь весь этот человек-оркестр, его как будто перестраивающиеся черты лица, свободно меняющийся, разнотембровый голос, жест, естественный, не сделанный, как будто самодвижущийся, - все это сложное многообразие стало книгой, немыми печатными знаками.
Но когда вы перелистываете последнюю страницу, вы не просто вспоминаете прочитанное. Перед вами проходят живые лица - Алексей Толстой, в очках, с трубкой, сначала серьезный, а потом по-детски всему удивляющийся, с коротким, быстрым, как будто жадным смешком. Яхонтов - косо падающие на лоб волосы, чуть кривая усмешка и голос, низкий, тяжелый голос, такой изменчивый в своем кажущемся однообразии. Артист Остужев - с его празднично-театральной, ненаигранно-искренней речью. Расул Гамзатов - с хитрой улыбкой, лукавой скромностью, талантом, замешенным на лирике и юморе. Шаляпин - с его божественным горлом, глоткой без "лишней детали".
Не будем кривить душой и утверждать, что эта говорящая книга доносит до нас всю неповторимость и обаяние оригинала. Нет, многое не передано, а может быть, и непередаваемо.
Но прежде всего думаешь о том, что удалось. Пожалуй, главное достоинство в том, что получилась свободная, увлекательная устная книга.
Бывают разные случаи. Человек пишет, пишет, кончает и начинает раздумывать: а как бы все это озаглавить? Здесь же наоборот - сам заголовок родил книгу. "Я хочу рассказать вам..." - вот откуда она пошла, вот не книжный ее первоисточник.
Один садится за перо потому, что много знает. Другой потому, что много видел. Третий - придумал увлекательный сюжет. А здесь в начале всего - желание рассказать об удивительных людях и историях, и так рассказать, чтобы самому оборотиться этими людьми, чтобы голос шел не "в никуда", а прямо к собеседнику, к аудитории.
Я не знаю, как пишет Андроников. Но уверен, что сначала он произносит слово, а уж потом кладет на бумагу.
Вспоминается: в 1952 году торжественно отмечалось столетие со дня смерти Гоголя. Редакция "Литературной газеты" (где я тогда работал) получила статьи видных писателей, деятелей культуры. Андроников свою статью не сдал. До выхода юбилейного номера оставались считаные дни. А потом уже счет пошел на часы. Я приехал к нему домой, он был болен, плохо себя чувствовал. Едва я увидел его, закутанного в теплую шаль, я понял, что статья, на которую редакция возлагала большие надежды, погорела. Было даже неудобно уговаривать человека в таком состоянии садиться за стол, напрягаться, работать. Мы поговорили, обоим было обидно, что статья не состоялась, я уже оделся, как Андроников сказал: "Да, очень жаль, что я так и не смог написать. А можно было! Взять, например... Ну хотя бы... Одну только первую страницу "Мертвых душ"! Ведь там уже начинается почти все - и Чичиков, и дорога, и мужики, и знаменитая бричка, которая проезжает сквозь всю поэму и в конце первой же части подвозит нас к строкам о птице-тройке, несущейся вперед, мимо всего, что ни есть на земле"...
Я слушал, слушал, а потом вдруг не выдержал: "Так у вас же готовая статья!" На следующий день она была написана. Может быть, точнее - записана. А сейчас - это одна из лучших статей сборника "Я хочу рассказать вам..." И большинство портретов, очерков, статей - подобно "Одной странице" - родилось не на бумаге, не за столом, а - в разговорах, беседах, выступлениях, рассказах и показах.
Отсюда - зримость, осязаемость, если можно так сказать, мысленная "представляемость" (конечно, так нельзя сказать) того, о чем идет речь.
В "Загадке Н. Ф. И.", "Портрете", "Подписи под рисунком", "Тагильской находке", "Личной собственности", "О собирателях ценностей" - в этом своеобразном цикле о поисках редких и важных художественных документов интересен и сюжет, и перипетии разысканий, и, конечно, сам этот документ, как будто играющий с разыскателем в прятки. Но не только это! Каждое новое лицо, вводимое в художественно-"приключенческий" сюжет, именно лицо, а не очередное сюжетное звено.
Автор рассказывает, как в погоне за разгадкой тайны Н. Ф. И. он пришел к одному человеку, у которого жила обладательница старинного архива.
"И вот навстречу мне танцующей походкой выходит очень высокий человек лет пятидесяти. Лицо чисто выбрито, и вокруг губ все время гуляет небольшая улыбка.
Встряхнув мою руку, он рекомендуется:
- Фокин.
Я вручил ему записку... которую он пробежал, извинившись. Сунув ее в карман, он снисходительно склонил голову:
- Чем могу служить?
И театральным широким жестом пригласил в комнату".
Вот она, характерная андрониковская речь, неотделимая от жеста, передающая "танцующую" походку, "гуляющую" улыбку, вежливую снисходительность, широкие театральные движения, делающая читателя зрителем и слушателем.
В каком-то смысле это особенность всякого художественного повествования. Алексей Толстой, например, как мы читаем в этой книге, "считал, что предмет, о котором пишешь, нужно непременно видеть в движении, придавал большое значение жесту, говорил: - Пока не вижу жеста - не слышу слова". И кстати, школа Алексея Толстого не прошла для Андроникова бесследно. Но здесь идет речь о некоей индивидуальности речи - она у Андроникова всегда "устная", даже если она напечатана.
Он умудряется порой так рассказывать, так строить фразу, чтобы мы слышали акцент, манеру произношения.
В "Подписи под рисунком" местные жители грузинского селенья помогают автору (он же "герой") найти оригинал лермонтовского пейзажа. Одна женщина говорит о церкви и крепости, от которых остались только камни. Другие, смеясь, шумят:
"- Камнями угостить его хочет! Человек не за этим приехал. А если камнями интересуется, зачем ему так далеко ехать! Старая башня и там вся упала - в ущелье, и там - на горе. Туда пусть пойдет..."
Живая характерная грузинская речь как будто записана не на бумагу, а на магнитную пленку, и мы, читая, буквально "воспроизводим звучание".
"Я хочу рассказать вам..." - это значит не просто: я буду рассказывать, а вы слушайте; но прежде всего: я хочу, чтобы вы увидели то, что видел я, что неотступно стоит перед моими глазами и требует воссоздания, второго рождения.
В том же очерке колхозник отбивается от собак: "Мохнатые, короткотелые, с обрезанными ушами, с черными, словно сажей намазанными, физиономиями, с мелкими, как у щук, зубами, с кривыми, как ятаганы, клыками, они хрипели, кидались, метались, в глотках их клокотало. Оскорбительно было слышать этот сиплый, надсадный лай".
В лучших рассказах книги фраза плотная, осязаемо-предметная, резко и рельефно очерчивает картину. Слово как бы несет в себе движение, звучание, жест. А иной раз, став печатным, вянет, сохнет, теряет свои цвета и оттенки.
Помню, на концерте Андроников, рассказывая о музыковеде Иване Иваныче Соллертинском, воскликнул: "Непостижимый человек!" И так взволнованно воскликнул, даже чуть присел, развел руками и как будто в бессилии покачал головой: не могу, мол, даже передать вам, какой непостижимый, - что все вдруг почувствовали: видно, действительно человек и знаток был замечательный.
А в книге читаем: "Разнообразие и масштабы его дарований казались непостижимыми". И никакого приседания, разведения руками. "Непостижимые" - и все.
Или - об одной репинской записи:
"Как передать здесь то внезапное удивление, которое испугало, обожгло, укололо, потом возликовало во мне, возбудило нетерпеливое желание куда-то бежать, чтобы немедленно обнаружить еще что-нибудь, а затем снова вернуло к этой поразительной записи".
Определений много, но перед нами те же "непостижимости". Нагнетание - "испугало, обожгло, укололо" - не испугает, не обожжет, не уколет читателя, потому что здесь нет той сгущенной индивидуальности, в которой сила автора и его книги.
А в очерке об Илье Чавчавадзе повествование порой еще более сбивается в риторику: "Какое поразительное начало! Какая зрелость мысли и формы! Какое гражданское мужество..." Превосходные степени - вообще вещь опасная, тем более в таком повествовании, где все слито с живым, громким, но не форсированным голосом.
И. Л. Андроников рассказывает о людях самых разных устремлений и манер. Довженко, Расул Гамзатов, Алексей Толстой, Шаляпин, Остужев, Яхонтов, Михоэлс, Соллертинский - никакую "группу" из этих разнохарактернейших художников не составишь. Но, может быть, здесь разгадка их притягательной силы для автора - в резкой отличительности таланта, в одержимости творчеством, в буйной и щедрой смелости.
И тут нам открывается важная грань книги: уступая устному рассказу-показу в непосредственной изобразительности, она дала исследователю новые, "письменные" средства. В рассказе-статье он смог пойти дальше в раскрытии образов разных художников, чем в выступлении со сцены.
Прочитайте с этой точки зрения, например, статью "Владимир Яхонтов". Автор стремится воссоздать облик артиста, рассказать о его голосе. Но ведь не только же в этом его задача! К Андроникову-рассказчику незаметно присоединяется Андроников-исследователь. Мы входим в лабораторию творчества Яхонтова, знакомимся с его монтажами, с их неожиданными переходами от классики к сегодняшнему дню, веселыми, ироническими ассоциациями, перебоями, со всем тем, что дает автору право сказать не только о чтении Яхонтова, но и о его своеобразной драматургии.
Вот почему никак нельзя отнестись к этой книге лишь как к записи устных рассказов - они получают здесь новое измерение, идут вглубь, становятся аналитическими.
Страницы о Лермонтове, о его юношеской любви, путевых рисунках, о судьбе его портрета читаются с неотрывным интересом. В них нет беллетристической облегченности. Это рассказы-исследования, рассказы-открытия.
В "Советском писателе" любовно отнеслись к книге, дали ей необычный широкий формат, щедро снабдили иллюстрациями - редкими, уникальными. Но все-таки у полиграфии свои ограниченные возможности.
Мне нравится эта оригинальная книга еще и тем, что она наталкивает на мысль о новой книге Ираклия Андроникова, в которой смелее будет проявлена ее "концертная" природа. Пусть это будут очерки с записями на пленку или с пластинками. Живая, говорящая, долгоиграющая книга, которую читают, смотрят, слушают.
Наше время научилось уважать межграничные области знаний, наук, искусств. Ираклий Андроников расположился со своим ни на что другое не похожим театром там, где "не положено". Он сумел доказать свою правоту, естественность своей оригинальности.
Мы назвали его "шестьдесят пятым" полем. Но ведь мало подивиться его неповторимости. Стоит подумать: а может быть, сама синтетичность андрониковского жанра, который кому-то покажется "промежуточным", несет в себе черты какого-то непривычно нового вида искусства? Андроников чаще всего рассказывает о прошлом. Но сам он - глубоко сегодняшняя фигура, ему хорошо, привольно, удобно на концерте, на телеэкране, в кинокадре.
И вдруг этот не вмещающийся в шахматную доску квадрат - начало совсем новой "доски"?
ЛЕОНИД УТЕСОВ. Об Ираклии Андроникове
Я был уже немолод, когда впервые встретился с этим удивительным человеком, прямо-таки синтетического содержания. Писатель, рассказчик, литературовед, ученый, исследователь - ведь дал же бог столько одному! И нет, наверно, человека, который, повстречавшись с ним, не попал бы под его обаяние, не влюбился бы в него. Ираклий Луарсабович Андроников - своеобразный ходячий музей словесных портретов, ходячая библиотека увлекательнейших рассказов о людях, с которыми сводила его судьба. Будет ли он вам рассказывать об Остужеве или Соллертинском, о Маршаке или Антоне Шварце - вы представите себе этих людей конкретно и ярко, может быть, даже ярче, чем если бы сами увидели их, потому что Андроников наверняка увидел в них больше нас с вами.
Его рассказы-показы не имитация, не пародия - это особые, лирико-юмористические, литературно-живописные портреты, изображения на которых никогда не застывают, не каменеют и одинаковы бывают только тогда, когда их воспроизводят техническими средствами - заснятыми или записанными на пленку.
Искусство Ираклия Андроникова столь соблазнительно просто, что, глядя на него, мне самому хочется выйти на сцену и делать то же самое, но, понимая, что это будет далеко от его совершенства, я глушу в себе коварный порыв.
Наверно, потому его искусство кажется таким естественным и доступным, что Ираклий Андроников изобрел для себя новый жанр - жанр собеседника. Одному человеку или сотням людей он рассказывает о своих встречах, о своих впечатлениях, как единомышленникам. И даже если вы не были его единомышленником за минуту до рассказа, вы тотчас же становитесь им, едва этот рассказ начинается.
ГЕОРГИЙ МАРГВЕЛАШВИЛИ. Основательно, как историк, увлекательно, как романист...
"Ираклий Андроников, писатель и ученый... великолепный мастер устного рассказа" - так начинается маленькая аннотация, предпосланная к изданной недавно "Советским писателем" книге рассказов, портретов, очерков, статей Ираклия Андроникова - "Я хочу рассказать вам..."[3] Писатель, ученый, артист. Уже в этом триедином определении рода деятельности Ираклия Луарсабовича Андроникова почудилось мне живое воплощение наилучшей развязки того длительного спора о "физиках и лириках", т. е. о людях науки и людях искусства, который, с легкой руки поэта Бориса Слуцкого, вот уже который год волнует всю нашу журнально-газетную ниву. И когда книга, знакомая до этого по частям, была единым духом, с упоением, влюбленно перечитана, перед моим взором действительно вырос образ деятеля необыкновенного - человека не только энциклопедических знаний, но и многогранной одаренности - да, ученого, да, писателя, да, артиста. Но это не просто так, чтобы, скажем, в одной из работ, вошедших в книгу, автор выступил в качестве ученого, а в другой - в роли художника. "Физик" и "лирик" нерасторжимы и нераздельны в любом исследовании, очерке, портрете, статье, рассказе, составляющих эту книгу в тридцать с лишним листов, книгу "о прозе, поэзии, музыке, живописи, театре, кино, устной и письменной речи", - как сказано в той же аннотации; книгу, в которой воскрешаются или воссоздаются образы Пушкина и Лермонтова, Гоголя и Льва Толстого, Горького и Шаляпина, Алексея Толстого и Остужева, Михоэлса и Яхонтова, Крачковского и Ферсмана, Довженко и Хачатуряна, Сергея Михайловича Бонди и Расула Гамзатова, Гурамишвили и Чавчавадзе, Леонидзе и Чиковани. И это только темы и имена, которым, так сказать, "монографически" посвящены работы Ираклия Андроникова. Сколько же помимо этого проблем, вопросов, тем поднято в книге "по ходу действия"! Сколько человеческих образов воссоздано, пластически вылеплено, написано, зарисовано, так сказать, "мимоходом"! И нигде точнейшая наука не сдает своих позиций перед натиском бурной творческой фантазии, нигде чутье художника и живописание его не сдаются на милость науке - они вместе, слитно, воплощенные в одном лице, постигают свою единую и единственную высшую цель - открывают тайну человеческой души, показывают чудо культуры.
И давайте уж сразу вынесем за скобки тайну творческого стиля самого Ираклия Андроникова. Стиль Андроникова - что это? Форма? Манера и приемы устного рассказа или собеседования с аудиторией? Особая композиция, особые обороты, выражения, лексика, ритм, интонация, эмоциональная окраска, словом, особая поэтика повествования, столь ярко сказывающаяся буквально в каждой строчке Ираклия Андроникова? Конечно, да! И об этом можно, в свою очередь, написать целое исследование. Но разве только это! Его стиль - это особая, жадная любовь к людям и к творению рук человеческих - культуре; это его особое знание людей и событий, книг и полотен, звуков и красок, его особое умение, особый дар видеть и открывать в них то, что другими не увидено. И так не только в современности и в современниках, но и в вечно живых для него образах прошлого. Точная наука с ее чудом анализа и исследования? Высокая проза с ее тайной пластического воплощения? Проникновенная лирика с ее таинством самовыражения глубоко и остро чувствующей души? Да, но, повторяю, в первую очередь, за всем этим и во всем этом - любовь, добрая одержимость любовью к человеку, к культуре, к природе, к родине, к миру - зримому, осязаемому, яркому, богатому, солнечному... Именно такое сочетание знания и любви. Именно такой сплав. И сплав этот может быть получен только при очень высоком накале души, при очень высоком напряжении ума и сердца. Ибо это не смесь, а именно сплав.
И если мне будет позволено продолжить это "металлургическое" сравнение с приложением категорий "физики" к "лирике", то мне хотелось бы сказать еще кое-что о явлении магнетизма. Из Москвы и Ленинграда, из Тбилиси и Пятигорска, из Актюбинска и Нижнего Тагила, из Киева и Харькова, Казани и Астрахани, Саратова и Архангельска, Краснодара и Костромы, Ставрополя и Челябинска - как к магниту железные стружки - тянутся к Ираклию Андроникову тайны и загадки, предположения и догадки, находки и открытия, откровения и озарения, исповеди и намеки, письма и телеграммы, звонки и изустные сообщения. Вернейшими помощниками и своего рода сообщниками ученого и писателя сплошь да рядом оказываются случайности и даже приключения. Приключения? Эпиграфом к своей книге Ираклий Андроников предпослал лермонтовские слова: "Все почти... забывают, что надо бегать за приключениями, чтоб они встретились, а для того, чтобы за ними гоняться, надо быть взволнованным сильной страстью или иметь один из тех беспокойно-любопытных характеров, которые готовы сто раз пожертвовать жизнью, только бы достать ключ самой незамысловатой, по-видимому, загадки; но на дне одной есть уж, верно, другая..." Лучше и точнее трудно охарактеризовать поистине "взволнованную сильной страстью" и "беспокойно-любопытную" душу Ираклия Андроникова. В этих свойствах его души - тайна его магнетической силы.
И что поразительно - удача и неудача одинаково работают на него. "Бывает же такая удача!" - так, например, озаглавлена первая же глава рассказа Андроникова "Личная собственность". И такие же примерно восклицания не раз встречаются в книге ("Как в сказке!", "Да так только в сказке бывает!" и т. п.). Неудача же не только потому, что по методу исключения она каждый раз сокращает путь к будущей удаче, но и потому, что отношение к ней у самого Ираклия Андроникова особое - он где-то в глубине души и ее - неудачу - считает не чем иным, как своего рода "инобытием" удачи, ее особой каверзной формой! Вот он, роясь по своему обычаю в фондах музейного отдела Пушкинского дома, с любезного разрешения заведующей, сделал вдруг неловкое движение и... "Бывают же такие неудачи! Не успела Елена Панфиловна отвернуться, как я, пробираясь мимо ее стола, смахнул рукавом какую-то разинутую папку с незавязанными тесемками. Папка шлепнулась на пол, и тут же высыпалось из нее чуть ли не все содержимое". Действительно, неудача. И она осталась бы таковой, если б не все тот же "беспокойно-любопытный характер" самого "неудачника". Он, конечно, не просто сложил обратно в папку высыпавшиеся бумаги, но, движимый чистой интуицией и взволнованный каким-то почудившимся или промелькнувшим обликом, начал рыться в десятках разбросанных фотографий, чтобы найти "загадку, на дне которой есть уж, верно, другая". Так была найдена сначала фотокопия неизвестного доселе портрета Лермонтова, затем сам портрет, а дальше началась настоящая битва, научная "операция", дабы доказать, что на портрете изображен именно Лермонтов. А "неудача", которая подстерегала Андроникова на решающем этапе его поисков разгадки тайны инициалов Н. Ф. И. - лермонтовского посвящения? Все следы затеряны, все нити оборваны, ему просто любезности ради показывают семейный альбом с переписанными стихами, в котором новое - только автограф Апухтина, и - неудача оборачивается сказочной удачей! - найдены неизвестные стихи великого поэта, разгадана тайна его первой любви! Вот уж кто имеет право сказать о себе словами Блока - "Принимаю тебя, неудача, и удача, тебе мой привет". Простая ли случайность имела место в обоих приведенных нами случаях? Конечно, папка упала совершенно случайно, и случайно же был показан Ираклию Андроникову семейный альбом. Но случай остался бы случаем, и без всякого продолжения, если б не "взволнованность сильной страстью", если б не "беспокойно-любопытный характер", если б не глаз, не душа, не ум, не знания Ираклия Андроникова, если б не та магнетическая сила, которая притягивает к себе из любого хаоса драгоценную крупицу истины и плодотворное зерно познания.
Ведь в случае с тем же портретом Лермонтова сколько людей - серьезных, умных, знающих, отличных специалистов именно в этой области - остались если не равнодушными, то невозмутимо спокойными, ибо не видели достаточных логических и фактических доказательств того, что на портрете изображен именно Лермонтов. Вот авторитетнейший музейный работник, к которому Ираклий Андроников обратился за поддержкой, выслушал пылкую речь своего гостя и сразу же постарался охладить его пыл: "Вы кончили? Позвольте возразить вам... Вам кажется, что он похож, мне кажется - не похож, а еще кому-нибудь покажется, что он похож на меня или на вас. Мало ли кому что покажется! Нужны доказательства". Разумеется, Ираклий Андроников найдет доказательства (и какие доказательства!), но, чтобы продолжать борьбу, ему необходима была внутренняя уверенность в своей правоте, а она его не покидала ни на минуту, так как то, что показалось ему и как ему показалось, это далеко не то, что "мало ли кому что покажется". Тут речь идет об особом даре воображения и представления, своего рода ясновидения, твердо опирающегося на глубочайший фундамент доскональных знаний в каждой данной области. Перечтите главу "Существо спора", и вы увидите, как и что кажется ученому и писателю Андроникову. Это изумительная "реконструкция" лермонтовского образа, его оживление в динамике, в движении, это живые страницы биографии великого поэта, это воскресшая обстановка, окружавшая его в те дни, - город, улица, дом, комната, мебель, поза, мысли, переживания... Можно было бы сказать об этом отрывке словами самого Ираклия Андроникова о письмах Карамзиной: "Какая живая минута эти страницы!" Послушаем же: "Я уже представлял себе, как Лермонтов, такой, каким он изображен на этом портрете, ранней весной 1338 года приехал на несколько дней в Петербург... в город, откуда за год перед тем за стихи на смерть Пушкина был сослан в Кавказскую армию... Вот он возвращается под утро домой по Дворцовой набережной, вдоль спящих бледно-желтых, тускло-красных, матово-серых дворцов. Хлопают волны у причалов, покачивается и скрипит плавучий мост у Летнего сада, дремлет будочник с алебардой у своей полосатой будки. Гулко отдаются шаги Лермонтова на пустых набережных. И кажется, город словно растаял в серой предутренней мгле и что-то тревожное таится в его сыром и прохладном рассвете... Уже представлял я себе, что Лермонтов, такой, каким он изображен на этой выцветшей фотографии, в накинутой на плечи шинели, - сидит, откинувшись на спинку кресла, в квартире у бабушки, в доме Венецкой на Фонтанке, и видит в окне узорную решетку набережной, черные, голые еще деревья вокруг сумрачных стен Михайловского замка. Уже чудится мне возле Лермонтова низкий диван с кучей подушек, и брошенная на диван сабля, и на круглом столе стопка книг и бумаги... Свет от окна падает на лицо Лермонтова, на бобровый седой воротник, на серебряный эполет. И совсем близко, спиной к нам, - художник в кофейного цвета фраке. Перед художником - мольберт, на мольберте - портрет, этот самый... Нет, не могу убедить себя, что это не Лермонтов! Никогда не примирюсь с этой мыслью!" И Андроников не примирился. Десятки людей, десятки разнообразных знатоков и специалистов - от двух фантастических стариков, запросто вспоминающих "какого цвета были выпушки на обшлагах колета лейб-гвардии Кирасирского ее величества полка или какого цвета был ментик Павлоградского гусарского полка, в котором служил Николай Ростов", - до работников криминалистической лаборатории, просвечивающих портрет инфракрасными и ультрафиолетовыми лучами (дабы проверить - нет ли под краской на портрете нижнего слоя), или ученого с мировым именем, владеющего особым методом опознания личности, - десятки знатоков и специалистов были мобилизованы и приведены в действие Ираклием Андрониковым, чтобы, наконец, блистательно подтвердилось то, что ему... "показалось".
А как описаны все эти люди в каждом очерке, рассказе, статье! Какой точный глаз художника устремлен на любого человека, который оказывается в поле зрения ученого в процессе того или иного поиска! И каждый раз не просто общий портрет, но обязательно и та черта этого портрета, которая предвещает будущее поведение этого человека, взаимоотношения с ним, т. е. будущий ход событий, от которых зависит успех самого поиска. Вот знаток старой Москвы Н. П. Чулков (из знаменитой "Загадки Н. Ф. И."): "И вот выходит крошечный старичок с несколькими коротко подстриженными над губой серыми волосиками, такой милый, такой предупредительный, что даже глазками перемаргивает поминутно, словно опасаясь просмотреть какое-нибудь выражение лица своего собеседника, недослышать какое-нибудь слово". А вот женский портрет: "Открывает дверь женщина, немолодая, совершенно седая, высокая, с несколько преувеличенным выражением собственного достоинства на лице". А описания городов, улиц, домов, скверов! Ленинграда, Москвы, Тагила, Актюбинска... Причем пейзаж порою преподносится так, что по нему отгадывается характер жителей данного города. (Чего стоит, например, в блестящем описании Нижнего Тагила мимолетное упоминание "городского сквера, в котором веточки никто не сломит"!)
Особо хочется остановиться мне на тех работах Ираклия Андроникова, которые непосредственно посвящены вопросам грузинской культуры. Это очерки об Илье Чавчавадзе, Георгии Леонидзе, Симоне Чиковани. (Как жаль, что не успел войти в книгу напечатанный недавно в "Новом мире" очерк о Павле Ингороква.) Все это собственно литературно-критические очерки. Небольшие по объему, они дают такое яркое, живое и вместе с тем точное представление о предмете анализа, что для читателя, желающего найти надежного проводника в идейный и поэтический мир великого ли грузинского классика, замечательных ли поэтов Советской Грузии, они могут заменить многие и многие обширные и обстоятельные монографии.
В очерке об Илье Чавчавадзе мы вновь сталкиваемся с поразительным умением Ираклия Андроникова воскрешать, "реконструировать" не только историческую ситуацию, но и непосредственную атмосферу и обстановку, окружавшую того или иного великого деятеля. Любая строфа поэта живет для него на фоне событий, конкретной обстановки, умонастроения поэта, эту строфу породивших.
Что мне кажется особенно ценным в этом очерке - уже с собственно литературоведческой точки зрения - это констатация, что не только в грузинской, но и в русской художественной литературе шестидесятых годов Илья Чавчавадзе был "в числе самых первых и самых смелых" в беспощадном и потрясающем обнажении социальных конфликтов, ибо схожие социальные мотивы в творчестве Чавчавадзе и Некрасова прозвучали почти одновременно, а проза Ильи по своей сатирической остроте предвосхитила сатиру зрелого Щедрина.
Статья о Симоне Чиковани - это не только блистательный обзор вышедшего недавно на русском языке сборника избранных произведений поэта. В статье высказаны мысли, которые могли бы быть развиты в анализ таких сторон и таких глубинных качеств лирики Симона Чиковани, который до сих пор никем не производился. Я имею в виду отмеченную Ираклием Андрониковым органическую взаимосвязь образно-поэтической и интеллектуально-ассоциативной сторон чикованиевской поэзии, "несущих ее, подобно двум крыльям". И, главное, Ираклий Андроников прекрасно понимает, что эта вторая сторона вовсе не означает обычной "прозаичности" или "рассудочности" стиха, что сделало бы возможным его "пересказ": "Перескажите стихи прозой, оставив одну только мысль, отнимите от описания сквозную мысль, представив фрагмент вместо целого, - и стихотворение рухнет, на одном крыле оно не спланирует". Это вернейший ключ к пониманию и восприятию стиха Симона Чиковани.
Очерк о Георгии Леонидзе - это скорее портретная зарисовка большого грузинского поэта. Наиболее яркая страница здесь - описание юбилейных гурамишвилевских дней на Украине. Перед нами встает образ поэта, "с головой, сверкающей серебром, и, как всегда, с юной свежестью впечатлений воспринимающего открытый перед ним мир". Кто, хоть немного знающий Георгия Леонидзе, не узнает его в таком описании: "Покуда мы мчались в Миргород (в Киеве к нам присоединились двадцать украинских писателей, и машины шли вереницей), за это время мы теряли Леонидзе раз шесть. То выяснилось, что он остался, чтобы расспросить в чайной какого-то повара о грузинских фамилиях, встречающихся на Полтавщине. То он кому-то сказал, что заедет в гоголевскую Диканьку и потом надеется, обогнав нас, побывать еще и в Сорочинцах. В Зубовке он ушел за несколько километров, чтобы своими глазами увидеть то, что открывалось взору Гурамишвили. В Полтаве... Но нет никакой возможности рассказать здесь обо всем, что успел увидеть, услышать, узнать, обследовать этот представительный и легкий в движении, маститый и в то же время молодой человек, неугомонный, неутомимый в своей любознательности".
Должен признаться, что у меня, как у читателя, есть один дополнительный критерий для оценки яркости и точности некоторых описаний в книге Ираклия Андроникова. Когда я перечитывал очерк о Леонидзе, я не мог не обрадоваться этой яркости и точности еще и как непосредственный свидетель незабываемой поездки по Украине, как участник некоторых "пропаж" Леонидзе и очевидец его таинственных отлучек в поисках предполагаемых гурамишвилевских "мест". (После одного из таких исчезновений мы шутили, что Леонидзе искал ту злополучную колючку, которая вспугнула уединившуюся в лесу влюбленную парочку в "Веселой весне" Давида Гурамишвили.)
А каков был сам Ираклий Луарсабович! С его неистощимым остроумием, волшебным даром мгновенно перевоплощаться в любого "заданного", дорогого ему, человека, с его "беспокойно-любопытным характером" и постоянной "взволнованностью сильной страсти", которая как-то, во время его выступления, кажется, в Зубовке (или в Миргороде?) довела его даже до небольшого, впрочем, вполне невинного, кровоизлияния! Он представлял на Украине и грузинскую, и русскую культуру, но формально числился в московской делегации. Это обстоятельство привело в Полтаве к забавному и трогательному "инциденту". Членам грузинской делегации к концу торжественного вечера - Георгию Леонидзе, Михаилу Мревлишвили и мне - были преподнесены цветы и подарки - расшитые украинские сорочки. И тогда у сердобольной старушки, сидевшей в одном из первых рядов, вырвалось при виде "обойденного" четвертого грузина - Ираклия Андроникова - "А четвертому-то?" И зал загрохотал, услышав веселое и громовое леонидзевское: "Так ему и надо!"
Особый критерий, о котором я говорил, можно было бы применить и в ряде других случаев. Например, я не один месяц жил в том самом особняке на Зубовском бульваре, в той самой семье Фокиных, где Ираклий Андроников обнаружил знаменитый альбом с лермонтовскими стихотворениями (дочь А. Н. Фокина - замужем за моим другом, ныне известным кинорежиссером Львом Кулиджановым). И понятно, что вся описательная часть этого отрывка из "Загадки Н. Ф. И." мне до осязаемости близка.
Ничего не скажу о выразительнейшем портрете ближайшего друга многих грузинских писателей, замечательного аварского поэта Расула Гамзатова. Он частый гость Грузии и хорошо знаком тбилисцам. (Действие в этом рассказе как раз и происходит в нашем городе, на юбилейном вечере Гурамишвили.) Но не могу не выразить восхищение зарисовкой другого близкого и дорогого мне образа - выдающегося пушкиниста Сергея Михайловича Бонди, благодарными слушателями лекций которого были я и мои друзья по Литературному институту. Ираклий Андроников заканчивает свой очерк о С. М. Бонди словами: "Спросите писателей, слушавших лекции С. М. Бонди в Литературном институте имени А. М. Горького... Они скажут: это был целый мир, целая эстетическая система!"
И мне хотелось бы свои беглые заметки о книге Ираклия Андроникова закончить его же словами о профессоре Бонди, которые с не меньшим основанием можно отнести к нему самому:
"Если попытаться коротко объяснить, в чем заключается сущность его дарования, надо сказать: в сочетании аналитического ума и артистического воображения, в умении глубоко понимать не только результаты творчества, но и постигать самый его процесс", делать это "основательно, как историк, увлекательно, как романист".
ВЛАДИМИР ЛАКШИН. Ираклий Андроников
Ему никогда не составляло труда в разгар рабочего дня дезорганизовать работу солидного учреждения.
Достаточно было Андроникову переступить порог музея, издательства, редакции, библиотеки или архива, как вокруг него собирались человек пять-шесть. И вот уже слышен хохот, возгласы удивления, толпа растет, и если ты опоздал подойти, то, только заглядывая через чужие плечи, можешь увидеть, как в тесном кружке, немного театрально опершись обеими руками на массивную трость, стоит невысокий, полный, с необыкновенно подвижным, живым лицом человек и с увлечением рассказывает что-то, выговаривая слова красиво, четко, уверенно и поджигая слушателей своим заразительным смехом. Час, два, три часа кряду он рассказывает - невозможно отойти - знакомым, полузнакомым и вовсе не знакомым людям о Пушкине, Одоевском, Лермонтове, бабушке Лермонтова, тетке Сушковой, бабушке тетки Сушковой... И еще - о Маршаке, Алексее Толстом, Иване Ивановиче Соллертинском, Василии Ивановиче Качалове - тысяча лиц в одном человеке, и голос каждого слышен.
В 60-е годы я встречал его обычно между двумя поездками: он только что вернулся, скажем, из Западной Германии, откуда привез ценнейшие лермонтовские реликвии, хранившиеся у владельцев замка Хохберг, а на днях уезжает на Украину, где в каком-то одному ему известном местечке может обнаружиться старинный альбом с "феноменальным, потрясающим по интересу" автографом Лермонтова. Вечно чем-то увлеченный, одержимый новыми идеями разысканий, он бурно восхищается только что прочитанной книгой, исполненной вчера симфонией или просто полученным от читателей письмом.
Если после большого, в двух отделениях, вечера "устного рассказа" вы заходите пожать ему руку за кулисы и застаете его в кресле, изнеможенного, утирающего пот со лба - он три часа держал в напряжении аудиторию, - пожалейте его и не задавайте из праздного любопытства вопросов, относящихся к тому, что вы только что услышали. Ибо там, где другой отделался бы однозначным "да" или "нет", Андроников тут же воспламенится, заволнуе тся, вскочит и начнет рассказывать вам одному - интересно, блистательно, неутомимо, еще час, два, и с тем же воодушевлением, каким только что завоевал полный зрительный зал.
Название книги Андроникова "Я хочу рассказать вам..." не просто остроумно, изобретательно найдено, а верно по существу. "Я хочу рассказать вам..." - так начинался один прозаический отрывок Лермонтова. Автор заимствовал из него еще и эпиграф, в котором сам Лермонтов как бы рекомендует нам Андроникова. Ведь именно об Андроникове можно сказать, что судьба подарила ему "один из тех беспокойно-любопытных характеров, которые готовы сто раз пожертвовать жизнью, только бы достать ключ самой замысловатой, по-видимому, загадки; но на дне одной есть уж, верно, другая..."
Андроников обладает тем азартом познания, неостывающим интересом к новым фактам, новым сведениям и людям, какие суть черты энтузиастической натуры. Все интересное, кажется, само плывет в его руки, потому что, едва приметив нечто заслуживающее внимания, он бросается за ним в погоню. Общительность - часть его таланта. Высмотрев что-то яркое, не отмеченное прежде, разгадав мучившую его воображение литературную загадку, он тут же спешит поделиться с вами, излить впечатления.
Недавний звонок по телефону:
- Что вы можете сказать о чеховской "Чайке"? Об эмблеме "Чайки"? Почему она стала символом Художественного театра? У меня догадка: скромная демократическая птица на занавесе - это же вызов роскошным лебедям, вензелям и лирам, какие любили изображать декораторы императорских театров...
Неожиданно и - неоспоримо.
Он заражает всех своей увлеченностью, тормошит, осаждает, расспрашивает, но более всего заставляет себя слушать. Восхищаться в одиночку он не умеет. Ему нужны собеседники: лучше, если большой зал или бессчетная аудитория радио и телевидения, но на худой конец пусть хотя бы один свежий слушатель, и он готов начать просто и немного торжественно: "Я хочу рассказать вам..."
Об Андроникове трудно говорить, потому что комментировать, как-то объяснять, популяризировать его труды и личность излишне - этого человека знают все, да и сам он кого хочешь объяснит. Андроников без посредников обращается к аудитории своих читателей, слушателей, зрителей. Поговорим о его любимом жанре.
К жанру Андроникова можно подойти с разных сторон. Можно подивится живой разговорности, непосредственной интонации "устного рассказа"; можно обратить внимание на разнообразие историко-литературных интересов автора (Пушкин, Лермонтов, Гоголь - и Горький, Алексей Толстой, Илья Чавчавадзе), можно, наконец, отметить широту восприятия автором различных видов искусства, особенно в их скрещениях, сочетаниях - поэзии и живописи, театра и музыки, телевидения и кино. Андроников рассказывает о музыковеде Соллертинском, живописце Пименове, актере Остужеве, композиторе Хачатуряне, фотографе Дмитриеве. И везде находит нешаблонный сюжет, оригинальный поворот.
Устный рассказ древнее письменного. Рапсоды, акыны, сказители, былинники старше писателей. В век расцвета письменной литературы искусство устного рассказа хирело, задыхалось. Украшением дружеского кружка, светского или литературного салона, случалось, становились особо одаренные импровизаторы, острословы и рассказчики. Но круг слушателей их был узок, искусство летуче, и память о той радости, какую они приносили с собой на вечер, на час собравшимся вместе людям, истаяла "аки дым от лица огня".
Известно, однако, что в XVIII веке дивил всех своими "устными рассказами" Денис Иванович Фонвизин. Автор "Недоросля" смешно и похоже изображал Сумарокова. И, как пишет в биографии Фонвизина П. А. Вяземский, "забавляя вельможу (Потёмкина), передражнивал он пред ним своего начальника и покровителя", ибо "имел дар передражнивания, представлял в лицах и начальника своего - шутка невинная!"
В России XIX века чудесными рассказчиками слыли Тургенев, Григорович, Писемский. Но все же это были писатели, главный мед сносившие в литературный улей. Устный рассказ был для них гимнастикой воображения и наблюдательности, пробой, этюдом и, если закреплялся на бумаге, в ту же минуту прекращал существовать как звучащее слово.
Жанр устного рассказа с точной мерой импровизации и сюжета бережней хранили и культивировали, пожалуй, актеры старого Малого театра. Это не были монологи, сцены, какие исполнялись ими с подмостков. Устный рассказ, рассказ "из жизни" - бытовой, автобиографический или пародийный, возникал в минуту отдыха, за кулисами, на вечеринке, в гостях.
Поразительным рассказчиком в московских гостиных слыл Михайло Семенович Щепкин. Пров Садовский с мрачной серьезностью, но так, что вокруг все "животики надрывали", воспроизводил монолог замоскворецкого купца о Наполеондере Бонопарте и "республике Франс": как Наполеондер хотел под ноготок всю Европию забрать, а оказался на острове святой Алёны, где ни неба, ни земли, ни воды, - одна зыбь поднебесная и часовой ходит...
Но пуще всего прославился в этом жанре Иван Федорович Горбунов, автор записанных потом сценок "Травиата", "Воздухоплаватель", "У пушки", создатель легендарного образа отставного генерала Дитятина, имевшего по всякому поводу жизни и политики свое чрезвычайное мнение и высказывавшего его с величавым апломбом под дружный смех присутствующих.
Ираклий Андроников со своим жанром возник неожиданно и беззаконно, после перерыва традиции, и как будто в самую неподходящую для устного рассказа пору. Широкая грамотность, "письменность" культуры, наконец, сужение сферы частного дружеского общения в пользу широких общественных соединений, казалось, не благоприятствовали его особенному и странному таланту.
Одаренности людей причудливы и разнообразны. Кажется, лишь основных способностей психологи насчитывают сорок восемь. Один в уме может возводить в степень и извлекать корень из умопомрачительно огромных цифр. Другой помнит во всех подробностях каждый день и каждый час едва ли не всей прожитой им жизни. Я знаю человека, виртуоза слов-перевертышей, который способен без запинки задом наперед читать длиннющие тексты. Все это более или менее крупные способности, иногда экзотические дары природы, но человек так и живет с ними безотчетно и бесполезно, оттого что применения им не нашлось. Для иных одаренностей есть готовое, проложенное прежде русло - специальности, профессии, занятия, жанра. Для иных это русло еще не отыскано.
Андроников смолоду обладал целым рядом "полезных" и "бесполезных" даров. Он умел видеть людей, смешно и точно "показывать" их. Отличался острой наблюдательностью и чувством юмора. У него была редкостная врожденная музыкальность. Он имел глубокий, прекрасного тембра голос и живую мимику лица; редкую память на имена, названия, подробности, даты, цитаты, родство, свойство, чины, звания, лычки, стихи, мелодии, прозу...
Это было, разумеется, счастливое соединение способностей; люди чаще владеют тем или иным порознь, но редко в таком тесном соседстве. И все же эти способности могли развеяться, иссохнуть, не найдя себе применения. Андроников отыскал им выход и узнал счастье осуществления себя.
Этому заметно способствовала его ненасытная пытливость, "интерес к неожиданным сторонам жизни", как сказал он сам при первом нашем знакомстве.
Дело было в 1960 году. Твардовскому исполнилось пятьдесят лет, и мы оказались с Андрониковым соседями за праздничным столом. Когда меня подвели к нему знакомиться, он крепко пожал мне руку и громко, звонко объявил: "Моя фамилия - Андроников!" Как будто бы я не догадался, кто передо мной! Твардовский представил меня, Андроников воскликнул: "Неслыханно!" Я понимал, что он в первый раз слышит мою фамилию и, спасаясь от смущения, пролепетал что-то в том духе, что, мол, приятно познакомится. "Нет, это я, кому это более чем приятно!" - очень зычно, громогласно, словно вступая со мной в какую-то игру, парировал он. Я не знал поначалу, как себя с ним вести.
Он рисковал выглядеть нескромным. Заполняющим собой все пространство, если бы не подкупающая открытость и нечастая среди литераторов способность насмешки над самим собой, умение бесстрашно подшутить над своими слабостями, поражением или неудачей. На этом основан, кстати, эффект одного из лучших его рассказов: "Первый раз на эстраде".
А в тот памятный мне день, подняв бокал за Твардовского и отмечая его редкую правдивость, Андроников с ликующим смехом рассказал, как реагировал Александр Трифонович на появление в печати одного из первых его рассказов. "Как ты меня огорчил!.. По твоим застольным историям я почему-то думал, что когда ты, наконец, начнешь писать, то напишешь по меньшей мере "Дон Кихота"... А теперь с сожалением вижу, что Сервантес из тебя не получится!"
И Андроников хохотал вместе со всеми. В перерывах между тостами, наклонившись ко мне за столом, Андроников рассказал, что недавно провел интереснейшую работу на радио: в стихах Маяковского, записанных когда-то на пластинку Владимиром Яхонтовым, исправил неверное ударение. Яхонтов произносил: "...в тугой полицейской слОновости...", а надо: "...в тугой полицейской слонОвости...", чтобы рифмовать со строкой "географические новости". Андроников имитировал голос Яхонтова. Это была филигранная работа. Раз двадцать прокручивали звукозапись, чтобы вставить одно словечко, но так, чтобы и тембр и интонация полностью совпали.
Когда я выслушал сообщение об этом, на лице моем, должно быть, отразилось почтительное изумление. Вот тут-то Андроников и воскликнул: "Люблю неожиданные стороны жизни!"
Неожиданный наклон темы предпочитает он и в своих сочинениях. Вот, например, статья, в самом названии которой есть что-то вызывающее, эпатирующее: "Об исторических картинках, о прозе Льва Толстого и о кино". Помилуйте, исторические картинки и Лев Толстой? Проза Толстого и кино? Да что тут может быть общего? А между тем статья Андроникова не только остроумна по замыслу, но значительна в выводах. Автор высказывает гипотезу, что Толстой, работая над историческими эпизодами "Войны и мира", использовал изобразительный материал - старинные эстампы, хранящиеся ныне в Историческом музее. Картинки, о которых идет речь, приведены в книге Андроникова в качестве иллюстраций, и они в самом деле напоминают отдельные описания в романе Толстого. Но не настолько, чтобы у вас на языке не завертелся вопрос: а вдруг это случайные совпадения? Вот тут-то Андроников и демонстрирует небанальность ума. Он как будто не настаивает даже на своей догадке. "Но, допустим, - говорит он, - что Толстой не видел этих изобразительных материалов. Все равно, самый факт, что многие из них кажутся точными иллюстрациями к соответствующим страницам "Войны и мира" важен не менее". И Андроников обращает внимание на конкретность, зримость, "стереоскопичность" толстовской прозы, как бы предвещавшей искусство кинематографа - вывод, ведущий нас к более глубокому пониманию Толстого.
Андроников открыл для устного рассказа возможность нового содержания, обнаружил для него оригинальную и внутренне серьезную тему. Не только людей литературы, но науку о литературе - литературоведение он сделал предметом изображения.
Тут самое время упомянуть о том, что Андроников известный историк литературы, искусствовед, музыковед, и свое художественное, артистическое начало он оплодотворил строгим научным знанием.
Значение историко-биографических работ Андроникова, посвященных по преимуществу Лермонтову, общепризнанно. "Лермонтов в Грузии в 1837 году", "Лермонтов и его парт...", "Лермонтов и Н. Ф. И.", "Судьба Лермонтова", "Сокровища замка Хохберг" - эти и другие работы составили несколько книг с таким обилием новых соображений, догадок, материалов и находок, что создать их, казалось бы, под силу лишь целому "лермонтоведческому" институту. И пока Лермонтов будет интересовать людей, а будет он их интересовать долго, быть может всегда, не будут забыты работы и его верного паладина, думавшего, писавшего о нем, отгадывавшего его тайны на протяжении полувека и открывшего в его творчестве и судьбе многое, казалось бы, навсегда сокрытое от глаз.
Лермонтова Андроников знает так, как мог знать его лишь кто-либо из близких друзей, какой-нибудь Столыпин-"Монго" или Шан-Гирей. И "Н. Ф. И." интересна ему не как кроссворд и не просто как счастливая находка для академического комментария, а как живое человеческое лицо. Я говорю не об объеме знания - может быть, и другие исследователи знают биографию поэта не хуже, - а о его качестве. Новые сведения о Лермонтове нужны Андроникову не для того, чтобы аккуратно занести их в музейный реестр; тут живой человеческий интерес к личности поэта, к его эпохе, к людям, его окружавшим. То же и с Пушкиным.
Трудно забыть рассказ Андроникова о переписке Карамзиных, найденной в Нижнем Тагиле, о письмах, которые, по его выражению, "стоят романа". Андроников знает силу документа, поэзию подлинности. И какая волна горечи и сочувствия захлестывает сердце, когда в результате строгого обзора "тагильской коллекции" мы наново переживаем вместе с автором последние дни Пушкина, драму его одиночества, предательский выстрел Дантеса, грозное молчание толпы у дома на Мойке...
Интуиция - часть таланта ученого. А в союзе со строгим знанием и допытливостью разыскателя она дает возможность точно расположиться в ушедшей эпохе, угадать давно умерших людей, их думы, страсти, понять то, что было за семью печатями. Андроников внес в литературную науку достаточно новых фактов, дат, имен и трактовок, чтобы заслужить признание самого строгого академического ареопага. Но он сделал нечто и несравненно большее: свою страсть ученого-разыскателя, знание прошлого и дар его понимания он обратил в рассказ для многих. Он демократизировал, превратил в нечто манящее и привлекательное сухой предмет литературоведения. Так же как своими рассказами о музыкантах, своим восторгом перед гармонией звуков, он сумел увлечь слушателей высокой, серьезной музыкой.
Андроников старается приобщить всех к познанию прошлого, вербует себе сочувствующих и помощников. Такова, например, история розысков загадочного лермонтовского портрета. "Искали портрет, а в портрете искали Лермонтова, - заключает этот рассказ Андроников, - люди многих профессий: и сотрудники литературных музеев, и подполковник инженерных войск Вульферт, и студент железнодорожного техникума, и художник Корин, московские криминалисты во главе с профессором Потаповым, библиотекари, фотографы, рентгенологи".
У читателей и слушателей известного рассказа "Загадка Н. Ф. И." остается в памяти не только романтическая московская красавица, которая глядит на нас со старинного овального портрета, разысканного неутомимым исследователем, а и те люди, с которыми свели Андроникова его поиски: "чудесный старичок", знаток старой Москвы Чулков, Наталия Сергеевна Маклакова - внучка таинственной Н. Ф. И., гостеприимная и живая старушка, наконец, владелец альбома в бархатном переплете - Фокин, с его приторной любезностью. У каждого из них свой характер и "норов", свое отношение к прошлому, к памяти Лермонтова.
Вторжение в рассказ о литературных разысканиях живых лиц и подробностей вовсе "не исторического" значения смутит разве что педанта. Восстанавливая репутацию литературоведения не как сухого кабинетного занятия, а как увлекательного дела, Андроников воспитывает у своих читателей и слушателей уважительное чувство к истории литературы, а значит, к литературе и истории.
"Новый жанр" Андроникова получил в последние годы, особенно благодаря телевидению и радио, столь неоспоримую популярность, что у него уже явились свои имитаторы и подражатели - обычные спутники большого успеха. Бойкие журналистские перья строчат "истории поисков" и репортажи "под Андроникова", забывая, что мало иметь живой слог и хороший вкус, а надо по меньшей мере обладать серьезной специальной подготовкой, высоким уровнем профессиональной культуры. С другой стороны, специалисты-литературоведы чаще стали "оживлять" свои исследования "вставными новеллами", подробностями, не имеющими отношения к делу, но претендующими на "художественность". Вместо того чтобы по-деловому сообщить, что такой-то документ обнаружен в архиве в Ленинграде, исследователь сочтет необходимым рассказать читателю, как на перроне Московского вокзала, под моросящим осенним дождем он ожидал отхода курьерского поезда No 4, кто оказался его соседом по купе и какая мысль осчастливила его по дороге. Однако досадно, когда усилия, затраченные исследователем на художественное описание поисков, не соответствуют их результату. Важно прежде всего, что ищут, а потом уж - как ищут. "Иной уже готов рассказать со всеми подробностями, как он нашел свою рукопись в ящике собственного стола", - шутит по этому поводу Андроников.
Есть ядовитое словечко "популяризатор", которое с видом похвалы и тайным высокомерием обращают иной раз сухие жрецы науки к тому, кто не прячется за чащобу пустых и темных фраз и пытается сказать об искусстве теплым, живым словом, не снижая при этом его проблем. Для них, что не скучно, то "не наука".
Андроников не "популяризатор", а первооткрыватель. Увлеченность литературой и ее творцами, страсть к познанию искусства Андроников сделал коренной своей темой, и оттого увядавший, камерный бытовой жанр домашнего устного рассказа получил у него свежую силу голоса и общественный смысл.
Можно сказать еще, что ему дьявольски повезло. В тот момент, когда он понял себя, отстоял свой жанр и уже собирал на свои устные рассказы в творческих клубах и концертных залах довольно обширную аудиторию, будто специально для него человечество изобрело такую штуку, как телевидение.
Большой удачей было, конечно, и то, что Андроникова открыло радио. И все же Андроников был создан для телевидения, а этот аппарат был изобретен для него, как каравелла "Санта-Мария" для Колумба.
С юности я восхищался Андрониковым на сцене и никогда не забуду, как слушал его, забравшись на балкончик за железными прутьями (50 копеек место) под самый верх пупырчатого как калоша потолка зала имени Чайковского. После смерти моего старшего товарища по университету Марка Щеглова я прочел в его дневнике студенческих лет запись от 11 января 1948 года:
"Ираклий Андроников... Рассказы лермонтовского цикла увлекательнее иного приключенческого романа. Свою будущую деятельность в литературоведении я мыслю только такой. Это интереснее всего на свете. "Первый раз на эстраде". Зал колыхался от хохота. С моими соседками чуть не сделалось плохо. Вспотели и навалились бессильно друг на друга и вдвоем - на меня".
Как точно совпадает эта запись с моими впечатлениями от вечеров Андроникова той поры! Но все же всю силу его импровизационного заразительного дара я понял лишь, когда увидел его вблизи.
Помню, как Маршак сказал об Андроникове, послушав его в одну из таких вдохновенных минут: "Это какой-то громокипящий кубок". Дар общения Андроникова и его способность громко восхищаться создают впечатление, что он рассказывает лишь для тебя и впервые. Да и в самом деле, если ты даже слышал прежде тот или иной его рассказ - он всякий раз звучит по-новому, в него вносятся иные краски, мысль и воображение причудливо ветвятся, находятся новые, точнейшие слова и жесты. И это творчество у тебя на глазах доставляет слушателям почти физическое удовольствие.
Вот почему я и говорю, что телевидение было для Андроникова находкой. С экрана, загорающегося теплым пятном в комнате, он говорит свободно, доверительно и увлеченно с двумя-тремя своими слушателями, будто не замечая, что смотрят и слушают его миллионы. Среди его устных рассказов я особенно люблю один - "Земляк Лермонтова". Там сторож лермонтовской часовни в Тарханах рассказывает, как убивалась по смерти внука бабушка, велевшая перевезти в родную землю его прах с Кавказа. Сохраняя непосредственность чувства, старик смотрит на события прошлого глазами человека нашего времени, способного оценить по заслугам и благородство души Лермонтова, и деспотизм характера бабушки ("Да я вам откровенно скажу, только не по-научному: я эту бабушку ненавижу"). В своей любви к Лермонтову он старается быть справедливым, но не может скрыть пристрастья: "Я, конечно, понимаю... что Пушкин - Пушкин. Тут ничего не возразишь: Пушкин и есть Пушкин, из всех - первый. Но все же, если так допустить, что наш Михаил Юрьич пожил бы, как Пушкин, до тридцати семи лет, то еще неизвестно, кто бы из них был Пушкин!"
В полуграмотном и живописном рассказе преданного памяти Лермонтова старика - через столетие ярче проступает трагизм судьбы поэта. Рассказывает Андроников, и видишь самого старика-сторожа, который судит обо всем по-своему и даже бабушку укоряет в самовластии; видишь горе бабушки, потерявшей гениального внука, и самого поэта видишь. Искусство Андроникова связывает имена и лица, прокладывает мосты через десятилетия, сближает далеких по понятиям, образованности, кругу знаний людей.
Общительность, о которой я говорил как о черте личного характера, есть и черта его характера в творчестве. Андроников обладает высокой профессиональной осведомленностью, но его наука не замкнута, и этот естественный демократизм - в родстве с общительностью, как живым проявлением натуры. Он знаком с тысячами людей прошлых времен столь близко и основательно, что не простил бы себе, если бы не перезнакомил с ними и тысячи своих живых знакомцев - современников.
Историко-литературной науке Андроников сделал лучшую честь, привлекая к ней сердца многих. Искусству устного рассказа сообщил существенное содержание, поэзию научного разыскания. И в русскую культуру наших дней вошел как уникальное явление: человек-театр, где он сам и драматург, и режиссер, и единственный исполнитель бесчисленных ролей.
ДМИТРИЙ ЛИХАЧЕВ. Неповторимый талант
Ираклий Луарсабович был представителем веселой науки, науки праздничной, радующей людей и его самого. Он воспринимал каждое свое открытие как праздник для себя и для тех, с кем он этим открытием делится. Он был очень чуток к другим людям, и это питало его удивительный дар подражания, которое никогда не было злым или обидным. Он умел проникнуть в психологию, душу любого человека, в том числе и писателя, почувствовать скрытые мотивы его поведения, его творчества, и этим объясняются многие его научные и художественные открытия. У него был дар глубокого понимания других людей. Наука была для него радостным творчеством, хотя страданий в его жизни было очень много...
Он был представителем и грузинской культуры, и петербургской научной школы одновременно, и это сочетание праздничного, живого и академически строгого придавало его литературной работе редкостное своеобразие.
ВИКТОР ШКЛОВСКИЙ. Слово об Андроникове
Новое в искусстве часто появляется с улыбкой. Когда русский теоретик литературы Остолопов писал о молодом Пушкине, он говорил, что "Руслан и Людмила" - сказочка, которая в таком качестве может быть принята в литературе, хотя и нарушает литературные правила.
Жанр романа формировался в эпоху Сервантеса. Старший из европейских романов, широко построенный, уже наиболее психологический - "Дон Кихот Ламанчский" - в то же время почти пародия на роман, на рыцарский или плутовской. Я узнал Ираклия Андроникашвили, когда при виде его все радостно улыбались, потому что он хорошо показывал, как говорят другие.
Он был великим пародистом, причем его пародия не была принижающей. Его метод пародирования состоял в том, что он интуитивно понимал человека, его способ мышления - и говорил за него.
Его искусство уже тогда было в том, что он восстанавливал звуковую форму слова, то есть возвращал литературу к словесности. Еще "Илиада" и русские былины были словесными произведениями.
Мы так много читаем, мы столько собрали литературы, что стали забывать о слове звучащем. А слово писаное, например, мир снов Пушкина - потому так превосходно, что оно - звучащее слово. Великие поэты создавали свои стихи не только в рукописях, но и в произношении, в бесчисленном повторении...
Время молодого Ираклия Андроникова было превосходное весеннее время.
В Ленинграде на Невском проспекте стоял красный дом, выходящий на Мойку. Это был Дом искусства. Здесь тоже слово звучало. Люди учились писать прозу и поэзию, говоря. Здесь создавал свои стихи тогда еще очень молодой человек в длинной кавалерийской шинели - Николай Тихонов. Сюда приезжал Есенин. Здесь говорил Маяковский. Здесь читал строки своих стихов Блок...
У Казанского собора на берегу нынешнего канала Грибоедова стоял Дом книги, над которым еще в то время высился светящийся глобус. Здесь издавались детские журналы "Еж" и "Чиж". Был книжный магазин. Здесь было издательство. И напротив, там, где Гостиный двор, в амбарном помещении тоже было издательство - ленинградское издательство писателей во главе с Фединым.
Ираклий Андроников бывал гостем Дома книги. Здесь учились создавать книги, которые "звучали". Здесь учили книгу звучать.
Обучал этому Ираклий Андроников. Но он не знал, что он обучает, что он "проповедник" звучащего слова.
Ираклий Андроников еще не знал, какой великой реки он исток. Он был человеком талантливым - музыкантом, литературоведом. Но мы тогда не думали, что он одновременно - исток или один из истоков нового искусства - звучащей речи.
Искусство родилось раньше своего "технического оформления". Ираклий Андроников предварил стихию звучащего слова до того, когда это слово могло быть закреплено и размножено радио и телевидением.
Он вернул словесности слово. Это самое важное из всего, сделанного им. Литература имеет в своем имени литеры, буквы. Словесность шире. Это слово, слово сказанное и слово подуманное. А мир - не только мы сами, но и окружающий нас мир, человечество - мыслит словесно.
У Ираклия Луарсабовича есть еще одна великая заслуга. Он сделал литературоведение, литературный поиск народным делом. Ведь раньше никто нигде не обращался с литературоведческими вопросами ко всему народу. Это было дело узкого круга людей. А он сделал науку об искусстве - искусством. И поверил, что это искусство - для всех.
Андроников объединил литературоведение с искусством рассказчика. И это оказалось интересным. Достаточно вспомнить его выступления по телевидению - его рассказы о Лермонтове, Качалове, Соллертинском...
Я приветствую Ираклия Луарсабовича. Про него и про новое, открытое им искусство постараюсь написать книгу. Может быть, вместе с ним.
ВЕНИАМИН КАВЕРИН. Ираклий Андроников
Я не знаю, как назвать дарование, которое судьба подарила Ираклию Андроникову. В классической литературе этим даром обладал только И. В. Горбунов, создатель знаменитого образа генерала Дитятина. Пожалуй, это дарование можно назвать перевоплощением. На ваших глазах хорошо знакомый человек превращался в другого, ни в малейшей степени на него не похожего. Становилось другим все: походка, выражение лица, голос - словом, все, что составляет видимую сущность человеческого существа. А впрочем, даже и невидимую, потому что в результате этого поразительного превращения менялся, кажется, сам характер. Но этого мало. Способность изображать людей у Ираклия, человека на редкость музыкального, неожиданно расширялась, и ему ничего не стоило изобразить не только оркестр, но и дирижера, причем в одном случае это был маленький, сухопарый Гаук, а в другом - уверенный красавец Мравинский.
И Ираклий Луарсабович никогда не отказывался, когда его просили кого-нибудь изобразить. Боясь, что он в смешном виде изобразит меня, я попросил его однажды не делать этого. Он засмеялся и сказал: "Ты ходишь по краю пропасти. Нет ничего смешнее этой просьбы, и если бы я стал изображать тебя, я бы с нее и начал".
Этот талант развивался. В молодости он был известен, главным образом, в кругу друзей, впоследствии его узнали телезрители всего Советского Союза. Естественно, он не только "изображал". Он придумывал рассказы, в которых действовали изображаемые им лица. Сюжеты были бесконечно разнообразны и касались не только литературного круга 20-х годов - именно тогда я и познакомился с ним, - но и его родственников, товарищей юности, случайных знакомых.
Дарование развивалось, усложнялось, двигалось вперед, захватывая все более обширный круг наблюдений. То, что он изображал неизвестных слушателям людей, уже было шагом вперед. Сюжеты приходилось выдумывать, а это уже совсем другая работа, далекая от перевоплощения. Необыкновенно музыкальный по природе, он на слух ловил любую интонацию, развивал ее, вводил новые модуляции, рисовал целые картины. Но все это было далеко от письменного стола, так же, между прочим, как это было у Горбунова. При записи устные рассказы теряли интонационную окрашенность, а заменить ее на бумаге можно было только обладая талантом опытного беллетриста. Вот почему Ираклий Луарсабович пошел другим путем. Он историк литературы, его увлекла личность и поэзия Лермонтова, и он отдал ее изучению многие годы. Но и тут сказалась черта, совершенно не свойственная профессиональному историку литературы, - он стал рассказывать о своих разысканиях, он широко распахнул ту сторону работы историка литературы, которая почти неизвестна и на первый взгляд мало касалась исторической науки. Он тонко угадал в задаче историка литературы элемент загадочности и воспользовался им как движущим фактором своих разысканий. Об Ираклии Андроникове давно пора написать книгу. В этой заметке я не в силах обрисовать весь обширный круг его интересов, ни с чем не сравнимую пользу, которую он приносит нашей исторической науке.
У него ничего не пропало даром. Дарованием импровизатора он энергично воспользовался для своих выступлений, которые познакомили с ним многомиллионную аудиторию и заставили оценить его удивительный талант. Открытия в истории литературы с годами становились все более привлекательной целью. И все это происходило одновременно.
Словесная игра, в которой всегда виден тонкий вкус, отразилась не только в его известных устных рассказах, но и в письмах ко мне, которые я прилагаю к этой заметке.
[1966]
АГНИЯ БАРТО. Разыгрываю Андроникова
В Париже, где я жила несколько дней в ожидании визы в Португалию на заседание Международного жюри, незнакомый француз сказал мне:
- Мы все про вас знаем! Вы пишете стихи, ищете по радио детей и родных, разлученных войной, и разыгрываете Ираклия Андроникова.
Я была так явно поражена его осведомленностью, что он поспешил объяснить:
- Помните, в Москве было Международное совещание переводчиков? Я в нем участвовал, там выступал Андроников. - Француз улыбнулся: - Он-то и рассказал нам, как вам удается его разыгрывать.
По правде сказать, я и сама каждый раз удивляюсь, как мне это удается. Ираклий Луарсабович - человек проницательный, далеко не наивный, но, видимо, есть у него та душевная доверчивость, из-за которой он и попадает впросак. В моих записных книжках "летопись" розыгрышей Андроникова ведется издавна. Вот некоторые из них.
Приближалось стопятидесятилетие со дня рождения Михаила Лермонтова. Нетрудно себе представить, как поглощен был подготовкой к торжественным дням Андроников - неутомимый исследователь жизни и творчества поэта. Неутомимый и страстный! Потому в свое время он и разгадал "Загадку Н. Ф. И.". Наверно, с той же одержимостью, как Германн в "Пиковой даме" твердил: "Три карты, три карты, три карты", повторял молодой Андроников: "Три буквы, три буквы, три буквы", пока не сумел раскрыть имя Натальи Федоровны Ивановой, зашифрованное поэтом в посвящении "Н. Ф. И.".
Прочитав в преддверии юбилейной даты, что И. Л. Андроников - член лермонтовского комитета, я звоню ему по телефону. Говорю старушечьим голосом, медленно растягивая слова:
- Извините, пожалуйста, за беспокойство... Я... старая пенсионерка... Не можете ли вы помочь мне... улучшить мое жилищное положение... в связи с юбилеем... Михаила Юрьевича Лермонтова... Я его родственница.
- Родственница? - восклицает Андроников. - По какой линии?
- По линии тети, - отвечаю я, твердо зная, что у Лермонтова были тетки.
- А какое колено?
- Четвертое, - говорю я наугад.
- Вы не ошибаетесь?
- У меня есть доказательства.
- Скажите, а нет ли у вас писем Лермонтова?
- Письма есть, - еще медленнее тяну я слова, - маленькая стопочка и стихи там... небольшие... В сундуке.
- Разрешите, я сейчас к вам приеду? - взволнованно говорит Андроников, и мне кажется, я по телефону слышу, как у него колотится сердце.
- Сейчас поздно... десятый час... Мы с сестрой рано ложимся, сестра еще старше меня.
- Тогда завтра с утра я у вас буду.
- Знаете... нас с сестрой... завтра утром... повезут в баню... Вы после двух, пожалуйста.
- Спасибо, буду после двух, - нехотя соглашается Андроников. Но, видимо, опасения ревностного искателя, что не он первый увидит драгоценный листок со стихами, так велики, что заставляют его добавить:
- Только до моего прихода вы никому из других членов лермонтовского комитета не звоните.
- Зачем же? - успокаиваю я. - Запишите адрес! Лаврушинский переулок, семнадцать... В пылу Ираклий Луарсабович не сразу понимает, что это дом, где живут многие московские писатели.
- Ваши имя, отчество? И фамилию назовите, пожалуйста.
Называю себя. Длительная пауза. Потом возглас:
- Это жестоко!
Но через мгновение Андроников уже хохочет:
- Как я попался! Нет, это грандиозно!
Обычно люди, очутившись в смешном положении, не любят об этом вспоминать. Андроников - напротив: где бы мы ни встречались, он уже издали начинал улыбаться и охотно рассказывал окружающим, как чуть не помчался, полный надежд, к родственнице Лермонтова "по линии тети".
Верно сказал мне в свое время Михаил Кольцов: если человек, рассказывая о том, как он попал в смешное положение, не боится выглядеть смешным, то он - умный человек.
Самый первый розыгрыш Андроникова был связан с его выступлением по телевидению. Он вел передачу из квартиры Алексея Николаевича Толстого, рассказывал о тех, кто посещал этот дом, показывал фотографии разных людей, читал сердечные дарственные надписи, серьезные и шутливые. Ираклий Луарсабович часто бывал здесь при жизни Толстого. Их связывали самые дружественные отношения. Прикинув, сколько времени потребуется, чтобы доехать с улицы Алексея Толстого до Кировской, и решив, что он уже дома, набираю номер его телефона.
- Слушаю, слушаю вас, - говорит он, запыхавшись.
- Поздравляю вас, только что смотрела передачу... Так хорошо все было! - стараюсь я говорить высоким девичьим голосом. - Вы меня, наверное, не знаете, я сотрудница литературной редакции (называю первое попавшееся имя). Я - Таня.
- Я вас знаю, Таня, - учтиво отвечает Андроников. И благодарю: вы первая мне звоните после передачи... Значит, все хорошо?
- Да очень! Только вы фотографию народной артистки Улановой в "Лебедином" вверх ногами показали. Но это ничего, все равно красиво! Она же в танце, в балетной пачке...
- Неужели я не так повернул снимок? - ужасается Ираклий Луарсабович.
- Не волнуйтесь, может быть, у нас плохое изображение в телевизоре, мы его чиним, чиним...
Андроников быстро успокаивается:
- Такой кадр не мог пойти в эфир. Меня бы остановили, прервали бы съемку...
- Конечно! Я еще вот почему вам звоню: вы так хорошо говорили об Алексее Толстом, не могли бы вы выступить в передаче, посвященной Льву Толстому?
- В связи с какой датой? - осведомляется Андроников.
- Не в связи с датой. Мы задумали воспоминания современников Льва Толстого... Пока они живы. Некоторые из них.
- Позвольте, Вы, кажется, считаете, что я ровесник Льва Николаевича? - В голосе Андроникова почти негодование. - Неужели я выглядел таким в вашем телевизоре? Его действительно нужно чинить. Я едва лепетал, когда великий Толстой ушел из жизни.
- Но все-таки прошу - запишите в своем блокноте!
- Что я должен записать? - недоумевает Андроников.
- Запишите! Розыгрыш номер один.
В трубке раздается громкий хохот:
- Колоссально! Как вы меня настигли? Я только что вошел в дом!
Несколько лет спустя Андроников рассказывал по телевидению о рукописях XIII века. Раскрыв толстый фолиант, он сказал, что на полях этой рукописи ее автор, монах, оставил запись: "С похмелья писать не хочется". Нельзя было упустить такой блестящий повод для розыгрыша! Набрав знакомый номер, изменив голос и назвавшись рядовой телезрительницей, говорю укоризненно:
- Смотрела вашу передачу. Очень интересно, но исторически неверно, что с перепою писать нельзя.
- По рукописи мной прочитано, - говорит Андроников.
- А почему же некоторые писатели с похмелья писали? И сейчас бывает...
- Это вопрос бестактный. Я не знаю, кто пишет с похмелья! Как ваша фамилия? Называю себя. И снова в трубке радостный хохот.
С длительными перерывами розыгрыши продолжались, но требовали все большей изобретательности. Хотелось мне что-то придумать на тему необычных устных рассказов Ираклия Андроникова, где он не только описывает и изображает разных людей, но передает тонкие оттенки их мысли, восстанавливает их образы, да еще выступая перед любой аудиторией и мгновенно приноравливаясь к ней.
На сей раз изобрела я некую Эмилию Глазунову, начала разговор голосом низким, хрипловатым:
- Товарищ Андроников? С вами говорит артистка филармонии Эмилия Глазунова, у меня к вам дело: я хотела бы исполнять ваши устные рассказы.
- Странная мысль... Вы находите, что я сам их плохо исполняю? - иронизирует Андроников.
- Замечательно исполняете! Все знают, что у вас всегда аншлаги! Но уверяю вас, что ваши рассказы будут иметь успех и в моем исполнении. Мне нужно ваше разрешение.
- Не представляю себе, как мои рассказы может исполнять кто-нибудь, кроме меня? И я же импровизирую, у меня нет точного текста.
- Текст у меня есть, я записала вас на магнитофон в одном из ваших концертов.
Андроников начинает нервничать:
- Позвольте, вы меня удивляете! И, кроме того, вы, как женщина, вряд ли сможете изобразить Качалова или Фадеева.
- В том-то и дело, что мой жанр это вполне допускает.
- Но в каком именно жанре вы работаете?
Тут я говорю своим обычным голосом:
- Я - чревовещательница, Ираклий Луарсабович.
- О господи, - хохочет Андроников, - а я-то думаю, как мне отвязаться от этой Эмилии?
И мы оба долго смеемся.
Розыгрыши привились и утеплили наши дружеские отношения. Не только они, конечно. Когда я начала вести радиопоиски, Андроников душевно отнесся к поиску по детским воспоминаниям. Почти всякий раз после передачи звонил, расспрашивал, советовал. Мне было важно, что он одобряет интонацию живого разговора, которую я взяла в этой передаче. Одобрял он и то, что о судьбах людей я размышляю, отклоняясь от написанного текста.
- Если вы хотите больше народу привлечь к поискам, непременно ведите разговор так, как будто видите перед собой живую аудиторию, - говорил он.
Я приняла многое из того, что он советовал.
- Теперь мы с вами - коллеги, - шутила я. - Оба - искатели, только в разных областях.
Поиски все расширялись и заполнили мою жизнь до краев. Времени ни на что не хватало. Вскоре розыгрыши прекратились сами собой. И я думала, что навсегда.
Слово о друге
(из документального телефильма "Искусство преображения", 1978 г.)
ВАЛЕНТИН КАТАЕВ
Ираклий Андроников - явление уникальное. Никогда еще русская культура и русское искусство не создавали ничего подобного.
Андроников - литературовед, знаток русской классики, исследователь жизни и творчества Лермонтова, Пушкина. В этой области он сделал несколько замечательных открытий. Он тонкий знаток музыки, живописи, дирижерского искусства. Да вообще, нет такой области в сфере русского и мирового искусства, где Андроников не блеснул бы своим удивительным вкусом, своей удивительной эрудицией. Все это так. Но главное не это.
Главное то, что Андроников создал еще небывалый доселе жанр устного рассказа, в котором разговаривают и действуют персонажи не выдуманные, не обобщенные, а совершенно подлинные, живые, взятые из той среды, в которой вращался Андроников, - писатели, дирижеры, артисты, художники. Причем, все они не скрыты под псевдонимами, а выступают открыто, как таковые, под собственными именами: Алексей Толстой есть Алексей Толстой, Качалов есть Качалов, Горький есть Горький, Остужев есть Остужев.
Андроников их не изображает, а как бы становится ими самими. Небывалый феномен перевоплощения. Точность речи вплоть до мельчайших интонаций. Если закрыть глаза, то невозможно отличить, кто же говорит, Андроников или, например, Остужев. Однако это отнюдь не фонографическая запись и не фотография голоса, записанного на плёнку. Это творческий акт художника, так как Андроников не просто воспроизводит, а как бы заново создаёт не только голос, но и всю речевую синтаксическую особенность своего оригинала. Это не просто эстрадный номер, каких немало у нас, а рассказ или даже целая повесть со своим сюжетом, со своим зерном. Каждому изображению сопутствует глубокий подмеченный характер. Например, знаменитый диалог Алексея Толстого с Качаловым. Это, конечно, конфликт двух честолюбцев, двух эгоцентриков, не желающих слушать друг друга, а говорящих только за себя. Текст, конечно, препарирован Андрониковым, но с таким искусством, с такой внешней и внутренней точностью, что просто диву даёшься! Настоящее чудо. То, что называется в науке "эффект присутствия".
Я давно уже знаю Андроникова. Однажды, ещё совсем молодым человеком, он приехал из Ленинграда в Москву, впервые попал ко мне. На мне, кажется, впервые и испробовал своё искусство. До той поры он был никому не известен. Я был просто поражён, это показалось мне просто невероятным. В передней сначала раздался голос Алексея Толстого, но в комнату вошёл косолапой походкой Толстого улыбающийся молодой человек, с лукавыми глазками, по-грузински носатый и по-питерски вежливый Ираклий Андроников, с трудно произносимым отчеством Луарсабович.
Желая проверить его импровизационные способности, я стал задавать ему быстро вопросы как будто бы Алексею Толстому, и Андроников, не задумываясь, отвечал мне не только голосом Толстого, но и его синтаксисом, его манерой мыслить.
Сначала можно было подумать, что искусство Андроникова - вещь чисто салонная, для немногих. Но когда появился телевизор и Андроников стал выступать в его программах, то стало совершенно очевидно, что его прекрасное искусство массовое и народное. Миллионы телевизионных зрителей обожают Андроникова, он неслыханно популярен и знаменит. Лично я обязан Андроникову тем, что своим искусством перевоплощения он натолкнул меня на то, что теперь называется "новая проза Катаева".
Дорогой Ираклий Луарсабович, старый мой друг! Низко Вам кланяюсь!
ГЕОРГИЙ ТОВСТОНОГОВ
Ираклий Луарсабович Андроников сыграл в моей жизни огромную роль. Не силой обстоятельств, которые нас сталкивали, а просто фактом его существования в моей жизни. Он из тех людей, которые создают критерии и жизни, и искусства. Вот почему то, что он одновременно со мной действовал, писал, работал, всегда как-то отражалось на мне.
Первая встреча моя с ним состоялась в Тбилиси во время войны. Я пришёл на концерт, где он исполнял свои знаменитые устные рассказы. Они произвели на меня неизгладимое впечатление. Это, действительно, уникальный жанр и уникальное исполнение. Меня поразило, что в отличие от обычного, даже замечательного артиста, между ним, Андрониковым как автором, и окончательным результатом, который я смотрел на сцене, нет литературы. Актёрское мастерство и литература были соединены в одной личности. Характеры, которые он создавал, остались в моей жизни как знакомые - генерал Чанчибадзе, Соллертинский, Маршак - люди, с которыми я не имел счастья быть знакомым, а они остались во мне как близкие люди. И это благодаря удивительному таланту Ираклия Луарсабовича.
Как-то он мне рассказывал, что из него "лезет человек". Новый человек, которого он наблюдает и который потом оформляется в его устную новеллу. Это какое-то живое подтверждение замечательной мысли великого Станиславского о "зерне роли". Это поистине найденное зерно. В этих обстоятельствах Ираклий Луарсабович от имени своего героя может существовать в любых условиях, а слова точно возникают те, которые принадлежат данному характеру. Это удивительный дар.
Его деятельность поистине удивительно многогранна: он литературовед, он писатель, он исследователь. Но меня больше всего волнует эта сторона его огромного таланта.
Кроме того, он излучает из себя добро. Это такое свойство, которое освещает всю его жизнь и просто делает счастливым каждого, кто имеет радость общения с ним. Я горжусь не только тем, что происхожу из одного с ним города под названием Тбилиси, но ещё и тем, что я просто его современник.
ИГОРЬ МОИСЕЕВ
Всего четыре слова сказал Эмиль Золя для того, чтобы выразить признание художнику Эдуарду Мане, выставившему свои картины в Парижском салоне. Золя сказал: "Его картины пробивают стену". Не всегда мастерам искусства удаётся окропить живой водой творчества мёртвую материю и вдохнуть в неё жизнь. Но из-под кисти и пера великих художников рождаются иногда творения, остающиеся вечно живыми.
Вспоминаю, как в детстве, прочитав "Тараса Бульбу", я был буквально зачарован гоголевскими героями. Мне казалось, что из-за каждого угла может выехать на своём богатырском коне Тарас Бульба с Остапом и Андрием, и до сих пор сияют в памяти образы этих живых и немеркнущих героев. Вспоминаю также, как я впервые услышал Ираклия Андроникова и был поражён тем, как из его уст рождаются живые люди. Они возникают так рельефно, так выпукло, что хочется до них дотронуться. Они пробивают стену небытия и воплощаются у нас на глазах.
Этот великолепный дар оживления литературных образов, помноженный на огромный талант Ираклия Андроникова, исключителен и неповторим. Я никогда не был знаком с Алексеем Толстым, не встречался с Максимом Горьким, не знал Соллертинского, но по рассказам Андроникова они возникают с такой яркостью, что вспоминаются как образы живые.
Есть ещё одна черта таланта Ираклия Андроникова, которая встречается крайне редко. Мы знаем его как учёного, литературоведа, искусствоведа. Мы любим его как несравненного мастера слова, как замечательного артиста. Но вот это сочетание полярных качеств учёного, мыслящего понятиями, и художника, мыслящего образами, тоже великий дар. Хочу сказать ещё о языке Ираклия Андроникова. Его русская речь гармонична и слушается, как музыка. Мне остаётся только сказать о несравненных человеческих качествах Ираклия Луарсабовича. Он умён и поразительно эрудирован, память его подобна ЭВМ. Он добр и очень благожелателен. Мне кажется, что он не в силах отказать кому-либо в просьбе. Он сочетает вулканический темперамент с упорством и усидчивостью исследователя. Он жизнелюбив и очень любит юмор. Он человек с большой буквы. Я очень люблю Ираклия Андроникова и думаю о нём всегда возвышенно.
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
Там, где я родился, принято советовать: чем многими делами сразу заниматься, лучше одним делом хорошо заниматься, одно дело хорошо, по-настоящему делать. Потому что человек, какая бы у него любовь ни была, какой бы он мастер ни был, всё охватить не может. Не может человек всех женщин любить, а всех врагов ненавидеть. Вот гусь немного плавает, немного поёт, немного летает. А орёл только летает, хорошо своё дело делает. Поэтому у нас говорят: не будь гусём, а будь орлом.
Но есть исключительные явления, редкие люди, которые во всех делах орлы. Таким я считаю Ираклия Андроникова. И артист, и художник, и музыкант, и учёный. И при этом прекрасный друг, замечательный человек, общение с которым доставляет подлинную радость. Я один из миллионов друзей его. Мне очень повезло, что я с этим человеком дружу. Около него я чувствую себя свободным, и около меня он себя чувствует свободным. А когда человек человеку свободу доставляет, это огромное дело. И, кроме того, около него я становлюсь богатым, стремлюсь даже лучше быть, чем на самом деле есть.
Я не буду говорить о наших многочисленных встречах. Достаточно, что я ему посвятил несколько стихотворений. Я не отношусь к тем стихотворцам, которые обязательно стихотворения посвящают всем своим друзьям. Но Ираклию стихи сами пришли. Это не посвящение "И. А." или "Ираклию Андроникову". А просто о нём написанные стихи.
Первое стихотворение ему посвятил не с похвалой, а критикой. Я у него дома был, я у него на даче был. Он обещал в Дагестан приехать, но вместо Дагестана почему-то попал в Казахстан и оттуда телеграмму прислал. Я ему писал в стихах: "Так Лермонтов не мог бы поступить!" - и пригласил на Кавказ, чтобы поговорить о бурных днях Кавказа, побеседовать, побывать в тех горах, которые Лермонтов любил. А Ираклий нам целый мир Лермонтова открыл.
Второе стихотворение касается Пушкина. Андроников ежегодно возглавляет делегации Союза писателей, является инициатором Пушкинских праздников. Он каждый год меня звал на Пушкинские праздники, но я ни разу не мог поехать туда. И я думал потом: к Пушкину нельзя толпой ездить, надо поодиночке ездить. Пушкин сам не любил шум, суету. И я всё это в стихотворении ему написал.
Поговорим о бурных днях Кавказа
Вернее дружбы нету талисмана,
Ты слово дал приехать на Кавказ.
Я ждал тебя в долине Дагестана,
Когда еще апрель бурлил у нас.
Но вот письмо доставила мне почта,
И, прочитав твое посланье, я
Узнал разочарованно про то, что
В степные ты отправился края.
Всегда хранивший верность уговорам,
Я в мыслях стал поступок твой судить.
Вздыхая, думал с грустью и укором:
"Так Лермонтов не мог бы поступить!"
Снега венчают горную округу,
Полдневный жар переполняет грудь.
Я отпускаю грех тебе, как другу,
И говорю: "Приехать не забудь!"
На черных бурках мы под сенью вяза,
Присев бок о бок с облаком седым,
Поговорим о бурных днях Кавказа,
О подвигах с тобой поговорим.
Покой и мир царят в любом ауле,
И дух былой мятежности угас.
Отчаянных, как некогда, под пули
Поэтов не ссылают на Кавказ.
Исполненные чести секунданты
Остались жить в преданиях отцов.
И ныне оскорбленные таланты
Не требуют к барьеру подлецов.
И стихотворцы странствуют по свету,
Но чтобы взмыть над гребнями эпох,
Иному недостаточно поэту
И лермонтовских жизней четырех.
Пока петух не пропоет три раза,
Давай, Ираклий, рядом посидим,
Поговорим о бурных днях Кавказа,
О подвигах давай поговорим.
Не скажем о Ермолове ни слова
И предпочтем ему, как земляка,
Опального и вечно молодого
Поручика Тенгинского полка.
Благодарю, Ираклий, что меня
По старой дружбе ты не забываешь
И к Пушкину поехать приглашаешь
По случаю торжественного дня.
Но стоит ли, Ираклий, для речей
Врываться нам в Михайловское с шумом,
Где он творил, где предавался думам,
Где в тишине был слышен треск свечей?
Хозяин дома окна закрывал,
Чтоб слуха не тревожили сороки,
Когда роиться начинали строки
И с неба ангел стремя подавал.
Со школьных лет до роковой черты
Весь век стихами Пушкина мы бредим.
Давай с тобой вдвоём к нему поедем,
Служенье муз не терпит суеты.
Не знаешь ли, Ираклий, почему
Я вспоминаю нынче постоянно
О том, как Пущин тихо и нежданно
Примчался на свидание к нему?
Давай с тобою Пушкина почтим
И, не сказавши жёнам и соседям,
В Михайловское тайно мы уедем
И головы седые преклоним.
ИРАКЛИЙ АБАШИДЗЕ. Последний из могикан
Нас связывали долгие годы нежной дружбы. Ираклий - мой тезка, был, естественно, близок и с многими грузинскими литераторами. Всем сердцем, всей душой всегда воспринимал он успехи нашей литературы и искусства. Помню, с каким вниманием он воспринял палестинскую экспедицию грузинских деятелей в 1960 году и находку фрески Шота Руставели в Иерусалиме. А в 1966 году, когда отмечался юбилей нашего великого грузинского предка, он приехал на торжества. Немало вдохновенных слов посвятил Андроников бессмертной поэме Руставели "Витязь в тигровой шкуре".
Кстати, этот праздник в Грузии и навел его на мысль об ежегодных торжествах, посвященных Пушкину. Он стал одним из организаторов встреч в Михайловском. А впоследствии приложил немало сил, чтобы отмечать Дни Лермонтова на его родине - в Тарханах. Ираклий всегда был для меня примером человека с неутомимой энергией, невероятной работоспособностью. Он обладал феноменальной памятью, был от природы артистичным. Андроников - несравненный мастер устного рассказа, это и новатор, исследователь творений Лермонтова и Пушкина. Он немало писал и рассказывал о своих соотечественниках - Георгии Леонидзе, Тициане Табидзе, Симоне Чиковани... С большой теплотой отзывался он и о моих стихах.
Андроников был неутомимым проводником для миллионов людей по лабиринтам отечественной литературы и культуры... Он был один из последних могикан, и потомки всегда будут благодарны ему за подвижнический труд, сделавший нас духовно богаче.
ЛЮДМИЛА БЕЛЯЕВА. Ираклий Андроников в Пушкинском Заповеднике
"Что привело нас сюда, на этот ещё небывалый праздник - Всесоюзный праздник поэзии на Псковской земле? Любовь к Пушкину! Любовь вечная и всегда новая. Любовь благодарная и нежная, возвышенная и необыкновенно простая в своём бесконечно естественном ощущении Пушкина как живого, знакомого нашего человека и величайшего из поэтов, недосягаемо совершенного в своём творчестве, и поэта глубоко современного, способного и сегодня ответить на тысячи наших душевных вопросов"[7].
Пушкинский уголок... Пушкиногорье... Это заповедное место, поражающее неброской, но притягательной красотой природы северо-запада России, имеет замечательное свойство - привлекать неравнодушных, творческих, талантливых умом и душой. Любой человек, побывавший здесь, осознавший, что это земля, по которой ступал один из величайших людей не только России, но и мира, ощущает сопричастность чувствам и мыслям гения. Тот, для кого творчество - профессия или неотъемлемая часть жизни, чувствует прилив сил, желание двигаться вперёд, талант его обретает новые грани, изумляющие и восхищающие публику.
Ираклий Луарсабович Андроников приехал сюда уже хорошо известным писателем, литературоведом, мастером устного рассказа, заслуженным деятелем искусств РСФСР, доктором филологических наук. Но для тысяч людей, особенно жителей Пушкиногорья, он стал одним из вдохновителей и создателей старейшей традиции нынешнего Пушкинского Заповедника - Пушкинского праздника поэзии.
Традиция этого праздника, возникшая ещё до революции, с появлением первого музея А. С. Пушкина, развивалась в советские годы, окрепла в послевоенное время, начинаясь с 1945-1949 годов. Растущий интерес к мемориальным местам, к празднику в Михайловском зародил мысль сделать его общесоюзным, всенародным. С инициативой его проведения выступили Союз писателей СССР и псковские областные руководящие органы, широкая советская общественность. При Союзе писателей СССР был создан постоянный комитет, его и возглавил Ираклий Луарсабович Андроников. С 1967 года народный праздник в Михайловском стал Всесоюзным Пушкинским праздником поэзии. В собрании Пушкинского Заповедника хранятся документальные свидетельства - фотографии, фрагменты кинохроники, периодические издания. Они могут рассказать, как всё начиналось.
Осуществить задуманное было не так просто. Необходим был человек, умеющий не просто организовать большое мероприятие, но сделать его постоянным, народным, значимым, истинно праздничным. Выбор Ираклия Луарсабовича на должность председателя комитета стал счастливым. "И, как сказал Гейченко <директор Пушкинского Заповедника>, Андроников "умел призвать", объединить многочисленных гостей праздника на поэтической поляне, что у околицы Михайловского. Он органично вовлекал многотысячную аудиторию в "соучастники" праздника: "Товарищи! Оглянитесь! Посмотрите вокруг себя! Подумайте..." Он вызывал у благодарных слушателей чувство доброжелательности: "Потому что именно вы - доказательство народности Пушкина. Вы пришли. Без зова... Движимые чувством любви, благодарности, ощущения близости Пушкина..." Он заставлял сопереживать: "Вы пришли... со стремлением ощутить его в этих местах как живого. Здесь в Михайловском, как, может быть, нигде, чувствуется его присутствие, реальность его жизни среди нас... столь единодушно нами любимой, столь единодушно понимаемой нами...""[8].
Несмотря на основательную подготовку к празднику, Ираклий Луарсабович очень переживал - каким он будет, этот первый поэтический форум. "...Мы выезжали в Псков и Михайловское, вместе с московскими товарищами старались предусмотреть все возможные варианты проведения этого небывалого ещё торжества. Сколько будет народу? Каков прогноз погоды? Какие книги будут продаваться во время праздника? Как увеличить пропускную способность дорог? Понятно, что гостей будет множество, но сколько - никто не знает"[9].
О своём чувстве волнения, ожидания, восхищения он оставил запись в Книге почётных гостей Пушкинского Заповедника: "Суббота. Шесть часов вечера. В первый раз вижу эти места тихие - не слышно голосов, по-прежнему извивается и путается в прибрежных травах и сверкает под солнцем Сороть, словно расплавленная. Тихо в домике. Ни разу не чувствовался здесь с такой силой ход времени, и постоянство времени, и Пушкин, каким он остался жив в этих, возвышенных его пером лугах и аллеях...
А через три недели!.. Мы придём сюда, и десятки тысяч людей будут оживлять эти долины и пушкинские дубравы. И никогда, видно, нельзя будет почувствовать тут с такою очевидностью, как в тот день, в то первое воскресенье июня нынешнего 1967 года, истинный ход времени, его смысл, его содержание и Пушкина в Первый Всесоюзный пушкинский праздник Поэзии, который мы готовимся отметить свято и трепетно. 13 мая 1967"[10].
Подготовка к празднику широко освещалась в периодических изданиях - не только областных, но и центральных. "На днях состоялось заседание созданного секретариатом правления Союза писателей СССР оргкомитета по проведению Всесоюзного пушкинского дня поэзии. Он будет проводиться ежегодно в первое воскресенье июня в Пушкинских Горах (Псковская обл.). В этом году праздник поэзии состоится 4 июня. В нём примут участие поэты всех союзных республик, представители народов, населяющих нашу страну, деятели культуры и искусства. Председатель оргкомитета Ираклий Андроников заявил корреспонденту ТАСС: "Такого праздника ещё не бывало. Поэты всех республик, в числе которых будут делегаты IV Всесоюзного съезда писателей, съедутся в места, где Пушкин создавал величайшие творения свои и где похоронен. И зазвучат стихи "на всех сущих в нашей стране языках" - о Пушкине, о связи времён... Нынешний пушкинский праздник органично вписывается в торжества юбилейного года и ещё раз подтверждает: Пушкин жив! Пушкин с нами!"[11]
"Рано утром, 2 июня, на перроне Псковского вокзала общественность областного центра, представители нашего района тепло встретили посланцев многонациональной советской литературы, прибывших на Всесоюзный Пушкинский праздник поэзии...
- Мы очень рады, что приехали сюда, - говорит Ираклий Андроников. - Пушкинский праздник поэзии - это большое, важное начинание. Мы уверены, что дружба всех поэтов советской земли с псковской, пушкинской землёй станет нерушимой, вечной, великолепной, талантливой, творческой..."[12]
"В эти дни отмечается Всесоюзный праздник поэзии. Корреспондент "Известий" обратился в оргкомитет Союза писателей СССР по проведению праздника с просьбой рассказать о программе предстоящих торжеств. Секретарь оргкомитета М. Горбачёв сказал:
- Придавая большое значение пропаганде творчества А. С. Пушкина, секретариат правления Союза писателей СССР решил ежегодно в день рождения поэта проводить в селе Михайловском Псковской области Всесоюзный праздник поэзии. В состав образованного оргкомитета по проведению пушкинских дней вошли известные писатели - И. Андроников (председатель), Б. Ахмадулина, С. Баруздин, А. Вознесенский, М. Дудин, С. Михалков, А. Межиров, Н. Рыленков, Я. Смеляков, А. Сурков, А. Твардовский, Л. Татьяничева, С. Щипачёв. Праздник мыслится также как широкий смотр достижений советской поэзии..."[13]
В том, что этот праздник, действительно, стал праздником Поэзии, немалая заслуга Ираклия Луарсабовича Андроникова. Его талант рассказчика, артистичность, искренняя любовь к поэзии Пушкина, к земле, где он творил и нашёл последний приют, вызывали такой же искренний отклик у всех, кто его слышал. "...В полдень (4 июня) после возложения венков на могилу поэта в Святогорском монастыре Ираклий Андроников открыл народный митинг. На большой деревянной эстраде - поэты, писатели, представители почти всех литератур нашей многонациональной страны, зарубежные гости. Всех их привела сюда та любовь к поэту, о которой И. Андроников сказал: "Любовь вечная всегда новая. Любовь благородная и всегда нежная, возвышенная и необыкновенно простая в своём естественном ощущении Пушкина, как живого, бесконечно дорогого нам человека и поэта величайшего, недосягаемого совершенства, способного и сегодня ответить на тысячи вопросов, волнующих людей"..."[14]
"Пушкинские Горы (Псковская обл.). Необыкновенно хорош в эти первые дни лета Пушкинский Заповедник, словно бы вобравший в себя всю красоту среднерусской полосы. Бушует сирень, неистовая, благоуханная...
Вчера сюда пришёл первый Всесоюзный Пушкинский праздник поэзии. Казалось, вся Псковщина пришла отдать дань любви своему великому поэту. На праздник приехала большая группа литераторов Москвы и Ленинграда, союзных республик и среди них делегаты IV съезда советских писателей, а также зарубежные гости, известные советские артисты, потомки поэта... О вечной всенародной любви к Пушкину, чьё творчество - поистине необозримый океан, обнимающий мир, всё человечество, говорили у могилы поэта председатель оргкомитета праздника поэзии Ираклий Андроников, Борис Полевой, переводчик произведений Пушкина на узбекский язык Миртемир, псковский поэт Лев Маляков, Анна Ковусов (Туркмения), лауреат Ленинской премии С. Смирнов... "Эпицентр" праздника - село Михайловское. На обширной поляне Михайловского парка начинается торжественный митинг. Его открыл Ираклий Андроников...
До позднего вечера под небом Михайловского, в Зелёном театре Тригорского парка, у дома Осиповых-Вульф, в Зелёном лектории заповедника, на берегу озера Маленец звучали стихи советских поэтов, выступали артисты многих городов страны. Отныне Всесоюзный Пушкинский праздник поэзии будет проводиться ежегодно в начале июня, когда родился великий поэт"[15].
Так и повелось. С этого времени началась новая страница истории Пушкинского Заповедника, а Пушкинские праздники в Михайловском получили новое звучание. Традиция Пушкинского праздника поэзии будет отныне на долгие годы связана с именем Андроникова. Ираклий Луарсабович будет не только его организатором, но и вдохновителем, режиссером, руководителем делегаций литераторов, приезжавших со всех уголков мира, бессменным ведущим, покорявшим искренностью, артистичностью, умением преображаться, создавая яркий образ того, о чём и о ком говорит. Его искренность, самобытность писателя, исследователя всегда находили душевный отклик.
В Пушкинском Заповеднике благодаря любви к поэзии, Пушкину, праздникам поэзии, ему довелось близко познакомиться с директором музея Семёном Степановичем Гейченко. Они не были близкими друзьями, но их отношения были доверительными отношениями двух учёных, исследователей, новаторов. Дочь Семёна Степановича - Татьяна Семёновна Гейченко - рассказала, что домашний архив отца хранит множество тёплых, благодарных писем Ираклия Луарсабовича. Также она вспоминает две неофициальные встречи с ним в кругу близких. Это было в середине 1970-х годов. Татьяна Семёновна была с отцом на даче Ираклия Луарсабовича в Переделкино. Чуть позже Андроников приезжал с младшей дочерью в гости к Семёну Степановичу, и все вместе дружно катались на лодках по озеру в Себеже. Татьяна Семёновна говорит: "Я не помню, о чём говорили, что обсуждали. Помню только, что это были весёлые, полные юмора разговоры, обаяние рассказчика было необыкновенным, он был очень весёлым человеком. Ощущение праздника возникало при этом общении".
Всегда на ходу, на бегу, как вспоминают его современники, всегда в поисках и открытиях, он не забывал о Михайловском, о его директоре, отдавая дань уважения и благодарности за непрестанный творческий вклад в жизнь музея. В одной из своих работ Андроников писал: "Рассказчик Гейченко удивительный! Я не замечаю, не улавливаю границы между тем, что прочитано в книгах и что он читает в этой открытой ему книге природы и жизни.
Он учёный, исследователь, биограф Пушкина, собиратель фольклора о нём, знаток здешних мест. Он опытный и зоркий хозяин. Умелый и сильный организатор, выдающийся, известный на весь Советский Союз, а ныне и за пределами нашей страны музейный работник, знающий таинственную силу мемориальной, подлинной вещи, точного факта и стихотворной строки, сплавленных вместе. Он настоящий артист своего дела, наделённый сильным воображением художник, увлекательный собеседник..."[16]
С. С. Гейченко, в свою очередь, писал: "Среди передовых людей наших дней, изучающих прошлое и создающих новое, мы не можем не назвать имя Ираклия Луарсабовича Андроникова - человека, отдавшего всю свою жизнь родной стране, её истории, её культуре... Особой любовью он любит Пушкина и наш заповедный пушкинский край. Он наш добрый гость, наш консультант в разные годы... Ираклий Андроников бывал в Пушкинских Горах и заветных рощах, парках, исторических усадьбах и музеях много-много раз, и всегда всюду звучал его голос, его совет, его наставничество. Он сделал науку о музеях искусством. Выступая по телевидению с рассказами о Пушкине, Михайловском, Тригорском, Петровском, он делал всем нам - хранителям, лекторам, пропагандистам - своеобразную прививку выразительного слова"[17].
Два замечательных, талантливых человека с признательностью, уважением и добротой говорят друг о друге. Общим для них был Пушкинский Заповедник и Пушкинский праздник поэзии да ещё умение отдаваться творчеству бескорыстно, не щадя себя...
Своими устными рассказами о пушкинских заповедных далях в кругу советских литераторов и писателей дальнего зарубежья, выступлениями на телевидении и радио Андроников вызывал интерес среди слушателей - хотелось поехать, увидеть, принять участие...
Ираклий Андроников не уставал повторять: "Какое большое счастье, что можно приехать в Михайловское!.. Большая поэзия всегда чувствует высоту Пушкина и стремится по Пушкину ориентировать своё движение... В Михайловском мы слышим исповедь этих благодарных сердец... Мы слышим их голоса, слышим Пушкина... Пушкин стал не только народным, но и многонародным поэтом, поэтом многих национальностей, населяющих нашу страну. Вы почувствовали это в юбилейные дни в Михайловском! И с восторгом ощутили новую судьбу Пушкина в этом могучем и безграничном проявлении любви к нему. Да здравствует Пушкин и праздник его поэзии!"[18]
Участие Андроникова в судьбе Пушкинского Заповедника было отмечено не только директором музея Семёном Степановичем Гейченко, но и всеми пушкиногорцами: "Исполком Пушкиногорского поселкового Совета депутатов трудящихся за многолетний труд по пропаганде наследия великого русского поэта А. С. Пушкина, организацию и проведение Всесоюзного Пушкинского праздника поэзии присвоил лауреату Ленинской премии Андроникову Ираклию Луарсабовичу и Герою Социалистического Труда Дудину Михаилу Александровичу звание: "Почётный гражданин Пушкинских Гор""[19].
"...Спасибо, дорогой Ираклий Луарсабович, за то, что вы есть и всегда с нами. Будьте с нами и впредь долго-долго", - писал С. Гейченко[20].
Преданность пушкинским местам навсегда останется в жизни И. Андроникова: "Всесоюзному празднику поэзии - 20 лет! Он вошёл в нашу жизнь как подтверждение бессмертия великого поэта и его близости нам, как знак благодарности Пушкину, олицетворяющему в поэзии всё истинное и высокое. Ныне Пушкинский праздник, начавшийся в Михайловском, стал отмечаться повсюду, где бывал Пушкин, где чтут его бессмертную поэзию. И это закономерно, ибо Пушкин являет собой совершенное воплощение человека, в котором гениальный поэтический и человеческий дар слились воедино, а поэзия его стала величайшим образцом духовности русской культуры. В эти дни хочу пожелать огромного успеха пушкинскому празднику и низко поклониться Михайловскому"[21].
Традиция проведения праздника поэзии в день рождения Александра Сергеевича Пушкина сохраняется и сегодня. Праздники изменились, в их организации стало больше театрального действа, но имена тех, кто стоял у истоков этих торжеств, не канули в неизвестность. Эти люди по-прежнему с нами, их голоса продолжают звучать сквозь времена...
"Переступая границу Заповедника, мы вступаем в особый мир, где каждый миг своей жизни и каждый шаг исполнены высокого значения. Тут вспоминаешь Пушкина, хотя живым его никогда не видал - здесь он жив! Он реален. Мы предвидим его появление и уходим в убеждении, что слышим его голос. Сколько раз ни приезжаешь сюда - глядишь на эту природу, на этот скромный уют, и новым смыслом оживляются давно знакомые строки, слушаешь рассказы Семёна Степановича, его учеников и помощников и, словно повернулись стрелки веков, - возвращается ушедшее время. Оно сопрягается с будущим временем и с твоим, и знаешь, веришь, что Заповедник будет жить своею великою жизнью для потомков, для поэзии, для России, для Мира! Всегда!"[22].
СЕМЕН ГЕЙЧЕНКО. Андроников и Пушкинские праздники
Доктор филологических наук И. Л. Андроников - это не только большой ученый-литературовед, музеевед, театровед, музыковед, критик, просветитель, это мудрец, наставник, художник, поэт и просто добрый человек и великий сказочник, мастер живого слова. Когда-то Корней Чуковский писал, что Андроников - это "колдун, чародей, чудотворец, кудесник... Едва только он войдет в вашу комнату, вместе с ним шумной и пестрой гурьбой войдут и Маршак, и Качалов, и Фадеев, и Симонов, и Отто Юльевич Шмидт, и Тынянов, и Пастернак, и Всеволод Иванов. Всех этих знаменитых людей во всем своеобразии их индивидуальных особенностей художественно воссоздает чудотворец Андроников".
Где бы ни бывал Андроников, всюду он сеял добро: открывал ли неизвестное о Лермонтове, выступал ли в Пушкинском доме Академии наук СССР в Ленинграде, в Московском музее Пушкина, в музее Лермонтова на Малой Молчановке, филармониях, капеллах, на телевидении, радио - всюду и для всех он родной человек, наш современник, друг, наставник. Вся жизнь Андроникова - писателя, ученого, рассказчика - в стремлении увязать прошлое с настоящим, горячее слово литературного публициста с радостью отдачи его читателям и слушателям. Именно за это все мы любим Андроникова. Особенно много доброго он сделал для Пушкинского заповедника на Псковщине. Имя Андроникова здесь звучит повсюду. Ему присвоено звание Почетного гражданина Пушкиногорья. Эхо его докладов и выступлений звучит и в Тригорском, и Петровском, Ворониче и Святогорье.
АЛЕКСАНДР КРЕЙН. Размышления об искусстве Ираклия Андроникова
I. Выступление на научно-практической конференции, посвященной творческому наследию И. Л. Андроникова на телевидении и радиовещании
Сегодня начался профессиональный разговор о радиотелевизионном наследии Ираклия Луарсабовича Андроникова. На первый взгляд личные воспоминания здесь излишни. Так ли это, скажем ниже. В любом случае я не могу не начать с выражения моей любви к этому замечательному человеку, с моей благодарности ему за все, что он сделал для Пушкинского музея, где я работаю, и лично для меня в особо трудную минуту жизни, да и во все дни и годы, что я имел счастье общаться с ним.
Я бы хотел рассказать о многом. О том, например, как я стеснялся своего бесконечного незнания перед лицом Ираклия Луарсабовича, который, кажется, знал все на свете. И о том, как он снисходительно прощал мне и другим незнание того, что знал сам.
Я бы хотел рассказать о незабываемой поездке в Пятигорск, на юбилей музея Лермонтова. Никто, кстати, не умел так помогать организаторам юбилеев, как он. Никто о юбилярах не сказал и не написал так много умных, теплых, единственных слов, как Андроников. Никто не мог так ободрить человека. В Пятигорске каждый день и каждый час я приходил в изумление от его человеческих проявлений. Горничной в гостинице он мог часами рассказывать свои "устные рассказы". А как внимателен он был к каждому работнику пятигорского музея. Всех помнил по имени и отчеству, как потом и сотрудников моего музея.
Идем по цветущему парку в Пятигорске. Духовой оркестр играет что-то из "Травиаты", а Андроников, опережая оркестр на четверть такта, насвистывает музыку, явно помня партитуру лучше, чем военный капельмейстер, перед которым стоят ноты.
Мне хотелось бы рассказать, как им был рожден Всесоюзный Пушкинский праздник поэзии, как этот праздник пошел по всей стране и породил другие литературные праздники. Это подвиг культуры. И как Пушкинский праздник стал тускнеть и сходить на нет, когда Ираклий Луарсабович уже не мог им руководить. В памяти встает множество, как будто незначащих, мелких и мельчайших подробностей, черточек, которые теперь, в обратной перспективе, приобретают для меня огромный смысл.
Вот дом знаменитого ученого, пушкиниста Татьяны Григорьевны Цявловской вдруг решают реконструировать, и она должна быть выселена. Куда деть бесценную библиотеку, а главное, картотеку, в которых день ото дня и час от часу была зафиксирована жизнь Пушкина: основа для летописи жизни и творчества поэта. Ну конечно же за дело берется Ираклий Луарсабович, я ему немножко помогал. В заботе о людях для него не существовало закрытых дверей, недоступных чиновников. А потом он мне полушутя, полусерьезно:
- Александр Зиновьевич, пожалуйста, не говорите никому, что я "делаю" квартиры, иначе не будет мне жизни. Но он непрестанно "делал" квартиры, о ком-то хлопотал, кому-то давал рекомендации, кого-то укладывал на лечение в больницу. Он ежечасно делал добро, и по сей день для меня тайна, когда же он читал, работал, сидел в архивах, потому что он вечно и целиком был в общественных заботах. Теперь это стало называться благотворительностью. Из его уст я этого слова не слышал, но именно это было его второй натурой, а может быть, и первой.
Удаляюсь ли я своими сентиментальными воспоминаниями от научно-методической темы изучения наследия Андроникова? Полагаю, что нет. Не удаляюсь, а приближаюсь. Осмелюсь сформулировать конечную цель и главный смысл изучения и освоения наследия Андроникова: ЛИЧНОСТЬ! Личность как альфа и омега телевидения. Мне думается, что примитивно было бы рассматривать наследие Андроникова как объект подражания. Андроников неповторим и незаменим, он явление исключительное. И тем не менее наследие Андроникова - это классика советского телевидения. Андроников - первый человек в стране, который создал собрание телевизионных произведений. К счастью, произведений, зафиксированных средствами техники. Без изучения же классики вообще невозможно движение вперед.
Для меня вершина телевизионного, впрочем, как и научного, как и художественного творчества Андроникова, - это "Письма Карамзиных". Все ли видели эту ленту? Если нет, то посмотрите не менее десяти раз. Возрастете духовно и профессионально во сто крат. Я обращаюсь к будущим работникам телевидения: постарайтесь понять, сформулировать для самих себя, какое значение имеет личность того, кто читает эти письма, "просто" читает.
Он один на экране, никакого антуража, никаких эффектов, ничто не мешает, он говорит для миллионов и вместе с тем говорит для каждого из нас в отдельности. Он доказывает, что телевидение - это самое массовое и самое интимное искусство. От этой передачи нельзя было оторваться тогда, когда она была создана. Нельзя оторваться и сегодня. Нельзя будет и через сто лет. Почему? Потому что в этом чтении писем Карамзиных (что нам Гекуба и что нам Карамзины?) заложено нечто такое, что изучающим Андроникова предстоит разгадать, понять. Это нечто - гуманная личность ученого, артиста, но прежде всего - человека.
От него исходят наши переживания, сочувствие, возмущение врагами Пушкина и... добро. Все передачи Андроникова несут добро. А ведь добро - это "верую", это кредо телевидения и телевизионного профессионала.
Нет ли такой закономерности: только человек, несущий добро, есть подлинный человек телевидения. Этому учит опыт Андроникова. Появление на телевидении злобной личности, пусть даже стремящейся к благим целям, это трагедия телевидения и самого телешоумена, как бы мы им ни увлекались. Как бы трагичен, даже отвратителен ни был материал, тема, которой посвящена передача, человек, обращающийся к нам с экрана, должен нести ДОБРО.
Эх, если бы я был молодой аспирант или студент, я бы ухватился за тему уроков Андроникова, за андрониковедение - хотелось бы сегодня ввести этот термин в действие. Андрониковедение - это золотое дно для тех, кто хочет с экрана говорить с миллионной аудиторией и с каждым в отдельности.
"Я хочу рассказать вам", "Я хочу рассказать вам", "Я хочу рассказать вам" - это девиз Андроникова. Он переполнен сам и передает людям свою переполненность. Это урок! Но ведь надо иметь, чем поделиться с миллионами! Иметь огромные знания, культуру, гуманное мышление.
Андрониковедение, прежде всего, - концептуальное освоение наследия Андроникова. Оно касается самых высоких категорий телевидения как искусства.
До сих пор я говорил как зритель, но, думается, в этой науке - андрониковедении, есть и множество частных тем, требующих особого анализа. Одна из таких тем, о которой я могу судить более профессионально, - это "Андроников - телевидение - музей". Вернее, многие и многие музеи, о которых он захотел рассказать нам. Впрочем, и эта, как будто частная тема, имеет свое концептуальное значение: это проблема научной популяризации по радио и телевидению. И в этой области наследие Андроникова бесценно.
Вот передо мной книга. Она называется "Рождение музея". Написал ее я, но написал, конечно, в значительной мере благодаря Ираклию Луарсабовичу. Я стал одним из множества примеров того, как он умел высекать из человека творческую искру, ободрять его, заставлять что-то делать. Позволю себе прочитать несколько абзацев из этой книги.
"Двадцать пятого апреля 1963 года в жизни музея произошло событие, едва ли не равное по значению дню, когда мы открыли музей для посетителей. Это была часовая передача по телевидению, которую провел из музея доктор филологических наук Ираклий Луарсабович Андроников. Впоследствии она была дважды повторена, показана по Интервидению. Три часа телевизионного времени! Это было новым рождением музея! Ибо никакие средства популяризации не смогли бы в такой мере способствовать знакомству публики с новым музеем, с собранными нами материалами, как телевизионная передача. А то, что ее провел И. Л. Андроников, ученый и писатель, пользующийся огромным авторитетом у многомиллионной аудитории, необычайно повысило интерес людей к музею.
Мы глубоко благодарны за это автору передачи. И благодарны вдвойне за наглядный, предметный урок: какой должна быть телевизионная передача на материалах музея.
Может ли современный музей не мечтать об аудитории телевизионного экрана? Может ли зритель не желать увидеть на экране музей - ничуть не меньше, чем театр и эстраду? Может ли телевидение не стремиться к обогащению своих программ передачами на музейных материалах, имеющими высокое познавательное, воспитательное и художественное значение?
Но чтобы организовать такие передачи, необходимо понять законы их жанра и быть готовым к тому, чтобы вложить в них огромный труд, как это делает И. Л. Андроников. Для тех же, кто не имеет его опыта и таланта, количество вкладываемого труда должно, по-видимому, возрастать во много раз.
Дни подготовки телепередачи живо напомнили нам дни перед открытием экспозиции, когда казалось, что музей рушится, все летит в "тартарары". Но, как тогда, так и теперь, к началу передачи все и всё заняло свои места и сослужило свою службу.
Урок, который мы извлекли для себя, в другом: в уважении к минуте и секунде телевизионного времени, которое не терпит беспредметности, общих фраз, бездействия, отсутствия мысли и живого общения.
Это уважение проявилось в многонедельной подготовительной работе автора передачи, которому помогал научный коллектив музея. Чтобы отобрать для показа одну вещь, пересматривались десятки вещей, так как каждая из них должна была отвечать сразу нескольким сюжетно-тематическим линиям передачи: значительна ли вещь для рассказа о Пушкине? Интересна ли она по своей судьбе? Кто те люди, которые помогли ее найти или подарили? Какой этап в истории создания она характеризует? И к тому же, хорошо ли она будет смотреться на телеэкране? Эти направления, дополняющие друг друга, сплавились воедино в предельно уплотненном рассказе Ираклия Андроникова.
Ни одного лишнего экспоната, ни одного лишнего слова! И еще более важный урок: казалось бы, телеэкран не в силах передать ощущение подлинности вещи и других ее особенностей, которые открываются только в личном общении с реликвиями и произведениями искусства, то есть самое ценное качество - подлинность - в телепередаче, казалось бы, должно исчезнуть.
Выяснилось, что это не совсем так: телеэкран способен передать ощущение подлинности, если ведущий передачи сам обладает этим ощущением и умеет сообщить его зрителю. Но только в том случае, если само это ощущение подлинное, если ведущий передачи знает и чувствует. Это немедленно передается зрителю. Но этого никогда не может передать человек, который произносит чужой текст с чужими мыслями. Никакие "ахи" и "охи" здесь не помогут. Передачу из музея может вести только специалист, только ученый, которому есть что сказать в живой беседе с телезрителями".
Наследие Андроникова - неисчерпаемый источник для изучения и освоения. Его наследие неотделимо от его удивительной личности. Поэтому я полагаю, что андрониковедение - научно-методическое освоение наследия Андроникова, должно вестись с задачей проникновения в его личность и с любовью к ней.
II. Выступление на четвертых "Андрониковских чтениях"
Некоторое время тому назад в "Новой газете" была статья с портретом Ираклия Луарсабовича. Она называлась так: "Андроников много сделал для культуры, и вот, наконец, и культура - для него". Процитирую: "Когда он помогал другим, в нём просыпался вулкан. Когда он говорил о себе, в нём просыпался сатирик. В столице родилась новая культурная традиция - Андрониковские чтения".
Значит, это замечено. Мне приятно вам это прочитать, это метко сказано. И даже если бы результатом наших встреч было бы только удовольствие, которое мы испытываем от общения друг с другом, вызывая образ Ираклия Луарсабовича, то и тогда они были бы совершенно естественно целесообразны и приносили бы благо. Дело в том, что по мере этих встреч всё больше начинаем мы понимать, что эти встречи выходят за пределы "культа личности" Андроникова, нашей любви к нему, того вклада, который внёс Андроников. Это есть перенесение наследия Андроникова в наше время. Я ведь практик, поэтому может быть мои обобщения не так значительны. Но тем не менее, когда я готовлюсь к своим выступлениям и слушаю выступления других участников Андрониковских чтений, то я всё больше понимаю, что мы коллективно стараемся уяснить себе черты, конкретные черты гуманной личности. Дальше я начинаю думать: конечно, очень много людей читали произведения Андроникова. Ещё, может быть, больше людей слушали его в концертных залах (не только в концертных залах, но в залах, где собирается интеллигенция). Но конечно, в наибольшей степени его влияние на общество наше возросло благодаря тому, что сам Андроников называл "чудесами телевидения", и оно не кончилось сегодня, а приобретает какой-то особый смысл. Это очень многогранное понятие - "чудеса телевидения", как в узком, так и в широком смысле. Андроников сам является одним из чудес телевидения. Телевидение дало ему огромную многомиллионную аудиторию. И когда я вспоминаю о том, как он проводил передачи из музея, как мы гуляли с ним по улицам, все время ловлю себя на мысли, что тогда я не понимал, а только сейчас начинаю понимать, уяснять себе гуманность личности Андроникова и значение его личности в эфире.
Дело в том, что злая личность в эфире - это несчастье. Это просто всенародное, государственное несчастье. Сама жизнь сегодняшняя (ведь и телевидение-то родилось при нашей жизни) убеждает нас в необходимости того, чтобы с нами с экрана говорили гуманные личности и чтобы мы не видели личностей злых. Мы видим много умных людей. Но совсем не часто мы видим людей всепокоряюще добрых и заражающих добром, не тех, которые занимаются проповедью добра за деньги, какой бы секте они ни принадлежали, а людей, которые являются добрыми и гуманными по своей сути...
Что такое гуманный человек? Это... Я знаю только один ответ: это Андроников. И это складывается из очень многих составляющих.
Какова моя тема? Моя тема, естественно, "Андроников и музей". И я выступаю сегодня и как человек, который имел счастье многолетних контактов с Ираклием Луарсабовичем, и как бывший руководитель музея. Мне просто положено сделать некий отчет о вкладе, который внес Андроников в музей Пушкина.
Первое. Это телевизионные передачи Ираклия Луарсабовича из музея Пушкина. Они начались вскоре после открытия музея и в судьбе музея сыграли совершенно исключительную роль. Ираклий Луарсабович представил музей публике. Он рассказал о музее не просто как о выставке материалов о жизни и творчестве Пушкина (что само по себе прекрасно и что, конечно, присутствовало у Ираклия Луарсабовича), но он рассказал, как этот музей делался. Ведь это он выдал такую формулу: "Музей, созданный народом". Может быть, звучит несколько высокопарно, но это действительно так. Потому что музей создавался абсолютно на пустом месте, и если бы не тот золотой поток даров, - и не только вещественных даров, но и той помощи, которую мы получали от деятелей культуры и деятелей искусства, то музея не было бы.
Ираклий Луарсабович, может быть, впервые в своих рассказах о музее Пушкина (и вообще в рассказах о музеях) ввел эту тему, особенно близкую мне тему, потому что я с моими товарищами изнутри делали музей.
Он перевоплотился в нас и впитал все, что мы знали. Мы ему рассказали - и не только рассказали, но дали записочки, почеркушки по поводу истории вещей: кто подарил, кто эти люди, которые подарили. Мы, естественно, готовили материалы для Ираклия Луарсабовича.
Но от этих материалов оставались буквально рожки да ножки. Он каким-то образом впитывал сведения, которые, естественно, знали только люди, регистрирующие материалы и записывающие сведения о дарителях. Но он претворял это в совершенно другой рассказ, в рассказ о всенародной любви к Пушкину.
Но это ещё не всё. Эта работа Ираклия Луарсабовича над передачами имела колоссальное значение для внутренней жизни музея.
Я должен сказать, что вся работа и вообще многое из того, о чём я успею и не успею сегодня рассказать, происходила вместе с Вивианой Абелевной (женой Андроникова).
Передачи были изнурительны, техника была далека от совершенства. Казалось, что Андроников - царь и бог на телевидении. Но это было далеко не так. Он вынужден был преодолевать массу трудностей и недоразумений. Вечно чего-то не хватало, что-то не приезжало, аппаратура была не та, эфир давали не в то время, и так далее, и так далее. Все это требовало чрезвычайной, невероятной выдержки.
Ираклий Луарсабович держал всю команду - музейную и телевизионную (а она была очень большая) - в состоянии совершенно особого творческого аффекта. Правда, иногда слышались протестующие голоса, потому что он рассказывал свои истории "к слову", а торопящиеся звукотехники, или кто-то там ещё, говорили "давайте приступать", а он рассказывал... Но благодаря этому создавалась совершенно особая атмосфера и уровень этих передач и работы всех, кто был этим занят, повышался необыкновенно. И это приводило буквально к чудесам.
Так, тоже к слову, хотелось бы вспомнить один эпизод, свидетельствующий о поразительном самообладании Андроникова, эпизод, который едва не закончился трагически...
В зале, откуда шла передача "Последние годы Пушкина", лежал большой ковёр, в котором имелась дырочка. Этот ковёр был списан в Совете министров и с баланса на баланс, бесплатно, передан нашему музею. Во время передачи Андроников сидел за столиком, там были книги и картины, которые он показывал из рук. Это был совершенно новый для музейной передачи приём: вещи показывать из рук. Обычно это делается, так сказать, по стенам. Тут всё происходило совсем иначе. Так вот, во время наезда (аппаратура была тяжёлая, несколько тонн ехало по ковру), колесо зацепилось за эту дырку, и огромная машина стала падать прямо на Андроникова. Одному из двух операторов как-то удалось подхватить машину, а Ираклий Луарсабович даже не дрогнул, и передача прошла гладко. Она была занесена на красную доску, такая тогда была доска. Это я всё совершенно точно помню. Я тем более это помню ещё и потому, что во время падения механик, который двигал тяжеленный аппарат, выругался матом. А в то время мат приравнивался чуть ли не к контрреволюции и человека, употребившего его в эфире, могли запросто посадить. Но шум падения аппаратуры заглушил высказывание, а самообладание Ираклия Луарсабовича позволило не прерывать передачу, никто вроде бы ничего не заметил, и вместо судебного дела была красная доска для устроителей...
Это всё детали. Но я повторяю: о чём бы я ни говорил, для меня всё время из всех деталей заново конструируется образ человека высокогуманного, совершенно особенного. Разгадка витает где-то рядом, но вряд ли личность Андроникова удастся кому-то разгадать до конца...
Или другая телевизионная передача. Музей создавался с нуля, как я уже говорил. Ничего не было. И вот разными путями, - что-то надарили, что-то купили, что-то гениальный коллекционер, который тогда работал в музее, Феликс Евгеньевич Вишневский, нашёл в комиссионных магазинах, на каких-то складах старья, выморочного имущества... В музее собралось уже, наверное, около трёхсот живописных работ, из которых примерно о восьмидесяти мы не имели точных сведений - ни кто изображен на портрете, ни кто художник. Было ясно, что это пушкинское время или близкое совсем к пушкинскому, но кто эти люди? Тогда пришла в голову мысль о том, чтобы устроить выставку и пригласить... Вообще кто может угадать портрет? Только тот, кто видел это лицо или фотографию. А кто же видел этих людей пушкинского времени? Их видели коллекционеры, искусствоведы, музейные работники, ещё разные чудаки, которые любят разглядывать и всматриваться, - не очень широкий круг людей. Но и этот круг надо было привлечь, и это мы постарались сделать.
Прежде чем открывать выставку, музей устраивает репетицию, то есть на полу раскладывают вещи (в данном случае эти восемьдесят портретов). И тут пришёл Ираклий Луарсабович. Он очень заинтересовался и сказал совершенно неожиданную вещь: "Ба, да это же пушкинская выставка! Это Пушкин, может быть, и не знал этих людей, но они-то его знали! Это толпа, в которой он ходил. Они его знали. Это его эпоха. Это его жизнь. Это пушкинская выставка". Слово было найдено вовремя.
Потом Ираклий Луарсабович сделал передачу. Её другое название "Кто они?" Часовая телевизионная передача в собрании Государственного музея А. С. Пушкина "Портреты неизвестных" транслировалась три раза, в том числе по "Интервидению". Кроме того, её показывали местные студии. Это было колоссально важно. Это было важно не только для популяризации Пушкина и музея. Это было очень важно потому, что это была выставка-загадка. И эту загадку загадывал не кто-нибудь, а Андроников, известный по другим передачам, знаменитый человек, всем интересный, увлеченный человек. Пришли потоки писем-откликов. Конечно, было много смешных, но всё равно выставка будила интерес людей, они что-то вспоминали. Надо сказать, что результат, итог этой выставки был, в общем-то, феноменальным. Из восьмидесяти портретов было определено двенадцать. Это чрезвычайно большой научный выход. Вот такой сложился общественный метод изучения пушкинской эпохи, в котором принял активное участие Ираклий Луарсабович.
Как многие знают, Ксения Александровна Марцишевская в 1965 году подарила музею библиотеку русской поэзии своего мужа, профессора литературы, "поэтоведа" Ивана Никаноровича Розанова. Около десяти тысяч томов, большей частью прижизненных изданий русских поэтов, начиная с редчайшей книги 1730 года "Езда в остров любви" Василия Тредияковского - первой поэтической русской любовной лирики.
Надо сказать, что Ираклий Луарсабович знал Ксению Александровну и её покойного мужа давно, и отношения между Ксенией Александровной и Ираклием Луарсабовичем были, я бы сказал, молитвенные. Ираклий Луарсабович относился к Ксении Александровне молитвенно. Уж о ней и говорить нечего, - с какой-то особой теплотой. И чтобы рассказать о том, какой человек была Ксения Александровна, не хватит и целого вечера! Крупнейший издательский работник, автор и составитель многих словарей, редактор едва ли не всех вышедших в это время словарей, работавшая на двенадцати языках, отдавшая нам многомиллионное состояние, она отказалась от любых наших предложений. Мало того, Ксения Александровна, стала бесплатно работать в музее и явилась фактически инициатором и одним из основных исполнителей капитальнейшей работы, которой может гордиться музей Пушкина, - это каталог библиотеки Розанова, пятьдесят три печатных листа. Ничего себе!?
Я считаю, что как-то очень удачно у меня получилось, что в последние годы я по своей воле занимался архивом музея. Вообще я думаю, что директоры когда-то должны заниматься архивами своих учреждений. У меня большая папка, куда я складывал материалы об Ираклии Луарсабовиче. Перебирая дела разных лет, я с удивлением обнаруживал всё новые и новые материалы.
Вот у меня целая пачка, но это, в общем, ничто в сравнении с тем, что поступило. Это отклики на статью Андроникова в "Известиях". Ираклий Луарсабович написал о даре Ксении Александровны Марцишевской - "Высокий поступок". Он высоко превознёс Ксению Александровну, так, как это умел Ираклий Луарсабович.
В письмах, пришедших на имя Ираклия Луарсабовича, есть очень наивные - от людей из провинции. Некоторые предлагают экспонаты, другие просят справки по каким-то вопросам. Некоторые посылают вещи. Ираклий Луарсабович поручил нам ответить на кое-какие из них, поблагодарить и объяснить, что музею интересно, а что выходит за пределы его интересов.
Вообще проникновение Ираклия Луарсабовича в жизнь нашего музея необычайно велико. Он в это время перезнакомился и полюбил, - конечно, с полной взаимностью - очень многих сотрудников нашего музея. Он помнил имена и отчества всех. Его приход был праздником. А потом были бесконечные перезвоны на каком-то уже бытовом уровне: а как Светлана Овчинникова? Как Катя Павлова (которая тогда была Катя, а теперь это виднейший специалист по русской иконографии пушкинского времени и не только пушкинского)!
Ираклий Луарсабович имел свойство сживаться с людьми, любить людей. Я в этом убеждался не раз. Он помогал всем. Он очень серьезно помог мне. Помог мне в рождении книги, которую я назвал "Рождение музея", а потом - и второй книги, которая стала называться "Жизнь музея". И написал к ним предисловия.
В пору, когда Ираклий Луарсабович был наиболее энергичен, продуктивен, я вообще не могу понять, когда он писал свои книги, готовил передачи. Он весь был в общественной работе. Возьмите хотя бы Пушкинский праздник поэзии. Это же целая эпопея, это огромное общественное явление. Он получил продолжение в Лермонтовском празднике, в Некрасовском празднике, в празднике других писателей! Но ничего выше первых Пушкинских праздников, которые вел Ираклий Луарсабович, не было. Потом всё стало, к сожалению, тускнеть. Но тогда это было событием. Это было культурным деянием.
Без сомнения, каждое время имеет свои особенности. Это очень сложно объяснить, почему в то время с таким успехом шли эти Пушкинские праздники, почему они привлекали такое огромное количество людей. Конечно, личность Андроникова имела огромное значение. Но было ещё стечение каких-то общественных обстоятельств, как будто бы даже враждебных этому, но тем не менее было огромное высокодуховное начинание - все эти праздники. Это совершенно поразительно.
Я позволю себе остановиться ещё на одном сюжете, уже частном...
У нас задумывалась тема "Пушкин и музыка". Поэтому я вспомнил эпизод, о котором хочется рассказать просто как о моём жизненном впечатлении, о моём жизненном удивлении.
В 1962 году, когда я ещё был мало знаком с Ираклием Луарсабовичем, праздновалось пятидесятилетие домика Лермонтова в Пятигорске. В Москве на лётном поле (тогда люди подходили к самолёту) я услышал: "Александр Зиновьевич, Александр Зиновьевич, сюда!" и увидел Ираклия Луарсабовича, стоящего уже у трапа. Я знаками показал ему, что мне неудобно. Тогда он подошёл ко мне и сказал, что мы должны быть только вместе. Мы вошли в самолёт и направились в первый салон, где у него было очень хорошее место. Когда я проводил его туда, выяснилось, что на месте Андроникова сидит мужчина, который заявил, что его место заняла женщина. Ираклий Луарсабович очень тихо и скромно, но так, что было слышно и в хвосте самолёта, потому что у него была прекрасная дикция, провёл воспитательную работу. Он сказал, что не намерен спорить по этому поводу, он уступает, он найдет себе где-нибудь место. И он нашёл место в другом салоне, где сидел я, но сзади меня и мне было очень неудобно, потому что пришлось разговаривать с ним через плечо...
Когда мы прилетели в Минеральные Воды, нас встречала машина с сотрудниками музея. И тут Ираклий Луарсабович поразил меня ещё раз: оказалось, что он помнит имена и отчества всех людей, с которыми встречался, и для него не важно, директор это или простой сотрудник.
По дороге он рассказал потрясающе смешную историю. Этот устный рассказ, насколько я знаю, не опубликован. Недели за две до того Андроников ездил во Владикавказ (он назывался тогда Орджоникидзе), потому что там была Лермонтовская конференция в педагогическом институте. На выезде из Минеральных Вод голосовал молодой человек. Таксист спросил, можно ли его посадить, Ираклий Луарсабович разрешил. Молодой человек, едва усевшись на заднее сидение, начал говорить о себе: он очень важный человек, прокурор, работает в Москве, бывает у самого...
(Понимаете, товарищи, я это выдумать не могу, я только передаю, не очень складно, но вы домыслите, вы ведь слышали Ираклия Луарсабовича и представляете, как он мог это рассказать...) Он с самим прокурором встречается... И так он болтал и болтал, пока они не стали въезжать в город. Тогда Ираклий Луарсабович его спросил: "Вот я знаю о вас всё, что вы были здесь по прокурорским делам, что вы живете в Москве, что вы работаете в прокуратуре, что вы бываете у Генерального прокурора и что вы вообще видите на три метра под землю под каждым человеком. Тогда скажите, кто я?" Тот ответил (я передаю Ираклия Луарсабовича): "Я бы сказал, кто вы, но мне профессия не позволяет..."
Это было безумно смешно. И так мы доехали до гостиницы. Ираклий Луарсабович предложил занять один номер, но что-то во мне сработало, и я сказал: "Нет, лучше два возьмём". Я потом очень хвалил себя, потому что Ираклий Луарсабович обладал энергией, запас которой (дневной) был гораздо больше моего резерва. Тогда, видимо, просто сработало моё чувство самосохранения. Я не успел разместиться в номере, как уже раздался звонок Ираклия Луарсабовича, и мы пошли в музей к Павлу Евдокимовичу Селигею, директору музея.
Ираклий Луарсабович приехал на юбилей и, естественно, он вёл этот юбилей в Пятигорске. Никто не мог лучше Ираклия Луарсабовича устраивать юбилеи. Какие только юбилеи он не вёл! И это были праздники для всех юбиляров и для всех, кто на них присутствовал. Так и этот он провёл на самом высоком уровне.
Потом мы пошли обедать. Стоял май, отнюдь не бархатный сезон в Пятигорске. В это время лечатся дамы, какие-то профсоюзные деятели, но столовая в два часа дня была заполнена. Ираклий Луарсабович тогда любил ходить с тросточкой, и он прошёлся в расчёте на то, что его узнают и предложат место. Никто не узнал и никто не предложил. Тогда я заметил: "Видите, там, у окна, сидят две дамы. Около них есть свободные места, только два места во всём зале". Он засомневался: "Неудобно как-то... две дамы..." Но все же подошёл к ним и сказал: "Не спасёте ли вы нас от голода? Не разрешите ли занять места рядом с вами?" Дамы сидели друг против друга у окна, и около каждой было свободное место. Андроников сел рядом с брюнеткой, а я с блондинкой, которая была значительно моложе брюнетки... И тут Ираклий Луарсабович, явно играя, повторил историю, которую он рассказывал мне в автомобиле. Дамы сдержанно улыбались, потом расплатились по довольно крупному счёту, взяли с собой, как я помню, сырники, видимо, в номер и ушли. Через некоторое время молодая дама, блондинка, вернулась и спросила, не хотим ли мы сегодня пойти в концерт. Естественно она больше обращалась к Ираклию Луарсабовичу, чем ко мне, но всё-таки из вежливости к нам обоим. "В какой концерт?" - поднял брови Андроников. Я сказал: "Ираклий Луарсабович, ну разве вы не узнали, что сидели рядом с Зарой Долухановой?"
Я никогда не видел Ираклия Луарсабовича столь смущённым. Он начал что-то бормотать, мол, эта женщина, этот человек... Он видел её только в профиль, а анфас... В общем, он что-то довольно долго говорил и закончил тем, что, конечно, мы с восторгом пойдем... (Позже мы узнали имя блондинки - Нина. Нина Светланова была аккомпаниатором Зары Долухановой. Теперь она давно живет в Америке).
Вскоре мы отправились на концерт. Театр, большой театр, где нам должны были быть оставлены билеты у администратора, располагался в городском саду.
В саду оркестр играл из "Травиаты". И Андроников стал насвистывать на полтора такта вперёд. "Ираклий Луарсабович, ну как вы так можете? - удивился я - вы что, партитуру всю помните? Это же оркестровое, так сказать..." - "Александр Зиновьевич, - ответил он - вы разве не знаете, что у меня такой слух? Ведь на нём основана моя способность передавать тон. Я слышу голоса и передаю их. Да, вот такой у меня слух", - и стал рассказывать, как он любит музыку.
Мы пришли. Администратора на месте не оказалось, и поэтому мы купили билеты и сели не на те места в ложе, которые нам предназначались, а где-то в центре зала. Вышла Зара Долуханова. Она была в потрясающем платье с кринолином и стала петь. Пела она прекрасно, но всё время искала кого-то глазами... И наконец, нашла Андроникова не там, где ожидала, в ложе, а в центре зала, и стала петь ему. Люди, сидевшие впереди нас, даже оглядывались: мол, кто вы такие, что она для вас поёт? (Я всё говорю "мы" потому что я, так сказать, грелся в лучах солнца.)
Поразил меня Ираклий Луарсабович и в этот раз: он перехлопал весь зал. Его пухлые руки были просто созданы для того, чтобы производить громкий, потрясающе громкий хлопок.
Когда концерт закончился, Андроников бросился за кулисы, просто бросился (с тросточкой, конечно), уселся напротив Долухановой и стал излагать ей - с ходу - потрясающую рецензию на её пение. Он говорил о пяти циклах, которые распознал (она, кстати, пела на пяти языках). Он говорил о тесситурных её возможностях, и как она их использовала. Я только потом узнал, что такое тесситура. Но тогда мне запомнилось это слово, потому что это всё незабываемые вещи. Ираклий Луарсабович молитвенно складывал руки и говорил, говорил, говорил. А она в ответ ему: "Вы знаете, я ведь объехала весь мир. И обо мне писали, ну, я не знаю, десятки, сотни газет, но никто никогда так не чувствовал того, что я хотела отдать людям, как почувствовали вы - весь мой замысел, всё, совершенно восхитительно, вы всё угадали и всё вернули". Это было восхитительно, прекрасно. Потом мы распрощались. Андроников вышел очень взволнованный. "Ираклий Луарсабович, - заметил я, - ну вы можете себе представить: май, Пятигорск, кругом розы... И вот что значит провинция! - даже цветка никто не подарил!" "А ведь и мы не подарили, - опомнился он. - Какой ужас! Завтра я пойду на рынок". "Нет, я пойду на рынок!" - возразил я. Он говорит: "Нет, я!" В общем, мы долго препирались. Рано утром я пошёл на рынок и купил какие-то розы... Андроников принялся писать записки Заре Долухановой и Нине. Он писал и рвал, восклицая: "Неинтеллигентно написано!" В конце концов, с горничными были посланы букеты обеим женщинам. Когда мы вернулись с юбилея, у каждого из нас было по записке от них, по бутылке вина и по предложению отобедать вместе.
Обед проходил очень мило. Зара Агасьевна рассказывала, что она должна ехать, по-моему, в Австрию исполнять партию в симфонической кантате Малера "Песнь о земле". И вдруг Ираклий Луарсабович стал легко напевать. "Что вы? Как же это? Мне прислали ноты карандашом написанные, они у нас не изданы - откуда вы можете это знать?" - воскликнула Долуханова. А он говорит: "А вот в таком-то году (я не помню) приезжал Штидри и исполнял это, а я запомнил..." Это феноменально! Я был поражён на всю жизнь! Поразительные способности! В моей жизни не встречалось человека, который воспринимал музыку так, как её воспринимал Ираклий Луарсабович.
В заключение хочу сказать, что довольно скоро, уже через несколько лет, у меня появилось желание, которому не суждено было осуществиться, - мне хотелось быть секретарем у Андроникова. Тем более когда он стал болеть. Но у меня было своё большое дело и это не вышло. Правда, нам случалось работать вместе, и я старался записать что-то в это время. Было очень забавно, как он изящно что-то вычёркивал из моих записей и говорил: "Ах!"
Я счастлив, что судьба подарила музею Пушкина помощь Ираклия Луарсабовича, и это сыграло в судьбе музея необыкновенно большую роль, не говоря уже о моей судьбе. И мне хочется вернуться к началу, к этой статье в "Новой газете", где говорится о том, что Андроников сделал для культуры, и вот, наконец, - это о наших чтениях говорится, - что культура делает для него. Нет. Это культура делает не для него, и мы сегодня это делаем не для него - мы это делаем для себя и для других, потому что мы это делаем для сегодняшнего дня. Мы вызываем образ Андроникова не только для нас, мы вызываем его образ для общества. Поэтому, мне кажется, наши чтения должны продолжиться. Мы задумывали так - и я был небезучастен к этому, - что это вольные чтения и что люди могут выступать по-разному, и хорошо, и плохо, это могут быть люди, которые знали Ираклия Луарсабовича, а могут и те, которые слышали или читали его. Всё это очень важно для культуры.
Итак, да будут продолжены наши Андрониковские чтения!
НИНА НЕЧАЕВА. И. Л. Андроников и московский музей А. С. Пушкина
Не назову точную дату, когда впервые пришел в музей И. Л. Андроников. Это произошло или вскоре после его открытия, которое состоялось 6 июня 1961 года, или незадолго до этого, когда музей был уже готов открыть двери для посетителей. В музее уже побывали московские пушкинисты, историки, искусствоведы, музейщики.
Как рассказал коллегам наш директор А. З. Крейн, после осмотра музея Ираклий Луарсабович обмолвился, что лучше все увидеть своими глазами, а не слушать разговоры о том, что в новом музее одни фотокопии. Как оказалось, он хорошо знал историю пушкинских музеев, знал, что все наиболее ценное, представленное на выставке в Историческом музее в 1937 году, после войны передано в Ленинград. И. Л. Андроников оценил усилия и энтузиазм сотрудников музея и его руководства в поисках материалов пушкинской поры. Большим достижением стало точное воспроизведение рукописей поэта на подлинной бумаге пушкинского времени, а также современное художественное решение экспозиции: в залы старинного особняка включены шкафы и витрины из прозрачного стекла, придуманы "уголки", театральные выгородки: "Детство Пушкина", "Зеленая лампа" и другие.
На многие годы И. Л. Андроников стал преданным другом музея, членом его Ученого совета.
25 апреля 1963 года произошло событие, которое А. З. Крейн считал едва ли не равным по значению дню, когда музей был открыт для посетителей. Это была часовая передача по телевидению, которую провел из музея И. Л. Андроников. Впоследствии она была дважды повторена и показана по Интервидению. Каждой передаче предшествовала большая подготовительная работа. В ней участвовали замдиректора по научной работе Н. В. Баранская, заведующая отделом изофондов Е. В. Павлова и многие другие сотрудники музея. Ираклий Луарсабович отбирал экспонаты, характерные для жизненного и творческого пути Пушкина, особо ценные в художественном отношении, экспонаты с интересной историей, ему важны были люди, которые нашли эти вещи, подарили их музею.
Важным было и то, как будет предмет смотреться на телевизионном экране. В сценарии предусматривались не только рассказы об отдельных вещах, но и история создания музея, огромная заинтересованность общественности, любовь нашего народа к Пушкину. Интересна была и география поисков экспонатов. Рассказывалось и о Книге даров музею. При проходе по экспозиции обращалось внимание на особенности оформления музея. В "Онегинском" зале звучали строки Пушкина в исполнении выдающегося чтеца В. Яхонтова. Работа была трудоемкая, с репетициями, с поисками лаконичных и выразительных комментариев. Передача имела огромный успех, было много откликов. В музей поступили новые дары, отдельные предметы и целые коллекции. Из Казани прислали "Альбом северных муз" за 1828 год, из Москвы - басни Крылова, изданные в 1837 году. Дочь писательницы М. В. Ямщиковой (ее псевдоним Ал. Алтаев), актриса и литератор Л. А. Ямщикова-Дмитриева передала в музей семейные портреты и предметы убранства XVIII - первой четверти XIX века. Рассказ Андроникова о музее послужил также стимулом к тому, что А. С. Головина из подмосковного Калининграда, потомственный врач-офтальмолог, посетительница нашего музея, оформила завещание, по которому впоследствии нам были переданы превосходные старинные вещи, хранившиеся у нескольких поколений ее семьи.
Заинтересованное внимание И. Л. Андроникова привлекла выставка-загадка "Кто они?" Во время подготовки выставки, увидев множество портретов неизвестных современников Пушкина, Андроников говорил, что среди них могут быть и знакомые поэта, и просто его читатели.
Выставка имела успех, этому способствовала и часовая телевизионная передача Андроникова, и небольшой снятый по ней фильм. Было получено много откликов с предположениями, касающимися того или иного лица. Из восьмидесяти портретов двенадцать были определены с помощью посетителей и сотрудников музея.
Невозможно забыть и такое деяние И. Л. Андроникова, как его статья "Высокий поступок" в газете "Известия" от 24 августа 1964 года. Речь шла о том, как Ксения Александровна Марцишевская, вдова профессора И. Н. Розанова, передала музею безвозмездно бесценную коллекцию первых изданий поэтов XVIII-XIX веков, около 10 000 книг. При жизни Ивана Никаноровича к библиотеке обращались ученые-филологи, студенты Московского университета, где он работал, поэты, журналисты. Ксения Александровна увидела в Московском Пушкинском музее место, где этой уникальной коллекции будет обеспечена сохранность и где к ней смогут обращаться исследователи, любители поэзии, читатели, современные поэты.
Статья И. Л. Андроникова имела невероятный успех. В музей стали поступать восторженные отзывы из разных городов: Ленинграда, Оренбурга, Куйбышева и др. Шли не только письма, но и бандероли с томиками Пушкина, со сборниками стихов поэтов XX века. Была получена подборка газетных вырезок с материалами Пушкинского юбилея 1937 года. Из Днепропетровска нам прислали медаль, выпущенную в 1899 году к 100-летию со дня рождения поэта. Из Ульяновска мы получили бронзовую чернильницу с фигурой арапчонка, аналогичную той, которая находится в кабинете Пушкина в доме на Мойке.
В 1975 году вышел каталог библиотеки И. Н. Розанова. Он был создан сотрудниками музея при самом деятельном участии К. А. Марцишевской. Во вступительной статье к каталогу И. Л. Андроников оставил живые и сердечные воспоминания об Иване Никаноровиче Розанове, которого знал лично. В этой же статье охарактеризована библиотека: особую ценность представляют книги с автографами, книги, сохранившиеся в малом количестве, а иногда и в единственном экземпляре. В коллекции почти полностью представлены прижизненные издания Пушкина. Когда в музее устраивался вечер памяти И. Н. Розанова, И. Л. Андроников, естественно, был в числе выступавших.
Как подсчитал А. З. Крейн, Ираклий Луарсабович выступал в музее двенадцать раз. Вспомним некоторые из этих выступлений.
9 мая 1965 года, когда отмечалось 20-летие Победы в Великой Отечественной войне, И. Л. Андроников как всегда блистательно выступил на вечере в музее. В том же году он участвовал в заседании экспертного совета в связи с обсуждением предложенного музею для приобретения портрета полуобнаженной неизвестной дамы работы итальянского художника. Владелица портрета считала это изображение портретом жены Пушкина Натальи Николаевны. Портрет был якобы заказан художнику Николаем Первым. Участниками заседания были пушкинисты, искусствоведы, музейные работники. Версию владелицы портрета разделяла Т. Г. Цявловская. Только И. Л. Андроников, который доказал фантастичность легенды, полное отсутствие достоверности и логики поступков портретируемой дамы и заказчиков портрета, убедил своим выступлением всех присутствующих и Т. Г. Цявловскую в том числе. Портрет приобретен не был.
В музее с самых первых лет его существования было множество интереснейших вечеров и открытых научных заседаний. В марте 1965 года состоялся вечер памяти выдающегося ленинградского чтеца Антона Шварца, с которым И. Л. Андроников был знаком с юности. Публика, придя на вечер, ждала с нетерпением выступления Андроникова, но он задумал этот вечер с использованием магнитофонной записи, чтобы максимально дать возможность услышать самого Шварца, читающего Гоголя и Пушкина. Себя Андроников ограничил вводной лекцией о роли звучащего слова.
Трудно переоценить значение телевизионного фильма "Тагильская находка", созданного И. Л. Андрониковым. Не раз взволнованная публика в нашем зрительном зале в день смерти Пушкина после минуты молчания внимала голосу Андроникова, читающего письма Карамзиных о последних днях жизни Пушкина и его трагической гибели. А. З. Крейн вспоминал: "Он один на экране, никакого антуража, никаких эффектов, ничто не мешает, он говорит для меня и вместе с тем говорит для каждого из нас в отдельности".
В 1977 году после очередной демонстрации фильма "Тагильская находка" в музее состоялась встреча с творческой группой, работавшей над фильмом: с И. Л. Андрониковым, режиссером К. Л. Бромбергом, операторами М. И. Москвитиным и И. М. Ляховицким.
В 1971 году при самом деятельном участии Московского музея Пушкина был открыт музей в селе Берново Калининской, теперь, как и при Пушкине, Тверской области. На встрече с сотрудниками нового музея в Берново выступал и И. Л. Андроников.
Любое появление И. Л. Андроникова в музее на Кропоткинской, 12 было праздником. Мы с удовольствием слушали его рассказы о Всесоюзном пушкинском празднике на Псковщине, поездках в Германию, о его поисках реликвий, связанных с М. Ю. Лермонтовым. Его труд "Лермонтов. Исследования и находки", выдвинутый на Ленинскую премию, обсуждался в музее с участием крупнейших литературоведов и представителей музейной общественности. В одном из рассказов о зарубежной поездке мы впервые услышали имя прапраправнучки Пушкина, живущей в Висбадене. Произнесенное Андрониковым, оно прозвучало очень выразительно: "Клотильда фон Ринтелен!" Для нас это имя еще мало что значило. Но прошло время, и госпожа Клотильда фон Ринтелен стала другом и дарителем нашего музея.
С большим пиететом относился к Андроникову А. З. Крейн. Ему была бесконечна дорога и интересна личность Ираклия Луарсабовича, его творчество, его умение поддержать доброе начинание. К авторитету Андроникова не раз обращался музей в трудную минуту, например, когда возникали какие-либо препятствия при создании мемориального музея на Арбате. Невозможно не оценить ту помощь, которую оказал Андроников при решении квартирных дел пушкиниста, члена нашего Ученого совета Т. Г. Цявловской, которую переселяли из обжитого района старой Москвы в район отдаленный.
Две книги, написанные А. З. Крейном, "Рождение музея" (М.,1969) и "Жизнь музея" (М.,1979), во многом инициированы Андрониковым. Он же и предпослал им вступительные статьи.
Книгу "Рождение музея" Андроников назвал увлекательной, полной глубокого современного содержания и ценнейшего опыта. Книга "Жизнь музея", по мнению Андроникова, обращена к широкому читателю, который узнает: "...как наука, поэзия, звучащее слово, музыка, изобразительные искусства, театр соединились в музее А. С. Пушкина для того, чтобы каждый день раскрывать Пушкина, как вечно живое явление нашей культуры". Андроников пишет далее, что книга Крейна "наводит на размышления о многих музеях, о музейном деле вообще, о музее как институте духовной культуры, о его огромном все возрастающем значении в наши дни, о благородном гуманистическом содержании музейной профессии".
Вчитываясь в эти строки сейчас, невольно с опаской думаешь о некоторых современных тенденциях, о чисто потребительском отношении к музейным ценностям, о недооценке научной работы в музее.
Впоследствии А. З. Крейн был инициатором проведения "Андрониковских чтений", где должна быть осмыслена разносторонняя деятельность Андроникова, все грани его творчества. Первые чтения состоялись музее. В настоящее время в мемориальном кабинете А. З. Крейна хранятся некоторые материалы об этих чтениях.
Мы не коснулись еще одной стороны взаимоотношений И. Л. Андроникова и музея. Он был еще и нашим дарителем. От него поступили в музей листы панорамы Невского проспекта, семнадцать литографий, исполненных по рисункам художника В. Садовникова в начале 1830-х годов. Кроме панорамы, поступили также фотографии потомков Пушкина.
В последние годы жизни И. Л. Андроников не прерывал свои связи с музеем. Звучали по телевидению его рассказы о музее на Кропоткинской, 12. Как всегда, все было тщательно отрепетировано. Конечно, сейчас нельзя без грусти вспоминать, как по просьбе жены Ираклия Луарсабовича, Вивианы Абелевны, к одной из последних передач мы подбирали для ведущего старинное кресло с удобными подлокотниками, чтобы во время эфира не была видна зрителю дрожащая от болезни его рука.
Как хотелось бы, чтобы однажды приоткрылась дверь в кабинет директора или в комнату научных сотрудников, и послышался такой знакомый звучный голос: "Андроников - моя фамилия!"
ГРИГОРИЙ СААМОВ. Встречи с Ираклием Андрониковым
15 мая 1969 года в Государственном музее А. С. Пушкина, что на Пречистенке, 12, было необычное для музея оживление: готовилась телепередача "Неизвестные портреты. Современники Пушкина", посвященная 170-летию со дня рождения великого русского поэта. Съемочная группа в полном составе, кроме осветителей, отрабатывала детали будущей передачи, которую вел сам Ираклий Андроников.
Выход передачи в прямой эфир планировался в первых числах июня, то есть в пушкинские дни, а в этот день была репетиция.
Музей по такому случаю был закрыт, никого не пускали. Удостоверение корреспондента газеты "Молодежь Грузии", где я печатался уже много лет, позволило мне пройти в здание. Но работники Музея и телевидения предупредили: Андроникову может не понравиться присутствие постороннего человека - журналистов он не приглашал.
Но Ираклию Луарсабовичу понравилось и мое присутствие, и, извините, я сам.
Перед началом репетиции я подошел к нему...
Но обо всем по порядку.
Предки Ираклия Андроникова по отцу жили в Кахетии, в той части Восточной Грузии, где множество величественных памятников древнего зодчества, где поют удивительно мелодичные многоголосые песни, где издревле занимаются виноградарством и виноделием. Их родовое селение Ожио находится всего в нескольких километрах от моего родного города Телави. По свидетельству самого Андроникова, его отец, Луарсаб Николаевич Андроникашвили, родился именно в Ожио.
Мой друг детства Георгий Ираклиевич Андроникашвили (он многие годы был мэром г. Телави) приходится писателю дальним родственником.
Когда в 1962 году я впервые приехал в Москву на производственную практику, привез с собой рекомендательное письмо от телавского Ираклия Андроникашвили к его знаменитому тезке и родственнику. Хотелось взять у Андроникова интервью для телавской газеты. Естественно, очень волновался. Мое положение усугубилось еще и тем, что я не знал его телефона. А справочная служба телефоны известных людей не давала.
Много раз я подходил к заветному дому по ул. Кирова, 17, где жил тогда Андроников, поднимался на пятый этаж. Наконец решился и позвонил в дверь. Но, увы, мне не повезло: Ираклий Луарсабович был в отъезде. А практика моя вскоре закончилась, и я вернулся домой. Мог ли я тогда предположить, что пройдут годы, и я стану почти хозяином этого дома. Забегая вперед, поясню: в 1975 году это жилое здание, в основном с коммунальными квартирами, передали всесоюзному проектному институту Гипронииполиграф, где я тогда работал заместителем директора. Переселение жильцов в новые квартиры и освоение освобождающихся площадей входило в мои обязанности. Андроников к этому времени уже переехал на улицу Горького. Однако судьба распорядилась так, что я в течение патнадцати лет ходил по тем же коридорам, работал в тех же помещениях, где раньше жил и работал Ираклий Луарсабович. Но самое удивительное было то, что у моего коллеги по работе оказался служебный телефон, по которому иногда спрашивали Ираклия Луарсабовича и Вивиану Абелевну, его жену. Возможно, раньше это был телефон Андроникова, номер которого когда-то я так тщетно искал.
Впервые я увидел Андроникова в 1968 году, когда мне посчастливилось попасть на сольный концерт любимого писателя. Огромный концертный зал имени Чайковского был переполнен. Телевизионщики снимали фильм. Представьте - за один вечер увидеть все шедевры Андроникова: "Загадка Н. Ф. И.", "Ошибка Сальвини", "Горло Шаляпина", "Воспоминания об Иване Ивановиче Соллертинском" и другие.
Великий импровизатор, писатель, ученый, артист, неподражаемый рассказчик, он в этот день покорил меня окончательно.
Но это была пока встреча на расстоянии.
И вот, наконец, долгожданный день, 15 мая 1969 года.
Музей Пушкина.
Перед началом репетиции я подошел к Андроникову.
- Я из Кахетии, - представляясь, произнес я "пароль". - Хотел бы опубликовать материал о Вашей передаче в телавской газете "Алазнис Гантиади".
Мы долго беседовали. Позже я получил автограф для читателей. Привожу его полностью:
Своё повествование Ираклий Луарсабович начал с портретов известных людей пушкинского времени, которые удалось опознать, идентифицировать специалистам музея. Это были портреты Владимира Соллогуба, графини Воронцовой и других знаменитостей. С особым интересом я слушал историю детского портрета Пушкина, переданного в дар музею известным актёром Всеволодом Якутом, который многие годы блистательно играл роль Пушкина в театре имени Ермоловой. А ему портрет преподнесла поклонница его таланта во время гастролей в Ленинграде в 1950 году.
- Здесь представлены наиболее известные портреты Пушкина, - рассказывал Андроников. - Они специально расположены в том же ракурсе, что и представленный детский портрет. Сравнивая их, специалисты убедились, что на портрете изображён Пушкин в возрасте примерно трёх лет.
Далее Андроников рассказывал ещё о нескольких портретах, требующих изучения.
В процессе репетиции было несколько перерывов, и каждый раз Андроников уделял мне внимание. Он вообще не мог без живого общения, без публики, без новых впечатлений. В данном случае я был для него новой публикой. В один из перерывов он даже устроил для меня целое представление, которому аплодировали все присутствующие.
- Вчера я позвонил Козловскому, - рассказывал он, - и спросил: "Иван Семенович, что ты будешь петь в этом году на Пушкинском празднике?" Он назвал несколько романсов на стихи Пушкина. "Но ты это уже пел в прошлый раз! Спой лучше что-нибудь новое". Я даже напел ему романс, который, оказывается, он не знал. Знаете, - вдруг изменил тему разговора Ираклий Луарсабович, - я ведь мечтал быть не писателем, а музыкантом. И память у меня чисто музыкальная. На моих концертах обычно удивляются: "Какая память!" А я никогда ничего из своих рассказов не заучиваю наизусть. Я до мельчайших подробностей знаю содержание рассказов, своих героев. Рассказываю же я их, как музыку. Я знаю, что в определенную ритмическую фразу должен вложить такой-то определенный смысл. Например: та-та, та-та, та-та, та-а-а. Главное выдержать намеченный ритм. А сами предложения, словосочетания каждый раз складываются по-разному. Без импровизации здесь не обойтись.
И все-таки жаль, что я не стал музыкантом...
Было удивительно слышать от такого разносторонне одаренного человека, достигшего вершин во многих областях науки, искусства, литературы, что он не успел сделать еще что-то.
И как бы в продолжение сказанного он стал напевать незнакомую мне мелодию и дирижировать.
Я отошел назад, ближе к телекамерам, и стал снимать кадр за кадром. Было темно. Но я старался выжать из своего аппарата "Ленинград" с автоматической перемоткой плёнки все возможное. Семнадцать кадров этого незабываемого дня стали мне еще одной наградой. Они вместе с автографом Мастера хранятся у меня как самые дорогие реликвии.
Расстались мы Ираклием Луарсабовичем очень тепло.
Потом он долго болел. Альбом со снимками я отправил ему по почте. Дальше жизнь сложилась так, что увидеться с Андрониковым не удавалось.
И все-таки я встретил его, много лет спустя, в 1980 году, случайно. Он шел по Кузнецкому Мосту с пачкой книг в одной руке и с тростью в другой. Шел он тяжело. Стали останавливаться прохожие.
- Неужели Андроников?
- Да нет! Андроников подвижный, веселый человек, а это какой-то больной старик.
Но это был он. После тяжелой болезни. Я подошел к нему, поздоровался, предложил помочь донести пачку книг. Он посмотрел на меня грустными, даже печальными, так не свойственными ему, глазами.
- Ах, это вы?.. Спасибо, не нужно. Мне надо расхаживаться. А альбом ваш я получил. Спасибо, мне было приятно вспомнить. - Сказал и медленно направился в сторону "Детского мира".
Больше я его не видел.
Один комплект снимков вместе с моей публикацией в телавской газете я передал музею А. С. Пушкина. Вскоре получил ответ:
Этот репортаж я написал в 1969 году, сразу после встречи с Ираклием Луарсабовичем Андрониковым в Государственном музее А. С. Пушкина. Материал был опубликован 3 июня 1969 года в межрайонной газете "Алазнис Гантиади", которая выходила в древнем грузинском городе Телави. Публикация вызвала повышенный интерес читателей к моей работе, точнее - к герою моего репортажа.
В 2003 году я перевёл его на русский язык и включил в свою книгу "Плач Кукушки".
За эти годы я многое перечитал, послушал, посмотрел из творчества и самого Андроникова, и других авторов о нём. И все эти годы возникает вопрос: как мог один человек владеть такими обширными знаниями, писать и рассказывать так ёмко, глубоко, содержательно, красиво? Где берут начало его необыкновенные таланты и мастерство?
Начало начал - это, конечно, то, что он носитель, знаток, проповедник двух великих культур - русской и грузинской.
Одним из источников его вдохновения были грузинские корни по отцовской линии: грузинская поэзия, грузинская музыка, многовековые традиции дружбы и любви к ближнему.
Андроников вспоминал:
Ещё цитата:
Музыка - ещё одна страсть и вдохновение Ираклия Луарсабовича. Он был прекрасно образован и в области музыки. Вместе с абсолютным слухом это создавало уникальное сочетание учёного, артиста, писателя, музыканта.
Отец писателя Луарсаб Николаевич Андроникашвили принадлежал к небогатому, но образованному грузинскому дворянскому роду. Он родился в небольшой деревне Ожио в Восточной Грузии, в Кахетии, где поют многоголосые песни, как нигде в мире. Поют почти все независимо от профессии, от возраста. Андроников высказался и об этом:
Вот что рассказала мне княжна Екатерина Юрьевна Львова-Роинишвили:
Именно притягательная сила многогранного таланта Андроникова, его титаническое трудолюбие, подвигли нас - авторов - вновь вернуться к творчеству этого уникального деятеля отечественной культуры.
АНДРЕЙ ХРЖАНОВСКИЙ. Сила слова Андроникова
Ираклий Луарсабович Андроников с детства был моим кумиром. Ещё до того, как я стал читателем его книг и зрителем телефильмов, где серьёзнейшие научные открытия были облачены в форму захватывающих детективов, которые, в свою очередь, поражали блеском изложения.
Более того, я испытывал какое-то странное ощущение родства - то ли из-за того, что Андроников был одним из кумиров моей бабушки, то ли потому, что кто-то из родни называл меня "Андроником".
Сейчас я думаю, что беспросветная темнота нашей молодёжи в вопросах литературы, даже в рамках школьной программы, обусловлена отчасти тем, что "нет на них", как сказали бы раньше, нет на них Андроникова, который сумел бы приковать внимание любого слушателя или зрителя к "Загадке Н. Ф. И." или к трагической судьбе автора "Маскарада".
Потом появилось телевидение. Тут уже случилась реальная влюблённость в этого человека, и в мой отроческий пантеон, состоявший из Игоря Ильинского, Эраста Гарина, Аркадия Райкина, а также Вадима Синявского, Алексея Хомича и Константина Бескова (трое последних стали кумирами после триумфальной поездки "Динамо" в Англию и Швецию) вошел Ираклий Андроников.
Лицо его всегда светилась улыбкой любви. Причем было ясно ощутимо, что любовь эта имеет два равноправных адресата: героя (героев) рассказа и зрителя. Фигура Андроникова не отличалась ни выдающимся ростом, ни идеальным телосложением, но я не помню, не знаю людей со сходными данными, которые обладали бы таким изяществом и артистизмом во всём - в движениях, в чувстве сцены, в неслыханном мастерстве подачи текста, где невероятная выразительность фразировки сочеталась с идеальной дикцией. И вот наступил момент, когда Андроникова я увидел воочию. Один из телевизионных фильмов с участием Андроникова "оформил" (сказать "оформил" - ничего не сказать: придумал для фильма оригинальное пластическое решение и остроумно воплотил его) замечательный художник Николай Двигубский. Не знаю, кому на телевидении пришла счастливая мысль пригласить Двигубского. Я учился вместе с ним во ВГИКе, где все его звали "Коля-француз", потому что он приехал поступать во ВГИК прямо из Парижа, как суп в кастрюльке из монолога Хлестакова. Изысканность и остроумие французской школы Николай принёс с собой в нашу среду, и, глядя на его работы, коллеги всегда цокали языком и приговаривали: "Одно слово - француз".
И эта манера Двигубского в полной мере проявилась в его работе с Андрониковым. А поворот сюжета, благодаря которому мне удалось "живьем" увидеть Андроникова и, так сказать, вкусить его искусство, заключался вот в чём.
Двигубский, как и я, работал в это время (середина шестидесятых) на киностудии "Союзмультфильм". И в благодарность за сотрудничество с этим художником Ираклий Луарсабович согласился приехать на студию, показать фильм и повстречаться с работниками студии. Просмотровый зал был переполнен, и когда кончился фильм и зажегся свет, зрители фильма увидели перед собой героя фильма - приветливо улыбающегося, в безупречном костюме, белой рубашке с накрахмаленным воротничком и элегантном галстуке, завязанном широким узлом - то есть не так, как завязывали его молодые пижоны, называвшие галстук "селедкой", а так, как завязывали его интеллигентные люди Москвы и Ленинграда, унаследовавшие эту манеру от своих предков. Когда мы, сидевшие в зале, посмотрели влюбленными глазами на Андроникова, то он, без всяких просьб или намеков, обратился к публике: "А сейчас, если хотите, я расскажу вам..." Не помню, что именно рассказал тогда Андроников, но помню, что зал взорвался благодарным возгласом и аплодисментами.
Андроников, выступающий перед публикой, - это зрелище незабываемое ещё и потому, что помимо наслаждения многообразным мастерством артиста, вы наслаждались созерцанием того, с какой полнотой и блеском воплощаются у вас на глазах сами понятия "талант" и "призвание".
Позже я узнал, что уникальный дар Андроникова-имитатора высоко ценил такой строгий в своих оценках Мастер, как Мейерхольд. Давая артисту указание имитировать манеру всем известного персонажа, Мейерхольд, если его не устраивал актерский показ, говорил: "Пойдите к Андроникову, пусть он обучит вас этой технике".
Я знал, что искусством Андроникова восхищался также любимый ученик Мейерхольда и мой Учитель - Эраст Павлович Гарин. Я записывал Гарина, когда делал мультфильм "В мире басен". Фильм этот не хотели принимать в Главке (так сокращенно называли Главное управление по кинематографии), и Гарин, которому фильм очень понравился, решил предпринять что-либо в его защиту. И вот однажды я прихожу к Гариным и слышу ещё из передней, как Эраст Павлович раскатистым голосом, каким начинающие артисты обычно тренируют дикцию, произнесением скороговорок, громко произносит: "Луар... Лаур... Лаур... Луар..." Я решил, что Эраст Павлович собрался в туристическую поездку во Францию и разучивает названия французских рек. Но на всякий случай, войдя в комнату, спрашиваю:
- Что это за упражнение Вы проделываете?
- Да вот, - отвечает Гарин, - разучиваю (именно так он и сказал: разучиваю) отчество Андроникова. Хочу ему позвонить, рассказать ему про Ваш фильм - пусть посмотрит. Ему, как специалисту по русской литературе, думаю, будет интересно...
Не помню, звонил ли в этот раз Эраст Павлович Ираклию Луарсабовичу. Но вот пришел черед и мне уже по другому поводу, набравшись храбрости, обратиться к Андроникову. Я задумал тогда фильм по рисункам Пушкина. Сценарий фильма в Главке отказались утверждать и даже формулировку для этого придумали: "По причине несоответствия специфике мультипликации". Чиновники всегда знают, что чему соответствует, а что - нет.
Ну ладно, чиновники. Но известные литературоведы-пушкинисты - Д. Благой, Т. Цявловская - также подозрительно посматривали на идею мультфильма. Дело в том, что они кормились, в прямом и переносном смысле, от попыток атрибуции пушкинских рисунков и научной трактовки этих доказательств, а чаще - сомнительных предположений. Естественно, иной подход к пушкинской графике, трактующей её прежде всего в образном плане, казался им чуть ли не кощунственным.
Прочтя сценарий в моём присутствии, Ираклий Луарсабович тут же сел за пишущую машинку и написал отзыв, в котором говорилось, что при всем уважении к бесценным заслугам коллег, он поддерживает идею фильма и надеется, что студия сможет "подарить нас" оригинальным произведением. Оборот "подарить нас" из лексикона пушкинского времени произвел на меня и впоследствии на всех, кто знакомился с этим документом, неизгладимое впечатление.
Своим приходом я оторвал Ираклия Луарсабовича от излюбленного занятия - он остановил в проигрывателе вращение черного диска с симфонией Шостаковича. Но вручив мне напечатанную страницу, Андроников не выпроводил меня тотчас же, а велел милейшей Вивиане Абелевне нести к столу арбуз. Арбуз был неописуемо сладкий и неправдоподобно красный. Я в жизни не ел более вкусного арбуза, чем тот, которым угощали меня Андроников и его жена.
А меня, после многочисленных мучений, всё же запустили с фильмом, впоследствии увенчанным Государственной премией России.
Такова была сила слова Андроникова.
АЛЕКСЕЙ ПЬЯНОВ. Чугунок для гурьевской каши
Я нашел его, разбирая старый кухонный шкафчик, предназначенный на выброс.
Чугунок этот, заставленный кастрюлями, сковородками и прочей вышедшей из употребления посудой, не напоминал о себе более тридцати лет, хотя имел на это право, ибо с ним связана одна из страничек жизни удивительного человека - Ираклия Андроникова. Страничка, координаты которой точно вписываются в ныне широко и заслуженно известный литературный маршрут "Пушкинское кольцо Верхневолжья".
И координаты эти не случайны: в "Пушкинском кольце" есть и его, андрониковские, звенья, поскольку много лет он плодотворно дружил с "губернией Тверской", помогая и словом, и делом возвращать из забвенья еще полные живого и животворного тепла страницы истории древней русской земли, её культуры.
Читатель вправе спросить, какое отношение к сказанному выше имеет означенный в заголовке чугунок.
Имеет. Самое непосредственное...
Лето 1974 года оказалось для калининцев щедрым на "культурный урожай": существенно приросло "Пушкинское кольцо" музейными экспозициями, новыми тропинками и большаками, обогатившими заповедный маршрут, неожиданными изданиями. Венчались все эти радостные события открытием в областном центре памятника поэту, созданного выдающимся скульптором Олегом Комовым.
Когда радостная суматоха торжеств по случаю 175-летия со дня рождения Пушкина улеглась на необозримых просторах страны, у бессменного председателя Пушкинского комитета Ираклия Луарсабовича Андроникова выдалась, наконец, возможность выполнить данное калининцам три года назад обещание: основательно попутешествовать "по гордым волсжким берегам".
Мне же снова выпало счастье сопровождать чету Андрониковых: Вивиана Абелевна без долгих уговоров согласилась принять участие в этом путешествии. Началось оно, как и следовало ожидать, с любимой Ираклием Луарсабовичем Старицы. На всякий случай напомню читателям истоки этой любви.
Летом 1942 года военкор Андроников оказался на Калининском фронте, неподалеку от древнего русского городка Старицы. Оказался не случайно: целью поездки была встреча с генералом Чанчибадзе Порфирием Георгиевичем. Личностью легендарной. Он к тому времени вышел из тылов противника и занял оборону на одном из важнейших участков Калининского фронта. Встреча эта позднее обернулась широко известным рассказом Андроникова "Генерал Чанчибадзе принимает пополнение".
Однако Старица для Ираклия Луарсабовича - не только героические годы войны, но и Пушкин, любивший этот городок, гостевание в котором зимой 1828 года неожиданно и так радостно обернулось для поэта стихами, "которые словно подбоченились, словно плясать хотят", - "Подъезжая под Ижоры", посвященные голубоглазой дочери старицкого исправника - Катеньке Вельяшевой, с которой отплясывал он вальсы на святочном балу...
В Старице встречала нас хозяйка здешних мест - первый секретарь райкома партии Зоя Иосифовна Михайлова. Должен сказать, что это была удивительная женщина. Во-первых, единственная среди коллег такого ранга во всей области. Во-вторых, несмотря на довольно грозный вид, могучую фигуру и тяжелую руку, была она человеком добрым, чутким, умным и тонким. Потому я не очень удивился, когда с первого знакомства Зоя Иосифовна нашла общий язык с четой Андрониковых. И прежде всего - с Вивианой Абелевной. О чем только ни говорили они! И я видел, что им интересно друг с другом. Как, впрочем, и самому Андроникову. Когда мы с ним осматривали Успенский монастырь и остались вдвоем, он сказал, широко улыбаясь и имея в виду нашу хозяйку:
- Чудо! Она интересна не меньше самого города! Именины сердца!
Потом зашли мы в только что отреставрированную трапезную, под шатровыми сводами которой, сработанными здешними мастерами в 1570 году, и голоса наши зазвучали как-то необычайно торжественно и нездешне, словно ожил вдруг мир, отдаленный от нас четырьмя столетиями. Пораженные этим странным эффектом, мы замолкли.
А потом Андроников запел!
Лицо его озарилось какой-то по-детски светлой улыбкой. Он пел, закрыв глаза. Звуки какой-то незнакомой мне мелодии наполнили трапезную, гулким эхом отразились от белёных стен, вылетели в зарешеченное оконце и поплыли над медленно текущей внизу Волгой...
Умолк так же неожиданно, как и начал это волшебное, сказочное песнопение, и, растерянно улыбаясь, поглядел на меня.
Я молчал, потрясенный всем этим, чему у меня ни тогда, ни потом не было ни названия, ни вразумительного объяснения.
Это было чудо. Вероятно, для нас обоих.
Мы молча спустились по каменным ступеням, и яркое летнее солнце вернуло нас в сегодняшний день, который я не забуду никогда.
Наше путешествие по городу продолжилось. Андроников останавливался у старых каменных домов, рассматривал их фасады, заходил во дворы. Заговаривал с жителями.
В книжном магазине задержались на целый час. Вышли не с пустыми руками.
- Богатства несметные! - восхищался Ираклий Луарсабович. - Откуда такие сокровища?
- Спросим у Зои Иосифовны, - отвечал я.
- Здесь видна её рука, - соглашался он. - Кстати, где же она? И куда подевалась Вива? Вы не знаете, Алексей Степанович?
Я знал, ибо был заранее извещен, что нашим дамам предстоит осмотр местных универсальных магазинов, которых, кстати, в Старице был всего один, где мы застали пропавших. Там и увидел я на полке целую шеренгу тех самых чугунных горшочков, выстроившихся согласно ёмкости, которые и стали вещественными свидетельствами нашей поездки в Старицу.
Показывая на них, Вивиана Абелевна воскликнула:
- Ираклий, посмотри, какое чудо! Я не видела их с самого детства!
Они действительно были хороши: светленькие, сверкающие полудой, с аккуратными крышечками, на которых изображены бледные розочки. Прямо как из русской сказки - волшебная посуда!
Отойдя в сторонку, Зоя Иосифовна подозвала продавщицу и что-то шепнула ей на ухо. И через несколько минут перед нами на прилавке появился полный набор ретропосуды в двух экземплярах.
Когда Вивиана Абелевна попыталась расплатиться, Зоя Иосифовна вежливо, с улыбкой, но твердо остановила её, сказав:
- Дорогая Вивиана Абелевна, в Старице испокон веков не принято брать деньги за подарки. Еще со времен Ивана Грозного. Алексей Степанович может подтвердить.
- Не будем огорчать Грозного, - в тон ей ответил я. - Берём!
- Только с одним условием! - вмешался Ираклий Луарсабович. - Непременно отработать. Честным творческим трудом. Согласны, Алексей Степанович?
Отработаны чугунки были добросовестно. И в местах, где когда-то прошел военными дорогами фронтовой корреспондент Андроников, и в заповедных усадьбах, где еще слышатся чуткому уху звуки пушкинской лиры. Отработан встречами, беседами, спорами, советами.
Поездка наша завершилась в Осташкове, на берегах легендарного озера Селигер. Оно в те дни было тихим и приветливым. Хозяева - искренними и радушными. Ираклий Луарсабович здоров, весел и счастлив. И когда однажды, совершив долгую прогулку по вечернему Селигеру, отшвартовались мы у причала Ниловой Пустыни, Андроников, пораженный величием хотя и порушенного временем и людьми древнего монастыря, сказал, глядя на поднявшееся над водой, всплывшее, словно град Китеж, чудо:
- Ради этого стоило проехать не сотни, а тысячи километров. Спасибо!..
Здесь и следовало бы поставить точку в истории, где уральский чугунок был, как вы уже поняли, лишь поводом вспомнить одну из страничек истории, точнее - летописи "Пушкинского кольца" и причастности к ней Ираклия Андроникова. Однако история с чугунком должна быть завершена, хотя, к сожалению, конец её грустный. Но жизнь, увы, состоит не из одних только праздников. Давно уже нет среди нас "колдуна, чародея, чудотворца и кудесника". Ушла из жизни его верная спутница и соратник. Но память о них осталась не только в семье младшей дочери - Екатерины, её мужа Ивана, внучки Ирины и внука Ираклия. Эта память - в книгах, фильмах, в мемуарах и исследованиях, посвященных феноменальному человеку, обогатившему нашу культуру, нашу духовную жизнь, что особенно важно сегодня.
Как заметил когда-то с горечью выдающийся русский словолюб Владимир Иванович Даль: "У нас всё родное теряется". А нынче теряется и заменяется чуждыми эрзацами с пугающей быстротой и активностью.
Чтобы не утратить любовь к своему, истинному, родному, но и не зашорить ум и сердце "квасным" патриотизмом, читайте Андроникова! Смотрите Андроникова! Учитесь у Андроникова! Ибо, кроме всего прочего, он был гениальным педагогом.
Что же касается чугунков...
Заканчивая эти заметки, я позвонил Екатерине Ираклиевне, сказал, что пишу о нашей давней поездке с Ираклием Луарсабовичем и Вивианой Абелевной по пушкинским местам Верхневолжья, и спросил про чугунки. Она сказала:
- Да, я их помню. Мама очень любила эти чугунки, в них всегда что-нибудь варилось. Но теперь их больше нет. Они пропали, когда несколько лет назад сгорела наша дача в писательском посёлке на Истре.
Значит, мой чугунок остался единственным.
Значит, не напрасно я взял его в заголовок этой истории. Взял, дабы не забылся он и всё, что связано с ним. Потому что есть вещи и предметы - самые простые, обыденные, в которых запечатлелось Время.
АЛЕКСАНДР СВОБОДИН. Пушкинская роль Андроникова
Километрах в двухстах от Москвы белой февральской ночью в бревенчатой избе, стоящей на отшибе от деревни в темных соснах, я увидел эту передачу. На телевизор собралось несколько человек - люди местных трудных профессий, занимавших их с утра до ночи, не слишком образованные, редко читающие книги, да и не очень близко знакомые друг с другом.
Этот час рухнул на нас внезапно, длинный и трудный. Мы прожили его вместе, охваченные чувством горького сожаления и такой любви к Пушкину, какая в привычном и отстраненном его присутствии в нашей жизни еще никогда не возникала в нас.
Я точно знаю, что наша жизнь, жизнь разных, случайно сошедшихся и в обычное время не слишком подходящих друг другу людей была бы много беднее без этого часа.
- В редакцию "Нового мира" пришло письмо из Нижнего Тагила от инженера и краеведа Боташева Николая Сергеевича...
Так начал Андроников свой рассказ. Он говорил медленно, со вкусом, основательно выговаривая каждое слово, как бы втолковывая: то, что я расскажу, не имеет второстепенных деталей.
- В 1939 году умер в Тагиле 84-летний маркшейдер Павел Павлович Шамарин.
Произнеся эту фразу, Андроников впервые в рассказе показал человека. (Порой кажется, что, рассказывая о людях, он показывает их невольно, даже когда это не входит в его намерения.)
- В 1939 году умер в Тагиле 84-летний маркшейдер...
Мы увидели старика, по-уральски неразговорчивого, низкорослого, согнутого, широченного, видавшего виды, образованного на манер просвещенных купцов, но не афишировавшего свое образование.
- Умер маркшейдер...
Точно в ту секунду, когда произносил он это необычное слово, Андроников написал его портрет, написал этим самым словом, жирным и сочным, как репинский мазок в этюдах к "Государственному совету".
Маркшейдер...
До этой фразы он уже рассказал, как попали письма Карамзиных в Тагил. Назвал Павла и Анатолия Демидовых, красавицу Аврору Карловну Шернваль, Андрея Карамзина. Упомянул Италию, Флоренцию, Сан-Донато, Малую Валахию - перечислил десятка полтора имен и названий. Но увидели мы первым маркшейдера. Нельзя было показать ни Павла, ни Анатолия Демидовых, ни красавицу. Нельзя, потому что для нас, его слушателей и зрителей, было еще рано. Надо было подвести их к нам как можно ближе, соединить с нами через живого человека.
Поэтому появилась Елизавета Васильевна Боташева, библиотекарь Тагильского музея. Андроников улыбнулся, лицо его сделалось мягче и выразило добрую любовь к Елизавете Васильевне и саму ее, скромнейшую, тихую, чувствующую рукопись и старинную вещь так, как мы чувствуем другого человека. Голос рассказчика становится чуть тоньше, на каком-то слове даже прискрипывает - Елизавета Васильевна не так уж молода.
К Елизавете Васильевне приходит Ольга Федоровна Полякова, племянница умершего маркшейдера, приносит потертый сафьяновый альбом, найденный среди его вещей.
Она больше не появится в рассказе, и, должно быть, поэтому Андроников называет ее по имени, отчеству и фамилии, выговаривая их не спеша, так, словно знаком с ней всю жизнь.
Наконец сафьяновый альбом попадает в руки Андроникова. Празднично глядя на нас, он говорит:
- Не берусь передать, с каким неизъяснимые волнением я перелистывал эти листочки...
У него нет текста этой фразы - он сочинил ее сейчас, но мыслит он стилем пушкинской поры. "Не берусь передать..." - ясно и величественно, "с неизъяснимым волнением..." - романтично и возвышенно. И вся фраза - как белый стих.
Имитации Андроникова основаны не на способности изображать внешность и манеру говорить другого человека - такой способностью (и даже в большей мере, нежели он) обладают некоторые эстрадные пародисты. Имитации Андроникова - следствие его способности думать за другого человека, и этот его талант уникален. В "Тагильской находке" он думал за людей, умерших столетие назад, имитировал ушедший век, хотя понятие "имитировал" для этой передачи бледно и неточно.
Своей фразой он пригласил нас в девятнадцатое столетие, и мы вошли в него, взволнованные, умолкнувшие в предчувствии значительного и страшного.
Впечатление светского Петербурга возникло незаметно и быстро. Андроников действовал, казалось бы, вопреки логическому правилу устного рассказа - на коротком временном пространстве поселял огромное количество лиц, и все прибавлял, и прибавлял их. Неужели он надеялся, что мы все это запомним?
Они все заняты, ведь им так много надо успеть - и поехать в Красное, и на прогулку в Парголово, и, конечно, принять участие в кавалькаде, и выяснить сложные и путаные отношения, и узнать и обсудить все слухи, доносящиеся "оттуда", "сверху", и построить сообразно этим слухам и сведениям общественную конъюнктуру на завтрашний день, и говорить всем об этом под строгим секретом, и конечно же читать литературные новинки и высказывать свое компетентное мнение, и иронизировать над глупостью "верхов", и по первому же зову отправиться к этим "верхам", в обширные петергофские сады, на традиционные именины императрицы, чтобы увидеть парад знакомых лиц, и оценивать их туалеты и их окружение, и ревниво наблюдать, как оценивают твои туалеты и твое окружение, и невзначай в аллее встретить великого князя, а может быть, и самого императора, известного своей солдатской ласковостью.
Здесь перемешаны все - и умные, и глупые, и честные вообще, и честные до известных пределов. Так или иначе - это одно общество. Там, где кончаются сферы одного кружка, начинаются сферы другого. Все всех знают. Мир тесен. Андроников создает эту тесноту сочно, густо, но уже почти торопливо перечисляя Вяземского, Мальцова, Балабина, какого-то Пьера, Веневитинова, Мещерского, братьев Карамзиных, Гоголя (и Гоголь идет здесь общим фоном), Екатерину Мещерскую, Трубецкую, княгиню Бутеру, красавицу Аврору Шернваль, Муханова, Баратынского, Надин Соллогуб, Бутурлиных...
Чем-то это похоже на Толстого, повторяющего в "Войне и мире" одну обязательную фразу, конец светского разговора - "здоровье графини Апраксиной..." и тем создающего впечатление множественности и суеты.
Создав объемную панораму петербургского общества и сохраняя ее в течение всего рассказа как обязательный фон разворачивающихся событий, Андроников задерживает наше внимание на семействе Карамзиных и их ближайшем окружении. Голосом и почти неуловимой мимикой, чаще не мускулами лица, а выражением глаз, он рисует портреты - сквозные темы своей удивительно музыкальной картины. (Казалось, что, описывая петербургские балы, он подчинялся ритму музыки, звучавшей в отдалении. Но музыкальность рассказа - в его построении, совершенно симфоническом.)
Софья Николаевна Карамзина, душа салона Карамзиных, дочь историографа от первого брака, умна, блестяща, великолепно пишет письма, не может отказать себе в иронии и не желает отказывать себе в удовольствии общаться с широким кругом людей умных, значительных, забавных, и просто милых, и просто красивых. Обо всем она может судить верно, но редко - глубоко.
У Андроникова появляется голос Софьи Николаевны, ее обворожительный взгляд. Она видится в белом платье, с высокой прической. Обозначив ее голос, Андроников не расстается с ним, употребляя его всякий раз при ее появлении.
Екатерина Андреевна Карамзина, вдова историографа, - к ней Андроников относится не просто с большим уважением, но с затаенным удивлением перед душевными качествами этой женщины, глубокой сердечной привязанности Пушкина. С Софи Карамзиной он обращается запросто, целует ручку, говорит комплименты. К Екатерине Андреевне сохраняет дистанцию. Голос ее глубокий и ровный. Говорит она просто и чаще по-русски.
Александр Карамзин, так же как и его брат Андрей, которому адресованы письма из сафьянового альбома, офицер гвардейской артиллерии. Честный, смелый, ловкий, умный, насмешливый, то и дело попадающий на гауптвахту за манкирование службой. Знает цену обществу, но жить без общества не может. ("Свет" всегда изобилует знающими ему "цену", но как редки в нем те, кто могут пренебречь им!)
А вот и Жорж Дантес появляется в доме. Он никакой. В этом отвратительная прелесть его образа. У него нет голоса, нет облика. Он складывается из отношения к нему других. Каждый раз, показывая его, Андроников избирает посредника. Софи Карамзина считает его очень милым. Ей кажется, что она не принимает его всерьез. Это часто случается с умными женщинами, питающими тайную склонность к статным рассказчикам анекдотов. Даже проницательная Екатерина Андреевна как-то уже и не представляет себе общества без Дантеса, находит его веселым и остроумным. Он дружит с Александром Карамзиным, достает французскую помаду для Софи. Он при литераторах, он при дамах, он при военных и, что придает ему особую привлекательность, - он при дворе. Об этом, разумеется, не говорят вслух, и многие из кружка Карамзиных вряд ли себе в этом признаются - какое это имеет значение? Увы, имеет! Обаяние высшей власти - рабство, которое не выдавить из себя даже независимому и образованному дворянину.
У Карамзиных постоянно бывают Петр Андреевич Вяземский (брат Екатерины Андреевны), Василий Андреевич Жуковский, Александр Иванович Тургенев - для каждого из них у Андроникова свой голос. Чуть ли не ежедневно заходит сановник и композитор Михаил Юрьевич Виельгорский. В произношении фамилии композитора рассказчик подчеркивает первую, певучую часть, и для его образа этого оказывается достаточно.
Мы ждем Пушкина. Он есть или его еще нет? Не пропустили ли мы в нашем напряженном внимании той секунды, когда он вошел? Как странно - можно приблизиться к Софье и Александру Карамзиным, к Дантесу, к случайным, едва мелькнувшим фигурам, чуть ли не потрогать их, а к Пушкину нельзя. Мы видим его, чувствуем, но он все время на расстоянии.
Мы поняли его приближение по тому, как изменилось вдруг наше отношение к людям, населявшим этот мир. Их повседневность обернулась своей неприглядностью. Не было Пушкина - все было изящно, мило, умно. Показался Пушкин - и то же самое стало плоско, убого, бездушно. А его еще нет, он там, за кадром, и чем ближе к нему, тем нам труднее, точно мы приближаемся к огню. Один лишь раз в рассказе мы подошли к нему вплотную, но это случилось много позже.
Приблизиться нельзя - образ поэта создается не приемом, а болью рассказчика, который не смеет подойти к Пушкину, страдает за него и заражает страданием нас.
Они все живут - поэт мучается. От всего - малого, пустякового, большого, сложного. Оттого, что надо ехать на один раут и нельзя не быть на другом, оттого, что, придя усталым домой, во втором часу ночи застает у себя веселящихся друзей и к ним надо непременно выйти, а он все-таки не выходит, запирается у себя и раздражен, раздражен до крайности. Оттого, что надо брать деньги у ростовщиков под залог столового серебра, и оттого, что цензура запретила статью о Радищеве. И все словно сговорились - ни в чем не видят ничего особенного, не видят того, что видит он, - искажения естественных человеческих отношений. Ах, Дантес без ума от Натали, он ухаживает за женой поэта - что ж тут такого; это так комично. Владимир Федорович Одоевский, друг и соратник по "Современнику", затевает издание журнала в пику "Современнику" и намеревается перетянуть к себе его авторов. Отчего бы и нет? И Александр Карамзин, честный и умный Александр Карамзин, друг сердечный, собирается печататься в этом журнале и приглашает туда брата, хотя верно знает, так же как знает это и Одоевский, что новое предприятие подорвет положение "Современника", и без того трудное. Знают и все-таки делают. Успокаивают себя, должно быть, тем, что не важно, где ты печатаешься, важно - что ты пишешь (милая сентенция, нередко облегчающая предательство). Здесь норма - компромисс разного толка, общественный и интимный. А он ненавистник компромисса, и каждый шаг по правилам "святого благоразумия" сжигает его.
Так писала о своих именинах 17 сентября 1836 года Софи Карамзина.
Вот как прочитал это Андроников. Первые несколько слов голосом Софи, а мы помним, что в ее голосе заключены и отношение к ней рассказчика и ее характеристика, затем там, где это касается облика Пушкина, голосом самого Андроникова, в котором нарастающая боль, отчаяние, затем, где говорится о Дантесе, "продолжающем те же штуки", - вновь Софи, все видящая, за всем наблюдающая, потом фразу "Жалко было смотреть на лицо Пушкина..." опять голосом рассказчика, потому что нельзя доверить эту фразу Софи, ибо что значит ее "жалко смотреть" по сравнению с нашим, сегодняшним "жалко Пушкина", и, наконец, последнюю фразу опять за Софью Николаевну, которой не по себе от серьезности поэта, потому что все танцуют, всем весело, и она искренне не понимает, откуда такие мрачные переживания и что такого уж особенного происходит. Все это в ритме бала и с картинной наглядностью в расположении действующих лиц. (Андроников группирует рассказ вокруг таких мест переписки, которые, если отвлечься от того, что это документ, - истинные драматические сценарии, где есть все, вплоть до точного построения сцены и указания планов.)
Они в разных измерениях - Пушкин и все остальные. С ним в рассказ вошла безысходность. Повествование строится теперь концентрическими кольцами, каждое следующее - у́же предыдущего. Драма Пушкина - драма знания среди моря незнания или, что еще хуже, - полузнания. Пушкин Андроникова уже не принадлежит своему времени. Житейски это обнаруживается в равнодушии к нему части "публики". Его считают - и это мнение разделяют многие его друзья - "светилом в полдень угасшим". Софи Карамзина повторяет слова Булгарина как всеобщую мысль. Поведение поэта многим представляется мрачным чудачеством, а между тем это Пушкин времени "Памятника" и гениальных прозрений историка и философа.
И опять звучат и голосок Софи - ее ирония, и досада Андроникова по отношению к этой умной и талантливой женщине, ироничность которой скрывает бессердечность, и опять видится Пушкин, загнанный в угол, не владеющий собой, мучающийся, и общество, которое стеснено его состоянием.
Так проходит следующая картина. Рассказчик теперь похож на человека, присутствующего при агонии близкого. Сделать ничего нельзя. Надо иметь мужество выстоять до конца, не отвести глаз.
Живого места нет в душе поэта. Как же они не видят всего этого, вопрошает Андроников, даже самые умные и проницательные, любящие его, признающие его несравненный гений и значение для России?! Почему не могут отойти от повседневной суетливости, взглянуть на Пушкина?
Голос рассказчика дрожит, он чаще снимает и надевает очки. Порой на мгновение растерянно глядит на нас, точно говорит: видите, каково там! И возвращается туда.
В последней трети рассказа впечатление множественности светского общества заменяется другим. И потому, что уже много раз упоминались одни и те же лица, и оттого, что стиль и содержание их жизни обозначились полно. Возникает впечатление разъединенности. Общество есть - общественности нет. Всякий живет сам по себе, и чем больше на глазах у других, тем больше сам по себе. Есть общепринятые мнения - нет солидарных поступков. Наученные декабрем 1825 года не решаются на них и не верят в их какой-либо смысл. А может быть, потому и не верят, что не решаются.
Безнадежное одиночество Пушкина, о котором скорбит рассказчик, приобретает основание в неосознанном одиночестве каждого из его друзей.
Идут балы, визиты, обеды в клубе, чаи, разговоры на литературные темы, и часто собеседники расстаются лишь на несколько ночных часов. Трагизм созданной картины в схожести ее форм с формами бурной общественной жизни.
Продолжается рассказ о "Тагильской находке", литературоведческая передача. Но на наших глазах события становятся сценами, люди - образами. Это театр Андроникова, в котором свои приемы и способы изобразительности.
Тональность рассказа многократно меняется. Речь льется непроизвольно, рождаясь тут же, сообразуясь с тонкой внутренней режиссурой, природа которой у Андроникова импровизационна. Ему не нужны отрепетированные ходы, хотя какие-то предварительные соображения у него несомненно имеются. Есть то, что не дано даже незаурядному чтецу, - свое, независимое от акта публичного выступления отношение к тому, что происходило в 1836 году, и постылая полнота сведений о том, как это произошло.
Он одновременно следователь, свидетель и прокурор - сочетание, невозможное у мастера художественного слова.
Говорят, что Андроников - представитель "театра одного актера". Возможно. Прослеживают его истоки и окрестности (это сделал Шкловский еще до войны). Только у этого театра нет истории. Есть несколько имен, вероятно, три: Закушняк, Яхонтов, Андроников. Есть четвертое - Цявловский. Но выдающийся ученый-пушкинист, поражавший участников научных собраний одной особенностью своего таланта - естественным умением лепить образы героев своих исследований, на эстраде не выступал, хотя он-то ближе всех к Андроникову.
Закушняк создал жанр интимного, камерного рассказа, Яхонтов показал силу литературного монтажа и первым взял документы как материал для художественности. Андроников - сам добытчик документов, их исследователь, интерпретатор.
"Художественное слово" - жанр дряхлеющий, его подтачивает литературная грамотность населения, несравнимая со временем его зарождения и расцвета. Жанр Андроникова, соединенный с телевидением, оказался на редкость современным. Но в этом жанре решает не профессиональная выучка, а человеческая индивидуальность рассказчика, его исключительность, его собственный образ.
Он покойно устроился в кресле, разложил на столике бумаги, доброжелательно и серьезно взглянул на каждого из зрителей. Перед телекамерой ему удобно, мне показалось - удобнее, чем в зале. Мягкое лицо, чуть потяжелевшее в последние годы, седые волосы, округлые движения, экономные и неторопливые, тембр голоса - облик русского интеллигента-петербуржца, москвича-филолога. Он снимает очки, снова их надевает, похожий на старых профессоров на кафедрах, которые, помня все цитаты, обладают старомодной добросовестностью и с чуть комическим изяществом произносят классические тексты.
Он говорит с нами, но и с самим собой, влекомый потребностью вспоминать людей, события, вновь переживать их, растравляя свои раны так, как это делает иногда каждый из нас, вызывая в памяти особенно грустные сцены собственной жизни. В ином случае он хочет заново уяснить себе что-то. Жесты его обращены к себе, он помогает руками ходу своих мыслей. Кольцо на одной из них - деталь как бы нарочно для телевидения, - штрих немаловажный для рассказчика о жизни дворянства.
Он говорит на хрустально звучном русском языке. Это не сценическая речь актеров Малого театра времен, когда их произношение в театральном мире считалось эталоном. Это и не речь артистов Художественного театра - сценическое производное от интеллигентного произношения 1890-х и 1900-х годов. Это сама доподлинная речь русской интеллигенции. Так говорили Павлов, Тимирязев, Бунин, Вересаев, так говорили литературоведы Цявловский и Щёголев - учителя Андроникова. Так, вероятно, говорил и отец его, известный адвокат.
Он немного растягивает на конце слова, по-старомосковски произносит "а" и, как люди прошедшей уже эпохи, называет знакомых и незнакомых по имени и отчеству. Его фразы коротки и прозрачностью своей напоминают, что пушкинская проза чиста, как родниковая вода.
Он не упрощает, не избегает французских фраз и литературных терминов, упоминает множество фамилий и событий, требующих знания истории и литературы, но и не изображает комментарий под строкой.
На небольшом экране в нашей комнате человек, являющий собой непорванную связь времен. На нем модный костюм, и весь он в сегодняшней быстроте. Но точно так же он в салоне Карамзиных. Подлинностью своего существования в двух временах, непринужденностью переходов от одного к другому, от одной своей функции к другой образ рассказчика создает в зрителях беспредельную стихию веры в то, что он рассказывает. Возникает такое доверие к его представительству в пушкинском Петербурге, какого ни разу не приходилось испытывать ни на одном посвященном той эпохе театральном спектакле. Да и вообще понимаешь, что "исторические спектакли", так называемые "большие полотна", процветавшие у нас в известные годы, далеко уступают сегодня силе обнаженного документа и той форме сообщения его зрителю, какую несет театр Андроникова или документальное кино.
Но даже в рамках своего театра Андроников в этот вечер особенно целомудрен. Не позволяет себе не то что "наигрывать", но даже играть - так, как это делает на эстраде или в других передачах. Он мог бы всех "изобразить", но, поступив так, он бы в прах рассыпал картину.
По природе своей Андроников - камерный рассказчик. В больших залах его обаяние интимного собеседника естественно уступает первое место другим его качествам. Здесь он с каждым один на один.
Его искусство ждало телевидения, как редко какое искусство.
Круг сужается. Напряжение растет. Нарисовав и закончив одну картину, Андроников переходит к следующей, еще более драматической, создавая ощущение беспросветной фатальности. Все катится к концу.
Уже получен по почте пасквиль, и Пушкин посылает вызов Дантесу, уже перетрусивший Дантес объявляет о своей помолвке с Екатериной Гончаровой, а поэт продолжает бывать все в тех же домах, встречаться все с теми же людьми.
Андроников заботится, чтобы разлад Пушкина со своим кругом не ускользал от нашего внимания. А "круг" проглядел, что интимный светский скандал - таким полагали все, что происходит между Геккеренами и Пушкиными, - который друзья пытались уладить успокоительными беседами, переговорами, записками, - давно уже иное. Оттого не понимали и не одобряли они поведения поэта, отдавшегося на волю своих чувств, не считавшего нужным скрывать свое истинное отношение ни к Дантесу, ни к "свету".
Ему некуда деться, буквально некуда деться. Он одинок не в обществе врагов, а в обществе друзей. Обстоятельство неизвестное нам по спектаклям о Пушкине.
Еще один пласт тогдашнего бытия выступает все яснее.
Это нечто большое, расплывчатое, жесткое и непременное - ДВОР. Он повсюду, у него свойство всепроникающей материи.
О чем бы они ни думали, чем бы ни занимались, у каждого - невысказанная мысль, не мысль даже, а странное, почти физиологическое ощущение соприсутствия при этом ДВОРА. На него делается поправка, скидка, он принимается во внимание. Градации отношений с двором различны. От чувства неразрывной связи с ним до страха перед его всемогуществом. Иные - Василий Андреевич Жуковский лучший пример - полагают его главенство естественным и благотворным. Душевные силы они тратят на посредничество между ДВОРОМ и свободной поэзией. Надо не раздражать "ЕГО", иной раз и приспособиться к "НЕМУ". В конце концов всегда можно улучить минутку, замолвить словечко и лаской объяснить "ЕМУ", что поэзия нужна, что она тоже к славе и пользе России, а то, что Пушкин не переделывает "Бориса Годунова", как ему советует император, то это, конечно, оттого, что Пушкин обладает строптивостью характера, и еще потому, что, как это ни прискорбно для его величества, искусство имеет свои законы, отличные от тех, что собраны Сперанским в свод законов империи...
Надо терпеливо объяснять ДВОРУ, что без поэзии он не может, и уговаривать поэзию, что без ДВОРА она пропадет.
Андроников весьма тонко вводит в рассказ эту "материю". Ее сразу не распознаешь, она присутствует как назойливое жужжание комара. Сановник Виельгорский заходит к Карамзиным, возвращаясь из Зимнего дворца. Заметим. Остроумнейшая Софья Николаевна едет на петергофское празднество в обществе мадам Шевич, дамы плоской и безвкусной. Шевич там, Шевич тут - да кто ж такая эта Шевич? Сестра шефа жандармов Бенкендорфа. Рассказчик знает силу повторяемости слов: два-три раза "со значением" упомянутая фамилия - и впечатление, что человек вездесущ. Александр Карамзин отправляется на раут к княгине Белосельской. Белосельская, падчерица того же Бенкендорфа, - злейший враг Пушкина.
Как только отношения поэта с Геккеренами обостряются, "материя" приходит в движение. Об этом не говорится, но мы не сомневаемся - в "верхах" заботятся о Геккеренах, своих в обиду не дают.
Когда с Пушкиным кончено, аморфность двора исчезает. Николай и его канцелярии деловито руководят смертью, умело направляя и ограничивая потоки скорби. Это рассказчику показать уже нетрудно - здесь все в мундирах, фраки и демократические улыбки оставлены. Труднее ему обнаружить невидимую стихию высшей власти, ее присутствие в душах - и это Андроников сделал удивительно.
Все время перед нашими глазами личная драма Пушкина, а мы уже давно следим за его безнадежным и мужественным поединком с системой жизни, видим, как все скопом убивают поэта.
Больно смотреть на это; больно слушать, как друзья, литераторы, знающие, что такое Пушкин, собираются, осуждают его житейские промахи, отмежевываются от него. Ведь что же такое отношение Софьи Карамзиной к Дантесу (а это распространенное отношение), как не желание быть объективной и благородной, отдать "кесарево кесарю, а богу богово". А когда поэт мертв, она принципиально рассудит, где он был неправ, а где виноват. Она искренне огорчится его смертью, станет сожалеть о своем слишком "легком", я бы сказал - слишком женском отношении к его душевным страданиям. Но как умная женщина, она сообразит, что не ее осуждение каких-то поступков поэта убило его, а что-то другое, темное, большое, историческое. Она ужаснется этим соображением, но этим же соображением успокоит совесть.
Нет Пушкина.
Казалось, что рассказчик поднялся до такой высокой ноты, завершив последнее кольцо, сжавшее его, что выше некуда. Но вершина еще впереди. Она в прозрении способных прозреть и в исчерпанности жизненных сил поэта.
Письмо Екатерины Андреевны от 30 января 1837 года.
Как прочитал это письмо Андроников - передать трудно. Если бывает вдохновение невыносимого горя, то здесь оно присутствовало. Он прочитал, произнес это редкое по могучей простоте слога письмо с соблюдением фонетических особенностей старинного стиля. Этот документ стал трагическим монологом передачи, ее вершиной.
А потом шла большая приписка Софьи Карамзиной, где описывался поединок и поразительное спокойствие Пушкина накануне его. Из этой приписки Андроников резко выделил слова поэта, сказанные Данзасу по пути с дуэли:
Разве мы по-настоящему задумывались над состоянием Пушкина накануне гибели? Нас справедливо учили, что он боролся, хотел мстить. Мы знали, что его погубили. Но в этом рассказе на наших глазах его довели до гибели. Прежде выстрела Дантеса и приговора Арендта мы увидели смертельно измученного поэта, поняли, как был превзойден предел его жизненных сил.
Смертью Пушкина рассказ не закончился. Она означила лишь середину его. Далее вся предшествующая тема стала повторяться, обогащенная скорбью и подробностями, от которых не уйти. Такое построение, еще более напомнившее симфонию, не выглядело нарочитым - оно отвечало ходу переписки и времени.
К повторяющейся теме гибели присоединилась новая - образ второго общества, истинной публики Пушкина. Как это обычно случается с поэтами, эта публика материализовалась, когда сам поэт сделался явлением духовным. Она прорывала заставы и цепи, раскупала "Евгения Онегина", шелестела списками стихов.
Свет, состоявший из сплошных индивидуальностей, был показан общей массой. Масса выступила перечнем индивидуальностей. Рассказчик рисовал их броскими мазками. Плачущий старик, сказавший: "Мне грустно за славу России". Другой, заметивший, что "Пушкин ошибался, когда думал, что потерял свою народность". Чиновники, студенты, военные, артисты, простолюдины. Может быть, их двадцать тысяч, может быть, больше. Из этой массы выделяются редкие голоса, четко показанные пластичные фигуры.
Оттуда, из "второго общества", прозвучали и стихи Лермонтова. Андроников ушел от соблазна показать его. Стихотворение вписано в письмо все той же Софи и читается ее голосом. Она восхищается неведомым автором ("Как это прекрасно, не правда ли?"), но ближе к середине Андроников начинает читать сам, и мы понимаем, как мелко ее восхищение, как вся она во власти настроения минуты, мнений дня. Заканчивает стихи рассказчик снова за Софи, возвращая нас в 1837 год.
Тема гибели разрастается в драму переоценки случившегося. "Его погубили", - соображает сестра Софи, Екатерина Мещерская. "Его погубили", - ужасается все понявший вдруг Александр Карамзин. И как тени снова проходят Натали с ее автоматизмом кокетства, вальсирующий Дантес, льстящий друзьям поэта, старик Геккерен, с патологической страстью ведущий интригу пасынка, и, наконец, кристаллизуется всепроникающая материя власти - двор. Организуя приличный декорум смерти, он с известной виртуозностью спускает на тормозах готовую вспыхнуть общественную демонстрацию. Поскромнее, потише, полегче - так и видится его регулирующая длань. Умер всего лишь член общества камер-юнкеров, не придворный историограф, каким был Карамзин, не статский генерал, каким по чину своему являлся Жуковский. В церкви, при отпевании, "весь Петербург" - остальные десятки тысяч оттеснены. Для порядка - ограда жандармов, для декорума - шеренги послов. Последние изумлены: как, Пушкин, оказывается, имел для России такое значение? Удивленные послы - их Андроников подчеркнуто театрально показал каждого одной фразой - последние образы рассказа.
Наступает тишина, куда-то отодвигается церковь со светским говором, потом мрачная толпа, потом кучка друзей. Как будто по специальным пропускам мы проходим сквозь охранные цепи. Опускается ночь, и, точно через черный ход, выносят поэта...
Век уходит не однажды, а много раз. Его календарный конец приветствуют авторы новогодних тостов, придающие цифре с нулями мистическое значение. А жизнь течет, как текла. Постепенно материальный мир наступившего столетия вытесняет из нашего быта вещи предшествующего. Это ощущается всеми. Еще раньше начинают свое движение идеи нового века, родившись где-то в недрах предыдущего. Наконец наступает время, когда уходят люди. В скоростных заботах середины нового столетия это мало кем замечается. Между тем мы присутствуем сейчас при конечном прощании. В дни космических полетов исчезают в небытие последние участники создания русской культуры XIX столетия. Писатели, артисты, музыканты, ученые, отмеченные неповторимым обаянием духовной элиты русского общества. Разноречивый и разнородный XIX век превращается в единое понятие. Различия давно и устойчиво классифицированы, но Карамзин и Ключевский, Каратыгин и Щепкин, Брюллов и Крамской, Белинский и Писарев уже не видятся антиподами. Наш глаз не травмируют стоящие рядом творения Росси и анонимные детища "николаевского ампира", хотя шестидесятнику их соседство могло показаться кощунством. В отношении к XIX веку все явственнее проступает неопределимый в научных терминах нравственный потенциал прошлого столетия. Это ощущение века, присущее не специально изучающим его, но простым смертным.
Секрет воздействия телевизионного рассказа Андроникова в непрерывном присутствии этого нравственного потенциала. Он в законченности судеб и философий, в нашем знании результатов тех и других, в чистоте страданий, не замутненных болезненной рефлексией, в цельности понятий добра и зла и даже в примитивности, на наш сегодняшний взгляд, интриги, погубившей поэта. Сложность людей XIX века предстала образцом классической простоты.
Сила телевизионной "Тагильской находки" в неожиданном сочетании современной документальности, наиболее убеждающей сегодняшнего человека, нетерпимого к фальсификациям, с "хрестоматийным" прошлым. Мы как бы посмотрели хроникальный фильм о гибели Пушкина, прокомментированный умным и страстным комментатором-очевидцем.
Рассказ Андроникова подходил к концу, и мы, его зрители, уже не помнили времени его начала, не помнили и того, где мы сейчас. Мы жили в совершенной слитности с источником и содержанием захватившей нас жизни. Все яснее обнаруживалась еще одна грань "Тагильской находки". Она проявлялась, конечно, в течение всего рассказа, но очевидной для меня сделалась к концу. Андроников создавал (и создает в других своих передачах) комплекс уважения к культуре XIX века и вообще к культуре. В его рассказе светило неотразимое гипнотическое обаяние рукописей, стихов, старых пожелтевших писем, карикатур. За всем этим вставала значительность и важность встреч поэтов, писателей, артистов, их разговоров, мыслей, короче - самого духа высокой интеллигентности, отличавшей русское общество. Живой дух этот создавался также множеством сведений, казалось бы, незначительных деталей, подробностей.
И все это было важно и значительно для обычных, не слишком литературно образованных зрителей, моих случайных товарищей у телевизора. Подтверждалось известное: культура, не заискивающая перед простыми людьми, стремящаяся поднять их до своего уровня, вызывает их уважение и преклонение.
Так исполнил Андроников свою пушкинскую роль. Ее показывала вся объединенная телевизионная сеть Союза, более двадцати ретрансляционных центров. На следующий вечер по требованию зрителей передачу повторили.
Вполне вероятно, что ее смотрели пятьдесят миллионов человек.
ВЕРА УЛЬЯНОВА. И. Л. Андроников и лермонтовские "Тарханы"
В июле 2011 года в музей-заповедник "Тарханы" от тамбовского коллекционера С. Н. Денисова поступило несколько интересных предметов. При этом, как это часто случается в процессе поиска и сбора музейных предметов, удивительным образом переплелись события, происходившие в разные годы и, казалось бы, не имеющие никакого отношения друг к другу. Между тем события эти связаны с именем одного из самых известных почитателей творчества М. Ю. Лермонтова - И. Л. Андроникова.
Впервые Ираклий Луарсабович Андроников побывал в Тарханах в 1948 году. Произошло это при следующих обстоятельствах. Большая группа московских писателей, ученых и артистов ехала из Пензы в г. Белинский (бывший уездный город Чембар в двадцати верстах от Тархан, где жил В. Г. Белинский. - В. У.) для участия в мероприятиях, посвященных 100-летней годовщине со дня смерти критика. Находившийся в составе делегации И. Л. Андроников попросил остановить ему в Лермонтово, чтобы посетить музей любимого поэта (дорога на Чембар, как раз в те дни переименованный в г. Белинский, проходит мимо села Лермонтово, бывш. Тарханы. - В. У.), так как чувствовал: "...не может мимо проехать, не имеет на это права". Осмотр музея в составе многочисленной делегации, среди многолюдных толп посетителей музея никак не мог удовлетворить И. А. Андроникова, и он стал "хлопотать", чтобы руководитель группы А. А. Фадеев разрешил ему остаться до следующего утра, а назавтра со всеми вместе вернуться в Пензу. "Александр Александрович Фадеев подумал... и разрешил".
Весь день Ираклий Луарсабович бродил по бывшей барской усадьбе, в которой прошли детство и отрочество будущего поэта, осматривал экспозиции, тарханские церкви, склеп и могилу М. Ю. Лермонтова. Позднее в "Рассказах литературоведа" И. Л. Андроников описал свое пребывание в Тарханах. С особенным чувством он рассказывал о смотрителе тарханской часовни Андрее Ефимовиче Исаеве: "Сторожит часовню и водит по ней экскурсии сторож-колхозник, лет примерно семидесяти. Никогда и нигде еще не доводилось мне видеть и слышать такого экскурсовода! Он рассказывает о Лермонтове так живо, так подробно и достоверно, что, кажется, он был командирован в ту эпоху и только недавно вернулся".
Между прочим, А. Е. Исаев изложил И. А. Андроникову "свое предложение в Союз писателей": прислать в день гибели М. Ю. Лермонтова "небольшую делегацию" от писателей, "чтобы один стихи почитал, а другой речь сказал. И возложили бы". Ираклий Луарсабович не только передал "товарищу Фадееву" просьбу "сторожа при могиле Михал Юрича", но и сам вместе с другими в день памяти поэта приехал в Лермонтово и в книге отзывов оставил запись: "25 июля 1948. Мы приехали к Лермонтову, чтобы возложить на его могилу венки от имени советских писателей и ученых".
О своих впечатлениях о музее лермонтовед написал: "Этот скромный домик, эти тенистые аллеи, эти тихие пруды и бесконечный простор говорят сердцу и воображению нисколько не меньше, чем многие тома о жизни и творчестве Лермонтова. Встречи с колхозниками села Лермонтово, с сотрудниками музея, благоговейное их отношение к памяти Лермонтова, эти безмолвные процессии у входа в прохладном склепе глубоко взволновали меня".
С этого времени имя И. Л. Андроникова неразрывно связано с "Тарханами".
Музей бережно хранит не только найденные им лермонтовские реликвии, но и всё, что связано с самим лермонтоведом. Вот передо мной книга отзывов с его вышеприведенной записью. Вот на фотографиях 1964 года И. Л. Андроников запечатлен в Тарханах: выступает на юбилейной лермонтовской научной конференции, стоит у могилы поэта, дает автограф профессору Пензенского педагогического института К. Д. Вишневскому и др. Хранится в музее книга "Лермонтов. Исследования и находки" с дарственной надписью, подаренная автором в год 150-летия со дня рождения поэта: "Дорогому музею Михаила Юрьевича Лермонтова в Тарханах, который всегда в сердцах и в мечтах. Ираклий Андроников. 4 окт. 1964". А вот сопроводительное письмо Андроникова к бесценному дару в музей - альбому Солнцевых с рисунком и автографом поэта: "Я передаю этот альбом... в дом, в котором Лермонтов провёл первые тринадцать лет своей прекрасной и удивительной жизни. Пусть он лежит здесь..."
Известно, что Андроников разыскал и передал в музеи поэта большое количество лермонтовских реликвий. "Литературовед-скороход, путешественник, странник... мчится без оглядки за тысячи километров ради старой бумажки, на которой начертано хоть несколько слов рукою Глинки, Вяземского или безмерно им любимого Лермонтова, - писал Корней Чуковский. - И так огромен, так жарок его интерес к этим лермонтовским неведомым строчкам, что кажется, узнай он, что одна из этих бумажек лежит на дне Атлантического океана, он, не медля, нырнул бы в океанскую пучину и вынырнул с этой бумажкой в руке".
Сам И. Л. Андроников писал: "Даже полтора столетия спустя ещё возможны самые неожиданные находки, связанные с именем и творчеством одного из самых гениальных писателей, когда-либо живших на земле". Жизнь подтверждает справедливость слов лермонтоведа. Новые находки, о которых далее пойдет рассказ, действительно неожиданные и удивительные, связаны с именем И. Л. Андроникова.
Уже после смерти И. Л. Андроникова в начале мая 1995 года в музей позвонила его вдова Вивиана Абелевна Андроникова. Она сообщила, что у нее, по всей видимости, должна быть вещь, принадлежавшая М. Ю. Лермонтову, но что она не может хорошенько разобраться, и просила приехать помочь ей. Поехать к В. А. Андрониковой директор музея Тамара Михайловна Мельникова поручила мне. Таким образом мне посчастливилось познакомиться с этой удивительной женщиной. В первые же минуты нашего знакомства, буквально "с порога", Вивиана Абелевна рассказала мне о том, что с помощью сотрудников Гослитмузея она разбирает архив мужа. Просматривая переписку, она обнаружила письмо тамбовского краеведа Н. А. Никифорова от февраля 1962 года следующего содержания: "Дорогой мой Ираклий Луарсабович. Посылаю вам с дочерью одну из "половинок" рукояти оружия (кавказского), принадлежавшего М. Ю. Лермонтову, хранившегося после его гибели у бабушки.
В 1919-1920 году клинок был выброшен, а рукоятку "поделили" сестры.
Мне удалось найти только одну половинку. Распорядитесь по своему усмотрению. Эта вещь по праву принадлежит Вам - как лучшему другу М. Лермонтова.
Всегда Ваш Н. Никифоров".
Письмо это привело В. А. Андроникову в большое смятение, так как она твёрдо знала, что никакую "половинку" рукояти кавказского оружия поэта ни в один лермонтовский музей Ираклий Луарсабович не передавал. Это означало, что она должна быть в доме, но все ее поиски оставались тщетными. Единственным вариантом после длительных поисков оказался несколько странный, на её взгляд, предмет: закрепленная на тяжелой мраморной пластине металлическая "штука", украшенная растительным орнаментом. С нею Вивиана Абелевна стала обращаться ко всем окружающим, но те только пожимали плечами, так как серебряный с черненым узором предмет на мраморной пластине был мало чем похож на оружие, больше напоминал декоративное украшение.
Вивиана Абелевна достала "эту штуку", и мы вместе стали думать, каким образом она может быть рукоятью. При внимательном осмотре выяснилось, что крепление к пластине - более позднее, т. е. не родное. Дальше всё оказалось просто. Если рассматривать предмет отдельно от пластины, всё становится понятно: и продольное отверстие в нижней части (в него вкладывался клинок), и назначение расширения в верхней его части, и то, что если снять с пластины эту половинку и к плоской её части (той, что лежит непосредственно на мраморе) приложить точно такую же вторую, получится полноценная рукоять.
Радости Вивианы Абелевны не было предела. Она поспешила поделиться ею с пришедшим из школы внуком, затем - с возвратившейся с работы дочерью, и все были счастливы тем, что наконец-то мучившая ее проблема благополучно разрешилась. Вивиана Абелевна была уверена в том, что только по чистой случайности реликвия осталась в доме. От имени своего мужа она передала уникальный предмет в дар музею, считая это своим долгом. "Ираклий Луарсабович непременно подарил бы это "Тарханам", - повторяла она. - У нас дома ничего такого не хранится: если Ираклий Луарсабович находил что-то интересное, он сразу же предавал все в музеи. И этот эфес (так Вивиана Абелевна называла рукоять. - В. У.) должен быть в музее Лермонтова, иначе на моей душе будет грех".
Обладая несомненно более высокими нравственными и духовными качествами, чем многие окружающие, она умела видеть в других лучшие качества и откровенно восхищаться ими. В продолжение всей нашей встречи Вивиана Абелевна от души расхваливала и сотрудников Гослитмузея, помогавших ей разбирать архив мужа, и лермонтовский музей в Тарханах, в котором была двадцать лет назад, и директора музея Тамару Михайловну Мельникову, и меня за то, что сообразила, каким образом "эта штука" может служить "эфесом" - на всё хватало доброты и щедрости её сердца.
Так случилось, что через две недели Вивиана Абелевна Андроникова скончалась. А нам предстояло атрибутировать и описать её дар.
Письмо Н. А. Никифорова И. Л. Андроникову, февраль 1962 г.
Рукоять ятагана, принадлежавшего М. Ю. Лермонтову. Конец XVIII - начало XIX в.
В то время у меня не было ни достаточного опыта работы, ни достаточных знаний для полноценного описания предмета. С уверенностью можно было сказать, что в текстах М. Ю. Лермонтова встречаются описания кавказского оружия:
"Отделкой золотой блистает мой кинжал..."
"В серебряных ножнах блистает мой кинжал, Геурга старого изделье..."
"Оправа сабли и кинжала блестит на солнце..."
Лермонтов не раз обращался к образу кинжала как символу душевной стойкости и твердости:
Люблю тебя, булатный мой кинжал,
Товарищ светлый и холодный.
Задумчивый грузин на месть тебя ковал,
На грозный бой точил черкес свободный.
Ты дан мне в спутники, любви залог немой,
И страннику в тебе пример не бесполезный:
Да, я не изменюсь и буду тверд душой,
Как ты, как ты, мой друг железный.
Живя на Кавказе, поэт пользовался предметами восточного происхождения, в том числе оружием. В "Описи имения, оставшегося после убитого на дуэли Тенгинского пехотного полка поручика Лермонтова", составленной 17 июля 1841 года, в числе прочего значатся: "полусабля с серебряным темляком", "пистолет черкесский в серебряной обделке с золотою насечкой в чехле азиатском", "кинжал с ножиком с белою ручкою, при нём поясок с серебряным с подчернию прибором 16 штук и жирничка серебряная же", "шашка в серебряной с подчернию оправе с портупеею, на коей 12 пуговиц серебряных с подчернию".
Часть восточного оружия М. Ю. Лермонтова хранится в фондах Пушкинского дома в Санкт-Петербурге.
Рукоять, подаренная В. А. Андрониковой, казалась такой изящной, что первой мыслью было: это рукоять кинжала, причем, вполне возможно, даже детского или женского - не того ли, например, о котором поэт написал: "Лилейная рука его мне поднесла"? Но любые версии необходимо доказывать, и я поехала в ГИМ, в отдел восточного оружия.
Заведующей отделом была в то время Э. Аствацатурян. Она сразу определила, что рукоять принадлежала не кинжалу, а ятагану, и сделала его описание: "Половина рукояти турецкого ятагана. Ятаган восточно-анатолийского типа, конца XVIII - первой половины XIX в. Половина рукояти железная, с напаянным тонким серебряным листом, украшенным гравировкой и чернью. Орнамент симметричный, стилизованный, растительный. По центру сверху вниз размещен черневой стебель, в середине которого расположен круг с шестиконечной звездой; в середине звезды - восьмилепестковая розетка. Остальная часть заполнена трёхлепестковыми листьями".
Э. Аствацатурян показала мне коллекцию восточного оружия ГИМа, и я убедилась, что грозное оружие кавказских воинов конца XVIII - первой половины XIX века - сабли, ятаганы, шашки - действительно имели очень изящные, красивые рукояти. Ятаган - холодное колющее и рубящее оружие, обоюдоострое, составляет середину между саблей и кинжалом, употреблялось в Азии и на Кавказе. Большой знаток этой темы, Э. Аствацатурян много рассказывала о том, какое огромное значение имело оружие на Востоке, и подарила мне свою только что вышедшую книгу "Оружие народов Кавказа". М., 1995 (здесь и далее использованы сведения из указанной книги Э. Аствацатурян).
Для воинственных народов, населяющих кавказские и азиатские страны, оно было не только средством вооружения - хотя, конечно, в этом состояло его главное назначение. Производство оружия у горцев было высоко развито издавна. Изготовленное известными мастерами, отделанное серебром и золотом, оно имело само по себе высокую материальную ценность, служило предметом торговли, обмена, входило в плату за невесту, использовалось в важных расчетах. Каждый горец с двадцати до шестидесяти лет считался воином и обязан был иметь полное вооружение.
Изготавливалось оружие практически в любом селении, но существовали и специализированные центры: Кубачи, Амузги, Казанище и др.; они славились далеко за пределами Кавказа. С другой стороны, большой популярностью на Кавказе пользовались западноевропейские и азиатские клинки. Рукояти и ножны к ним делали кавказские умельцы, при этом отделка их отличалась изяществом и высоким мастерством. Чаще всего это было серебро с гравировкой, чернью и позолотой - наиболее популярный вид отделки оружия в XVIII-XIX веках. Чернью по серебру наносились оригинальные узоры, чаще всего стилизованные растительные орнаменты. По-кубачински они назывались "тутта" и "мархарай", в других местах иначе. Два эти узора были основными. "Мархарай" ("заросль") - асимметричный узор, в нем спирали и разводы, густо усаженные завитками, листочками и цветочками различной формы, разбегаются в разные стороны. Узор "тутта", т. е. "ветка", - симметричный. В основе его вертикально вытянутый стебель с отходящими симметрично в обе стороны завитками, листьями и цветами. Промежутки заполнялись мелким рисунком. Эту композицию мог выполнить только очень опытный мастер. Узор описываемой рукояти ятагана восходит к орнаменту "тутта".
Дальше необходимо было по возможности выяснить историю бытования ятагана. Естественным образом, в первую очередь мы попытались разыскать Н. А. Никифорова. К счастью, Николай Алексеевич был жив. В ответ на просьбу сообщить все, что касается описываемого предмета, Н. А. Никифоров (к тому времени уже девяностолетний, ослепший и больной) написал: "Время стерло подробности получения полручки сабли, как мне помнится, серебряной с чернью, изготовленной кавказскими мастерами, возможно, Кубачи. Есть знатоки, которые могут сказать: кем и когда сделана сабля.
Через мои руки, перед глазами и перед памятью прошел не один десяток предметов истории. Едва припоминаю рассказ передававшего или передавшей, что клинок в первые годы революции был выброшен в колодец, а ручка поделена между сестрами, может быть, просто между родственниками. Кто и когда укрепил ее на мрамор? - вспомнить не могу ни при каких обстоятельствах.
Возможно, у Михаила Юрьевича было несколько сабель; вспомните этот период, когда ковры настенные сплошь были увешаны холодным оружием. Это увлечение, возможно, не миновало и Лермонтова. Так что версия о том, что ручка от сабли и сабля, вполне возможно, принадлежали Лермонтову. Человек он был состоятельный и романтик".
Как видим, Н. А. Никифоров называл оружие, которому принадлежала рукоять, саблей.
В лермонтовское время увлечение восточными предметами и в особенности оружием, поскольку военное дело, военная карьера были весьма престижными, действительно являлось массовым.
Описывая кабинет Печорина в Петербурге, М. Ю. Лермонтов в романе "Княгиня Лиговская" пишет: "На полу... разостлан был широкий... ковер, разрисованный пестрыми арабесками, - другой персидский ковер висел на стене... и на нем развешаны были пистолеты, два турецкие ружья, черкесские шашки и кинжалы".
В повести "Кавказец" о русском офицере, едущем в действующую армию на Кавказ, Лермонтов пишет: "Он еще в Петербурге сшил себе ахалук, достал мохнатую шапку и черкесскую плеть на ямщика. Приехав в Ставрополь, он дорого заплатил за дрянной кинжал и первые дни, пока не надоело, не снимал его ни днем, ни ночью".
Едущий на Кавказ "в действующий отряд по казенной надобности" офицер Печорин имеет при себе "шашку в серебряной оправе" и "дагестанский кинжал".
Сослуживец Лермонтова А. И. Цейдлер, командированный "в отдельный Кавказский корпус... для участия в военных действиях против горцев", сразу же по прибытии в Тамань купил у татарина "прекрасную шашку и кинжал".
Лермонтов служил на Кавказе, участвовал в кровопролитных сражениях. Более того, он командовал сотнею "летучих охотников, которые действовали как партизаны, а потому брили головы, одевались по-черкесски и презирали огнестрельное оружие". Говоря его же словами, "он понял вполне нравы и обычаи горцев".
Описывая себя в боевом черкесском наряде, его герой Печорин говорит: "И точно, что касается до этой благородной боевой одежды, я совершенный денди: ни одного галуна лишнего, оружие ценное в простой отделке".
Оружию воин придавал первейшее значение. "Бешмет всегда изорванный, в заплатках, а оружие в серебре", - сказано у Лермонтова в повести "Бэла" о Казбиче. Бывалый кавказец Максим Максимыч с презрением отзывается об осетинах: "Преглупый народ... ничего не умеют... и к оружию никакой охоты нет: порядочного кинжала ни на одном не увидишь".
У лермонтовского "настоящего" кавказца, знающего во всех тонкостях быт горцев, "завелась шашка, настоящая гурда и кинжал - старый базалай".
Как известно, дагестанское оружие считалось на Кавказе лучшим и славилось далеко за пределами Кавказа - в России, Турции, Иране. Интересно, что все хранящееся в Пушкинском доме оружие, принадлежавшее Лермонтову, - дагестанской работы: шашка, кинжал, кавказский пояс. Причем шашка была изготовлена на заказ, на лицевой стороне устья шашки той же чернью, что и растительный орнамент, выполнен герб рода Лермонтовых, а на внутренних срезах выгравировано: "Михаила Лермонтова".
Оружие, изготовленное на заказ, ценилось особенно дорого. М. Ю. Лермонтов знал широко известного тифлисского мастера Геурга Эмарова.
Об этом свидетельствуют его тексты: "...я снял с мертвого кинжал для доказательства... несем его к Геургу. Он говорит, что делал его русскому офицеру"; "В серебряных ножнах блистает мой кинжал, Геурга старого изделье".
В числе прочего упоминает М. Ю. Лермонтов и турецкое оружие.
В русских войсках холодное восточноазиатское оружие стало известно гораздо раньше, чем в западноевропейских странах. Турецкие сабли русские воины носили уже в XVI веке. В Оружейной палате хранится сабля Ф. М. Мстиславского, изготовленная "по турецкому образцу", и турецкого типа сабли, принадлежавшие К.3. Минину и Д. М. Пожарскому.
Распространению турецкого оружия способствовало могущество Османской империи, затем - многочисленные войны со странами Кавказа и Россией. В 1826 году в Турции было расформировано "новое войско", в котором главным оружием янычар был ятаган. Но в качестве неуставного холодного оружия ятаган остался и имелся практически у каждого солдата.
Холодное восточное оружие XVIII и даже первой половины XIX столетия - большая редкость, так как оно было в частом употреблении, изнашивалось. К тому же рукояти, отливаемые двумя составными частями, часто раскалывались на половинки. Сырья было мало, и вышедшее из строя старое оружие перековывалось на новое. Поэтому рукоять ятагана представляет собой историческую, художественную, музейную и коллекционную ценность как редкий предмет рубежа XVIII-XIX веков[26].
Завершилась работа по изучению и описанию подаренного В. А. Андрониковой предмета, и он занял своё место в экспозиции барского дома "М. Ю. Лермонтов и Тарханы в контексте эпохи". Но история новых находок, связанных с именем И. Л. Андроникова, на этом не закончилась.
В письме от февраля 1995 года Николай Алексеевич Никифоров писал: "Меня связывала большая дружба с Ираклием Луарсабовичем. Он много раз обещал мне приехать в Тамбов, "кружком означенный навсегда", но встреча с местами, связанными с казначейшей, не состоялась... занят, недосуг.
Большое впечатление на Ираклия Луарсабовича произвел мой подарок - книга моего земляка Алексея Николаевича Нарцова о Мартынове, которому он доводился внуком. Книга была выполнена в подарочном варианте, а значит - уникальная, что подтверждает подпись на его фотографии для меня. Я бережно храню его письма, фотографии и книги с автографами, - фото посылаю (копия).
С самыми добрыми пожеланиями.
Сердечно Н. Никифоров".
О фотографии И. Л. Андроникова, присланной им Н. А. Никифорову, стоит рассказать подробнее. Это широко известная фотография Ираклия Луарсабовича. Многие видели ее в заключительных кадрах документального фильма о лермонтоведе "Оглядываясь назад..." Фильм был показан в 1998 году к восьмидесятилетию со дня рождения И. Л. Андроникова по Центральному телевидению.
Н. А. Никифоров получил точно такую же - но с любопытной, на первый взгляд непонятной подписью на обратной стороне: "Глубокоуважаемый Николай Алексеевич, по Вашему требованию снялся и посылаю свой профиль и правую руку: готов дать ее на отсечение, если найдется среди лермонтоведов другой, владеющий книгой Нарцова. Нету на свете таких лермонтоведов! Вы понимаете теперь, почему я закрылся рукой? От смущенья. Ираклий Андроников. 1955. июнь".
Письмо Н. А. Никифорова главному хранителю музея В. П. Ульяновой, октябрь 1995 г.
Смысл подписи заключается в следующем. Однажды И. Л. Андроников выразил глубокое сожаление о том, что не сохранилось книги тамбовского ученого-краеведа XIX столетия А. Н. Нарцова, председателя Тамбовской Архивной комиссии, действительного члена Русского генеалогического общества, сотрудника Санкт-Петербургского Архивного института "Материалы для истории дворянских родов Мартыновых и Слепцовых, с их ветвями (с гербами, портретами и таблицами)", изданные как XLVII выпуск "Известий Тамбовской ученой архивной комиссии" к тому I "Материалов для истории тамбовского, пензенского и саратовского дворянства" - ведь в ней должны быть сведения о М. Ю. Лермонтове. Узнав о заветном желании И. Л. Андроникова, Н. А. Никифоров подарил ему эту книгу, подписав её так: "Лучшему другу Лермонтова от земляка тамбовской казначейши". Андроников был несказанно удивлен, обрадован и в ответ послал Николаю Алексеевичу фотографию с автографом (об этом в октябре 1988 года писала газета "Тамбовская правда" No 1053).
Фотография И. Л. Андроникова с дарственной подписью Н. А. Никифорову
Николай Алексеевич Никифоров - человек исключительный во многих отношениях. Он был знаком и находился в обширной переписке со многими известными выдающимися людьми Советского Союза и мира. Ему писали президент Финляндии, Любовь Орлова, Чарли Чаплин, Елена Образцова, Леонид Утёсов, Аркадий Райкин, Анастасия Вертинская, Лев Кассиль, Рокуэлл Кент, Корней Чуковский, Мао Цзэдун, Лев Дуров, Константин Симонов, Василий Лановой, Алексей Баталов и многие-многие другие.
Никита Сергеевич Хрущёв звонил Николаю Алексеевичу после поездки в США - американцы рассказали ему о том, что есть в России такой интересный необыкновенный человек. Н. А. Никифорову передал свой архив Сергей Михалков; ему рисовал Эйзенштейн и писали практически все русские эмигранты. Причём это были не отдельные случайные письма - это была постоянная, систематическая, просто невероятная переписка. Например, писем от Юрия Никулина с очень забавными рисунками - более ста!
Мне посчастливилось ещё раз соприкоснуться с этой незаурядной личностью, увидеть его удивительный по объёму и содержанию архив и узнать о нем самом много интересного. Случилось это так.
После смерти Н. А. Никифорова многие собранные им материалы перешли к его другу, ученику и единомышленнику Сергею Николаевичу Денисову. В настоящее время С. Н. Денисов с помощью друга историка Владимира Васильевича Бойкова передает материалы архива Н. А. Никифорова в РГАЛИ. Обнаружив среди них письмо Н. А. Никифорову из "Тархан", они сообщили о том, что у С. Н. Денисова имеются интересные для музея материалы, и я срочно выехала в Тамбов. В числе прочего Сергей Николаевич передал в "Тарханы" следующие документы из архива Н. А. Никифорова:
1. "Смета на ремонт дома "Лермонтова" (так в оригинале. - В. У.) в с. Лермонтово Чембарского района на сумму 61 688 руб.".
2. "Смета на ремонт часовни (исправлено "могилы") "Лермонтова" в селе Лермонтово Чембарского района Куйбышевского края на сумму Руб. 4555" (так в оригинале. - В. У.)
3. Телеграмма от 26 ноября 1935 года в Куйбышевский крайисполком из Комитета по охране памятников революции, искусства и культуры.
4. "Акт обследования дома Лермонтова в селе Лермонтово Чембарского района, Тамбовской области, 11-12 и 13 января 1938 г." (так в оригинале. - В. У.)
5. "Акт на осмотр склепа М. Ю. Лермонтова, произведенный 5-6 / XII - 36 года"
Последний документ впервые в подробном изложении был опубликован П. Ф. Максяшевым в книге "Наш Белинский" (Пензенское книжное издательство, 1961). Первую полную публикацию осуществил П. А. Фролов в книге "Лермонтовские Тарханы" (Саратов, Приволжское книжное издательство, Пензенское отделение, 1987) - обе публикации со ссылкой на ЦГАЛИ. Выдержки из Акта приведены в статье Т. М. Мельниковой "Историческая справка по второму комплексу музея "Тарханы"" и "Реставрационные работы в музее-заповеднике "Тарханы" в последние годы" в No 1 и No 8 научного сборника "Тарханский вестник" (Государственный Лермонтовский музей-заповедник "Тарханы", 1993, 1998). Публикацию полной версии документа повторил Д. А. Алексеев в журнале "Вопросы биографии М. Ю. Лермонтова" No 2 за 2007 год в статье "Исследование склепа Лермонтова в 1936 году" со ссылкой на РГАЛИ.
В заключении акта записано: "О процессе вскрытия согласно настоящему акту комиссия постановила информировать Центральную Комиссию по реставрации памятников революции и литературы, Государственный Литературный музей, Академию Наук СССР, Пушкинский дом в гор. Ленинграде и Куйбышевский краевой отдел народного образования, выставив экземпляр акта в гор. Чембаре в доме В. Г. Белинского и по окончании работы в селе Лермонтово в доме Лермонтова как документ особой ценности".
Однако обстоятельства сложились так, что в музей М. Ю. Лермонтова акт "по окончании работ" не попал - музей поэта обрёл эти материалы "особой культурной ценности" только сейчас.
Тексты документов с удивительной точностью и достоверностью воссоздают обстановку и атмосферу времени, к которому они относятся, рассказывают об интересных фактах и подробностях. Отмечено, например, что "в распоряжении дирекции домов Лермонтова и Белинского имеется грузовая автомашина (полуторатонка), предназначаемая для перевозки экскурсантов (на 10-12 человек)".
Приобретенные документы освещают этапы создания музея М. Ю. Лермонтова в Тарханах. В них заключена обширная информация о состоянии, ремонте и восстановлении барского дома, обеих церквей, часовни, а также парка, садов, прудов, плотины, они дают представление о конструкциях и элементах внешней и внутренней архитектуры на указанное время, работе над первой экспозицией в барском доме, по комплектованию фондовой коллекции музея, а также о планах на будущее. Это, несомненно, весьма важно в информационном отношении. Не менее ценно то, что теперь музей располагает самими документами, освещающими начало становления и развития музея. Объем и качество информации материалов требуют, несомненно, отдельной публикации.
Таким образом, спустя годы после того, как с нами не стало неутомимого популяризатора и исследователя творчества М. Ю. Лермонтова, благодаря ему коллекция музея-заповедника "Тарханы" пополнилась интереснейшими документами и материалами о поэте, музее и самом лермонтоведе.
Кажется, никто не любил Лермонтова так, как Ираклий Андроников. И что Лермонтова никто не знал так, как Ираклий Андроников - если только кто-то из близких друзей поэта. И что никто не сумел найти и открыть в лермонтоведении больше, чем он. И что никто не зажег в сердцах самых разных людей такого интереса и любви к Лермонтову, Пушкину, Хачатуряну, Шаляпину и многим другим.
"Он сам своим творчеством поставил памятник многим, - писал в день пятилетней годовщины со дня смерти Ираклия Луарсабовича Андроникова Расул Гамзатов. - Поставим и мы ему нерукотворный памятник в своих сердцах, полных любви и благодарности человеку, который своей жизнью украшал наше существование".
ВАЛЕНТИНА ЛЕНЦОВА, ОЛЬГА БЕЛОЗЕРСКАЯ. Долгий путь к мечте
Андроников Ираклий Луарсабович при всей своей безграничной любви к Лермонтову имел особый дар - передать эту любовь своим читателям и слушателям. Восприятие Лермонтова через Андроникова - самостоятельный культурный феномен. Как всякое богатое культурное явление сегодня он предстает перед нами в разных формах: телевизионные фильмы, записи с концертов и выступлений, книги, очерки и исследования, биографические находки, и все это озвучено неповторимой андрониковской интонацией, его обаятельным остроумным и одновременно ясным стилем. Но есть и еще один пласт культуры, в котором Ираклий Луарсабович остался верным исследователем и популяризатором творчества Лермонтова - это музеи.
Судьба Михаила Юрьевича Лермонтова неразрывно связана с Москвой. Сам поэт писал о первопрестольной: "...Москва моя родина и такою будет для меня всегда: там я родился, там много страдал и там же был слишком счастлив". К сожалению, дом генерал-майора Ф. Н. Толя у Красных ворот, в котором родился Лермонтов, не сохранился. Не сохранилась церковь Трех Святителей, где его крестили. Не сохранился дом на Поварской, в котором останавливалась бабушка поэта Елизавета Алексеевна Арсеньева, когда привезла своего внука учиться в Москву. И только один особняк на Малой Молчановке, в котором Лермонтов провел три юношеских года, где начал писать стихи и осознал свое предназначение как "поприще литературное", дожил до наших дней.
Ираклий Луарсабович, как никто, понимал значение этого дома в истории русской культуры и мечтал о том, чтобы в нем открылся мемориальный музей поэта. Осуществления этой мечты Андроников ждал сорок два года. Столько лет понадобилось на то, чтобы доказать подлинность дома, защитить его от сноса, по крохам собрать для московского музея все то, что прямо или косвенно относилось к Лермонтову. Он верил в будущее музея, увлекая окружающих своею энергией и верой.
Первый шаг был сделан Ираклием Луарсабовичем еще в далеком 1938 году. Тогда он узнал, что этот единственный уцелевший лермонтовский дом в Москве по генеральному плану реконструкции города подлежит сносу. Андронников смог убедить архитекторов, работавших над этим проектом, чуть-чуть отодвинуть красную линию. И дом был спасен.
В интервью "Литературной газете" в феврале 1981 года Андроников говорил: "Честно говоря, когда уже готовилась первая лермонтовская выставка в 1941 году, я думал об экспонатах для этого музея. Но выставка так и не увидела посетителей: началась война. Думал и позже, когда держал в руках новые лермонтовские находки, и в Ленинграде, и в Москве, и на Кавказе, и в ФРГ, в замке Хохберг. В 1954 году на доме установили мемориальную доску".
Открытие мемориальной доски 19 сентября 1954 года стало важнейшей вехой в мемориализации дома. До этого о жизни поэта в этих стенах знали только краеведы и архивисты, и еще старые жители арбатских переулков хранили память о великом жильце особняка на Малой Молчановке. С этого же дня дом Лермонтова утвердился на карте литературной Москвы.
В архивах Государственного Литературного музея сохранились фотографии этого события. Открытие доски собрало много москвичей: пришли почитатели таланта Лермонтова, молодежь, видные деятели культуры. Среди выступавших были Павел Антокольский, Зиновий Паперный и, конечно, Ираклий Андроников. Звучали торжественные речи, школьники читали стихи Лермонтова.
Доска защитила дом от сноса, когда при строительстве Калининского проспекта рушились соседние особняки, в которых когда-то жили друзья Лермонтова и в которых часто бывал он сам. Но до открытия музея было еще очень и очень далеко.
Следующим важным шагом в создании музея Лермонтова в Москве стало письмо в редакцию "Литературной газеты" от 1 июня 1977 года, которое наряду с И. Л. Андрониковым подписали такие выдающиеся деятели культуры, как поэт П. Антокольский, литературовед Э. Г. Герштейн, народная артистка СССР Е. Н. Гоголева, литературовед Т. А. Иванова, заслуженный деятель искусств РСФСР Н. П. Пахомов, архитектор В. М. Смирнова.
Само письмо является замечательным документом эпохи. Советская идеология выступала в нем беспроигрышным аргументом: "Этот период в жизни Лермонтова, чрезвычайно важный для формирования его общественных и эстетических идеалов, совпадает с годами учения в Московском университете... Глубокий интерес к традициям освободительного движения, к отечественной и мировой литературе, к философии и истории отличает поэта... Открытие в Москве музея М. Ю. Лермонтова будет данью всенародной любви русскому поэту".
И вот, наконец, дом Лермонтова передан Государственному Литературному музею. Началась методичная кропотливая работа по воссозданию первоначального облика дома, разработке концепции экспозиции, подбору экспонатов. В то время директором Государственного Литературного музея была Наталья Владимировна Шахалова. С Ираклием Луарсабовичем их связывало многолетнее сотрудничество и истинная дружба. В музее всегда ждали прихода Андроникова, его советов, и зачастую именно его мнение определяло принятое решение.
Шедеврами коллекции нового музея стали работы Лермонтова, возвращенные трудами Андроникова из Германии: знаменитый автопортрет поэта в бурке на фоне Кавказских гор, который до сих пор считается самым достоверным его изображением, портрет Вареньки Лопухиной в образе испанской монахини и "Кавказский пейзаж", написанный масляными красками.
19 февраля 1981 года состоялось долгожданное событие - дом-музей Лермонтова на Малой Молчановке открыл свои двери для посетителей. Первым почетным гостем музея стал, конечно, Ираклий Луарсабович Андроников. Его мечта, к которой он так долго шел, наконец, осуществилась, и люди могли видеть старинный дом таким, каким знал его юный поэт, соприкоснуться с далекой эпохой, представленной старинными семейными портретами, книгами с автографами Лермонтова, его рисунками и картинами.
За тридцать с лишним лет сотни тысяч посетителей прошли по комнатам московского лермонтовского дома, и каждый день, на каждой экскурсии звучит имя Ираклия Луарсабовича Андроникова, слова благодарности замечательному ученому, прекрасному человеку, талантливому писателю, рассказчику и артисту, одному из создателей дома-музея М. Ю. Лермонтова в Москве.
ЕКАТЕРИНА СОСНИНА. Писать о нём и трудно, и легко
(Лермонтоведческие изыскания И. Л. Андроникова и Кавказ)
Ираклий Луарсабович Андроников... Писать о нём и трудно, и легко. Трудно потому, что об этом человеке, так необыкновенно совместившем в себе таланты блестящего учёного и артиста, историка-кавказоведа и популяризатора творчества М. Ю. Лермонтова, маститого литературоведа и неутомимого путешественника, сказано очень многое. И всё же - радостно и легко, потому что каждое соприкосновение с его наследием открывает целый мир глубоких мыслей и чувств, вносит в жизнь нашего современника светлую струю.
Ираклий Луарсабович навсегда соединил свою жизнь с именем любимого поэта - М. Ю. Лермонтова. Всем известно, что он был неутомимым исследователем, разыскивал редкие материалы о поэте и дарил свои драгоценные находки миллионам читателей. Особое место в его лермонтоведческих изысканиях занял Кавказ. Этот край, воспетый Лермонтовым, он любил всегда, часто приезжал на праздники лермонтовской поэзии, ставшие традиционными в Пятигорске, был постоянным участником научных лермонтовских конференций, организованных музеем "Домик Лермонтова". То, что сделал Ираклий Луарсабович для "Великого Домика", как он называл последнюю квартиру поэта на Кавказских Минеральных Водах, трудно переоценить: он разыскал и подарил музею личную лермонтовскую вещь - молочник, на донышке которого сохранилась надпись: "М. Л. 1840 год, Пятигорск". Сегодня это бесценный экспонат музея. Он экспонируется в мемориальном отделе - домике, где прошли последние дни жизни поэта.
В наши дни, когда мы проводим экскурсии по музею, слышим от посетителей один и тот же вопрос: "Часто ли приезжал к вам Ираклий Андроников?" И это приятно: не забывают люди известнейшего лермонтоведа. Долгая и верная дружба связывала его с кавказскими поэтами: Алимом Кешоковым, Адамом Шогенцуковым, Кайсыном Кулиевым. Учёный занимался изучением биографии Лукмана Бекмурзина Кодзокова, упомянутого в лермонтовском альбоме[27]. Юность этого кабардинца прошла в Москве, в доме поэта А. С. Хомякова, в кругу Белинского и Станкевича, затем он вернулся на родину, стал просветителем своего народа. Сегодня на эту работу И. Л. Андроникова ссылаются историки Кабардино-Балкарии. Вспомним слова самого Ираклия Луарсабовича: "Я любил Кабардино-Балкарию прежде, чем увидел её. Узнал и полюбил через Лермонтова"[28].
По сей день сотрудники пятигорского лермонтовского музея вспоминают научные конференции с участием Ираклия Луарсабовича. Приглашённые на научные форумы тех лет имели счастье слушать устные доклады и импровизации неповторимого Андроникова. Впоследствии, когда Ираклий Луарсабович ушёл из жизни, многие говорили: "Ну о каких конференциях в Пятигорске теперь может идти речь! Ведь Андроникова нет!". И традиция проведения научных форумов на лермонтовской земле Пятигорья действительно прервалась на годы! Лишь в 2008 году удалось возродить лермонтовские конференции, проводимые музеем, на Кавказских Минеральных Водах.
Глубоко оценить лермонтоведческие изыскания И. Л. Андроникова, пожалуй, мы можем лишь сегодня - по прошествии довольно длительного срока с момента их первых публикаций. Большое, как известно, видится на расстоянии. В одном из своих телефильмов Ираклий Луарсабович рассказывает о своих поисках лермонтовских мест на Кавказе и имени женщины, скрытой под инициалами "Н. Ф. И." - женщины, которой Лермонтов посвятил цикл своих лирических произведений. Коснёмся и мы этих сюжетов в данной статье, показав, как повлияли изыскания Андроникова на современных кавказских исследователей в области лермонтоведения.
Одним из сюжетов, глубоко заинтересовавших Ираклия Луарсабовича, был поиск того места, откуда М. Ю. Лермонтовым был взят вид, изображённый им на картине "Башня возле селения Сиони". Как известно, эта картина была создана поэтом по предварительному рисунку. Скорее всего, по тому же самому, по которому сделана им автолитография "Вид Крестовой горы из ущелья близ Коби" (1837-1838). До нашего времени дошли четыре одинаковых оттиска этой автолитографии, которую Лермонтов отпечатал, вернувшись с Кавказа в Петербург: два из них раскрашены акварелью. На одном из оттисков - собственноручная надпись Лермонтова: "Вид Крестовой горы из ущелья близ Коби", которая, однако, по мнению И. Л. Андроникова, не совсем точна. Он считает, что гора, которую Лермонтов назвал Крестовой, на самом деле называется Кабарджина; она примыкает к Крестовой с Севера[29]. Селение, изображённое на рисунке (аул Гуда, станция Гудаури), расположено между Казбеги и Коби. Ираклий Луарсабович никогда не был лишь кабинетным учёным. Он отправлялся в путешествия по Кавказу, чтобы понять, что и почему рисовал Лермонтов. Так, например, именно путешествуя по лермонтовским местам Кавказа, Анроников смог понять, что переводя на литографский камень изображение, Лермонтов, не будучи профессиональным типографом, не перевернул его. Поэтому на оттиске получилось зеркальное отражение рисунка. В действительности, на том месте, откуда поэт рисовал обрывистый утёс, на котором высятся храм Сиони и старинная башня, эти постройки находятся слева, а Терек - справа.
М. Ю. Лермонтов. Вид Крестовой горы из ущелья близ Коби
Продолжая сегодня исследования Ираклия Луарсабовича, мы сделали удивительное открытие. В 1858 году французский художник Auguste Thomas Marie Blanchard (Бланшар), путешествовавший в это время по Кавказу, зарисовал башню в селении Сиони на Военно-Грузинской дороге. Этот рисунок был опубликован во французском журнале Le Tour du Monde[30], где также был воспроизведён текст путевых записок Бланшара о его поездке по этому краю. Рисунок публиковался впоследствии в альбоме "Живописная Россия" (1898)[31], но уже без указания авторства.
М. Ю. Лермонтов. Башня в Сиони, 1837-1838 гг.
Поражает то, что вид взят практически с той же точки, что и на известной картине Лермонтова "Башня возле селения Сиони" (1837-1838, музей-заповедник "Тарханы"). В отличие от лермонтовского пейзажа, на рисунке Бланшара просматриваются примыкающие к башне строения. Справа, в нижней части листа, виден участок дороги, по которой мчится повозка, запряжённая тройкой лошадей. Отметим, что здесь совпадение с лермонтовским сюжетом неслучайно. Бланшару, несомненно, были известны тексты Лермонтова. Так, например, описывая Чёртову долину, отделяющую Гуд-гору от Крестового перевала, французский художник ссылается в своём описании этого места именно на текст Лермонтова: "Снежная долина, куда мы въехали, носит романтическое название "Чёртова долина". Однако Лермонтов уверяет, что оно происходит не от слова "чёрт", а от слова "черта" из-за креста, давшего имя этому перевалу"[32]. Кстати, Чёртову долину французский художник тоже зарисовал, проявив тем самым стабильный интерес к тексту лермонтовского романа.
О. Т. М. Бланшар. Башня в селении Сиони, 1858 г.
Примечательно, что на рисунке Бланшара мы видим "правильное" - не зеркальное - отображение горного пейзажа. Теперь перевернуть изображение можно одним щелчком компьютерной мыши. А вот Ираклию Луарсабовичу Андроникову в своё время было трудно догадаться, какой именно пейзаж изображён на автолитографии поэта. Он рассказывает об этом в своих "Исследованиях и находках". Кроме того, И. Л. Андроникову не был известен рисунок Бланшара, поэтому он не привёл этой параллели с лермонтовской работой. Однако его в этом трудно упрекнуть: в не столь отдалённые времена французские архивы для исследователей из Советского Союза были малодоступны, как, впрочем, и многие редкие издания, вышедшие на французском языке.
И снова вспоминаются слова Ираклия Луарсабовича: "Разве исследования не приводят к находкам, а находки не служат, в свою очередь, материалом для новых исследований?" Приведём ещё один пример с кавказской тематикой лермонтоведческих исследований. Он касается событий Кавказской войны 1814-1864 годов.
Анализируя роман М. Ю. Лермонтова "Герой нашего времени", Ираклий Луарсабович одним из первых обратил внимание на тот интерес, который испытывает Печорин к ночным передвижениям "честных контрабандистов" в Тамани, где сам поэт побывал в 1837 году. Да и что привело контрабандистов в такое сильное волнение, что героя повести Лермонтова чуть не утопили? Каким должен быть в таком случае контрабандный товар?
И. Л. Андрониковым была высказана версия о том, что контрабандисты Тамани тайно доставляли горцам оружие[33]. Исследователь даже предположил, что "честными" они названы Лермонтовым в романе потому, что оружие - честная контрабанда - помогала в борьбе за независимость и честь свободолюбивых народов Кавказа с царским самодержавием.
С таким пониманием в своё время не согласился Б. С. Виноградов, который пишет: "Участникам кавказской войны было известно о том, что горцы снабжались оружием из Турции и Персии, вернее через них. Знаменитый русский хирург Н. И. Пирогов, приехав на Кавказ в 1847 г., столкнулся с ужасными огнестрельными ранениями, произведёнными оружием горцев. Пирогов писал, что пушки горцев "большей частью турецкие или персидские""[34].
...Но мог ли Лермонтов одобрительно относиться к вмешательству других держав в Кавказскую войну? Мог ли он одобрять действия тех, кто помогал этому вмешательству?"[35] Однако со стороны М. Ю. Лермонтова нет никакого одобрения. Печорин, так же как и автор романа, оказавшись в Тамани, выследил контрабандистов и спугнул их. Мог ли Лермонтов участвовать в подобных разведывательных операциях? Вопрос риторический, так как подобные миссии не могли подкрепляться никакими документами.
Однако последние разыскания всё-таки подтверждают версию И. Л. Андроникова. Говоря об оружии горцев, один из современников М. Ю. Лермонтова (В. А. Бельгард) вспоминал: "...наше оружие было ужасно плохо. Это были гладкоствольные кремневые ружья, которыми стрелять далее чем на сто шагов было бесполезно, между тем горцы были вооружены винтовками, бившими более чем вдвое дальше"[36]. Ясно, что горцы могли получать оружие иностранного производства только контрабандным путём. В связи с этим интересно вспомнить эпизод из мистификации П. П. Вяземского "М. Ю. Лермонтов и госпожа Адель Оммер де Гелль в 1840 году", где он описывает встречу супругов Оммер де Гелль с Тейтбу де Мариньи в Крыму осенью 1840 года. В этом отрывке Вяземский прямо говорит о том, что Тейтбу де Мариньи доставлял на своей яхте оружие горцам. От лица Адель Оммер де Гелль он сообщает: "...в ночь перевезли на яхту четырнадцать ящиков с двумястами карабинов, разной мелочью для подарков, порохом, моими туалетами и двумя горными пушками, всё это под печатями английского консульства... Мне ужасно жаль поэта. Ему несдобровать. А я целый день везу пушки его врагам. Если одна из них убьёт его, - я тут же сойду с ума..."[37]
Подтверждение случаев контрабандного провоза оружия для горцев Кавказа мы находим и в исторических источниках. В настоящее время испытывает всплеск источниковедческая работа историков Кавказа. Некоторые из источников, не так давно переведённые с западноевропейских языков, содержат подобные свидетельства. Так, например, торговый корабль, отправленный в 40-х годах XIX века английским купцом Беллом, на борту которого везли черкесам соль, был арестован у Суджук-кале (ныне Новороссийск). На борту его находился брат судовладельца мистер Джемс Станислав Белл, работавший на разведку. Арест и конфискация этого судна вызвали самый настоящий международный скандал. Дж. Белл был выслан из России. Это, однако, его нисколько не смутило, и он на следующий год вновь предпринимает столь опасное путешествие. В этот раз он вез черкесам не "безобидную" соль, а полные трюмы первоклассного оружия и пороха.
Таким образом, говоря об Ираклии Луарсабовиче как о многогранно одарённом человеке, мы должны подчеркнуть именно глубоко научный подход в его исследованиях. И мы, сегодняшние исследователи-кавказоведы, лермонтоведы, являемся не только продолжателями его идей, но и в определенном смысле его учениками.
Ещё один сюжет, которого бы хотелось коснуться в данной статье, - "загадка Н. Ф. И.", разгаданная И. Л. Андрониковым, и история музея "Домик Лермонтова" в Пятигорске.
Вспомним о том, что широчайшей популярности И. Л. Андроникова способствовали его блестящий дар автора и исполнителя устных рассказов, среди которых одно из первых мест принадлежит миниатюре "Загадка Н. Ф. И." - истории разгадки инициалов героини юношеских стихов поэта. Первым предположение о том, что адресатом цикла лермонтовских стихов, подписанных загадочными инициалами "Н. Ф. И.", является дочь драматурга XIX века Ф. Ф. Иванова - Наталья Федоровна Иванова - допустил литературовед В. В. Каллаш[38]. Но фактическое обоснование этой гипотезы было сделано именно И. Л. Андрониковым. Начало исследования этой проблемы Ираклием Луарсабовичем относится к середине 1930-х годов, когда в "Трудах Тифлисского государственного университета" он поместил статью "К биографии Лермонтова"[39], послужившую основой для последующих работ на эту тему. В 1938 году в журнале "Пионер" (No 2) впервые появился его рассказ "Загадка Н. Ф. И.", который в переработанном виде был напечатан в книге "Рассказы литературоведа"[40], затем последовала публикация "Лермонтов и Н. Ф. И."[41]
И. Л. Андроников не только привлек внимание к загадочной героине юношеской лирики поэта. Благодаря его мастерским рассказам, посвященным "Н. Ф. И.", любовная лирика Лермонтова начала 1830-х годов привлекала внимание многомиллионной аудитории. Подлинным открытием в лермонтоведении стало обнаружение Ираклием Луарсабовичем двух стихотворений М. Ю. Лермонтова в альбоме 1870 года, принадлежавшем жене курского губернатора М. Д. Жедринской, в которых поэт впервые раскрывает имя своей таинственной адресатки[42].
Настоящей сенсацией явилась публикация Андрониковым в 1940-е годы в его книге, изданной в серии "Библиотека журнала "Огонёк"" (No 367), портрета Натальи Федоровны Обресковой (урожденной Ивановой)[43]. Первое и единственное на то время изображение открыло облик вдохновительницы поэта. Портрет Натальи Федоровны И. Л. Андроников обнаружил в 1935 году у её внучки, Натальи Сергеевны Маклаковой. Портрет был подписан художником В. Ф. Бинеманом, но не датирован. Правда, следует заметить, что именно такой, как на рисунке, дамой лет тридцати, Лермонтов Наталью Федоровну видеть не мог, он знал юную Наташу Иванову. Было очень желательно найти портрет, где бы Наталья Фёдоровна была запечатлена примерно в том возрасте, в котором её мог знать поэт. И такой портрет поступил в "Домик Лермонтова" в Пятигорске в 1957 году, после смерти Н. С. Маклаковой. Музей приобрёл две акварели художника Кашинцева, изображающие сестёр Ивановых[44]. Необходимо отметить содействие Н. П. Пахомова - старейшего искусствоведа, знатока музейного дела, стоявшего у самых истоков лермонтоведения XX века, в получении этих редких материалов. Вот что писал в пятигорский музей Л. В. Горнунг, известный собиратель и искусствовед, по этому поводу: "По настоятельной просьбе Николая Павловича <Пахомова> пересылаю Вам этот материал - два акварельных портрета сестер Ивановых, Натальи Федоровны, в замужестве - Обресковой, и Дарьи Федоровны, в замужестве - Островской. <...> Этим лермонтовским материалом заинтересовались в Москве и просили у меня, но Николай Павлович, давнишний друг и патриот вашего музея, уговорил меня послать эти портреты в Пятигорск. Я не смог ему отказать, т. к. связан с ним дружескими отношениями"[45].
Весной 1959 года музей в Пятигорске выставил в экспозиции свои новые приобретения, в числе которых были и изображения сестер Ивановых. Узнав об этом, Ираклий Луарсабович сразу же заинтересовался этим фактом и 27 апреля 1959 года обратился в музей с письмом: "Дорогие пятигорские друзья! Дорогой Домик! Самоотверженные и уважаемые служители и ревнители лермонтоведения! Во-первых, спасибо за приветы, которые я от вас получил. Во-вторых: примите мои сердечные первомайские приветы и выражение надежды, что в продолжение 1959 года я в Ваших местах побываю и обдумаем, как готовиться к большому юбилею 1964 года. Раньше 1960 года мы за дело не примемся, а в 1963-м должно быть в основном все готово. Засим пусть всегда снисходит прохладный день в зной и жаркий в стужу на Ваше поэтическое убежище! Пусть никакие бури ни в каких нарядах не застают вас ни в ущельях науки, ни на организационных перевалах. Пусть засыпает вас вьюгой похвал и благодарных отзывов и пусть из сожаления человечеству судьба навеки убережет ваш вечный престол от разрушения и праха!
Н. Ф. Иванова. Акварель М. А. Кашинцева. 1834 г. Государственный музей-заповедник М. Ю. Лермонтова в Пятигорске
В заключение позвольте спросить и надеяться на ответ: что за новый портрет Н. Ф. И. экспонируется в вашем музее? Откуда он взялся и чем доказано, что это именно Н. Ф. Иванова? От кого он получен? Все это я спрашиваю после того, как увидел врачей-курортологов, которые были у вас. Если миниатюра у вас та, что в Пушкинском Доме, то это бабушка Маклаковой, только не та, а со стороны Голицыных. Так мне говорила сама Маклакова, когда я впервые был у неё. Тем не менее, старуха и его принесла продавать в Институт Мировой Литературы и продала как бабушку, что вполне соответствует правде. Но покупающие решили, что бабушка у неё была только одна, и купили. Впрочем, ваш ответ разъяснит все вопросы. Поздравляю вас с Праздником и со всеми вариантами портрета: если это Иванова, если это не Иванова (тогда вы её снимите), если это неизвестно кто (тогда вы сумеете выяснить это). Словом - буря приветов моих гремит в этом письме, мятет в душе и льётся из-под литер машинки.
Приветствую вас, вспоминаю чудную конференцию в садике и весь ваш удивительный уголок! Увижу ль вновь?.. Увижу! Пожму руки. И пойдут вопросы и ответы, рассказы и сообщения, гостеприимство и просьбы прибывшего, которого имя вы видите: Ираклий Андроников. 27.IV.1959".
Сомнения Ираклия Луарсабовича, возникшие по поводу двух портретов, поступивших в "Домик Лермонтова", вполне понятны. Но их удалось рассеять с помощью сопроводительных документов, поступивших в музей. Так, коллекционер Л. В. Горнунг прислал в музей свидетельство Натальи Алексеевны Маклаковой (письмо от 19 сентября 1957 года): "Со слов моей матери Натальи Сергеевны Маклаковой, умершей в сентябре 1957 года, я знала, что на двух акварелях Кашинцева изображены сестры, Наталья и Дарья".
С заявлением Натальи Алексеевны согласуется и свидетельство М. Ю. Барановской, работавшей в Отделе графики Государственного исторического музея. В своем письме в Пятигорский музей от 18 июня 1971 года она сообщает, что правнучка "Н. Ф. И." Наталья Алексеевна Маклакова "в свое время продала два портрета... Горнунгу, а у него для Пятигорска приобрел Пахомов". Сегодня портреты сестёр Ивановых, в своё время столь живо заинтересовавших Ираклия Луарсабовича, опубликованы в издании "Сто шедевров Лермонтовского музея"[46].
Каждый раз, когда мы, сотрудники "Домика Лермонтова", смотрим на них, мы вспоминаем строки письма И. Л. Анроникова, хранящегося в музее, - свидетельство огромного интереса маститого исследователя к раритетам, хранящимся в Пятигорске. Вспоминается и то, как говорил Ираклий Луарсабович о служителях лермонтовского музея: "последние святые на земле" - так называл он их. Конечно, мы не святые, мы просто люди со своими достоинствами и недостатками, - люди, хранящие светлую память о светлом человеке - Ираклии Луарсабовиче Андроникове.
БОРИС РОЗЕНФЕЛЬД. Забыть его невозможно
Бежит - бежит стремительное время!
Убегает в небытие, не вернешь его никакими посулами, обещаниями да ухищрениями - оно уходит согласно своим законам, установленным Природой, однажды и навсегда...
Правда, остается человеческая ПАМЯТЬ, которая продлевает радость общения с прошлым. Наполняет жизнью родные голоса, события ушедших дней и лет... Но память только продлевает нам удовольствие воспоминаний, былых встреч, разлук или других знаменательных - печальных или радостных - событий... И память, увы, тоже не вечна...
Таким драгоценным и незабываемым воспоминанием для меня - спасибо судьбе! - остается встреча с лермонтоведом, блистательным рассказчиком, артистом, неутомимым "разыскателем" и ученым Ираклием Луарсабовичем Андрониковым!
Его имя было хорошо известно среди телезрителей 60-70-х годов прошлого века.
"Я хочу рассказать вам!" Этой лермонтовской строчкой называлась книга И. Л. Андроникова, с которой началось мое с ним знакомство...
Слушая по телевидению и по радио талантливые рассказы, я не переставал удивляться и с новой силой восхищаться артистическим даром этого неслыханно талантливого человека!
Так кто же он?! Кто он, человек в трех ипостасях?!
Ученый? Писатель? Артист?
Скорее всего - чародей, маг и волшебник... Мне просто необходимо было личное с ним знакомство...
И оно состоялось в марте 1964 года!
...Это было в Кисловодской курортной библиотеке, и встреча эта оказалась для меня судьбоносной: в меня будто вселился "поисковый дух" - мне захотелось искать интересные факты из жизни замечательных людей, живших на Кавминводах или приезжавших на короткий отпускной срок, и потом рассказывать о них в музее и в санаторных клубах. Наступила новая эра в моей биографии - выступления с рассказами под общей рубрикой "Забытые страницы"...
Первая встреча с Андрониковым была короткой: просто факт знакомства и дорогой для меня автограф, подаренный в этот вечер.
Дело в том, что именно в 1964 году отмечали первый знаменательный юбилей М. Ю. Лермонтова - 150-летие со дня его рождения. Нужно ли говорить, что Андроников в те дни был буквально нарасхват?!!
Я сказал "первый юбилей" - и не ошибся!
Так уж, как говорится, было на роду написано нашему знаменитому поэту:
1914 год - год 100-летия со дня рождения... и начало Первой мировой войны.
1941 год - 100-летие со дня смерти поэта... и Великая Отечественная война!
Было не до торжеств, но ведь к ним готовились заранее. И неудивительно, что к юбилейной дате было сделано очень много: сняты кинофильмы, выпущены книги, прошли конференции.
Двери пятигорского музея "Домик Лермонтова" не закрывались: шел поток посетителей и ценителей поэзии "мятежного сына России".
Бывая на Водах, Андроников считал своим долгом посетить Домик - "последний приют поэта".
И его отзыв:
Жизнь Андроникова стала неразрывно связанной с жизнью Лермонтова.
Лермонтову Андроников посвящал книги, телепередачи.
Он ищет и дарит "драгоценности" музеям. Среди таких "драгоценностей" в юбилейном 1964 году передал Пятигорску старинный молочник, на дне которого нацарапано: "М. Ю. Лермонтов 1840 года Пятиг."
Я не буду пересказывать интересную историю находки. Но передавая ее в музей, Ираклий Луарсабович сказал: "При всех обстоятельствах это вещь - ваша. Пятигорская. Старинная. Видимо, дорожная. Судя по всему - лермонтовская. И пусть ею владеет Домик. Пусть стоит она в витрине с посудой тех лет. Пусть обогащает ваш музей".
И он еще не раз оказывал помощь всем лермонтовским музеям, считая, что они "алтарь поэзии, сокровище человеческой доброты и щедрости".
А как можно забыть такое подтверждение широты его беспокойной души?!
Стараниями ученого был отмечен мемориальной доской маленький домик Карпова в Железноводске, где последние дни перед дуэлью жил М. Ю. Лермонтов... Второе наше свидание проходило в более спокойной для меня обстановке.
Я рассказал о созданном мною театральном музее при Кисловодской филармонии, объяснил, что он на общественных началах и все его фонды - или из моей личной коллекции, или реликвии, собранные за долгие годы усилием и усердием благодарных посетителей нашего литературного очага.
Ираклий Луарсабович одобрил идею, обещал посетить музей и заметил: "Главное, не находить, а делиться найденным со всеми".
Вход в музей на все "театральные субботы" был бесплатным, и потому они всегда проходили при переполненном зале.
- Я бы был безмерно рад устроить такой праздник с Вашим участием.
- Обещаю, - ответил он, - но не в этот приезд. Мучает нездоровье и количество данных обещаний.
Расставаясь, дал добрый совет: "Не ленитесь, запишите и сохраните истории ваших находок, незабываемые встречи с интересными людьми, факты их биографий. Все это пригодится не Вам, так другим исследователям. К этому будет несомненный интерес".
В последующие годы, отдыхая в санатории "Красные камни", Ираклий Луарсабович звонил, приглашал меня на совместные прогулки по парку, и это были поистине праздники души и сердца.
Свиданий было немного, но какое для меня счастье, что они были. Жаль, у меня не было диктофона, магнитофона, чтобы записать эти незабываемые рассказы, и сейчас они были бы ценными и интересными.
Главным героем наших бесед был М. Ю. Лермонтов. Мне казалось, что он знает все: и биографию, и произведения. А он завидовал мне, что живу на этой благословенной лермонтовской земле:
- Лермонтов нигде не был так часто и так подолгу, как на Кавказе. Пять раз - 1820, 1825, 1837, 1840 и, наконец, роковой, печальный и последний в жизни поэта, год 1841. Сосчитайте - это без малого два года, учитывая, что вся жизнь поэта неполных 27 лет. А какие встречи, знакомства, влюбленности! Главное, сколько стихов написано на этой земле! Она самая плодотворная в его биографии.
Запомнились рассказы Андроникова о людях, увлеченных творчеством поэта: В. А. Мануйлове, Б. М. Эйхенбауме, В. С. Шадури, о моем близком друге Д. А. Гирееве. Все они, как говорится, были людьми одной крови. Рассказывали о Лермонтовских конференциях, Лермонтовских праздниках поэзии, на которые съезжались участники со всего Северного Кавказа.
Талантливые поэты посвящали стихи М. Ю. Лермонтову: К. Кулиев, Р. Гамзатов, Д. Кугультинов. Таланты Чечни, Дагестана, Черкесии, Осетии. Они вровень талантом с горными вершинами Кавказа.
Я упомянул про Д. А. Гиреева, но упустил главный факт: при встрече в Кисловодске И. Л. Андроников подарил ему первое редчайшее собрание стихов К. Л. Хетагурова, изданное в Ставрополе в 1895 году газетой "Северный Кавказ".
Ценна первая книга поэта, да и еще с автографом: "Глубокоуважаемому Якову Петровичу на добрую память от автора. Коста".
- Действительно, ценный подарок. Но с ним и первая загадка: неизвестен адресат - кому дарится книга? Кто такой Яков Петрович? Где искать его следы? Я понимаю, что все это мог узнать и сам Андроников. А может быть, уже знал. И тут я догадываюсь: это он мне предлагает такое интеллектуальное упражнение - самому отыскать "клад"...
- Адресат неизвестен, - заметил я нерешительно...
- Ну вот вам и задание, Борис Матвеевич: ищите затерянное, открывайте неизвестное.
Мои предположения сбылись: это был щедрый дар - позволить мне самому вкусить сладость победы или горечь неудачи. Хотя такое открытие было бы ему самому очень кстати: он еще более смог бы упрочить свое имя прекрасного "разыскателя". Но он дарил мне эти волнения - будет ли это моя удача или мой проигрыш! Он дарил мне и муки поисков, и возможную горечь поражения. Или - победу.
Так мог поступить только очень щедрый человек...
Мне трудно подобрать слова, чтобы выразить чувство, которое я испытываю к этому удивительному Человеку. Человеку большой душевной теплоты, доброты и таланта.
Таких не было и, уверяю, не скоро будет...
Андроников - это подлинное чудо и достояние XX века.
В его красочных рассказах будто воочию перед тобой проходит галерея талантливых современников: А. Н. Толстой, С. Я. Маршак, К. И. Чуковский, В. И. Качалов - всех не перечислишь...
Но как охотно он со всеми делился своей дружбой, и как эти таланты окружали его и гордились дружбой с ним! Жаль, многое осталось незаписанным, а это была бы еще одна прекрасная книга.
...Расскажу еще об одной встрече, которая была назначена в музее на весну 1975 года.
Ираклий Луарсабович отдыхал в "Красных камнях", где любил отдыхать и Алексей Николаевич Косыгин.
- Я смогу быть вам очень полезен, - сказал мне Андроников, загадочно улыбаясь. - Я буду "золотой рыбкой" для музея... Попросите меня, а я попрошу Алексея Николаевича помочь решить музейные проблемы. Я хочу быть полезным Вашему детищу. Музей должен не просто жить - он должен процветать! А это значит - дарить радость и знания тем, кто здесь живет и кто приезжает за здоровьем.
Но задуманному не суждено было осуществиться.
Именно в те дни весны 1975 года пришла из Москвы жуткая, непереносимая по тяжести утраты весть: трагически погибла Манана - любимая дочка Ираклия Луарсабовича.
Он срочно вылетел в Москву...
На Кавказе он не был больше никогда.
Спустя какое-то время Андроников позвонил мне, поблагодарил за мою недавно вышедшую книгу - "Лермонтов в музыке".
Память моя сохранила подробности замечаний, вернее, пожеланий: "Жаль, что в предисловии Вы мало рассказали, как удалось разыскать рукописи неизданных произведений. Важны характеристики и создателей, и дарителей, более подробно об архивных источниках. И главное пожелание - в авторских циклах. Вы указываете алфавитный порядок лермонтовских текстов, а нужно - и это обязательно - порядок, установленный композитором, ведь ваша книга - "Лермонтов в музыке", и поэтому музыка должна быть главенствующей во всем. При возможности указывайте не только первое, но и последующее издание. Все это при условии нового издания. Ну, а за изданное - Вам и Вашему соавтору Л. И. Морозовой - низкий поклон".
Да, Андроников знал, любил и понимал музыку!
Вспоминаю, как мы вместе были на симфоническом концерте. За пультом стоял ныне знаменитый, народный, а тогда совсем молодой дирижер Юрий Иванович Симонов.
После концерта Ираклий Луарсабович пошел за кулисы поздравить его с успехом, поблагодарить за радость, доставленную оркестром в этот вечер...
Сегодня я благодарен за те немногие, судьбой дарованные встречи.
Ах, сколько удивительных и незаменимых людей осталось только в рассказах Андроникова!
Их нет сегодня с нами.
Но они оживают в рассказах и записках, а какие это гениальные личности: И. И. Соллертинский, А. А. Остужев, В. Н. Яхонтов!
Значительно позже на телевидении и радио появились последователи - это и С. С. Смирнов с разъяснениями о героях "Брестской крепости", С. С. Гейченко с рассказами о Пушкине. Крейн, Пиотровский, Вульф, Радзинский... и особая моя гордость и мой верный друг - "кладоискатель" Владимир Вячеславович Секлюцкий. Он совершил настоящий подвиг, создав в Кисловодске с "чистого листа" музей художника-передвижника Н. А. Ярошенко.
Сегодня это слава и гордость не только Кисловодска, это гордость страны. Гордость России. Эта наша "маленькая Третьяковка" (слово "маленькая" не спрячешь ни в какие кавычки!) имеет свыше 8000 подлинников живописи, акварелей, рисунков, графики, предметов старины.
Как приветствовал Секлюцкого и благодарил за свершенное И. Л. Андроников! В память об этой встрече я впервые публикую фотографию на Белой вилле. Среди научных сотрудников музея и эти два чудотворца - Ираклий Луарсабович и Владимир Вячеславович.
Осталась от тех минувших дней и дорогая запись в альбоме:
Присутствующая на той встрече с Андрониковым журналистка Галина Воронина, сидевшая неподалеку от Давида Кугультинова и от Андроникова, приметила такую загадочную неожиданность. Она явно услышала характерную, немного гортанную речь Кугультинова, но самое удивительное, что Кугультинов только с хитрецой оглядывался и ничего не говорил. А речь его хоть и тихо, явно звучала!
Разгадка пришла неожиданно - это Андроников, используя свой феноменальный дар копирования голосов, "выступил" вместо Давида. Заметив, что его рассекретили, Ираклий сделал жест не выдавать его. Оказалось потом, что этот способ вводить слушателей в веселое заблуждение Ираклий Луарсабович использовал и на высоких заседаниях. Второе посещение Андрониковым Ярошенковского музея еще круче и эмоциональнее первого по силе впечатления:
Это великий Андроников благодарит за счастье, а скольким людям доставил счастье он своим искусством, оставив книги, телефильмы, и, главное, сколько людей подвигнул на литературные разыскания, сколько музейных работников вышли из тишины музейных залов с рассказами о собранных ими сокровищах!
Завершая воспоминания, мне хочется сказать, что я благодарен судьбе за те, пусть и не такие долгие, минуты и часы, проведенные с этим удивительным человеком - Ираклием Луарсабовичем Андрониковым.
Я всегда буду помнить минуты счастья, которые он так щедро мне подарил.
Ираклий Луарсабович остался в памяти и сердцах всех тех, кто прикоснулся к удивительному, Богом данному таланту.
Забыть его невозможно!
ВАЛЕНТИН НЕПОМНЯЩИЙ. "Я хочу рассказать вам..."
Речь пойдет, конечно, не о той книге Андроникова, которая вышла без малого два года назад и в заглавии которой стояли эти слова, а о новой, носящей весьма строгое и даже академичное название: "Лермонтов. Исследования и находки". Если бы в наше время существовали, как это было в Средние века, девизы и фамильные гербы, то - я убежден - на гербе Ираклия Андроникова были бы написаны именно эти лермонтовские слова: "Я хочу рассказать вам..."
Нет, в новой книге под строгим названием собраны не устные рассказы Андроникова-лермонтоведа. Эта книга - один из серьезнейших и фундаментальных трудов за последние годы. Девятнадцать ее глав - это девятнадцать статей, большинство которых представляет собою исследования научных проблем творчества Лермонтова, биографии Лермонтова, судеб лермонтовского наследия.
А читать книгу могут все. С интересом и специальным, и просто человеческим, читательским.
Дело тут не в популярной, "доступной" форме изложения. И не в том, что автор что-то "разжевывает". Дело в другом.
Подлинно научная работа, как и художественное произведение, появляется не тогда, когда автору необходимо "функционировать", а когда он не может ее не написать. Сила ее - в темпераменте самостоятельной мысли, в том, что человек хочет рассказать вам, что он любит и чем живет.
Сказать, что Андроников любит Лермонтова, - значит, ничего не сказать. Он не может без него жить. Все связанное с Лермонтовым для него драгоценно. Факты, послужившие основой для сравнительно небольшой работы "Лермонтов в Грузии", автор собирал по крупицам семнадцать лет. Записки Веры Анненковой, современницы Лермонтова, он разыскивал четверть века. Одна лермонтовская строка, одно слово, один новообнаруженный факт, которого "значенье темно иль ничтожно" для постороннего, незаинтересованного взгляда, могут заставить его ринуться в безбрежный океан архивов, рыскать по страницам старых журналов, разъезжать по городам, звонить в двери незнакомых квартир, искать, расспрашивать, сопоставлять... Как тонкая нитка приводит в конце концов к целому клубку, так всего одна фраза лермонтовского письма, комментируемая Андрониковым, разворачивает перед нами картину тогдашней общественной жизни Грузии, раскрывает связи Лермонтова с такими людьми, как Александр Чавчавадзе, Николай Бараташвили, декабрист Александр Одоевский. Это важно, и потому Андроников не может не поделиться этим с нами.
И здесь вступает в свои права его необыкновенный дар рассказчика.
Говорить, что Андроников - мастер рассказа, что он любит рассказывать, - значит, ничего не говорить. Он не может без этого жить. Рассказывая, он - даже если вы единственный слушатель - не жалеет себя и "работает" на целую аудиторию. Иначе он не умеет, ибо общение с человеком для него - творческий процесс, в который он вовлекает и слушателя. И наоборот, всякое творчество Ираклий Андроников остро - и не умозрительно, а "материально" - ощущает в конечном счете как процесс общения с людьми - людьми, способными к творчеству. Поэтому "адрес" его работ и широк, и предельно точен: они обращены не к машине, в которую надо "заложить" информацию, а к живому человеку, любящему литературу. В книге о Лермонтове это видно, как под увеличительным стеклом. Ее пронизывает азарт - и там, где автор ищет, и там, где он размышляет. И там, где хлещет открытый темперамент ("Но ужас!"; "Каков Масанов! И что значит библиография!"), и там, где темперамент вот-вот готов прорваться сквозь строчки сухого реестра новонайденных сокровищ.
Андроников страстно полемизирует. Он спорит с родственником поэта, Шан-Гиреем, искренне убежденным в том, что Лермонтов сочинял "мрачные" стихи, "чтобы казаться интереснее", но никаких мучений в действительности не было, - спорит и, приходя к выводу, что несколько десятков стихотворений посвящено вполне реальной Н. Ф. Ивановой, подтверждает еще и еще раз: поэзия Лермонтова была порождена не литературой, а жизнью. Он спорит с современным исследователем, показывая, что "ученый татарин Али", глухо упомянутый в одной из записей поэта, был не кто иной, как великий азербайджанский демократ Мирза Фатали Ахундов, и что именно он помог Лермонтову записать легенду об Ашик-Керибе и учил его азербайджанскому языку, и что язык этот был нужен поэту для работы над романом о кавказской войне.
Разумеется, можно и спорить с Андрониковым - но только во всеоружии такого же знания и такой же любви к поэту.
Уважая поэта, свято веря каждому его слову, прилежно вникая в мельчайшие факты, связанные с его жизнью, Андроников уважает также и своих слушателей - то бишь читателей, - доверяет их уму, их способности к творчеству и потому смело вовлекает их в длительные путешествия по лабиринтам поисков и размышлений. Часто он уходит, казалось бы, далеко в сторону от магистрали исследования и тогда не забывает предупредить: "Все это, хотя и представляет второстепенный интерес, очень важно, потому что это лица, окружавшие Лермонтова". Это не только по-человечески трогательно, но и говорит о высокой научной добросовестности, которая побуждает вовлекать в круг исследования все доступные сведения; и вот понемногу из тоненьких ниточек "второстепенных" и "третьестепенных" подробностей и свидетельств возникает плотная и прочная ткань исторических фактов, несущих на себе отблеск личности и судьбы поэта.
Постепенно и незаметно мы становимся такими же соучастниками творческого процесса Андроникова, как те, кто слушает в концерте его рассказы. И заражаемся его одержимостью, как те, кто содействовал ему в работе. О них он никогда не забывает сообщить - и не в сухой сноске, а создав несколькими легкими штрихами образы этих людей ("и затоптал маленькими шажками - любезный, подслеповатый, седенький, накренившийся несколько вправо - титан познаний, доброжелательства, дружелюбия, щедрости..." - о работнике ленинградской публичной библиотеки И. А. Бычкове), отвесив им земной поклон ("...Григорий Зармаирович Иоаннесян - да продлится его здоровье!.."); публично зачислив в число тружеников во славу науки ("...молодая мтиулка - имя ее должно отныне войти в лермонтовскую литературу - Русудан Закаидзе, колхозница из селения Закаткари..."). Иными словами, в своем многолетнем походе по следам Лермонтова, который для него - всегда современник, он находит не только старые рукописи и новые факты, - он встречается со своими живыми современниками, "прекрасными и бескорыстными людьми", подобными медсестре Немковой из Серпухова, - и эти "находки" не менее драгоценны для него. Рядом с героем повествования Лермонтовым, наравне с его современниками они, эти люди, тоже становятся героями андрониковского рассказа. Так возникает почти зримая и осязаемая связь людей и времен - связь, осуществляемая, оказывается, не только самой поэзией, но и исследованием ее. Разрозненные звенья исторической цепи воссоединяются в общем историческом творчестве. И когда Андроников говорит: "Началась эта история в 1836 году...", а потом продолжает: "В 1856 году... В следующем - 1857 - году...", и вдруг, без всякого перехода: "В 1940 году... К 1955 году..." - тогда, как долгожданные и закономерные, воспринимаешь слова: "История, начавшая в 1836 году, продолжается". Этих слов ждешь, потому что уже ощущаешь себя самого соучастником автора. Потому что чувствуешь, что ты вместе со всеми, кому дорога национальная святыня - поэт, - уже "завербован" Андрониковым и уже не можешь не следовать за ним по всем зигзагам его дорог, не восторгаться, не отчаиваться и снова не искать вместе с ним.
И он прекрасно это знает и поэтому решительно обрушивает на нас новые и новые факты, догадки и предположения, не боясь завести порой в тупик. Он знает психологию пытливого читателя, он как художник "играет" с нами, заставляя вживаться в "предлагаемые обстоятельства", как рассказчик и педагог провоцирует нас на собственные догадки, дразнит. Иногда, пройдя извилистый и нелегкий путь поисков и оказавшись, по всем данным, у цели, мы вдруг попадаем в ситуацию почти детективную: "...все это в сопоставлении с именем владелицы альбома "Мари" заставляет прийти к заключению, что фамилия этой Марии - Пашкова!
И все-таки это не Пашкова!"
Зачем это? В серьезном-то исследовании? Где же результат поисков?
А затем, что если в искусстве - в том числе в рассказе - "голый" результат, "голый" итог не существует, а существует процесс, то ведь и наука - это процесс, и в науке голый практический вывод очень часто гораздо менее ценен, чем ход творческой мысли, приведший к нему. Результат необходим; но ведь именно в процессе поисков перед Андрониковым и нами рисовалась картина, возникала пульсирующая плоть жизни. Это не "результат"? Вот почему медлит Андроников завершить наш путь...
И еще - еще ему немножко жаль, что к "мигу вожделенному" подходит очередной его труд, что, найдя искомое, он что-то и теряет, с кем-то вроде и расстается, - и вот теперь он старается чуть-чуть отдалить этот миг расставания...
Так я подумал, читая главу о записках Анненковой, которые Андроников искал долго и безуспешно и наконец нашел. И только успев подумать, я прочел:
"Вот они - в белых бумажных обложках...
Вы думаете я обрадовался? Нет! Я так привык искать эти записки, что мне показалось, будто у меня что-то отняли".
Если это юмор, то грустный. Ведь разве в рассказе важна лишь его развязка? Разве, слушая симфонию, мы с нетерпением ждем последнего аккорда? Разве, идя почти рядом с идущим, движущимся и потому живым Лермонтовым, нам скорее хочется остановиться и расстаться с ним? Если же это сожаление, то - радостное. Разве, расставшись с Лермонтовым, мы - вместе с жаждущим рассказывать нам о нем - не готовимся идти дальше, вперед, все к Лермонтову?
СЕРГЕЙ БАРУЗДИН. Об Ираклии Андроникове
У возраста свои законы. Когда в 1938 году я впервые узнал Ираклия Луарсабовича Андроникова, он представлялся мне вполне взрослым и даже немолодым человеком. Мне было тогда двенадцать. И сейчас Андроников кажется мне точно таким же, как в ту пору, хотя изменения в своем возрасте я ощущаю явственно.
А тогда...
Тогда в журнале "Пионер" был напечатан первый рассказ Андроникова "Загадка Н. Ф. И.", к слову, в том же номере, где были опубликованы мои детские стихи.
Ираклий Луарсабович, кажется, по совету редактора "Пионера" Б. А. Ивантера, приезжал к нам в литературную студию Московского городского Дома пионеров, читал этот свой рассказ "в лицах", рассказывал о других поисках лермонтовских материалов, и все это было удивительно увлекательно и живо. Это запомнилось на всю жизнь.
Уже потом, после войны, я перечитывал "Загадку Н. Ф. И.", а позже услышал и другие рассказы Андроникова - "Портрет", "Подпись под рисунком", "Земляк Лермонтова", "Личная собственность", "Тагильская находка", "Сокровища замка Хохберг", "Чудеса радиотелевидения", "Сестры Хауф", "Заколдованное стихотворение", "Тетрадь Василия Завелейского", "Новый поиск", "Швейцария", "Давайте искать вместе!", "О новом жанре...".
Конечно же талант Ираклия Андроникова удивителен и неповторим.
И все же, когда в 1975 году чуть ли не впервые вышло "Избранное" Андроникова, это было открытие. Я взахлеб перечитывал все ранее слышанное из уст автора, и мне казалось это каким-то чудом: знакомые сюжеты в напечатанном виде представлялись совершенно новыми. И пусть не хватало голоса и мимики автора, манера его поразительно сохранилась в каждом рассказе. Даже интонации сохранились.
Признаюсь, подобного ощущения от прочитанного я не испытывал еще никогда. Крупнейший ученый-литературовед и талантливейший писатель - эти, казалось бы, несовместимые понятия слились в Андроникове. Даже в чисто научных работах его, к примеру, в книгах "Лермонтов в Грузии в 1837 году" и "Лермонтов. Исследования и находки", нет никакого академизма: они написаны на едином дыхании, легко и разговорно.
А как прекрасны его фронтовые рассказы (о генерале Чанчибадзе, в частности) и рассказы "остужевские" ("Горло Шаляпина", "Ошибка Сальвини" и другие).
Блестяще "показывает" Андроников таких разных людей, как Горький и Толстой, Качалов и Маршак, Всеволод Иванов и Шкловский, Соллертинский и Яхонтов, Остужев и Гаук.
Страсть к литературе, и прежде всего, конечно, к Лермонтову, и страсть к музыке, театру одухотворяют и собственно литературное творчество Андроникова, и его работу на телевидении и в кино.
Особо хочется сказать о телевидении. Здесь Андроников выступил в роли новатора. Точнее, особенности его дарования так естественно легли на телевизионный экран, что не удивительно появление на телевидении многих подражателей его во всех жанрах, даже далеких от андрониковского.
Прямым продолжением этой работы Андроникова на телевидении стали его монофильмы "Страницы большого искусства", "В Троекуровых палатах", "Портреты неизвестных", "Воспоминания о Большом зале", серии "Слово Андроникова" и "Невский проспект".
Все мы прекрасно помним блистательную книгу Ираклия Андроникова "Лермонтов. Исследования и находки", вышедшую в 1977 году. И признаюсь, сейчас, когда в руки мне попал отличный альбом "Лермонтов. Картины. Акварели. Рисунки" (М., Изобразительное искусство, 1980), первая мысль была: конечно же это плод труда Андроникова. И дело не только в том, что альбому, собравшему, пожалуй, впервые сто шестьдесят две работы Лермонтова-художника, предпослано глубокое и содержательное предисловие Андроникова, сколько в том, что работы эти оказались вместе именно благодаря многолетним исследованиям Ираклия Луарсабовича.
Впрочем, так и есть. Мы знаем, сколько неизвестных живописных работ разыскал Андроников за годы своего давнего лермонтовского поиска, и помним, что именно ему принадлежит толкование многих картин, акварелей и рисунков поэта в непосредственной связи с его литературным творчеством.
"Теперь, в наше время, - справедливо замечает И. Л. Андроников, - неоспоримо доказано, что рисунки и картины Лермонтова - не развлечение странствующего офицера. Их следует считать как бы записными книжками поэта, частью его вдохновенной, упорной работы. В них подлинный живописный дневник жизни и странствий. Многое среди этого богатства создано великим поэтом во время ссылок. Где бы он ни был, в какие обстоятельства ни ставила бы его судьба, он открывал миру красоты неведомые, всматриваясь в него - в этот мир - зорким взглядом гениального поэта и замечательного художника".
Заслуга в этом, несомненно, принадлежит прежде всего Андроникову.
Именно он открыл нам ту истину, что Лермонтову-поэту и Лермонтову-прозаику постоянно помогал его глаз художника. Так было в "Герое нашего времени" - описание ночного Пятигорска, - где автор дает сначала картину, увиденную глазом, а потом уже услышанную ухом. Так было в неоконченном юношеском романе "Вадим", где мы видим картины поистине рембрандтовские. Так и дальше в воображении Лермонтова часто сначала рождались чисто изобразительные образы (береза в трещине развалин, парус, метеор, слеза, оторванный листок, разбитый челн, облака, опять березы), а потом уже стихи, так всем знакомые:
Люблю дымок спаленной жнивы,
В степи кочующий обоз,
И на холме средь желтой нивы
Чету белеющих берез.
Скупо рассказывает Андроников о своих поисках, в частности и за рубежом, живописных работ Лермонтова, но зато как точен и чуток его анализ изобразительного творчества поэта.
"На одном из листов "Юнкерской тетради" Лермонтова, - читаем мы, - мы видим сцену убийства. И хотя Арбенин в "Маскараде" не закалывает Нину, а подсыпает ей яд, - в памяти невольно возникает гибель Нины. Здесь Лермонтов несколькими штрихами карандаша сумел передать состояние безнадежности и одиночества.
В "Юнкерской тетради", - продолжает Андроников, - есть рисунок, где, по свидетельству однокашника Лермонтова Н. Н. Манвелова, изображен преподаватель юнкерской школы штаб-ротмистр Кнорринг. Рисунок выполнен удивительно. Тонкие нажимы пера, плавно изгибающиеся линии, выразительные заливки чернилами - все образует законченную, стройную композицию".
Очень любопытны наблюдения Андроникова над изображениями тарханских крестьян и фигур из великосветского общества, сцен дуэлей и батальных сцен, набросками из жизни горцев и своих кавказских путешествий.
При этом очень важны размышления Андроникова о работе Лермонтова с натуры и по памяти. Андроников проехал по пути многих лермонтовских рисунков и картин, и его открытия в этом плане весьма примечательны.
Так, в частности, очень интересен его анализ лермонтовской автолитографии "Вид Крестовой горы из ущелья близ Коби".
Называет Андроников и любимых художников Лермонтова - Рафаэля, Пьетро Перуджино, Гвидо Рени и, конечно, Рембрандта, непосредственных учителей поэта - А. Солоницкого, а позже и П. Е. Заболотского.
Все мы помним автопортрет Лермонтова, писанный им в подарок В. А. Лопухиной. Удивительная достоверность. Глубокое проникновение в душу человека, осознающего свое предначертание. Взволнованно-грустные глаза. Кавказские горы и бурка, накинутая на куртку с красным воротником, с кавказскими газырями на груди. Черкесская шашка на кабардинском ремне с серебряным набором.
Потрясающий портрет!
"Замечательно в портрете то, - говорит Андроников, - что он гармонирует с нашим восприятием поэзии Лермонтова. Но не менее замечательно, что Лермонтов написал портрет сам, написал акварелью, глядя на себя в зеркало, и что автопортрет - одна из его лучших живописных работ". Изучением художественного наследия Лермонтова занимались у нас многие ученые. Это и Н. Белявский, и П. Висковатов, и Н. Врангель, и К. Григорьян, и Е. Ковалевская, и И. Фейнберг, и Б. Мосолов, и Н. Пахомов, и В. Сандомирская. И все же первенство в этом, несомненно, принадлежит И. Л. Андроникову.
Конечно, эти исследования далеко еще не закончены.
И прав Андроников, когда пишет:
"Недавно в Советском Союзе опубликованы были листы из альбомов родственницы Лермонтова А. М. Верещагиной, в 1837 году увезенных ею за границу, а ныне находящихся за океаном. В них рисунки, изображающие людей из московского окружения поэта. Многие представляют собою шаржи. Одни и те же лица встречаются не один раз, что позволяет судить о портретном сходстве. Но кто эти люди? Исследователям еще предстоит дать ответ".
Выход альбома "Лермонтов. Картины. Акварели. Рисунки" смело можно назвать событием в нашей культурной жизни.
<...>
...В Переделкине мы соседи. Иногда я захожу к Ираклию Луарсабовичу и всегда нахожу его за работой.
А это великое счастье для писателя - работать.
АЛЕКСАНДР ЛОБОДАНОВ. "Спасибо за то, что вы любите хорошее"
Письма Н. М. Малышевой-Виноградовой к И. Л. Андроникову
Эта статья - не только публикация писем известного вокального педагога прошедшего столетия Надежды Матвеевны Малышевой-Виноградовой (1897-1990) к Ираклию Луарсабовичу Андроникову, но и краткий рассказ о теплой и заботливой атмосфере вдумчивой дружбы двух замечательных деятелей отечественного просвещения. В РГАЛИ сохранилось пять писем Малышевой-Виноградовой к Андроникову (Ф. 3143. Оп. 1. Д. 500), охватывающих период с 1965 по 1969 год[47]. Познакомил их супруг Н. М. Малышевой академик Виктор Владимирович Виноградов (1894/95-1969) - выдающийся филолог XX века. Задача статьи - осветить на основе этих немногих, но оттого не менее содержательных эпистолярных фрагментов как взаимные отношения заботливого внимания к творчеству корреспондентов, так и к судьбам русской культуры и искусства.
Виноградова и Андроникова объединяли профессиональные интересы в изучении истории русской словесности. К Виноградову Ираклий Луарсабович всегда относился как к учителю - с глубочайшим почтением и восхищением, пристально следил за его книгами и статьями, черпая в них методологические и конкретно-исторические основания своих текстологических разысканий. В 1962 году Андроников выступил со статьей "О новой отрасли филологии"[48], в которой кратко, точно, в доступной читателям публицистики форме изложил существо учения В. В. Виноградова о языке художественной литературы, основы которого были им заложены еще в 20-е годы XX века в ряде статей и в книге 1930 года "О художественной прозе". Ираклий Луарсабович знакомит читателей с главнейшими положениями двух книг В. В. Виноградова "О языке художественной литературы" (М., 1959) и "Проблема авторства и теория стилей" (М., 1961), определяя как новую отрасль филологии науку о стилях художественной литературы[49].
Следуя Виноградову, Андроников поясняет, что "...язык художественной литературы и литературный язык совсем не одно и то же. Литературный язык - это норма разговорной речи, и деловой и публицистической. Виноградов считал, что язык художественного произведения - средство словесного искусства - надобно изучать иначе" (с. 499). "Можно ли изучать язык писателя, не зная общественной жизни эпохи, не представляя себе его творческого метода, отношения его к языку народному и к литературному языку? Можно ли осмыслить стиль отдельно от формы произведения, от его композиции? От образа автора, каким он является в книге, от образов героев его? Или изучать язык вне связи с культурой эпохи, с господствующими в литературе стилями? С общей историей языка, наконец!" (с. 500). Андроников обращает внимание читателей прежде всего на те главы книги "Проблемы авторства и теория стилей", в которых содержатся примеры установления атрибуций безымянных публикаций крупнейших русских писателей XIX века (в частности, Н. М. Карамзина, А. С. Пушкина и его современника О. Сомова, Ф. М. Достоевского), оценивая работу Виноградова как "высокий образец тончайшего историко-филологического и историко-стилистического анализа текста", как "ценнейший" и "важнейший" вклад в историю и теорию нашей литературы, "в обоснование нового раздела литературной науки, основоположником которой является В. В. Виноградов"[50]. Андроников живо отозвался на объективированные Виноградовым принципы определения авторства, чрезвычайно близкие и столь необходимые И. Л. в его кропотливой работе по атрибуции словесно-художественных и изобразительных произведений М. Ю. Лермонтова и его эпохи. "Новое направление, избранное академиком В. В. Виноградовым, ведет от субъективных предположений и оценок к точным критериям, к научно обоснованной системе определения индивидуальных и общелитературных стилей. Ученый разрабатывает стройную теорию, которая, в частности, позволит поставить на твердое основание такую важную для филологической науки проблему, как определение авторства в безымянных произведениях"[51].
В августе 1968 года Андроников опубликовал замечательную статью об академике В. В. Виноградове и его научном творчестве[52]. Тотчас же по ее выходе, 29 августа, Н. М. Малышева откликается письмом на эту публикацию:
Разработанное Виноградовым учение о теории стиля, базировавшееся на "ювелирном" анализе впечатляющего по объему материала русской художественной словесности XIX века, обусловило успешность текстологических поисков самого Андроникова.
Н. М. Малышева вошла в историю отечественной школы вокальной педагогики не только как педагог, но и как исследователь: ее перу принадлежит книга "О пении"[53], в которой на основе многолетних исканий и раздумий изложены метод музыкально-драматической работы над русской романсовой лирикой и опыт практической работы с певцами по постановке и развитию певческого голоса. Процесс работы над этой книгой стал животрепещущей темой эпистолярного общения Малышевой и Андроникова.
В отличие от исследовательского метода метод творческий всегда индивидуален - он принадлежит отдельному художнику и только ему; он всегда - своеобразная тайна художника. Н. М. лишь отчасти приоткрыла эту тайну в своей книге "О пении", которая стала значительным событием музыкально-художественной жизни России. В книге подводился итог творческих размышлений ее автора над законами пения; в ней воплотились интенсивные поиски, казалось бы, неуловимых пределов, за которыми пение становится искусством. Уникальный опыт тесного общения с гениями русского искусства Ф. И. Шаляпиным и К. С. Станиславским (в годы совместной работы в его Оперной студии) соединились в этой книге с глубокими самостоятельными размышлениями Н. М. над романсовой лирикой как синтезом слова и музыки.
Малышева восприняла от своих учителей в первую очередь этику художественного творчества с ее простотой и целесообразностью, восприняла этику творческого поведения с его прямодушием и открытостью, этику личного поведения в искусстве, требовавшего сочетания максимальной образованности в своей области занятий с конструктивностью образно-художественной мысли. Отсюда рождалось глубокое почтение к музыкальному авторству и непреклонная убежденность в необходимости точной трактовки исполняемого произведения - восприятия, понимания и передачи авторского текста. Кто занимался с Н. М., слушал ее уроки, читал ее книгу "О пении", ясно понимает, что умение прочесть и исполнить то, что написано в нотах, требует, как говорил А. Тосканини, мужества.
Существо созданного Малышевой метода в том, что слово и музыка находятся в постоянном взаимодействии; необходимо установить своеобразный баланс между музыкой и словом, чтобы в воплощаемом романсе родился сценический образ, или (по Станиславскому) появилась "жизнь человеческого духа на сцене". Станиславский "использовал и перефразировал высказывание Пушкина о драматическом действии: "Истина страстей, правдоподобие чувствования в предлагаемых (у Пушкина "в предполагаемых") обстоятельствах"", - пишет Н. М. и продолжает: "...система Константина Сергеевича Станиславского вмещается... в пушкинское стихотворение "Цветок". В этом стихотворении почти "анкетно" изложены основы системы, начиная с ее первейшего элемента, "воображения": "И вот уже мечтою странной | Душа наполнилась моя". Возникает живой образ Станиславского с его обычными вопросами к артистам: где, кто, когда, каковы "предлагаемые обстоятельства" роли, каково развитие чувств, "логика чувств" данного персонажа...:
Цветок засохший, безуханный,
Забытый в книге вижу я;
И вот уже мечтою странной
Душа наполнилась моя:
Где цвел? когда? какой весною?
И долго ль цвел? и сорван кем:
Чужой, знакомой ли рукою?
И положен сюда зачем?"
Анализируя русское поэтическое слово, показывая, как словесно-художественный образ то сливаясь, то расходясь с его музыкально-драматическим воплощением, взаимодействует с метроритмической и гармонической структурой романса, Н. М. на практике создала самостоятельное направление в вокальной педагогике - музыкально-драматический анализ романсовой лирики.
Педагогическое творчество Н. М. было тяжелейшим искусством: ей приходилось преодолевать инертность, сопротивление на редкость тугого материала - певца. Высвобождение мысли из-под гнета условных приемов - дело не легкое, оно требовало громадных сил. И усилия оправдались сполна: Н. М. Малышева воспитала блестящую плеяду русских певцов: среди ее многочисленных учеников - народные артисты СССР Любовь Петровна Орлова и Ирина Константиновна Архипова, народные артисты России Людмила Нам и Людмила Иванова, Глеб Никольский и Любовь Казарновская.
В своих занятиях с певцами и в своей книге Н. М. никогда не декларировала, не устанавливала, не формулировала: для нее музыка и музыкально-драматический образ - всегда развертывание, развитие. Иллюстративные примеры Н. М. - это всегда наглядность момента движения и одновременно размышление над моментом движения. Точному пониманию сквозного действия в романсе способствовало подыскание сравнений или метафор, помогавших певцам верно понять образ, характеризующий музыкально-драматическую конструкцию романса, и раскрыть замысел его автора; в этом одна из замечательных особенностей педагогического метода Н. М. Малышевой.
Так, анализируя романс М. И. Глинки на стихи Н. В. Кукольника "Жаворонок", Н. М. называет его "воздушной лестницей" и отмечает, что в "Сорочинской ярмарке" Н. В. Гоголя "этот образ появляется при описании пения жаворонка в жаркий летний украинский полдень". Примеры и сравнения, которые подыскивала Н. М., были всегда просты и метафоричны: то это образ вскипающего, а затем ровно кипящего кофе (для объяснения ровности звучания четвертых в коде романса С. В. Рахманинова на стихи А. Фета "В молчаньи ночи тайной"), то "работа швейной машинки" - для объяснения певцу ritenuto в заключительной части романса Глинки "Признание" на стихи Пушкина. Строчку "и, мочи нет, сказать желаю..." певцы обычно стремятся спеть почти rubato. Обращаясь к И. К. Архиповой, тогда еще молодой певице, Н. М. поясняла: "Ирок, вот Вы умеете и любите шить. Вы знаете, как трудно проходить на машинке шов: сначала строчка идет легко, затем на шве Вы, замедляя строчку, прикладываете усилие, а потом все опять легко. Так и у Глинки: и мочи нет ска - зать - же - ла - ю, мой ангел, как я Вас люблю". То - образ человека, засыпающего после эмоционально проведенного дня, "зевание" (для Казарновской при объяснении ей последней строки романса П. И. Чайковского на стихи А. К. Толстого "Средь шумного бала"): "Люблю ли тебя, я не знА-Аю, но кА-Ажется мне, что люблю".
В своем творчестве Н. М. была всегда реалистична: за музыкальной фразой, за музыкальным произведением для нее стояла еще и незримая сущность, реальная и духовная одновременно; сущность, духовность которой была тоже реальна. На уроках Н. М., в беседах с ней, при чтении ее книги эта духовность незримо перетекала во всех нас как образ прекрасного.
Н. М. любила людей и окружающий их мир соборной любовью и потому никогда не мельчила ни в чувствах, ни в поступках. Любовь к собеседнику, товарищу по искусству, ученику и любому человеку, будь то милиционер, стоящий рядом с ее домом, или пьяница, живущий по соседству, - была частным проявлением беззаветной любви Н. М. к русскому народу, частью которого мы все и являемся - с нашими талантами и победами, с нашей куховаристостью и умственным сиротством, полагающим, что сцена Метрополитен-опера - патент на совершенство и безупречность музыкального вкуса.
Дружески-любовное и неизменно приветливое отношение к Ираклию Луарсабовичу прекрасно выражено Н. М. Малышевой в ее письме от 29 августа 1968 года из Абрамцева[54]: ""Где Вы, что Вы, как Вы?" - цитата из открытки, присланной мне Л. Б. Дмитриевым[55], редактором моей статьи о вокале... А Вы, наверное, все ездите по разным странам, а Вивьена Абелевна[56] "бережет дом и семью"?... Все равно, где-бы, и как-бы Вы ни были, Вы остаетесь моим дорогим "братом", "дядей", "племянником", "крестным", только не отцом, конечно. А я остаюсь Вашей любящей бабушкой"[57].
Чувства дружеского расположения, глубочайшего уважения и восхищения вокально-педагогическим творчеством Малышевой высказывались Андрониковым, порой, в весьма возвышенных терминах; и это о Н. М., которая всегда сторонилась честолюбия и чуралась почета. Ираклий Луарсабович восторженно отзывался о статье Н. М., содержащей музыкально-драматический анализ русской романсовой лирики. Показательно в этом смысле ответное письмо Н. М. от 18 октября:
Смущение Н. М. похвалами в ее адрес сразу же сменяется беспокойством, всегда искренне-тревожным, о самочувствии Андроникова, условиях его работы, состоянии здоровья его близких:
В своих письмах Андроников, по всей видимости, настойчиво интересовался ходом работы над книгой "О пении" и дружески побуждал Н. М. к ее продолжению. В ответ в том же письме Малышева пишет:
Н. М. последовала совету К. И. Чуковского; в письме к нему от 5 февраля 1963 года она пишет: "Спасибо Вам <...> за то, что советуете мне (Вы, первый) написать одну общую работу о пении. Правда, еще одна моя подруга, Раиса Азарьевна Резник, доцент Саратовского у-та, с которой мы жили в Тобольске в 41-43 годах, давно мне все говорит, чтобы сделать что-то вроде "альбома" с анализом разных романсов. Только, мне кажется, анализ должен быть не "научный", а драматический (по Станиславскому), но сделан должен быть на строгом соответствии с автором - композитором. Должны быть "изнутри" "оправданы" (К. С.) все указания композитора, даже все детали"[61].
Интересна судьба книги Н.М: ее замысел родился в Тобольске; там же был написан и ее первый вариант[62]. На рукописном экземпляре проставлены рукой автора дата и адрес: 17 марта 1942 г. Тобольск, Пролетарская площадь, д. 11. В Тобольск в 1941 году был выслан муж Н. М. В. В. Виноградов. Здесь, в Тобольске, в суровое для страны и тяжкое для них время Виктор Владимирович и Надежда Матвеевна продолжали подвижнический труд на ниве отечественной культуры, науки и просвещения. В. В. читал лекции по русистике в эвакуированном в Тобольск Омском пединституте и, как всегда, много писал, а Н. М. вела для певцов эвакуированного Днепропетровского музыкального училища курс "Культура речи" (- ".?.." - "За отсутствием педагога").
Н. М. сначала недоумевала: как она, концертмейстер, пианистка, будет вести занятия по культуре русской речи? А затем решила разбирать с певцами тексты поэтов - А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, А. А. Фета, А. К. Толстого, А. Н. Апухтина, на стихи которых М. И. Глинка, А. С. Даргомыжский, П. И. Чайковский, Н. А. Римский-Корсаков, С. В. Рахманинов и другие композиторы писали романсы. Раскрывая образ автора стихотворного произведения и показывая музыкальную интерпретацию поэтического слова, Н. М. на практике создала самостоятельное направление в вокальной педагогике - музыкально-драматический анализ русского романса. Так и родилась идея книги "О пении", получившая позднее подзаголовок "Из опыта работы с певцами". Части этой книги выходили в разные годы в виде статей в музыковедческих сборниках (см. выше - сноску No 12), а после 1962 года Н. М. пишет для своей книги музыкально-драматические анализы ("разборы") романсов Глинки, Даргомыжского, Чайковского, Римского-Корсакова, Рахманинова на стихи русских поэтов, считая необходимым их издание параллельно с нотными текстами. К 1966 году эта часть книги была вчерне написана, о чем Н. М. и сообщает Чуковскому[63] и Андроникову со скромной надеждой, что рукопись будет ими прочитана и, возможно, будут даны советы по совершенствованию ее композиции.
До завершения рукописного варианта анализов русских романсов Н. М. читала эти "разборы" Ираклию Луарсабовичу при их личных встречах; обсуждение прочитанного очень волновало и вдохновляло Н. М., которая чутко прислушивалась к комментариям Андроникова как знатока историко-литературного контекста первой половины XIX века.
Н. М. постоянно перерабатывала и дорабатывала свои "разборы" романсов, добавляя новые к уже написанным: 15 анализов были готовы к 1969 году, о чем она и сообщает Андроникову в письме от 29 августа 1969 года:
Целиком книга вышла в издательстве "Советский композитор" лишь в конце 1988 года. Книга Малышевой стала и замечательным фактом нашей словесности, так как не только показала русское поэтическое слово в его музыкально-драматической интерпретации, но и дала образец безупречного русского слога, простого и ясного в своей выразительной мощи[66].
В письмах Малышевой к Андроникову затрагивается тема знакомства корреспондентов с прекрасным советским чтецом Владимиром Николаевичем Яхонтовым, которого Н. М. знала с юности. Она с горячностью отозвалась на статью Ираклия Луарсабовича и поделилась с ним воспоминаниями о далеких годах совместной концертной работы с Яхонтовым, об организации в 20-е годы "артистических бригад", краткими, но емкими штрихами обрисовала личные черты актера.
Ираклий Луарсабович знал и любил Яхонтова и как человека, с которым его связывали долгие годы дружбы, и как незаурядную личность, и как актера, умевшего "объемно, зримо" воплотить на сцене полноту творческого замысла автора. Андроников тонко и точно обрисовал метод работы Яхонтова над произведениями русской и советской классики. "Актеров, - пишет Андроников, - <...> всегда привлекала смысловая сторона стихотворного текста; особенности стиховой речи, как правило, отступали у них на второй план или становились вовсе неощутимыми. Владимир Яхонтов объединил в своем творчестве обе тенденции. И новое звучание стиха превратилось в высокое и принципиальное явление искусства"[74] (с. 396). "Но все - и манера исполнения, основанная на внимании к слову, и строгий ритм, и особое музыкальное постижение слова, логическая выразительность фразы, богатство и своеобразие интонаций, невозмутимый покой, сочетавшийся с благородным пафосом, голос, блистательную мощь которого Яхонтов использовал редко, но зато уж так применял к делу, что воспоминание об этом "форте" и до сих пор вызывает сладостное волнение, - все это великолепие средств нужно было ему для того только, чтобы сделать литературу слышимой, зримой, чтобы окрылить мысль <...>" (с. 398). Андроников рассказывает, как в своем сценическом творчестве Яхонтов умело сочетал элементы смешного и патетического, "переходы из героики и патетики в план иронический, из лирики - в план гротескный. <...> Из двух элементов возникал третий - ассоциация. <...> Из этих ассоциаций в воображении аудитории постепенно возникала картина - монументальная, зримая, полная глубокого смысла" (с. 401).
И как всегда в письмах к Андроникову - дружеское внимание и забота о самочувствии, рассказ о здоровье и занятиях Виктора Владимировича:
И еще одна тема переписки, еще одна общая привязанность и забота - Пушкинский музей. Письмом от 24 августа 1965 года Н. М. восторженно откликается на статью Андроникова об истории создания в Москве Литературного музея А. С. Пушкина[76]. Автор повествует о трудностях организации такого музея: "Новый музей оказался в положении сложном. У него не было никаких материалов. Были люди, объединенные любовью к Пушкину и желанием создать музей. И этот маленький коллектив проявил чудеса настойчивости, изобретательности, организаторского таланта. Музей возник буквально "из ничего"" (с. 390).
И сама идея создания музея, и его быстрое возрастание, и организация "пушкинского" лектория и выставок глубоко волновали Н. М., вызывая в ней настойчивое стремление помочь новому начинанию, расширить его границы, объемнее представить москвичам эпоху жизни поэта, в частности, музыкальную культуру пушкинской поры. Давняя близкая знакомая Малышевой, замечательная исследовательница пушкинского наследия Татьяна Григорьевна Зенгер-Цявловская (1897-1978) предложила Надежде Матвеевне мысль об устройстве "пушкинских вечеров", которые знакомили бы москвичей с положенными на музыку произведениями Пушкина. Так родилась музыкальная "пушкинская гостиная": сначала Татьяна Григорьевна читала и комментировала то или иное стихотворение поэта, а затем ученицы Н. М. исполняли романсы русских композиторов на эти стихи; Н. М. сама аккомпанировала певцам. Андроников не только с энтузиазмом поддержал инициативу Зенгер и Малышевой, но и интересовался программами этих вечеров. В письме от 20 августа 1969 года Н. М. сообщает Ираклию Луарсабовичу:
Пока вечера продолжались, была исполнена без малого вся романсовая "пушкиниана" - Глинка, Даргомыжский, Кюи, Римский-Корсаков, Рахманинов. Об этом Ираклий Луарсабович и упоминает в статье: "Невозможно было протиснуться в зал на доклады видных ученых, специальные заседания пушкинистов привлекали множество почитателей поэта. Мастера художественного слова стали исполнять стихи Пушкина, вокалисты - романсы на слова Пушкина" (с. 394). Отзываясь здесь же о книге директора музея Александра Зиновьевича Крейна, Ираклий Луарсабович отмечает, что она "и о том, как в литературном музее работает слово. Как расширяет эмоциональную сферу воздействия музыка" (с. 397).
В этой же статье Андроников рассказывал о том, в чем нуждался новорожденный музей и как тщанием людей, беззаветно почитавших поэта, пополнялись его экспозиции и фонды: "В музей приходили пушкинисты, коллекционеры, музейные работники и просто почитатели Пушкина, у которых хранились изображения, книги, вещи прошлого времени, кои могли пригодиться новому пушкинскому музею. Одни дарили богатые коллекции, другие приносили одну-единственную вещь, но интересную и необходимую музею" (с. 391). До конца своих дней Н. М. Малышева продолжала участливо следить за работой музея, внося посильный вклад в его становление. Так, после смерти В. В. Виноградова она подарила музею более ста предметов декоративно-прикладного искусства начала - первой трети XIX века из коллекции В. В., среди которых роскошный многопредметный в полной комплектации чайный сервиз фабрики А. Г. Попова.
И Малышеву и Андроникова объединяло необоримое чувство, лежавшее в основе их долгого знакомства, - любовь к русской культуре, к русской поэзии, стремление направить свои силы на их изучение, развитие у молодежи углубленного их понимания и интерпретации, на утверждение непреходящей ценности прекрасного, в каких бы формах оно ни проявлялось - в художественном слове, в музыке, в дружбе, в любви к своему народу и Отечеству. Спасибо Надежде Матвеевне Малышевой и Ираклию Луарсабовичу Андроникову за их нестомчивую любовь к созидательному творчеству - "Спасибо за то, что Вы любите хорошее".
СЕРГЕЙ БОНДИ. Чародей устных рассказов
Как ученый, исследователь-литературовед И. Л. Андроников отличается блестящей талантливостью и редкой научной добросовестностью. Все его выводы, все сделанные им открытия (о Лермонтове, о Пушкине и других) являются результатом громадной и удивительно настойчивой работы, что делает их безусловно верными и точными. Своей добросовестностью в науке он резко выделяется среди многих ученых-литературоведов, видящих довольно часто свою задачу не в том, чтобы установить правду об изучаемом ими предмете, а в том, чтобы выдвинуть какую-нибудь новую, пускай не обязательно верную, но зато "оригинальную" теорию. Ничего подобного мы не найдем в статьях и книгах Ираклия Луарсабовича. Его научные положения всегда опираются на серьезную проверку.
Большой заслугой И. Л. Андроникова является создание нового литературно-научного жанра. В статьях он подробно излагает весь ход исследовательской работы: поиски материалов, встречи и беседы с самыми различными лицами, иной раз никакого отношения как будто не имеющими ни к теме его исследования, ни вообще к науке; и все-таки эти беседы часто неожиданно помогают важным открытиям. Это детальное описание процесса научного исследования, предлагаемое И. Л. Андрониковым в почти художественной форме, приобщает широкого читателя к науке.
Книги, статьи, эстрадные выступления И. Л. Андроникова, а также его интереснейшие передачи по телевидению, где он выступает не только как автор "устных рассказов" и научных сообщений, но и как знаток музыки и других искусств, - все это делает его ценнейшим пропагандистом подлинной культуры для самых широких кругов нашего общества.
ЕКАТЕРИНА ШЕЛУХИНА. Если любишь музыку...
Все, кому довелось видеть выступления Ираклия Андроникова, вспомнят, как начинается его популярнейший устный рассказ "Первый раз на эстраде": "Основные качества моего характера с самого детства - застенчивость и любовь к музыке".
Непросто теперь выяснить, откуда взялось первое качество. Но вот второе, без сомнения, окрепло в радушном тифлисском доме родителей, Луарсаба Николаевича Андроникова и Екатерины Яковлевны Гуревич, где с начала 1920-х годов собирались учёные, писатели, композиторы - цвет художественной интеллигенции Грузии. Часто заходил близкий друг семьи, "литератор и вдохновенный меломан" Илья Зурабишвили, обсуждались премьеры опер Захария Палиашвили, звучала музыка поэтического слова Паоло Яшвили и Тициана Табидзе. Интеллектуальному взрослению братьев Андрониковых, Ираклия и Элевтера, сопутствовали спектакли "Севильский цирюльник" Россини, "Травиата" Верди, "Летучий голландец", или, как тогда говорили, "Моряк-скиталец" Вагнера на сцене Тбилисского театра оперы и балета, прославленной первыми успехами Фёдора Ивановича Шаляпина.
Казалось бы, с поступлением Ираклия Луарсабовича на историко-филологический факультет Ленинградского университета и одновременно словесное отделение Института истории искусств в 1925 году увлечение музыкой могло раствориться в новизне впечатлений студенческой жизни. Но этого не произошло. В статье "Оглядываюсь назад" Андроников пишет: "С 1926 года литературные мои интересы стала затмевать любовь к музыке. Я начал ходить на все симфонические концерты и по запискам посещал классы консерватории, дома занимался теорией и историей музыки"[79].
Музыкальная хроника тех лет заслуживает того, чтобы отметить её особо. Достаточно перелистать страницы тематического справочника "Музыкальный Ленинград"[80], и за обстоятельным перечислением концертных площадок, коллективов, многих имён, произведений, дат предстанет жизнь, перенасыщенная событиями: это премьеры и юбилейные циклы, выступления зарубежных гастролёров и концерты советских мастеров, сочинения прошлых веков и ультрасовременные опусы.
Обратимся хотя бы к упомянутому Андрониковым 1926 году. Здесь - первые отечественные постановки оперы С. С. Прокофьева "Любовь к трём апельсинам" (дирижёр В. Дранишников), балета И. Ф. Стравинского "Пульчинелла" (хореограф Ф. Лопухов, дирижёр А. Гаук) и памятное исполнение симфонии No 1 двадцатилетнего Д. Д. Шостаковича (дирижёр Н. Малько). Здесь встречи с искусством прославленных европейских дирижёров - Ф. Вайнгартнера, Х. Кнаппертсбуша, О. Клемперера, Б. Вальтера, Э. Клайбера, Ф. Штидри, А. Коутса, П. Монтэ и сольные концерты Й. Сигети, А. Шнабеля, Э. Эрдмана, выступления А. Казеллы.
Всё это немногие эпизоды из великолепной мозаики впечатлений, волновавших тонко настроенные души ленинградских меломанов. Нужно ли говорить, что Ираклий Андроников вбирал эти впечатления неустанно? Позже они воплотятся в одном из его лучших рассказов, посвящённом славной истории Большого зала Ленинградской академической филармонии. "Те, кто покупал билеты на хоры, - вспоминает он в этом рассказе, - в антракте могли взять с вешалки шубу и, подстелив под неё газету, во втором отделении слушать музыку уже сидя, на шубе. Среди этой публики обращал на себя внимание высокий сутуловатый молодой человек с бледным лицом, пухлым ртом, с маленькими пронзительно-умными глазами, носивший по-старомодному стоячий крахмальный воротничок с отогнутыми углами. С ним бывала всегда молодая компания, которой в антрактах он торопливо и очень квалифицированно объяснял особенности прослушанной музыки и давал решительные оценки её исполнителям. А во время концерта усердно листал карманную партитуру"[81].
Конечно же речь идёт об Иване Ивановиче Соллертинском, которому суждено было стать едва ли не самым узнаваемым среди любимых героев Андроникова. Хотя, кроме упомянутого, Соллертинский появляется всего в двух рассказах ("Трижды обиженный, или Всё познаётся в сравнении" и "Первый раз на эстраде"), его помнят все. Помнят характерную живость речи, усиленную отчётливой артикуляцией, надтреснутый голос, угловатую пластику, хлёсткое остроумие и ослепительную быстроту мысли. Таким предстаёт этот "учёный-музыковед, критик, публицист, выдающийся филолог, театровед, историк и теоретик балета, блистательный лектор, человек феноменальный по образованности, по уму, острословию, памяти"[82]. И тем, кому неумолимые законы времени и несовершенство техники прошлого отказали в везении знать, слышать Ивана Ивановича, искусство Андроникова возвращает его осязаемый и притягательный образ. Но достоверен ли он? Не пал ли жертвой художественной выдумки рассказчика? Адресуем вопрос современникам Соллертинского.
"Соллертинский был порывист, нетерпелив, насмешлив и ради острого словца не пожалел бы и отца"[83], - свидетельствует выдающийся деятель русского балета П. А. Гусев. Ему вторит крупный исследователь М. С. Друскин и так характеризует Ивана Ивановича: "...он был порывист в движениях, неумеренно жестикулировал, говорил стремительно, будто "выпаливал" в собеседника фразы"[84]. Музыковед Ю. Я. Вайнкоп отмечает напряжённый тембр голоса, который "отлично воспроизводит Ираклий Андроников"[85]; театровед А. А. Гозенпуд пишет о "талантливом исполнении И. Андроникова, воссоздающем с изумительной близостью"[86] манеру речи Соллертинского. А замечательный дирижёр и педагог Н. С. Рабинович признаёт: "Главная трудность, когда хочешь рассказать об Иване Ивановиче людям, никогда его не видевшим и не слышавшим, - это воспроизвести впечатление от непосредственного общения с ним, впечатление от его огромного общественного темперамента, от его обаяния собеседника - качеств, которые лишь отчасти видны в немногих сохранившихся его превосходных книжках. Удаётся это лишь Ираклию Андроникову в его виртуозных устных рассказах, где образ Соллертинского, поданный с некоторым юмористическим "креном", играет, однако, яркими и живыми красками"[87].
Справедливости ради необходимо отметить некоторые неточности (отнесём их на счёт художественного обобщения), возникавшие при вариационном повторении одного и того же устного рассказа. Например, в широко известной записи "Первого раза на эстраде", осуществлённой Ленинградским телевидением в 1971 году, Соллертинский устами Андроникова говорит: "Я, как главный лектор филармонии и в то же время её художественный руководитель, не могу сам произносить все вступительные слова". На самом деле, утверждение Ивана Ивановича в должности худрука Ленинградской филармонии произошло лишь в июне 1940 года, в то время как описываемые в рассказе события относятся ко времени окончания Андрониковым университета и его работы в редакции юмористических журналов "Ёж" и "Чиж", т. е. происходят примерно десятилетием ранее. Получается смешение временных пластов, правда, не столь уж значительное.
Другая деталь. Многим, кто узнаёт об Иване Ивановиче впервые, Соллертинский кажется человеком не то чтобы пожилым, но гораздо старше самого Андроникова. Разница в возрасте составляла всего шесть лет, и это подчёркивает возникающее то и дело обращение "на ты". В печатной же версии рассказа ясно определено: "Это был талантливейший, в ту пору совсем молодой учёный-музыковед..."[88]
Однако Андроников, действительно, создавал дистанцию между собой и Соллертинским. Восхищаясь им, поднимая его дарование и личность на недостижимую высоту, Ираклий Луарсабович увеличивал разрыв, но не исторических, а, так сказать, интеллектуальных поколений. Кроме того, намеренно или нет, он содействовал легендаризации Соллертинского - универсального учёного, полиглота, носителя невиданного объёма знаний из самых разных областей культуры.
Ближайший друг Соллертинского Д. Д. Шостакович писал: "Мои с ним общие знакомые говорили, что он знает все языки, которые только существуют и существовали на земном шаре, что он изучил все науки, что он знает наизусть всего Шекспира, Пушкина, Гоголя, Аристотеля, Платона, что он знает... одним словом, он знает всё"[89]. Как это близко андрониковскому: "Да, это был блистательный человек! - один из образованнейших и талантливейших людей нашего времени"[90].
Тем большее огорчение вызывает оценка Шостаковичем образа Соллертинского в интерпретации Андроникова. Журналист и писатель Б. И. Шварц в книге "Шостакович - каким запомнился" приводит пылкую апологию Соллертинского, произнесённую Дмитрием Дмитриевичем в ответ на её неловкое критическое замечание. "Мне давно уже было стыдно... - пишет в заключение Шварц. - Но как снять этот накал возражений и огорчённость ДД? Неожиданно для себя вспомнила что-то из рассказа И. Андроникова о Соллертинском. ДД ещё больше погрустнел и ответил:
- Иван Иванович никогда, никогда ни слова не говорил об этом... Но он обижен, обижен на Андроникова. Слишком много там вольностей..."[91]
Стоило бы учесть реакцию Соллертинского на дружеские шаржи, которую с обезоруживающей самоиронией воспроизводил сам Ираклий Луарсабович в рассказе "Трижды обиженный", или вспомнить письмо Шостаковича к Ивану Ивановичу, где он доброжелательно признавался: "Хотел написать тебе весёлое письмо, чтобы развеселить тебя хоть немного, но не сумел. Не Ираклий Андроников я и не засл. артист республики Образцов"[92], - и отнестись к свидетельству Бетти Шварц с должным пониманием.
Но нельзя, увы, вычеркнуть из памяти строки другого послания, адресованного Шостаковичем музыковеду И. Д. Гликману. В нём Дмитрий Дмитриевич пишет: "Высококвалифицированный Андроников в своих воспоминаниях и "устных рассказах", посвящённых Ивану Ивановичу, допускает слишком много шутовства горохового... Очень хорошо, что ты напомнил о том, что Иван Иванович был одной из самых трудолюбивых и трагических фигур нашего века, что он был одним из остроумнейших людей нашего века, что он никогда не был шутом гороховым"[93].
Спеша сгладить остроту высказывания, Исаак Давыдович Гликман немедленно дополняет его комментарием: "Шостакович ценил талант Ираклия Андроникова, но полагал, что в его показе И. И. Соллертинского чересчур заострялась эксцентричность Ивана Ивановича, вследствие чего его портрет для неосведомленной публики приобретал характер гротеска. Вместе с тем повествование Ираклия Андроникова о Соллертинском, взятое в целом, было проникнуто любовью к Ивану Ивановичу"[94].
Будто в ответ Ираклий Луарсабович публикует статью "Слово о Соллертинском" (в более поздних изданиях под говорящим заголовком "О Соллертинском всерьёз") с посвящением Д. Д. Шостаковичу. В этой цельной аналитической работе - а статья представляет собой отзыв на книгу Соллертинского "Музыкально-исторические этюды" - Андроников-учёный выходит за рамки обычной рецензии, глубоко проникая в творческий метод Ивана Ивановича, убедительно показывая масштаб его просветительского труда, ценность научно-критического наследия и, надо заметить, нимало не уступает в этом Андроникову-рассказчику, оживлявшему в устных новеллах колоритную фигуру И. И. Соллертинского. Вдова Ивана Ивановича, Ольга Пантелеймоновна, высоко ценила роль Андроникова в сохранении памяти о муже. Её письма к Ираклию Луарсабовичу являют пример добросердечия и дружеского расположения. Рассказывая о вечере в Ленинградском доме композиторов, посвящённом 25-летию со дня кончины Соллертинского (И. Л. Андроников не сумел побывать там из-за болезни), она пишет: "В начале вечера принесли от Вас телеграмму, которая была встречена бурной овацией. Я сожалею, что не попросила её себе, пусть сделают копию и отдадут мне, конечно, если Вы не возражаете"[95]. В другом письме Ольга Пантелеймоновна сетует на присущую ей скромность и нежелание обременять кого бы то ни было личными проблемами, но тут же доверительно сознаётся: "Я удивляюсь, как я с Вами осмелела и стала просить. Дело в том, что с Вами очень легко иметь дело и легко к Вам обращаться, что далеко не со всеми людьми бывает"[96].
Ираклий Луарсабович, со своей стороны, принимал деятельное участие в жизни Ольги Пантелеймоновны и её близких, хлопотал о решении возникавших время от времени вопросов. С радостью откликнулся он на издание монографии "И. И. Соллертинский. Жизнь и наследие", подготовленной музыковедом Л. В. Михеевой, супругой Дмитрия Ивановича - сына И. И. Соллертинского, и предпослал книге вступительное слово.
Вообще, активная переписка - ныне она хранится в Российском государственном архиве литературы и искусства - связывала И. Л. Андроникова со многими музыкантами и музыкальными деятелями того времени.
Письма и телеграммы приходят от именитой супружеской четы - лингвиста В. В. Виноградова и вокального педагога Н. М. Малышевой. Послания эти исполнены любви и "сердечной горячности", за которую сама Надежда Матвеевна благодарит Ираклия Луарсабовича в одном из писем. Рядом с ними небольшая записка от дирижёра, композитора и педагога Г. Я. Юдина (кузена пианистки М. В. Юдиной, чью "необыкновенную духовную мощь" отмечал И. Андроников). В ней приглашение на творческий вечер с припиской: "Обстоятельства смерти П. И. Чайковского обсудим при первой личной встрече"[97]. Здесь же поздравительные телеграммы: с 60-летием - от Эмиля, Фаризет и Елены Гилельс; с присвоением звания народного артиста СССР - от Д. Б. Кабалевского; любопытная телеграмма от "соинфарктника" К. П. Кондрашина с пожеланиями здоровья и надеждой на "многие будущие интересные встречи"[98]. И. Д. Гликман приветствует друга: "ДОРОГОЙ ЛЮБИМЫЙ БЕСЦЕННЫЙ ИРАКЛИЙ ПОЗДРАВЛЯЮ ДНЁМ РОЖДЕНИЯ ШЛЮ НАИЛУЧШИЕ ПОЖЕЛАНИЯ ОБНИМАЮ ТЕБЯ НЕЖНО С ТРЕПЕТОМ СЕРДЕЧНЫМ НАВСЕГДА ТВОЙ = ИСААК ГЛИКМАН"[99].
Большого внимания заслуживает следующая телеграмма: "ДОРОГОЙ ИРАКЛИЙ ЛУАРСАБОВИЧ СЕРДЕЧНО ПОЗДРАВЛЯЕМ ВАС ПРЕКРАСНОЙ ДАТОЙ ЖЕЛАЕМ ЗДОРОВЬЯ ИСКРЕННЕ ВАШИ = ДОРЛИАК РИХТЕР"[100]. Читая её, вспоминаешь слова благодарности и восторга, обращённые Ираклием Луарсабовичем к великому пианисту. Они достойны того, чтобы процитировать их полностью:
В орбите внимания И. Л. Андроникова было столько великих музыкальных имён, что для одного только перечисления их потребовалась бы отдельная статья.
Со студенческих лет длилась дружба писателя с Исааком Гликманом и Николаем Рабиновичем. Не прерывалось общение с главой советской фортепианной школы Генрихом Нейгаузом и его сыном Станиславом, художником поэтичным, благородным и скромным, как отзывался о нём Ираклий Луарсабович.
Неизменно вдохновляло Андроникова творчество крупнейших отечественных дирижёров - от Гаука, Мравинского и трагического Микеладзе до Светланова, Рождественского, Темирканова, Симонова. Со всеми Ираклий Луарсабович был знаком, старался не пропускать их выступлений, как и концерты, на которых искры виртуознейших пассажей высекал "волшебный смычок" скрипача Леонида Когана. Нежную привязанность хранил Андроников к великим голосам России - Ивану Козловскому и Надежде Обуховой. Четверть века дружил с мастером народно-сценической хореографии Игорем Моисеевым, восхищался звёздами классического балета - Галиной Улановой, Мариной Семёновой, Алексеем Ермолаевым, Вахтангом Чабукиани. Зорко следил за успехами Екатерины Максимовой и Владимира Васильева.
Это современники. А сколько признательности питал он к музыкантам прошлого! Его герои - Глинка и Чайковский, Бетховен и Лист, Шаляпин и Ершов и ещё многие, многие другие. Рядом с этими гигантами простые оркестранты, администраторы, работники музеев и музыкальных библиотек. В своих рассказах, очерках, статьях Ираклий Луарсабович высвечивал их, скрытое от поверхностного взгляда, но честное и преданное служение искусству.
Они платили ему взаимностью. Вот письмо из Московской филармонии: "Дорогой Ираклий Луарсабович! Нас очень радует, что Вы, слава Всевышнему, стали себя лучше чувствовать, приятно Вас видеть по телевидению, в кино и наслаждаться Вашими умными статьями и воспоминаниями в прессе; однако нас очень огорчает невозможность пока Ваших выступлений на эстраде зала имени П. И. Чайковского, мы всё же верим, что тысячи жаждущих услышать Вас в живом общении со зрительным залом дождутся этого момента и Вы снова предстанете перед многочисленными почитателями Вашего всеобъемлющего таланта, - в этом случае мы не сомневаемся, что первый после Вашего выздоровления литературный вечер будет только в нашем зале, где Вас крепко и душевно любят не только зрители, но и все работники зала и, уж конечно, руководство"[102].
В каком бы качестве ни появлялась музыка - на первом плане или подспудно, характеризуя действующих лиц и обстоятельства повествования, как блестящая оценка сочинений и их трактовки или поражающий меткостью и глубиной проникновения портрет конкретного исполнителя - она была излюбленным мотивом в творчестве Андроникова.
Книга "К музыке", чьё название так удачно позаимствовано из песни Франца Шуберта, вобрала в себя значительную часть созданного писателем на эту тему. Читая её, поражаешься наблюдательности, интуиции, профессиональным знаниям автора. Недаром строгий во всём, в том числе и в высказываниях, Е. А. Мравинский считал, что Андроников относится к тем редким людям, кто может по-настоящему точно и образно выразить чувства, разбуженные музыкой.
Сама структура книги многообразна и стройна. Она открывается тремя работами, так или иначе связанными с И. И. Соллертинским ("Первый раз на эстраде", "Воспоминания о Большом зале", "О Соллертинском всерьёз"). Далее идут пять рассказов о Ф. И. Шаляпине. Ключевой из них - "Полное собрание исполнений" - посвящён антологии записей, выпущенной фирмой "Мелодия" к 100-летию гения оперной сцены. На немногих страницах этого замечательного исследования Андроникову удаётся приблизиться к объяснению законов, с которыми он связывает воздействие шаляпинского искусства: артистизма, одухотворения роли, выявления смысловой и выразительной стороны интонации, драматургической функции слова.
Следующие затем сочинения, казалось бы, далеки друг от друга. Рассказ "В Троекуровых палатах" - экскурсия по музею музыкальной культуры имени М. И. Глинки. В очерке "Об одном письме П. И. Чайковского" решается проблема этических взаимоотношений людей искусства. Но эти работы перекликаются между собой и с предшествующими главами посредством "крупных планов", которыми у Андроникова выхвачены важные экспонаты музея имени Глинки - партитура оперы "Евгений Онегин", написанная рукой композитора, коллекция фотопортретов Шаляпина.
Центральное место в книге занимает большая статья "Разгадка тысячелетней тайны", где автор с присущим ему детективным азартом шаг за шагом развёртывает историю открытия и расшифровки древней грузинской нотации.
Рассказ "О русских тройках", то есть воплощении этого сюжета в поэзии и музыке, подготавливает повествование о выдающихся исполнителях и творческих коллективах. А два очерка о любимом поэте Андроникова ("Вальс Арбенина" и "Музыкальность Лермонтова") предваряют завершающий раздел сборника, в который вошли рассказы, часто исполнявшиеся писателем с эстрады, - "В гостях у дяди", "Римская опера" и диптих об А. А. Остужеве. Одна из его частей "Горло Шаляпина" ассоциативно возвращает читателей к началу книги, а нас - к мысли об интонации.
Действительно, овладение интонацией Андроников считал одним из основополагающих исполнительских законов и секретов Шаляпина ("...сила его пения заключена в точной интонации, в верной окраске слова и фразы"[103]). Не потому ли, что и сам Ираклий Луарсабович пользовался ею мастерски?
Понятие интонации имеет множество толкований. В метафорическом значении своя интонация присуща каждому большому писателю. Вспоминается эпизод из повести К. Г. Паустовского "Золотая роза", где говорится о стремлении И. А. Бунина "найти звук", то есть уловить ритм и особое звучание прозы.
Интонация организует музыку, рождает содержание музыкального произведения. То же и в устной речи: интонация формирует смысл сказанного. Андроников тонко чувствовал и описывал это явление: "Только в устном рассказе, только в живой речи, как человек сказал, превращается - в что человек сказал, ибо интонация может придать слову множество новых смыслов и даже обратный смысл"[104].
Совершенное постижение интонации он находил у непревзойдённого художника устного слова В. Н. Яхонтова: "Яхонтовские интонации всегда по-новому и неожиданно освещали текст - словно слой старого лака смывался и знакомые слова приобретали свежесть и новизну"[105]. Поразительным образом эта мысль перекликается с мыслью театрального критика Н. А. Крымовой, писавшей уже о самом Ираклии Луарсабовиче: "Андроников знает многие тайны интонирования. У него по-разному звучат даже имена: Лермонтов, Шаляпин, Штридри. Каждое - на свой, особый лад, кажется, окружённое своим воздухом - воздухом знания"[106].
Интонации Андроникова сугубо индивидуальны, узнаваемы и в то же время новы, неожиданны, гибки. Свойственное ему живое импровизационное начало опрокидывало устоявшиеся штампы. Схожесть героев его устных рассказов с их прототипами строилась на имитации тембра, характерных речевых оборотов и темпоритма фраз, но в наибольшей мере на "уловлении интонационной структуры речи"[107]. Различно воспроизводил он мягкие грузинские ноты у генерала Чанчибадзе, непривычную сухость русского языка у немецкого дирижёра Штидри, округлое волжское произношение Горького, специфический "иностранный акцент" глухого Остужева, заикание Певцова.
"Это повышенное ощущение интонации, - замечает Ираклий Луарсабович, - идёт у меня, очевидно, от точного слуха, от музыки"[108]. А в другом месте уточняет: "Запоминается форма, интонация рассказа. Ее я воспроизвожу как музыкальную мелодию, со всеми особенностями ритма, темпа, характера, образа. Я могу просвистеть свои рассказы"[109]. Как верно! О музыкальной памяти, абсолютном слухе Андроникова и его удивительной способности к высокохудожественному свисту упоминают почти все мемуаристы. Яркое описание этих качеств находим у замечательного литератора А. С. Пьянова: "Память его феноменальна. В поездках по тверской земле в разные годы мне довелось услышать в его исполнении Шуберта и Брамса, Малера и Бетховена, Чайковского и Вагнера... Он увлечённо напевал, насвистывал, бубнил сложнейшие симфонические сочинения, дирижируя серьёзно, вдохновенно, словно был не в кабине автомобиля, а на сцене"[110].
Убедиться в справедливости этих слов не составляет труда. Некоторые устные рассказы, к счастью, сохранившееся на плёнке, обнаруживают музыкальную грань таланта Ираклия Андроникова. В повествовании об Илларионе Николаевиче Певцове он великолепно напевает лейтмотив из "Тангейзера" Вагнера. В рассказ "Первый раз на эстраде" вплетает тему из до-минорной симфонии С. И. Танеева.
Остроумно пародируя дирижёрскую манеру Фрица Штидри ("Трижды обиженный, или Всё познаётся в сравнении"), воспроизводит отрывки из Первой симфонии Малера и Третьей симфонии Бетховена. Не только музыкальное, но и пластическое воплощение здесь на высоте. Яркий по "мимико-жестикуляционной характеристике", этот портрет отличают блестяще подмеченные черты сценического облика замечательного музыканта - непослушная прядь волос на лбу, характерный наклон головы, прямой корпус, чёткие жесты, ретушируемые прорывами бурного исполнительского темперамента. Кадры кинохроники, на которых сам Штидри дирижирует увертюрой из комической оперы Николаи "Виндзорские проказницы", позволяют оценить удачность найденного Андрониковым образа.
Рядом с этими "транскрипциями" симфонических произведений - оперные номера: фрагменты каватины Фигаро из "Севильского цирюльника" Россини ("В гостях у дяди"), арии Жерара из "Андреа Шенье" Джордано ("Римская опера").
Не обладая, казалось бы, поставленным "дикторским" голосом, Ираклий Луарсабович пользовался им как музыкальным инструментом, раскрывая все разнообразие тембральных красок и оттенков. Даже построение его рассказов заставляет подчас задуматься о музыкальной форме, метроритме, динамике, фразировке. Андроникову подвластны тонкие агогические нюансы. Он может усилить мысль, расширить её, приковать внимание слушателей, варьируя темп устного повествования, используя нечто наподобие ritenuto. Например, в рассказе "Ошибка Сальвини": "Тогда совершенно спокойно - под рёв толпы - Сальвини - - одну - за другой - снял - с рук - белые - перчатки - и отдал солдату!.."[111].
Один из самых запоминающихся примеров - описание концертов Бруно Вальтера в Ленинграде (рассказ "Воспоминания о Большом зале"). Всё здесь поразительно достоверно. Портрет великого дирижёра, набросанный буквально двумя-тремя уверенными штрихами: "И вот слева, из-за красного занавеса со скромным достоинством вышел даже с виду очень талантливый европеец с седеющей головой, очень умным, чуть удлинённым, смуглым, каким-то, я бы сказал, знойным лицом - темпераментный вырез ноздрей, очень высокий лоб, огненный взгляд - одновременно мягкий и непреклонный"[112].
Слова о "Патетической" симфонии Чайковского, начало которой он характеризует как "введение в мир душевных смятений, жестоких страданий, страстей, взлётов, воспоминаний"[113].
Наконец, динамические контрасты и паузы, используемые Андрониковым для передачи реакции слушателей: "Руки Вальтера медленно опустились... Тишина... Он ждал... Тишина... И вдруг всё взорвалось, зал загремел, закричал экстатически... Я уверен, что этот концерт помнят решительно все, кто жив и был тогда в зале"[114]. Казалось, и мы побывали там, среди ликующей публики.
Подобная достоверность не могла возникнуть на пустом месте. Она взросла на исключительном природном даровании Ираклия Андроникова, упрочилась его многолетним опытом прилежного посещения концертов, оперных и балетных постановок.
К тому же Андроников был неистовым филофонистом. В его домашней фонотеке, подобранной любовно и с подлинным знанием дела, признанные шедевры соседствовали с произведениями редко исполнявшимися, громкие композиторские имена - с именами, известными в те годы, пожалуй, только специалистам. Многие сочинения были представлены в альтернативных трактовках крупнейших исполнителей.
Коллекция пластинок дополнялась содержимым специального книжного шкафа, получившего в семье прозвание "музыкального". В нём хранились разнообразные издания по музыке, буклеты и программки концертов. Последних было немало. Достаточно хотя бы упомянуть, что во время дебютных московских гастролей знаменитой оперной труппы "Ла Скала" в 1964 году Ираклий Луарсабович не пропустил ни одного спектакля. И таких примеров множество...
...Музыка в судьбе и творчестве И. Л. Андроникова. Исчерпать эту тему вряд ли возможно. Но имеет смысл пока остановиться и резюмировать сказанное напутственными словами, как и всегда у Андроникова, простыми и ёмкими: "Если любишь музыку, то люби!"
Автор выражает глубокую признательность Е. И. Андрониковой, чьи воспоминания об отце повлияли на замысел этой статьи.
ЛЕВ ЛЕВИН. Ленинградец Андроников
Недавно мне опять повезло - я провел целый вечер в обществе Ираклия Луарсабовича Андроникова. Это было в Москве в середине июня. Андроников только что совершил две поездки - в Михайловское, где состоялся традиционный праздник поэзии, а оттуда в Псков, Ленинград, Пушкин; затем - в Тбилиси, где был большой вечер, посвященный Тициану Табидзе. Из Тбилиси он прилетел только утром, был полон свежих впечатлений и много рассказывал.
Я не первый раз наблюдал Андроникова в домашней обстановке и, конечно, знал, что и на этот раз не обойдется без столь хорошо знакомой нам и всегда столь желанной андрониковской "классики" - без рассказов о А. Толстом, С. Маршаке, А. Фадееве, А. Остужеве, В. Шкловском.
Но среди знаменитых устных рассказов Андроникова есть один цикл, представляющий, как мне кажется, особое значение и для его автора, и для нас, слушателей, в особенности для слушателей - ленинградцев старшего поколения.
Я имею в виду цикл рассказов об Иване Ивановиче Соллертинском.
В первый послевоенный год, еще будучи армейским офицером, я оказался в Новосибирске, где незадолго до того на сорок втором году жизни скончался Соллертинский и где о нем вспоминали с восхищением и любовью. Как и все старые ленинградцы, я отлично помню неповторимую ораторскую манеру Соллертинского, его своеобразный облик универсального знатока всех девяти муз искусства.
Впрочем, может быть, мне только кажется, что я помню самого Соллертинского? Может быть, перед моими глазами просто-напросто стоит Андроников, с такой поразительной силой воссоздающий образ своего покойного друга?..
В книгу Ираклия Андроникова "Я хочу рассказать вам..." вошло блестяще написанное "Слово о Соллертинском": "Между пюпитрами торопливо пробирается к дирижерскому пульту высокий молодой человек, не очень молодой с виду. Голова слегка откинута назад и словно втянута в плечи, движения несколько угловаты. Поднявшись на дирижерскую подставку, он обращается к залу - лицо без красок, с крупными чертами, пухлые губы, маленькие глаза. Но в них все дело, в серо-зеленых, глубоких, пронзительно-умных глазах, полных огня и мысли, в их быстром и чрезвычайно влиятельном взгляде. Голос ломкий, эмоциональная речь тороплива, ускорена. Но великолепная, утрированно-четкая дикция позволяет слышать в огромном концертном зале каждое слово".
Цитировать эти строки - истинное наслаждение!
Прежде всего они с необыкновенной точностью воспроизводят облик Ивана Ивановича. Но это еще не все. Как они написаны! Чего стоит только влиятельный взгляд Соллертинского! Как точно сказано о его утрированно-четкой дикции! Кстати, именно эту утрированную четкость с удивительной похожестью воссоздает Андроников в своих устных рассказах о Соллертинском.
Посвященное Д. Шостаковичу "Слово о Соллертинском" написано как бы одним взмахом, на одном дыхании. Так можно написать только о человеке, который сыграл в твоей жизни совершенно особую роль, был твоим другом и остался в твоей памяти навсегда.
Каждый из образов Ираклия Андроникова необыкновенно близок и дорог автору. Таковы, например, бесконечно обаятельные образы А. Толстого и В. Качалова, возникшие еще в довоенные годы.
Таков поистине незабываемый образ генерала Чанчибадзе, появившийся в годы войны, которые Ираклий Луарсабович провел на Калининском, Южном и Закавказском фронтах, претерпевая все тяготы походной жизни и в то же время не уставая копить наблюдения для новых рассказов.
Повторяю, каждый образ, созданный Андрониковым, дорог ему и близок, но есть, мне кажется, все основания утверждать, что одним из самых близких из них был и всегда будет образ Ивана Ивановича Соллертинского. Он непременно возникает при каждой встрече с Андрониковым. Возник он и в тот июньский вечер, с которого я начал эти заметки.
Как это случилось - трудно сказать.
Только что Ираклий Луарсабович рассказывал о поездке в Михайловское - о том, как колонна машин двигалась к Пушкинскому Заповеднику, как ее встретили на шоссе представители местных властей и как потом начался продолжавшийся несколько дней небывалый, подлинно всенародный праздник поэзии. Только что Андроников говорил о Тбилиси, о состоявшемся там прекрасном вечере Тициана, о проникновенном вступительном слове известного грузинского поэта Григола Абашидзе.
Все это только что говорилось, но вдруг неожиданно для собравшихся, а может быть, и для самого Андроникова, уже зазвучала торопливая и ускоренная эмоциональная речь Ивана Ивановича Соллертинского, предстала его великолепная, утрированно-четкая дикция... Андроников говорит о необыкновенной, феноменальной памяти Соллертинского и о тех испытаниях, которые Иван Иванович время от времени учинял своим друзьям.
- Иногда при встрече он был способен вместо приветствия задать какой-нибудь совершенно неожиданный вопрос. Очень любил проверять точность слов собеседника и безмерно торжествовал, когда удавалось уличить его в вольной или невольной лжи. Однажды он спросил меня - не был ли я тринадцать лет назад на одном из утренних концертов в Ленинградской филармонии. Я ответил, что был. Иван Иванович немедля спросил, что исполнялось на этом концерте. Я перечислил несколько произведений и одним из первых назвал увертюру к "Орестее" Танеева. "Правильно! - воскликнул Иван Иванович. - А скажи: в каком порядке эти произведения были исполнены?" - "В том, в каком я их только что перечислил". "Ты не был на этом концерте, - решительно заявил Соллертинский. - Признайся, что прилгнул. Увертюра к "Орестее" Танеева исполнялась не в начале концерта, а в самом конце. Дирижер Александр Васильевич Гаук забыл партитуру дома, а ключ от квартиры был у его супруги-балерины, а она танцевала в спектакле и находилась в это время на сцене. Поэтому, сыграв другие вещи, объявили антракт, а когда партитура была привезена, сыграли "Орестею". Второе отделение продолжалось всего восемь минут. Если бы ты был на концерте, ты не мог бы об этом забыть. Я заявляю, что об этом концерте ты знаешь только из книги "Десять лет советской филармонии"".
- Что же касается памяти самого Ивана Ивановича, - продолжает свою любимую тему Андроников, - то она была поистине поразительна. Его, например, можно было спросить, какие слова содержатся в такой-то строчке на такой-то странице такого-то тома такого-то издания сочинений Гоголя, стоящего на его домашней книжной полке. Он тотчас отвечал, скажем: "Виват, Андрей Петрович (журналист, как видно, любил фами...)" - "Иван Иванович, - спрашивал кто-нибудь, - а что такое "фами"?" - "Первая половина слова "фамильярность", - хладнокровно отвечал Соллертинский. - Только "льярность" идет уже на следующей странице". Никто из нас его, конечно, не проверял, но я уверен, что даже самая тщательная проверка не обнаружила бы ни одной ошибки.
Я воспроизвел - да и то в самых общих чертах - далеко не все рассказы о Соллертинском, которые мы услышали в тот вечер от Андроникова.
К тому же не надо забывать, что это были не просто рассказы. Это были маленькие сцены, в которых участвовал сам Соллертинский - с его поистине пулеметной скороговоркой, с характерным для него наклоном головы, с манерой держать сплетенные руки на животе, с его язвительным и вместе с тем добродушным и сердечным юмором.
Среди слушателей Андроникова - преимущественно москвичей - я был одним из немногих, кто помнил живого Ивана Ивановича. Без всякого преувеличения я испытывал своего рода эстетический восторг - и от поразительного сходства с оригиналом, и от литературного мастерства, с каким были сочинены эти изящные, остроумные, полные юмора новеллы.
Не менее восхищены были и те слушатели, которые никогда не видели Соллертинского.
Среди них была американская писательница Бел Кауфман, внучка Шолом-Алейхема, автор опубликованной у нас повести "Вверх по ведущей вниз лестнице"[115] (по этой повести в США был поставлен одноименный фильм, с успехом демонстрировавшийся на московском кинофестивале 1987 года; в нем снималась популярная киноактриса Сэнди Деннис, получившая на фестивале приз за лучшее исполнение женской роли).
Когда Андроников закончил свои новеллы о Соллертинском, Бел Кауфман неожиданно воскликнула:
- Боже мой, как похоже!
Но ведь она никогда в глаза не видела Соллертинского!
Вероятно, об этом подумали многие из гостей, но не удержался и высказал это вслух только я.
- О сходстве можем лучше судить мы, которые знали Ивана Ивановича, - сказал я. - А вот это-то как раз и неважно, - сердито повернулся ко мне Андроников. - Сходство с оригиналом должно содержаться в самом портрете. Мы не знаем, с кого портреты писаны, ко знаем, что они похожи... Когда вы приходите в Эрмитаж или Третьяковскую галерею и рассматриваете портреты, вы, разумеется, не имеете никакого зрительного представления о людях, которые на них изображены. Но все равно вас не покидает ощущение сходства с оригиналом. Вот к чему стремлюсь и я в своих устных рассказах.
Незадолго перед тем в проекте плана редакционной работы одного московского издательства я прочел, что Ираклий Андроников готовит книгу "Об устном рассказе" (исследование, основанное, как было сказано в краткой аннотации, на собственном творческом опыте). Услышав его сердитую реплику, обращенную ко мне, я невольно подумал, что и она, видимо, входит в круг тех размышлений, которые должны лечь в основу будущей книги об устном рассказе...
Между тем диалог между Бел Кауфман и Ираклием Андрониковым продолжался.
- Вы - прирожденный актёр, - говорила Бел. - Почему вы не играете в театре?
- Меня не раз приглашали, - с улыбкой отвечал Андроников, - но я всегда отказывался. Ну посудите сами, стоит ли мне становиться театральным актером? Во-первых, актер всю свою жизнь вынужден произносить чужие слова, а я чувствую себя в состоянии сочинять слова сам... Во-вторых же, актер всю жизнь вынужден испытывать гнет режиссера, а я в моих устных рассказах - сам себе и автор, и актер, и режиссер...
Улыбался Андроников, смеялась Бел Кауфман, а вместе с ней и все присутствующие. Затем Андроников выступил вновь - на этот раз в образе Всеволода Иванова. Мы услышали прелестную историю о том, как Вс. Иванов однажды оказался единственным слушателем, явившимся на лекцию Блока в петроградском Доме искусств в начале двадцатых годов. Блок четыре часа читал одному Вс. Иванову. Рассказ так и назывался: "Четыре часа из жизни Александра Блока".
И снова все слушатели - знавших Вс. Иванова было среди них гораздо больше, нежели знавших Соллертинского, - поражались искусству перевоплощения, которое позволяло как бы ощутить за одним столом с ними и Соллертинского, и Вс. Иванова, и многих других замечательных людей, которых время от времени воспроизводил Ираклий Андроников... А я, слушая Ираклия Луарсабовича, вдруг задумался: сколько же лет знаю я этого удивительного человека и когда впервые познакомился с его неповторимым искусством? И в моей памяти тотчас возникла "Слеза социализма".
Те, кто читал "Дневные звезды" О. Берггольц или "Повесть о том, как возникают сюжеты" А. Штейна, хорошо знают, что это такое.
Так называли мы когда-то дом на улице Рубинштейна в Ленинграде, где в начале тридцатых годов жили многие ленинградские литераторы: Ю. Либединский, М. Чумандрин, О. Берггольц, А. Штейн, В. Эрлих, М. Фроман, Н. Костарев, П. Сажин, И. Зельцер.
Дом строился но типу бытовой коммуны - в квартирах не было кухонь, зато на первом этаже расположилась просторная столовая, кормившая обитателей дома и не отказывавшаяся подкармливать многочисленных гостей. В числе этих гостей нередко были мы с критиком И. Гринбергом. В те нелегкие и голодноватые годы мы широко пользовались гостеприимством друзей из "Слезы социализма", в особенности самых близких из них - О. Берггольц и А. Штейна.
"Слезой социализма" дом в шутку прозвали потому, что весь он был в подтеках, а с потолков в первое время падали крупные капли воды. В "Повести о том, как возникают сюжеты" А. Штейн рассказывает, что С. М. Киров "заметил как-то, проезжая по нашей улице имени Рубинштейна, что "Слезу социализма" следует заключить в стеклянный колпак, дабы она, во-первых, не развалилась и дабы, во-вторых, при коммунизме видели, как не надо строить".
Впрочем, тот же А. Штейн с полным основанием утверждает, что "в наивности, в нелепости, в неудобствах нашей "Слезы социализма" было нечто молодое, исполненное прелести и обаяния, и неповторимое". В сущности, о том же самом пишет в "Дневных звездах" и О. Берггольц: "Хороший дом, нет - отличный дом, нет, самое главное - любимый дом! В нем всегда зимой было светло и тепло, а какие хорошие коллективные вечера отдыха у нас были: приходил и пел свои песенки Борис Чирков - живой Максим из "Юности Максима", показывал нам новые работы свои Бабочкин - живой Чапаев, - обе картины только что вышли тогда". Самое главное состояло, разумеется, в том, что все были молоды.
Самому старшему из нас - Юрию Либединскому - еще не исполнилось тридцати пяти, а подавляющему большинству было далеко и до тридцати. Ольге Берггольц, например, было двадцать два.
Вероятно, поэтому годы, связанные с домом-коммуной на улице Рубинштейна, 7, живут в памяти каждого из нас, как исполненные неизъяснимой привлекательности, как годы, когда завязывались дружбы, которым впоследствии суждено было пройти сквозь десятилетия, как годы первых литературных удач и неудач, как годы начала, а что может быть в жизни поэтичнее, чем всякое начало - начало дружбы, начало любви, начало судьбы... Слушая сейчас, в июне 1968 года, устные рассказы Ираклия Андроникова, я вспоминал, как впервые услышал эти рассказы тридцать пять лет назад в "Слезе социализма".
А. Штейн пригласил нас с И. Гринбергом послушать некоего Ираклия Андроникова, который великолепно рассказывает. Я первый раз слышал об Ираклии Андроникове и ломал себе голову: что он рассказывает? О чем? Мы собрались почему-то не в сравнительно просторном рабочем кабинете, а в прихожей, под лестницей, вокруг маленького столика, стоявшего возле кушетки.
Хозяин встретил гостя как старого знакомого.
С И. Гринбергом Андроников, оказывается, учился вместе на Высших государственных курсах искусствоведения при Государственном институте истории искусств. Они тут же предались воспоминаниям и долго говорили о том, как подготовили в семинаре А. М. Астаховой по русской литературе XIX века коллективный доклад об "Арзамасе" и "Беседе любителей русского слова".
Видя Ираклия Андроникова впервые, я весьма смутно представлял себе, что нас ожидает.
А ожидала нас удивительная встреча с людьми, которых мы - хотя и издали - отлично знали: с писателем А. Толстым, артистом В. Качаловым, учеными Л. Щербой, В. Жирмунским.
На наших глазах худенький и необычайно подвижный - ему шел тогда двадцать пятый год - Андроников перевоплощался то в А. Толстого, то в Л. Щербу, и каждый раз мы поражались не только потрясающему сходству интонаций, но и необыкновенному тождеству внешних обликов, словно мы и слышали А. Толстого или Л. Щербу, и видели их.
И конечно, уже тогда Андроников рассказывал об Иване Ивановиче Соллертинском. Уже тогда рассказы о нем занимали совершенно особое место в его устном творчестве. Вероятно, с годами текст рассказов совершенствовался, обогащался, избавлялся от лишних подробностей, но образ Соллертинского сформировался уже тогда, чтобы затем пройти сквозь десятилетия и неизменно представать перед сменяющими друг друга поколениями слушателей Ираклия Андроникова.
Так неожиданно сомкнулись для меня вечер 1968 года на 1-й Аэропортовской в Москве и далекий ленинградский вечер на улице Рубинштейна.
За три с половиной десятилетия Ираклий Луарсабович Андроников стал известным ученым, популярным артистом. Его неутомимая деятельность следопыта и разведчика нашей культуры снискала ему подлинно всенародную известность.
Ираклий Андроников теперь уже не просто имя и фамилия, как тридцать пять лет назад.
Ираклий Андроников - это выдающееся явление советской культуры, целый комплекс представлений, неизбежно возникающий при упоминании этого имени у каждого сколько-нибудь интеллигентного советского человека.
Это и книги о Лермонтове, - одна из них, счастливо сочетающая в себе научную фундаментальность с подлинно артистическим блеском изложения, удостоена Государственной премии СССР; и собирающие огромную аудиторию выступления с устными рассказами в московском зале имени Чайковского, в Большом зале Ленинградской филармонии и в других крупнейших концертных залах страны. Это и увлекательные беседы о литературе и искусстве по радио и телевидению, и кинофильм с рассказчиком Андрониковым в главной и единственной роли, и все новые и новые поиски и находки. Поиски и находки - не это ли и есть самое главное? Пожалуй, нет. Самое главное - все-таки устные рассказы. Все-таки они!
Не сомневаюсь, что к шестидесятилетию Ираклия Луарсабовича Андроникова (оно исполняется в сентябре 1968 года) появятся статьи, в которых будут по достоинству оценены заслуги этого замечательного деятеля нашей отечественной культуры.
В своих беглых заметках я, естественно, не ставил перед собой такой задачи. Мне хотелось воспроизвести лишь некоторые живые черты юбиляра и прежде всего те, которые я имел возможность наблюдать в течение многих лет нашего знакомства.
Андроников учился в Тбилиси, начал свою деятельность в Ленинграде, а последние тридцать с лишним лет живет в Москве.
Как известно, за честь называться родиной легендарного эпического поэта Гомера спорили семь городов: Смирна, Хиос, Колофон, Саламин, Родос, Аргос и Афины.
За честь называться родиной Ираклия Андроникова могут поспорить по крайне мере три города - Тбилиси, Ленинград и Москва. Я имею в виду не место рождения, а город, породивший Андроникова как своего рода эпического поэта...
Мне как старому ленинградцу кажется, что родиной Ираклия Андроникова должен быть признан Ленинград.
Здесь, в Ленинграде, он не просто начинал работать. Здесь он формировался как художник и исследователь. Образы выдающихся деятелей культуры Ленинграда двадцатых-тридцатых годов дали пищу его оригинальному и неповторимому дару.
Поистине: Андроников - ленинградец!
Обо всем этом я думал теплым июньским вечером в Москве, слушая рассказы Ираклия Луарсабовича Андроникова.
Когда гости стали разъезжаться, я спросил Андроникова, помнит ли он тот ленинградский вечер на улице Рубинштейна.
Ираклий Луарсабович возмущенно всплеснул руками.
- Что за странный вопрос! - воскликнул он. - Как же я могу его не помнить! На квартире у Штейна под лестницей, когда я рассказывал вам о Толстом, Качалове, Жирмунском, Щербе. И конечно, о Соллертинском. Хотите знать точно, когда это было? - Я думаю, в тридцать третьем году.
- Это-то несомненно, что в тридцать третьем. Но когда именно?
Андроников на секунду задумался.
- Это было 12 февраля 1933 года. Ошибиться я не могу, потому что был в гостях у Штейна лишь однажды.
Признаться честно, я онемел. Андроников не только не забыл нашу ленинградскую встречу. Он помнил, когда она состоялась!
Но может быть, Ираклий Луарсабович просто пошутил надо мной?
Я стоял с таким глупо-растерянным видом, что меня пожалела Вивиана Абелевна, жена Андроникова.
- Напрасно вы удивляетесь, - снисходительно сказала она. - У Ираклия очень хорошая память на эти вещи. Хотя и не такая, как у Ивана Ивановича Соллертинского...
ИГОРЬ ИЛЬИНСКИЙ. Первооткрыватель жанра
Его искусство своеобразно. Художественное чтение - это одно. А он и автор, и рассказчик, и актер-импровизатор. На телевидении он читает перед глазком телекамеры, но ведет себя как перед большой аудиторией. Он вдохновляется сию минуту, он заражает вас своим эмоциональным зарядом и, воодушевившись этим, идет дальше.
Интересен он нам и тем, что проникает за рамки профессиональной сферы. Зритель увлекается вместе с ним, следует за ним, чувствуя в Андроникове живость и реальность, свежесть и неожиданность, то ироничность, то теплоту и лиричность, и при этом всегда наблюдательность. Высоко ценятся и его устные рассказы, и литературные изыскания. Мне кажется, что любовь Ираклия Луарсабовича к музыке, Ленинградской филармонии, даже к самому залу как одушевленному предмету - это удивительно. Его эрудиция, знания, тяга ко всяким видам литературы вызывают огромное уважение.
В своей работе чтеца я делал какие-то поправки с учетом подмеченного у Андроникова. Вот, например, давно идут споры: должен ли рассказчик изображать читаемое, то есть играть, или он обязан академически произносить текст? Когда я слушал Андроникова, исполняющего свои произведения, я думал: а почему нельзя так же, например, читать Чехова или вести повествование от лица Антона Павловича? Почему не представить какой-то образ, не показать героя рассказа? В общем, Андроников натолкнул меня на мысль - не надо бояться некоторой театральности в рассказе. Надо быть читающим актером.
ДМИТРИЙ СОЛЛЕРТИНСКИЙ. На концертах И. Л. Андроникова в Ленинградской филармонии
Большой зал Ленинградской филармонии. Шестидесятые-семидесятые годы прошлого века. Зал успешно и весьма плодотворно работает. В месяц не менее тридцати концертов, среди них больше половины - симфонических. В филармонии два превосходных оркестра. Старейший и самый известный в стране - Заслуженный коллектив Республики симфонический оркестр филармонии, который возглавляет первый дирижер СССР, мировая знаменитость Евгений Мравинский. С оркестрами работает замечательный дирижер Арвид Янсонс, с ними выступают выдающиеся советские дирижеры: Евгений Светланов, Кирилл Кондрашин, Геннадий Рождественский, Натан Рахлин, Николай Рабинович и многие другие. Победив на Всесоюзном конкурсе дирижеров, молодой Юрий Темирканов начинает работать в филармонии и с первого же концерта обретает признание и любовь публики. А солисты - С. Рихтер, Д. Ойстрах, Э. Гилельс, М. Ростропович... Мэтрам по популярности почти не уступают молодые: В. Спиваков, Э. Вирсаладзе, Е. Образцова и юные: Г. Соколов, М. Плетнев... Зарубежных звезд даже не будем упоминать. Чтобы попасть на концерты всех этих прекрасных музыкантов, публика становится в очередь к кассе с ночи, пишет списки. Видеть ранним утром стоящих у еще закрытой кассы филармонии людей - дело привычное и довольно частое. Хочется всех пустить на концерт. Филармония вызывает гордость и радость...
Среди этого музыкального великолепия достойное место в Большом зале занимают сольные выступления Ираклия Луарсабовича Андроникова, которому этот зал знаком с раннего детства, да и родился он в получасе ходьбы от здания Дворянского собрания.
Воспоминания о его выступлениях начнем с афиши. На ней - только дата и заголовок: "ИРАКЛИЙ АДРОНИКОВ. УСТНЫЕ РАССКАЗЫ". Самая лаконичная афиша в истории филармонии! Билеты раскупаются стремительно. Ни одного свободного места в зале и в ложах для гостей. Ираклию Луарсабовичу не нужны репетиции. Для испытывающего жестокий дефицит репетиционного времени зала это - подарок небес. Не нужна акустическая техника, осветительная аппаратура. На сцене только круглый стол и кресло, которые ставят за несколько секунд. Артист-мечта! Публика очень хорошая, много молодых, много семейных пар. Чувствуется: уровень образованности весьма высок. Симфоническая публика перед концертом постепенно затихает, сосредотачивается и обретает несколько благостный вид. Пришедшие на Андроникова радостно приподняты, разговорчивы, общительны, и чем ближе к началу, тем выше градус общего возбуждения. Выходит Ираклий Луарсабович. Буря аплодисментов. Мог бы он себе позволить чуть-чуть задержать начало, любезно кланяться во многие стороны и в это время искупаться в волнах зрительской любви. Но нет. Андроников начинает быстро, решительно и объявляет первый рассказ: предположим, - "Римская опера". Здесь надо отметить: на афишах никогда не было расшифровки, никаких названий рассказов.
Удивительно, но публика не звонила в дирекцию филармонии с попытками узнать заранее, какие рассказы прозвучат. Кстати, дирекция ничего и не знала, ибо сам автор не раз говорил, что он решает буквально в последнюю минуту, что исполнит и в каком порядке. Среди публики было много постоянных посетителей, которые слышали рассказы Андроникова два, три, а может, и десять раз. Поразительно, но слушатели, знавшие каждое слово, помнившие рассказы почти наизусть, воспринимали их вновь с восторгом, с радостью. Это феномен Андроникова, удивительный и неповторимый. Я сравнивал его рассказы с любимыми симфониями, например Моцарта, Чайковского, которые можно слушать много, часто... всегда. К великому счастью, телевидение сняло и сохранило записи выступлений Андроникова, в том числе и в Большом зале Ленинградской филармонии, поэтому даже не пытаюсь что-то сказать об Ираклии Луарсабовиче на сцене, а только осмелюсь порекомендовать вновь и вновь смотреть его выступления на экране. Программа в двух отделениях - три или четыре рассказа - закончена. Но исполнитель возбужден, рад огромному, искреннему успеху, долгим аплодисментам и отдыхать не хочет. Да и следы усталости у него трудно заметить.
Начинается "третье отделение" в легендарной голубой гостиной Большого зала. Там собираются друзья, знакомые, ленинградские творческие люди и просто люди из публики. Все хотят поздравить, поблагодарить Андроникова. А он ходит по гостиной и что-то комментирует из рассказанного со сцены, добавляет, уточняет детали, говорит о новых сюжетах, что-то вспоминает очень интересное, отвечает на массу вопросов. Каких-то людей знакомит, кого-то всем представляет. В быстрое течение "третьего отделения" вовлекаются все присутствующие в гостиной. Только стоящая где-то у стены жена героя вечера - Вивиана Абелевна тихо говорит: "Ой, Ираклию надо отдыхать, но как его остановить?"
В эти годы я был молодым редактором филармонии, отвечающим за всю печать. Преодолевая сильную застенчивость, ходил во время репетиции к артистам, включая всех великих, и сверял печатные программы их концертов. А на Андроникова программки не печатались, но служебный разговор вскоре всё же состоялся. Мне не нравилось, что в его афише значилось: "Заслуженный деятель искусств РСФСР, писатель Ираклий Андроников". "Писатель" в моем представлении был для Андроникова как-то "тесен".
- Ираклий Луарсабович! - обратился я. - Вас все знают! Зачем на афише писатель да и заслуженный деятель тоже. Давайте без них.
Андроников отреагировал молниеносно:
- Правильно. Убираем.
А потом добавил, смеясь:
- Знаете, в Москве мне пришлось повоевать с начальством, желавшим написать на памятнике Лермонтова: "Великий русский поэт". С трудом удалось убедить, что Лермонтова представлять не надо. Ссылка на Лермонтова была замечательной.
Вспоминаю мой первый разговор по филармоническому делу и сейчас с огромным удовольствием. А афиша обрела окончательный, рекордно лаконичный вид. В ней оказалась еще уникальная черта: не упомянуто почетное звание. В те годы, думаю, она оказалась единственной в своем роде. В концертной печати звания были обязательными, независимо от их количества. Приходилось печатать, что некий замечательный музыкант - народный артист СССР и еще народный артист пяти союзных республик и четырех автономных, и попробуй хоть что-нибудь пропустить! Лучше не надо.
Отдельная глава - И. И. Соллертинский в рассказах Андроникова. Впервые я услышал "Первый раз на эстраде" и "Трижды обиженный" по радио, а я очень хотел услышать рассказы об Иване Ивановиче со сцены. Мама меня, школьника, водила на многие выступления Ираклия Луарсабовича в Большой зал. Перед концертом всегда с ним здоровались. Но шло время, многие рассказы я уже прекрасно помнил, а желаемых нет и нет. И вдруг, в антракте очередного выступления Вивиана Абелевна говорит: "Ираклий давно хочет прочесть "Первый раз на эстраде", но всё стесняется при вас. А может вы разрешите? Ведь это его любимейший рассказ". Я чуть не воскликнул: "Да мы ждем уже несколько лет!", - но, естественно, промолчал. Мама же сказала: "Мы будем признательны Ираклию Луарсабовичу".
Второе отделение. Андроников объявляет: "Первый раз на эстраде", и сразу гром аплодисментов: публика очень любит этот рассказ и явно по нему соскучилась. То исполнение, на мой взгляд, было лучшим - вдохновенным, очень подробным, с добавлением новых деталей... Должен заметить, что, к великому сожалению, не осталось ни кинозаписи, ни аудиозаписи на радио, где был бы И. И. Соллертинский. Получилось, что Андроников - единственный источник, чтобы узнать, как говорил Соллертинский, чем отличался его голос. Моя тетя Екатерина Ивановна была поражена, когда после исполнения "Первого раза на эстраде" в Москве Андроников стал уходить со сцены походкой Ивана Ивановича. По тексту этого не требовалось и получилось как-то интуитивно, но удивительно точно.
В наше время, когда есть возможность, с большой радостью показываю желающим записи устных рассказов Ираклия Луарсабовича, всегда все довольны, но в Санкт-Петербурге, его родном городе, так и должно быть. А когда Андроникова смотрит молодежь в Белоруссии - в Витебске, при этом его имя молодым почти неизвестно, я волнуюсь. Но реакция юного поколения почти такая же, как ленинградской публики на легендарных вечерах в Большом зале. Я очень радуюсь, и тут же наваливается грусть. Почему так?
Андроников очень любил Большой зал Ленинградской - Санкт-Петербургской филармонии, при любой возможности славил его, привлекал в него публику, давал ему новых верных друзей и страстных почитателей. Он сделал залу фантастический подарок - телефильм "Воспоминание о Большом зале". Подобного не имеет ни одно концертное место в мире. А сейчас, как покажут по ТВ "Первый раз на эстраде", знаем - жди на концертах новых слушателей, обязательно!
Спасибо Ираклию Луарсабовичу!
НИНА КОГАН. Дорогие воспоминания
Вечером у родителей[116] были гости. Явление в нашем доме частое, но в этот раз готовились особенно тщательно. Мама заранее обсуждала меню с домработницей Машуней, которая, несмотря на очень простое деревенское происхождение и юный возраст, обладала удивительным вкусом, и накрытые ею столы неизменно восхищали гостей изысканностью блюд и сервировки. Общее впечатление дополнял белый кружевной передник и такая же лента на пышной гриве рыжих волос - Машу запоминали надолго.
Нас с братом, как обычно, уложили спать, но мы не могли заснуть из-за громких голосов и взрывов хохота. А утром на обеденном столе я увидела книгу с четкой подписью автора на первом листе. Несколько строк, которые я выхватила глазами, чем-то взволновали меня, и в школе я все время ловила себя на том, что хочу поскорее вернуться домой и читать. Спустя несколько часов я навсегда стала почитательницей великого таланта Ираклия Луарсабовича.
Ту самую книгу "Исследования и находки" я не выпускала из рук. Перечитывала отдельные рассказы снова с начала до конца. После скучного школьного учебника Лермонтов представал живым, романтичным, почти моим современником. Я влюбилась в его стихи, каждая деталь его такой короткой жизни тревожила и оставалась в памяти. Началась другая жизнь - с Лермонтовым в мыслях и душе. Я долго просила папу познакомить меня с Ираклием Луарсабовичем, все никак не складывалось при папиной насыщенной гастрольной жизни, но однажды совпало - и папа повел меня на литературный вечер в филармонию. Моему счастью не было предела, я придумывала и заучивала наизусть слова, которые собиралась сказать при встрече. И в тот вечер, в зале, сидя на краешке стула, я очутилась в неведомом мне доселе мире. Это было огромное количество удивительно интересных фактов о творчестве Лермонтова, о писателях, музыкантах, об известных эпизодах различных произведений и о новых исследованиях. Всё было исполнено искромётно, увлекательно, завораживающе интересно. Я была настолько потрясена происходящим на сцене, что к концу выступления забыла всю подготовленную речь. А потом мы с папой пришли в артистическую, и папа меня представил. Ираклий Луарсабович тут же воскликнул: "Нина! Какое красивое имя! Моё самое любимое имя!" Я страшно смутилась, покраснела и не смогла вымолвить ни единого слова.
Но однажды, спустя несколько лет, я всё-таки рассказала Ираклию Луарсабовичу о своих впечатлениях и переживаниях на том концерте. Мы вместе посмеялись.
Сам папа познакомился с Ираклием Луарсабовичем в одном из санаториев Северного Кавказа. В тот период папа готовил первое в Советском Союзе исполнение концерта Альбана Берга. Неудивительно, что люди, которые там отдыхали, были не очень довольны тем, что целыми днями из-за дверей доносится музыка. Однако Ираклий Луарсабович очень артистично отбивал нападки отдыхающих на папины занятия. Он говорил: "Как вы можете? Как вы можете??! Люди платят большие деньги, чтобы попасть на концерт! И ещё "бисы" просят! А вы недовольны. Вы же совершенно бесплатно, проходя мимо, можете остановиться и послушать. Да вы должны на цыпочках ходить мимо дверей, чтобы не дай бог не нарушить процесс великого артиста". Люди не могли не согласиться с Ираклием Луарсабовичем после столь убедительной речи и начинали думать, что им действительно крупно повезло. Папа всегда смеялся, когда рассказывал об этом.
Помню ещё один случай. У нас на даче собралось много очень интересных людей. Среди них были и Ираклий Луарсабович с Вивианой Абелевной. Наталья Ильинична Сац, режиссёр от Бога, всегда всех умела организовать (даже в сталинском ГУЛАГе создала театр из заключённых). Сперва она убедила Ираклия Луарсабовича прочесть один из его устных рассказов, что вызвало исключительный восторг всех присутствовавших в доме. И после обратилась к папе: "Лёня, а теперь мы хотим послушать Вашу скрипку! Устройте нам маленький концерт". Мы поднялись в папин кабинет. Гости разместились кто на диване, кто - на стуле, кто-то - в кресле. Помню, как Ираклий Луарсабович сидел, подперев голову рукой, и очень внимательно слушал. Мы с папой сыграли Крейцерову сонату Бетховена (через несколько дней предстоял концерт в Большом зале консерватории, и это было моё первое выступление с папой в Москве, мне было 16). Мы сыграли сонату целиком. Все стали благодарить нас, говорить тёплые слова, а Ираклий Луарсабович подошёл к папе и очень серьёзно сказал: "Вы ведь Лермонтов! Вы действительно Лермонтов!.. В Вашей музыке столько же поэзии, сколько в его поэзии музыки".
Маше, каких еще не бывало на свете: она знает мое отчество - Луарсабович. Она называет меня по имени и отчеству. На это способны очень немногие. Привет Маше, успеха ей, славы и счастья, а альбому - зеленую дорогу в истории мирового искусства.
А потом он пришёл на концерт и заглянул к нам в артистическую перед началом. Я помню, что очень волновалась. Но он сказал мне всего лишь несколько слов, так весело, артистично, по-доброму - и в миг приободрил меня, снял с меня напряжение.
Надо сказать, что человек он был необычайного дара. В нём уживалось столько качеств: невероятная серьёзность и удивительная лёгкость, академичность и артистичность. Он выступал в особом жанре. Ничего подобного я больше никогда в своей жизни не видела и, наверное, не увижу. Как же фундаментально он проводил исследования и настолько легко и искрометно о них рассказывал! Как он перевоплощался в героев своих рассказов! Это был редчайший талант.
В память о первом вечере в доме Леонида Когана и Елизаветы Гилельс осталась запись Ираклия Луарсабовича в блокноте помощницы Маши.
ЕВГЕНИЙ ХОРОШЕВЦЕВ. Почувствовать жанр
С Ираклием Луарсабовичем Андрониковым я познакомился в литературно-драматической редакции Всесоюзного радио. Вместе мы записали несколько его замечательных устных рассказов. Запомнилась работа над литературно-музыкальной передачей "Четырнадцать русских троек". Я был режиссёром этой программы, хотя, должен сразу обмолвиться, режиссировать, в сущности, там было нечего. Андроников настолько интересно рассказывал, так профессионально подходил к делу, что мне хотелось просто слушать и учиться у него. Простор для себя я нашёл в другом - подборе музыкальных иллюстраций. Дело это было ответственное, поскольку песен о русских тройках много, но не все из них Андроникову подходили, не все отвечали его замыслу. А он очень ревностно относился к этому вопросу. Иногда забраковывал найденные мною отрывки и тут же предлагал: "Попробуй-ка эту песню". Я соглашался и не сожалел. Оказывалось, что песня отлично ложилась на тот или иной эпизод рассказа. Одним словом, сотрудничать с ним было и сложно, и легко.
То, что работа, действительно, удалась, я понял много позже, когда увидел телевизионный фильм, где была использована наша радиопередача.
Что касается взаимоотношений за пределами работы, расскажу об одном забавном случае. Однажды мы сделали радиокапустник, в котором я осмелел и поздравил литературную редакцию голосом Андроникова. Ираклий Луарсабович услышал и очень удивился, стал расспрашивать нашего редактора Владимира Сорокина:
- А когда это Вы меня записали, Володя? Странно, не могу припомнить, чтобы я такое говорил...
- Да это не Вы, Ираклий Луарсабович. Это Женя нахулиганил!
Андроников отреагировал очень живо:
- А! Двойник мой, значит. Прикидывался! Хорошо прикинулся, молодец. Точно схватил интонацию!
Чувство юмора у него было замечательное. Помню, мне не сразу далось произношение его имени и отчества, и, когда в очередной раз я споткнулся об это препятствие, он сам пришёл мне на выручку:
- Зови меня просто - ЛуарБАБАсович! С тех пор я так к нему в шутку и обращался. По-человечески он был просто изумителен! В поздние годы, к сожалению, тяжело болел. Бывало, с трудом переворачивал страницы текста и ужасно стеснялся этого. Но болезнь не испортила его, он не замкнулся и старался работать до последнего. Что и говорить, человек - кремень.
Когда показывали его передачи, я, подобно многим, засиживаясь у телевизора, попутно ловил себя на одной и той же мысли: "Сколько интересного, сколько важного я пропустил!". О чём бы он ни рассказывал, это всегда было удивительно современно, увлекательно, красиво. Познания его были просто феноменальными. Вместе с тем у него были и чисто актёрские находки.
А вот стихи, напротив, он читал чрезвычайно просто. Это стремление к простоте, на мой взгляд, объяснялось тем, что он полагал: всё уже сказано поэтом, задача чтеца в том, чтобы донести мысль автора до слушателей, но не приукрашивать её. И это всегда вызывало отклик.
У него было ещё одно исключительное качество телеведущего: он умел вовремя остановиться. Умел так заинтриговать телезрителей, чтобы заставить их с нетерпением ждать продолжения. Он владел этим тонким приёмом мастерски. Мог поставить точку там, где, на самом деле, точки нет, подразумевая: "Об этом в другой раз!" И ты знал, что непременно постараешься не пропустить следующую передачу.
Как никто другой, Андроников владел понятием жанра. "Надо чувствовать жанр, - он всегда говорил мне об этом. - Вне жанровости не существует произведение искусства". Всё, что делал Ираклий Луарсабович на эстраде, радио и телевидении, было в согласии с жанром, невероятно талантливо и органично. Он был творцом своего собственного неповторимого жанра.
Его образ человека фундаментального, мужественного и доброго навсегда запечатлелся в моей памяти. Я очень его любил. Подобных ему в жизни встречать мне больше не доводилось.
ИСААК ТРАБСКИЙ. Фейерверк российской культуры
Высочайшей степенью популярности и признания среди людей моего поколения было, когда одно произнесение фамилии, даже без имени перед ней, не требовало пояснений... Можно было просто сказать: Ираклий Андроников, и тот, кто когда-либо видел или слышал этого великого исследователя - писателя и рассказчика - не спросит, о ком идёт речь. Поэтому хочется вспомнить о нём и при случае сказать своим нынешним ("иных уж нет, а те далече") друзьям и собеседникам: "А я ведь видел и вживую слышал Ираклия Андроникова". До того счастливого случая, проходя офицерскую службу в отдаленных от цивилизации высокогорных гарнизонах Закавказья, мы с женой старалась не пропустить ни одной радиопередачи, в которой свои рассказы читал Ираклий Андроников. На московской волне наших радиоприемников он всегда был самым желанным гостем. Позже, в конце 60-х, наконец, и у нас в горах появилась возможность принимать телепередачи из Тбилиси и Москвы. По вечерам в моей комнатушке у небольшого "голубого экрана" воронежского "Рекорда" телепередачи "Ираклий Андроников рассказывает" собирали не только нашу семью, но и друзей-офицеров, соседей, знакомых. Особенное восхищение у всех нас вызывал изумительный рассказ Ираклия Андроникова о его неудачно-комичном дебюте в качестве музыкального лектора - "Первый раз на эстраде". А с каким знанием дела он говорил о многих деятелях культуры, о музыке... Такое не забывается...
Нетрудно понять, каким счастьем для меня с женой, отпускников в Москве, было в 1968 году (подумать только: сорок пять лет назад!) достать билеты в Концертный зал имени П. И. Чайковского на литературный вечер Ираклия Андроникова. Мы, как и вся громадная аудитория, затаив дыхание, внимали каждому слову, ловили каждый жест и, казалось, каждый звук великого Мастера слова. Рассказывая об известных писателях и артистах, таких, как Самуил Маршак, Алексей Толстой, Александр Фадеев, Василий Качалов, Александр Остужев, он в них полностью перевоплощался, раскрывая непростые характеры своих героев и даже особенности их мышления. В устных рассказах Андроников точно воспроизводил осанку, жест, мимику, передавал даже интонацию и тембр голоса его героев. Кому удавалось видеть и слушать Андроникова в зрительном зале, или перед боями на Калининском, в горах на Закавказском фронте, или в дружеском застольном кругу, или с экрана телевизора (он был основоположником жанра телевизионного рассказа), прекрасно понимали: перед ними был Волшебник, каких сейчас на эстраде и ТВ, к сожалению, нет.
В 80-е годы Ираклий Луарсабович тяжко болел и надолго исчез с "голубых экранов". Однако во время горбачёвской перестройки московское телевидение преподнесло почитателям "говорящего писателя" дорогой сюрприз - телепремьеру "Ираклий Андроников о русских тройках". И хотя на экране я не мог видеть любимого Мастера, но его каждая песня-исследование, песня-новелла о русской тройке стала настоящим открытием ещё одной неизвестной до сих пор грани огромного андрониковского дарования. Здесь были раскрыты неизвестные массовому телезрителю страницы не только русской поэзии, но гораздо больше - литературоведения, фольклористики, музыковедения, этнографии, истории. Ираклий Андроников трогательно рассказывал о преданной народной любви к коню и тройке. Опираясь на работы многих исследователей, он исторически связал творения известных и сейчас, к сожалению, позабытых замечательных русских поэтов и композиторов. Их песни пели Иван Козловский, Надежда Обухова, Лидия Русланова.
Когда я смотрел эту телепередачу, в моей памяти озарилась холодная поздняя осень 1972 года. Колонны военных грузовиков по бескрайней оренбургской степи возвращались в Грузию из Северного Казахстана, где "мобилизованные" солдаты помогали целинным совхозам вывезти собранный селянами, студентами и школьниками миллиард пудов в то время спасительного для страны целинного казахстанского зерна. Бессонными ночами было особенно тоскливо. Молоденький солдат-водитель Юрий, напряженно вглядываясь в засеребрённые ранними морозами контуры проселочных дорог, различал только стоп-сигналы под задними бортами впереди движущихся машин. Кажется, переговорили уже обо всём. Я думал лишь об одном: только бы парнишка не заснул. Я включил транзисторную "Спидолу". Неожиданно зазвучали позывные "Маяка", а за ними в кабину ворвалась раздольная песня: "Тройка мчится, тройка скачет..." Пел Сергей Яковлевич Лемешев. Как я благодарен той лемешевской тройке, которая подняла дух и помогла молодому водителю и мне преодолеть физическую и психологическую усталость!
В октябре 1985 года газета "Советская культура" поместила мою рецензию на эту последнюю телепремьеру "Ираклий Андроников о русских тройках". И я горд, что её успел прочитать Мастер. Через пять лет его не стало. Сейчас трудно даже представить величину и всю горесть той потери. Одно перечисление титулов Ираклия Луарсабовича заняло бы целые страницы. Ими отмечены заслуги перед Россией, Грузией, народами Кавказа, перед многими культурами европейских государств. Но титулы, звания, награды - это далеко не всё: главное, все они даже в совокупности не могли оценить в полной мере уникального, неповторимого таланта Ираклия Андроникова.
С тех пор прошло немало лет. И надо же было случиться, что теперь, подобно мне, на Среднем Западе Америки, в тихом предместье Детройта живёт и творит известный московский кинорежиссёр, заслуженный деятель искусств РСФСР Константин Бромберг - создатель более 50 кино- и телевизионных фильмов, в том числе нескольких телефильмов того знаменитого цикла "Ираклий Андроников рассказывает".
Узнав об этом, я дозвонился и напросился на встречу с Константином Леонидовичем, чтобы расспросить о его совместной работе с непревзойденным рассказчиком, выдающимся литератором и талантливым исследователем. И вот его рассказ:
- С Ираклием Андрониковым меня, 14-летнего московского паренька, познакомил Александр Трифонович Твардовский, с которым мы жили по соседству. После окончания режиссерского факультета ВГИКа мне удалось снять ряд документальных музыкальных фильмов о творчестве известных музыкантов и певцов: Г. фон Караяна, Е. Мравинского, Ю. Темирканова, А. Неждановой, Н.Обуховой, М. Ростроповича, М. Бернеса... Впервые в практике советского телевидения я снял цикл из шести документальных фильмов "Дирижирует Евгений Мравинский". В Большом зале Ленинградской филармонии мы сняли шедевры мировой музыкальной классики: Пятую симфонию П. И. Чайковского и Четвертую Бетховена, Четвертую симфонию Брамса и Пятую Дмитрия Шостаковича в исполнении великолепного Академического симфонического оркестра Ленинградской филармонии под руководством выдающегося дирижера, народного артиста СССР Евгения Мравинского. Впервые для многомиллионной аудитории советских зрителей-слушателей в этих фильмах мы старались донести высочайший уровень музыки в изображении и воссоздать атмосферу музыкального звучания, раскрыть личность великого дирижера и человека, показать игру музыкантов на сцене и завороженных их мастерством слушателей.
- Какое же отношение к этой вашей работе имел Ираклий Андроников?
- Самое прямое. Ираклий Луарсабович был исключительно музыкален. Несмотря на значительную разницу в возрасте, он радушно приглашал меня к себе в гости и образно рассказывал, как с детства "свою душу посвящал музыке". Он досконально знал всю мировую и отечественную классику, доказывая это тем, что мог просвистеть мне целые симфонии и оперы. Только благодаря Андроникову я впервые осмелился снять симфонический оркестр. И вот после завершения съёмок, в самый "пик" брежневского "застоя" меня вызвал к себе в кабинет Председатель Гостелерадио СССР, ставленник Леонида Ильича, Сергей Лапин. Первым делом он поблагодарил меня за снятый цикл музыкальных фильмов, поздравил, а затем неожиданно сказал: "Однако мне не нравятся фамилии создателей телефильмов. Они все какие-то нерусские... режиссер Бромберг, оператор-постановщик Рерберг, художник Макаревич? Наши советские люди могут это просто не понять. Поэтому, - продолжил он, - мы вам заплатим за работу по первой (самой высшей!) категории, но в титрах фильмов оставим только одну фамилию - автора сценария и диктора Андрея Золотова. Ну а если вы не согласны, поставим ваши титры, однако в этом случае фильмы получат только третью категорию..." (А это означало бы, что фактически их никто в стране не увидит, так как они окажутся на "полке", а за свою работу мы получим буквально копейки...).
Тогда я не предполагал, что с этим могущественным чиновником мог не согласиться: ведь несколько фильмов этого цикла к этому времени уже были закуплены зарубежными странами. (Кстати, до сих пор они демонстрируются в музыкальных салонах парижского Лувра.) Но тогда об этом я ничего не знал. Поэтому ответил Лапину, что сам принять решение не смогу, должен посоветоваться с авторским коллективом. Позвонил нашему замечательному оператору-постановщику Георгию Рербергу (Гоше), который плодотворно работал с Андреем Михалковым-Кончаловским, а с Андреем Тарковским снимал "Зеркало". Гоша так мне посоветовал: "Плевать на наши титры. Все и так знают, кто снял эти фильмы. Пусть дают Первую категорию, ведь семьям ой как нужны деньги!.." Тут, как говорится, не поспоришь. И фильмы вышли без наших титров.
Когда об этом узнал Ираклий Андроников, который был очарован нашей работой с Мравинским, он возмутился: "Мы должны восстановить справедливость. Я напишу статью об этих фильмах и отправлю её в "Известия". Там будут все ваши фамилии". И Ираклий Луарсабович сделал великое дело: в самой популярной газете страны появилась его блестящая статья "Мравинский. Музыка, Телевидение"[117], где была дана высочайшая оценка нашей работе. Там же он опубликовал инициалы и фамилии создателей фильмов. Затем эта статья появилась в книге "К музыке", которая разошлась огромными тиражами по всей стране.
- А какие телефильмы вы снимали об Ираклии Луарсабовиче?
- Непосредственно с ним я работал в трех фильмах телевизионного цикла "Слово Андроникова", которые уже были связаны не с музыкальной, а литературной историей. Во-первых, я помогал завершить великолепный фильм "Загадка Н. Ф. И.". В нём Ираклий Луарсабович, изучая творчество Лермонтова, раскрыл имя и тайну прекрасной девушки, носящей инициалы Н. Ф. И., которой 17-летний поэт посвятил ряд стихотворений. Затем я снял телефильм "Тагильская находка" - о неизвестной ранее истории переписки семьи Карамзина с А. С. Пушкиным, о последних днях жизни великого русского поэта. Съемки в основном проводились в павильоне, однако с Андрониковым, который уже побаливал, приходилось выезжать на Урал, в Тагил. Но все поездки он держался молодцом. Такие его поездки лучше всех описал Корней Чуковский: "Вот он мчится без оглядки за тысячи километров ради старой бумажки, на которой 120 или 130 лет тому назад было начертано хоть несколько слов рукою Глинки, Вяземского или безмерно им любимого Лермонтова. И так жарок его интерес к этим неведомым строчкам, что кажется, узнай он, что одна из этих бумажек лежит на дне океана, он, ни секунды не медля, нырнул бы в океанскую пучину и вынырнул с этой бумажкой в руке"... В моём архиве до сих пор бережно хранится телеграмма: "С любовью вспоминаю о нашей совместной работе, которая была для меня эталоном. Обнимаю Вас. Ираклий". Это - о "Тагильской находке". Третий мой фильм из цикла "Андроников рассказывает" назывался "Фронтовая бригада", где автор рассказывал о рисковых поездках во время Отечественной войны знаменитых артистов, певцов и музыкантов, которые давали концерты для бойцов на передовых позициях. К сожалению, этот фильм из-за какой-то неувязки с начальством или немалого числа бездарных и тупых завистников на экраны не вышел.
- А какие в дальнейшем отношения у вас сложились с Ираклием Андрониковым?
- Таких людей, как он, называли "ходячей энциклопедией". Ираклий не только много знал, но и многое умел. Не случайно он был единственным в стране и доктором филологических наук, и народным артистом СССР. Он гордился, что среди его почитателей и друзей были Алексей Толстой, Борис Пастернак, Самуил Маршак, Юрий Тынянов, Фаина Раневская, Соломон Михоэлс, Вениамин Каверин...
Однажды летним вечером он пригласил меня к себе домой, чтобы поговорить по поводу нашего следующего фильма. На стене его кабинета среди многих раритетов моё внимание привлёк старинный пистолет. Хозяин объяснил, что это пистолет дон Жуана де Маранья. "А по-моему, - не согласился я, - это пистолет дон Жуана де Тэнорио, который также был из Севильи, но относился к другому знатному роду". Мы с ним долго спорили.
Эта история о дон Жуанах так увлекла нас, что не заметили, как внезапно распахнулась дверь и на пороге в ночной сорочке появилась Вивиана Абелевна, жена Ираклия. Увидев меня, она воскликнула: "Ой!" (видимо, не ожидала, что гость увидит её в таком виде). А через несколько минут, уже в халате, рассерженная, ворвалась в кабинет. Ираклий тихо и осторожно зашел за стол, чтобы оказаться от супруги на безопасном расстоянии. Она же решительно подошла к окну, резко распахнула штору, и в комнату ворвались лучи солнца. На часах было... шесть утра. Оказалось, что мы с гостеприимным хозяином проболтали всю ночь.
Наши беседы не раз затягивались за полночь. Тогда Андроников для ночлега предоставлял мне его кабинет. Однажды я там проснулся, открыл глаза и не на шутку испугался: показалось, что на меня в самом центре Москвы валилась... корова с огромными блестящими глазами. Оказалось, что предо мною была картина великого грузинского художника-самоучки Нико Пиросмани, которая висела на стене прямо над кушеткой, на которой я спал. Кстати, Андроников гордился званием заслуженного деятеля искусств Грузинской ССР, так как немало писал о грузинских писателях, музыкантах, художниках, о грузинской теме в творчестве Лермонтова. В любимой Грузии он провел своё детство, а позже часто там бывал, выступал.
- Константин Леонидович, долгие годы я был уверен, что, судя по фамилии и отчеству, Ираклий Луарсабович Андроников был грузином. Но слышал, что в его родне были и евреи...
- Знаете, в то время я ничего не знал о его еврейских корнях, и говорить с ним об этом, честно говоря, не приходилось.
Мама Ираклия Андроникова, Екатерина Яковлевна Гуревич, происходила из известной еврейской семьи, которая внесла заметный вклад в просвещение и культуру России, а дедушка, отец мамы Ираклия, Яков Григорьевич Гуревич, выпускник историко-филологического факультета Петербургского университета, был одним из основателей знаменитых Бестужевских курсов. В 1883 году он открыл в столице России частную "гимназию - реальное училище Я. Г. Гуревича", которое окончили многие будущие выдающиеся люди. Дедушка Ираклия также был автором многих фундаментальных трудов и учебников по истории, основателем и первым редактором журнала "Русская школа"... Сестра и брат его мамы в конце XIX - начале XX века были писателями. Очевидно, что грузинские и еврейские семьи его родителей оказали значительное влияние на воспитание и становление такой выдающейся личности и крупного ученого, которого великий режиссёр Георгий Товстоногов назвал "фейерверком российской культуры".
Ираклий Андроников был одним из немногих знаменитостей, который во времена брежневского "застоя" мог сказать: "Интеллигентный человек начинается там, где кончается пятый пункт..."
- Спасибо, Константин Леонидович, за интересные воспоминания.
ЮРИЙ ГАЛЬПЕРИН. Чародей и кудесник
В сентябре 1968 года, когда исполнялось шестьдесят лет Ираклию Луарсабовичу Андроникову, я думал о том, как лучше выразить нашу общую признательность этому замечательному мастеру в день его юбилея, тем более что Андроников лежал тогда в больнице после сердечного приступа. Правда, навестив Ираклия Луарсабовича в клинике, я увидел его в самой что ни на есть рабочей атмосфере. В небольшой палате стоял, наверное, специально принесенный почитателями-врачами письменный стол, уже заваленный книгами, папками из личного архива, а сам Андроников в теплой пижаме сидел за столом и что-то быстро набрасывал на листе бумаги.
Я посоветовался с Ираклием Луарсабовичем, какую из его давних, но еще не звучавших в эфире записей можно включить в передачу, - соскучились без него слушатели. Мне очень хотелось, чтобы передача прозвучала для Андроникова сюрпризом, и я решил попросить Чуковского, мнение которого необычайно ценил Андроников, сказать слово о юбиляре в "Литературных вечерах".
Ничего, понятно, не говоря Андроникову - кто ж уведомляет заранее о подарке! - поехал в Переделкино.
Корней Иванович охотно согласился и прочитал только что написанное слово об Андроникове для нового, пятого издания книги Ираклия Луарсабовича "Рассказы литературоведа".
Очередная передача состоялась за несколько дней до юбилея, и, открыв ее небольшим вступительным словом, я включил запись, сделанную у Чуковского в Переделкине.
- В справочнике Союза писателей, - начал Чуковский, - кратко сказано, что Андроников Ираклий Луарсабович - прозаик, литературовед, и только. Если бы я составлял этот справочник, я раньше всего написал бы без всяких покушений на эксцентрику: Андроников Ираклий Луарсабович - колдун, чародей, чудотворец, кудесник. И здесь была бы самая трезвая, самая точная оценка этого феноменального таланта. За всю свою долгую жизнь я не встречал ни одного человека, который был бы хоть отдаленно похож на него. Из разных литературных преданий мы знаем, что в старину существовали подобные мастера и искусники. Но их мастерство не идет ни в какое сравнение с тем, каким обладает Ираклий Андроников. Дело в том, что, едва только он войдет в вашу комнату, вместе с ним шумной и пестрой гурьбой войдут и Маршак, и Качалов, и Фадеев, и Симонов, и Отто Юльевич Шмидт, и Тынянов, и Пастернак, и Всеволод Иванов, и Антокольский, и Тарле. Всех этих именитых людей во всем своеобразии их индивидуальных особенностей художественно воссоздает чудотворец Андроников...
- Ираклий Андроников, - продолжает Чуковский, - каким мы знаем его в последние годы благодаря радио, кино, телевизору, - это новый, небывалый тип литературоведа XX века: всегда на ходу, на бегу, вечно спешит с чемоданом то в Нижний Тагил, то в Георгиевск, то в Северную Осетию, то в Кабарду, то в Тбилиси, то в Штутгарт, то в Мюнхен, то в замок Хохберг, то в замок Вартхаузен, - литературовед-скороход, путешественник, странник. Бросает дом и семью и в вагоне, в самолете, на пароходе, в авто мчится без оглядки за тысячи километров ради старой бумажки, на которой 120 или 130 лет тому назад было начертано хоть несколько слов рукою Глинки, Льва Толстого, Репина или безмерно им любимого Лермонтова... И так жарок его интерес к этим неведомым строчкам, что, кажется, узнай он, что одна из этих бумажек лежит на дне океана, он, ни секунды не медля, нырнул бы в океанскую пучину и вынырнул с этой бумажкой в руке. Или кинулся бы в кратер любого вулкана...
Стоит ли говорить, как растроган был нашим поздравлением Ираклий Луарсабович! Он тоже услышал его по радио.
С каким напряжением работал в эти дни московский телеграф, я понял, когда диктовал по телефону свое поздравление. Стоило мне только назвать адрес, как приемщица тут же продолжила:
- Андроникову!
- Верно! - И мы оба рассмеялись.
С Андрониковым я встретился впервые задолго до создания "вечеров", когда работал еще в редакции "Последних известий".
Летом 1949 года я приехал к нему, прочитав в газете короткую заметку о том, что писатель Ираклий Андроников обнаружил в городе Актюбинске уникальную коллекцию автографов выдающихся русских писателей, композиторов XVIII, XIX и начала XX века. Никаких подробностей больше не сообщалось, и прыткий репортер ринулся на Хорошевское шоссе, где жил тогда Ираклий Андроников.
Непременный советчик и строгий домашний критик (как потом мне стало известно) Вивиана Абелевна, жена писателя, впустила меня в комнату, все стены которой занимали книжные полки. Я осматривался, ожидая хозяина. В "просветах" между книгами - рисунок времен Лермонтова, старинный, с затейливой чеканкой пистолет, над тахтой в позолоченной раме картина. На письменном столе машинка, книги, пачки писем, стянутые аптекарскими резинками. На полочке письменного стола в два ряда стояли разноцветные маленькие томики. На их корешках надписи от руки: "Очередные поиски", "Необходимо прочесть", "Замечания самому себе".
Вошедший хозяин объяснил, что это не книги, а обклеенные картонные коробки с карточками, выписками, библиографическими заметками. Самая последняя и самая свежая коробочка - "Актюбинская находка".
Ираклий Луарсабович держался просто, и даже впервые пришедший гость мог рассчитывать на полное его расположение.
Об этой увлекательнейшей и весьма важной истории он тогда рассказал вот что:
- Чемодан, который мне посчастливилось обнаружить в Актюбинске в частных руках и доставить в Москву, в Центральный государственный литературный архив, заключал в себе полторы тысячи рукописей. Среди них оказались неизвестные письма Горького, Тургенева, Л. Н. Толстого, Достоевского; обнаружено пятьдесят писем и автограф рассказа "Попрыгунья" Чехова, автографы Ломоносова, Крылова, Державина, Герцена, Огарёва, Белинского, Лермонтова, Гоголя; документы за подписями Мазепы, Потёмкина, Екатерины II, Павла I, Александра I, Николая I; письма Суворова, Ермолова, Барклая-де-Толли, письма декабристов, фотографии с надписями...
Чтобы перечислить всех, пришлось бы назвать около пятисот имен деятелей русской литературы, искусства, науки.
- Кому же принадлежит эта необыкновенная коллекция?
- Некоему Бурцеву - ленинградскому библиофилу и коллекционеру, имя которого было известно лишь узкому кругу специалистов. Еще не все автографы прочитаны, работа над документами только начинается, и нам предстоит узнать много нового. Судите сами, - Андроников берет со стола листки с первыми расшифровками. - Вот, например, Карамзин пишет о ходе работы над "Историей государства Российского" и выражает уверенность, что труд этот будет им сделан "не к стыду века". Жуковский рассказывает, как идет у него перевод "Одиссеи". Один из друзей Грибоедова сообщает о том, что поэт "...вдался весь в музыку, что-то серьезное пишет..." Чернышевский в последний год жизни обращается к Авдотье Панаевой, своему другу, не забывшему его в дни ссылки, с предложением написать предисловие к ее мемуарам... Ну всего не перескажешь.
Я очень обрадовался, когда спустя двадцать лет нашел конспект этой нашей беседы, хранившийся лишь потому, что часть его написана рукой Андроникова, и хоть я был начинающим репортером, но понимал ценность такого автографа тоже...
Потом я встречался с Ираклием Луарсабовичем во время праздничных репортажей с Красной площади.
Пока подойдет очередь включиться в репортаж, участники передачи собираются группами и, чтобы скрасить томительное ожидание, развлекают друг друга всевозможными историями.
Однажды мне посчастливилось быть свидетелем рождения нового устного рассказа. Незадолго до праздника Андроников вышел из больницы, где лежал вместе со знаменитым русским актером Александром Александровичем Остужевым. Он представил нам в лицах все самое интересное, что происходило между ними. И хотя радиостудия в ГУМе не только закрыта, но и задрапирована коврами, специальными звукопоглощающими панелями, мы хохотали так, что нас пришли успокаивать. Успех импровизации был абсолютным, а зазвучавший потом с эстрады рассказ во многом соответствовал первому варианту.
Как-то в редакцию "Последних новостей" приехала из Серпухова радиослушательница Анна Сергеевна Немкова, старая медицинская сестра.
- Вот хочу передать, да не знаю кому, - сказала она, доставая из сумочки маленький пакетик, аккуратно обернутый белой салфеткой. Осторожно развернув пакетик, она протянула мне крохотный старинный альбомчик в пожухлом от времени картонном переплете. - Здесь Лермонтов записывал свои стихи. Наверное, нужно в музей...
- Лермонтов! - Я растерялся от неожиданности.
Едва прикасаясь к альбому, перелистываю страницы. Наверное, тут лермонтовские стихи, но я не знаю почерка поэта. Правда, на одном листке под строчками:
И ненавидим мы, и любим мы случайно,
Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви -
будто бы подпись самого поэта.
Смотрю как зачарованный: ведь я впервые держу в руках такую ценность. Даже имена, привычные, вероятно, историкам, литературоведам, мне кажутся магическими.
Вот на первой страничке аккуратненько выписан типично альбомный стишок:
Напрасно, Варенька, ты просишь Меня в альбоме написать;
Если любишь - в сердце носишь, А книгу можно потерять.
Признавшись Анне Сергеевне в своей полной некомпетентности, я искренне поблагодарил ее, сказал, что проконсультируюсь у специалистов и сообщу результаты. Мне было ясно одно - нужно звонить Андроникову. Вскоре я мчался на улицу Кирова, куда Андроников переехал.
Кабинет здесь чуть побольше, но также повсюду книги - в шкафах, на стеллажах. К уже знакомому пистолету, висящему на стене, прибавился старинный кавказский кинжал. На полке над столом - "Адрес-календарь петербургских жителей. 1844 год", "Алфавит декабристов", "Русская родословная книга", "Пушкин и его современники", "Первые издания Лермонтова" и тут же "Летопись жизни Чайковского", "Труды и дни Мусоргского", "Письма М. Глинки"...
Надо было видеть, как трепетно смотрел Ираклий Луарсабович на лермонтовский автограф...
- Кажется, подлинный!..
Но ученый не может быть столь легковерным. Тут же достав образцы почерка Лермонтова, фотокопии его писем, Андроников начал скрупулезно рассматривать две подписанные поэмы из его "Думы". Сличая букву за буквой, росчерк за росчерком, Ираклий Луарсабович почти убедился в подлинности автографа.
- Где эта женщина, как попал к ней альбом, из какой она семьи?..
- Анна Сергеевна будет завтра звонить, и вы сможете встретиться с ней...
О том, что выяснила эта встреча, Андроников написал в рассказе "Дар медсестры Немковой", доказав, что альбом принадлежал Варваре Сергеевне Оболенской, в доме которых бывал Лермонтов...
Когда родилась идея "вечеров", Андроников, к нашей общей радости, взял шефство над рубрикой звуковых публикаций и в первой передаче рассказал о том, как ведутся поиски утерянных голосов, как он готовил первую пластинку - своеобразную звуковую антологию голосов знаменитых русских писателей.
Мы узнали, что не сохранились записи выступлений многих ушедших из жизни деятелей советской литературы: Демьяна Бедного, Макаренко, Малышкина, Бабеля, Ильфа, Петрова, Тынянова, Сейфуллиной, Вячеслава Шишкова, Гайдара и многих других. Возможно, что часть из них лежит в неразобранных фоноархивах либо еще не расшифрована.
Несмотря на все трудности, Андроникову удалось к тому времени собрать записи голосов Льва Толстого, Куприна, Вересаева, Брюсова, Маяковского, Есенина, Багрицкого, Серафимовича, Луначарского, Горького, Павленко, Николая Островского, Вишневского, Алексея Толстого, Фадеева, Довженко.
Досадно, разумеется, рассказывал Андроников, что не записаны или не расшифрованы голоса тех, без кого нельзя представить себе развитие нашей литературы. Но еще досаднее то, что записи существующие, известные по каталогам грампластинок, не удалось отыскать, несмотря на всяческие старания.
Например, в 1909 году были выпущены две пластинки с голосом Бунина. Этих пластинок в архивах Всесоюзного радио, Ленинградского радио, Кинофотоархива не оказалось. У коллекционеров искали - не оказалось. Давали объявления в газеты - никто не откликнулся. А я знал из старых газет, что именно читал Бунин, знал номера пластинок, их цену, даже день, когда они появились на свет. Обо всем этом я рассказал по радио и обратился с просьбой: если кто-нибудь знает, где хранятся пластинки Бунина, - сообщите.
Кончилась передача - звонят: "Заходите в Староконюшенный переулок".
Звонила москвичка Александра Ивановна Кувшинникова. Зашел я к ней, она вручила пластинку Бунина с просьбой передать его голос по радио, а саму пластинку отнести в Литературный музей безвозмездно. То, чего не мог сделать коллектив студии в течение года, сделало радио в одну минуту...
После этого рассказа Андроникова зазвучал голос Бунина - он читал свое стихотворение "Одиночество" тихо, словно бы размышляя:
И ветер, и дождик, и мгла Над холодной пустыней воды.
Здесь жизнь до весны умерла, До весны опустели сады...
В заключение первой передачи я обратился к слушателям с предложением включиться в поиски утерянных голосов, присылать нам документы, воспоминания, автографы известных писателей.
"Литературные вечера" заметили сразу, и письма посыпались отовсюду. Очень порадовала редакцию и первая рецензия, опубликованная в "Известиях"; она заканчивалась такими словами: "Честное слово, просто жаль, что передача продолжалась всего час, а следующая состоится лишь через две недели. Будем ждать этой встречи!"
Работая над книгой, я вновь перечитывал стенограммы передач, многие переслушал заново - ведь все они хранятся на полках фонотеки "законсервированными" в сотнях коробок с магнитной пленкой. Конечно же их нужно хранить не только для истории.
Писатель, если его произведение выдержит испытание временем, может бесконечно долго сам разговаривать с новыми читателями.
Свой вклад в эстафету "вечного звучания" внесли "Литературные вечера".
С первых дней существования журнала самым деятельным опекуном новорожденного, притом весьма строгим, был Ираклий Андроников. Как подтверждение сказанного приведу надпись на копии одной из передач, которая была посвящена 800-летию великого грузинского поэта Шота Руставели:
Передача была действительно запоминающейся рассказом Андроникова о выдающемся современном грузинском поэте Ираклии Абашидзе, создавшем прекрасную поэму "По следам Руставели". С поэтом и его удивительными розысками в Палестине мы еще встретимся, а в самом начале, предавшись воспоминаниям, Андроников коснулся своей биографии военных лет. Этот фрагмент я хочу привести:
- Мы ехали в Москву из Тбилиси в начале января 1942 года - Ираклий Абашидзе и Алио Мирцхулава на первый за время войны пленум Союза писателей СССР. Михаил Светлов и я - в распоряжение Главного политического управления Красной армии для назначения в армейские газеты. Движение через Ростов восстановлено еще не было, и поезд шел на Сталинград, Борисоглебск и Михайлов. Наконец, приближаясь к Москве, мы вошли в зону, недавно освобожденную, и, не отрываясь от окон, глядели на следы поспешного отступления противника и на присыпанные снегом пожарища. К станции поезд подошел медленно, и так же медленно в белом полусвете зимнего дня скользнуло кирпичное здание станции без крыши, с черными проемами окон и закопченными буквами на фасаде - "Серебряные пруды".
Абашидзе вздохнул:
- Какое название прекрасное. Как поэтичен этот народ. И что они сделали!.. Миновав платформу, вагон наш остановился на пустыре: невдалеке торчали остатки сожженной деревни - прямо перед окном валялся искореженный бомбардировщик со свастикой. Рядом дети катались на санках с крохотной ледяной горки. Какой-то маленький, закутанный в мамин платок, ударял железным предметом по самолету.
- Ты погляди на него! - восхитился Ираклий. - Хочет разобрать всё - до последнего винтика!
Поезд тронулся. Сбитый самолет, снежная горка, дети сдвинулись налево и в прошлое. Абашидзе ушел к себе. Через два часа снова появился в дверях:
- Хочешь, прочту?
Не буду цитировать первый вариант этих двенадцати строк. В них были и сожженная деревня, и стервятник со свастикой, а в конце - неожиданный поворот, переосмысливающий всю картину: "И ребенок, у которого они отняли детство, со слезами ударял по холодному железу самолета крошечным кулаком, словно хотел отомстить".
Это умение увидеть в движении жизни сложный сюжет, при этом увидеть то, что прошло мимо внимания других, способность сочетать емкость и краткость, поразить неожиданным ходом - это свойственно Ираклию Абашидзе смолоду...
Я просто должен сказать, что многим обязан Ираклию Луарсабовичу, учившему меня словом и делом. Но ученику, всегда сохранявшему свое искреннее уважение к учителю, случалось вступать с ним в споры, возникали "бои местного значения", а на копии передачи появлялись тогда записи другого толка, но все равно с юмором: "Не ставьте горячий утюг на брюки, он может оставить серьезный след". К счастью, следов не оставалось, и великодушный Ираклий Луарсабович лил бальзам на мою честолюбивую душу (вы, наверно, заметили, что автор не прочь похвастаться): "Желаю Вам, Жельперин, звучать в эфире, расти в эфире, мужать в эфире и чувствовать в нем себя как дома. А нам слышать Вас, будто Вы не выступаете вовсе, а говорите с нами запросто, без микрофона!
Привет Жельперину и его слушателям! Идущим на сближение на невиданных скоростях!" Козьма Прутков, которого я очень люблю, советовал, не дожидаясь похвал от других, говорить хорошо о себе. А тут все ж дождался. Вот и верь мудрецам! Не знаю, улыбнется редактор или покачает головой: "Ну и хитрец этот автор..." Посмотрим.
Так вот, когда наступало "успокоение согласием", мы с Андрониковым часами мучились в студии, вновь и вновь переписывая устный рассказ или стихи Назыма Хикмета, которые он так удивительно читал. Сбросив пиджак, распустив галстук, Ираклий Луарсабович перевоплощался в героя очередной истории: то он - сотрудник фронтовой газеты, то ироничный генерал Чанчибадзе или старенький архивариус, а то кокетливая хозяйка дома... Когда все идет хорошо, Ираклий Луарсабович тут же, в студии, поет, насвистывает, дирижирует воображаемым оркестром, имитируя его звучание. Или, воздев руки, произносит хвалебную оду звукооператорам, режиссерам...
Однажды вечером в радиостудии Центрального телеграфа, где мы раньше работали, Андроников занял место за столом, режиссер уселся за пульт, я пристроился рядом и сквозь широкое окно наблюдал за Ираклием Луарсабовичем. Чтобы стряхнуть с себя усталость, накопившуюся за день, Андроников шутливо перечислял все, что им было сделано с утра. Режиссер прислушивался к звучанию голоса и был чем-то недоволен.
- А в полшестого утра, - весело сказал Андроников, - какой баритон у меня был тембристый, как я упивался собственными модуляциями...
И тут же раскатисто захохотал...
- Да, да! А сейчас ничего нет! Жалкий старик!.. - все так же задиристо, на смехе выкрикивал Ираклий Луарсабович.
- Не клевещите, - включился в игру режиссер, - вот и голос зазвучал...
- Ах так! - Раздалась барабанная дробь: Андроников мастерски отбивал на крышке стола сложный ритм грузинского танца, то ускоряя, то замедляя темп. - Ну, давайте работать. Я готов!
"Настройка" закончена, лицо оживилось, глаза смеются - никаких следов усталости нет и в помине.
Вот он приходит в редакцию, и едва закончит запись или деловой разговор, его атакуют почитатели. Одни просят разъяснить степень родственных связей известного деятеля русской культуры с каким-то третьестепенным лицом, других интересует ход очередных поисков, а самому Андроникову хочется рассказать забавную историю о том, как он помогал пятигорскому музею Лермонтова.
Это действительно смешной эпизод.
Работники музея пожаловались писателю, что их несправедливо отнесли не к той категории и это затрудняет работу. Министерство культуры согласно изменить категорию, но нужно согласие Министерства финансов. И вот с помощью Андроникова составляется мотивированное письмо. Он обо всем договаривается с министерствами, остается лишь отвезти официальную бумагу.
На такси Андроников едет в министерство. Попросив шофера подождать, поднимается в приемную. Секретарь министра, увидев Андроникова, сам бумагу не берет, а докладывает министру, что приехал редкий гость. Министр встречает писателя, усаживает и зовет своих заместителей.
- С музеем мы решим - о чем тут говорить, дело правое, - улыбается министр, - но нам, коли уж выпал случай, хочется вас спросить...
И начинается... У Андроникова в мыслях портфель с ценными книгами в такси, которому нельзя стоять на улице Куйбышева, но начав рассказывать, он увлекается...
Андроников всегда рад утолить живой человеческий интерес к литературе, истории, памятникам культуры. Когда с пушкинских торжеств писатели, наши и иностранные, возвращаются из Пскова автобусом в Москву, кто занимает их в пути? Конечно же гостеприимный хозяин. Энергия, творческая щедрость этого человека поистине безграничны.
Не раз случалось, что, встретившись с Андрониковым в Союзе писателей, я так и не успевал поговорить о делах, потому что заслушивался его рассказом.
- Будь я проклят! - вдруг спохватывается Андроников. - Меня ведь ждут на студии грамзаписи. Достав из внутреннего кармана пиджака длинный листок бумаги, испещренный пометками, он проверяет свой график и предлагает перенести разговор на вечер. - Созвонимся.
Андроников очень любил нашу литературную редакцию, непременно участвовал в ее маленьких "семейных" торжествах по случаю юбилея кого-нибудь из сотрудников или приветствовал наших женщин в день их праздника таким, например, посланием:
"О женщины! Всесоюзные женщины! Без которых не было бы ни радио, ни эфира, ни Космоса, ни горних Высот, ни ужасов преисподней. Не было бы ничего и никого, никто не родился бы, был бы Хаос и солнце светило бы зря и не имело бы названия - Светило!
О женщины! Радуйте себя и друг друга и радуйте нас - обездоленных, ибо у нас нет вашего праздника. У вас - красный день, у нас - понедельник, если верить тому, что пишут календари. Но не верьте! Никто из мужчин не работает. Ибо без вас нет работы - все рассыпается, все стоит.
Да! У нас тоже праздник! Мы тем сегодня гордимся, что мы хуже вас и нам не полагается отдельного праздника.
У меня большая потребность сказать вам что-нибудь очень хорошее. Большая потребность побывать на вашем дневном банкете среди отобранных вами, но не избранных вами мужчин. Хотелось бы мне... Но в Кисловодск занесло. Сижу здесь с кислою миной, но вспомню о вас - и лицом посветлею: эх, думаю, у них весело, у них хорошо, смеются, едят, сладкие речи и сладкие блюда кушают. Вот войти бы и крикнуть: "Андроников я! Я прилетел, чтобы поздравить вас, радиоженщины!"
Но нет, мешает путевка! Процедуры мешают, терренкуры влекут! И безделие нежит! Я далеко от вас, вы от меня далеко! Но нет таких расстояний, которые помешают мне думать о вас, вспоминать, поздравлять и рассказывать мысленно вам, не мешая, впрочем, работе и отдыху!
Будьте здоровы и счастливы!
Будьте такими, какими мы знаем вас, уважаем и любим, признавая даже превосходство ваше над нами. Поверьте, что вы тоже любите нас! И помните - Ираклий Андроников!" Я читал это послание на том самом "дневном банкете", на котором хотел бы, как обычно, присутствовать наш общий друг.
Ничто не ценится так дорого, как внимание, говаривали в старину.
Таков он и дома: гостеприимный, общительный, увлекающийся.
- О, это чудо, вы обязательно должны услышать! - восклицает Ираклий Луарсабович, ставя на проигрыватель только что присланную ему пластинку с записью прославленного оркестра Г. Караяна.
В кабинете звучит музыка, стоит за воображаемым пультом советский писатель и увлеченно дирижирует симфонией Брамса. Андроников - тонкий знаток и ценитель музыки, а дирижерство - его несбывшаяся мечта.
В наших передачах, как только удавалось заполучить Андроникова, вы слышите от него новость - о его поисках, в которых ему помогают радиослушатели, телезрители, работники библиотек и архивов.
В Центральном государственном архиве кинофотодокументов СССР найдена запись выступлений Аркадия Гайдара. Искали ее много лет. Едва я сообщаю об этом Ираклию Луарсабовичу, как он приезжает в редакцию. И вот в очередном выпуске "Литературных вечеров" Андроников комментирует ценную находку:
- Объяснять, кто такой Аркадий Петрович Гайдар, не нужно: нет ребенка в Советской стране, который не знал бы книг Аркадия Гайдара и не слышал бы его почти легендарного имени. Слово этого человека никогда не расходилось с делом. Гайдар учил детей быть смелыми, честными, сильными, благородными людьми, защитниками завоеваний Октябрьской революции, достойными строителями нового общества. Сам он в шестнадцать лет, во времена Гражданской войны, командовал полком. Когда началась Отечественная, он снова ушел на фронт.
В августе 1941 года он приехал на несколько дней в Москву и, обратившись по радио к своим юным читателям, сказал им о самом трудном и самом важном. Это короткое выступление было записано тогда на ленту шоринофона. Но отыскать эту ленту, достать вышедший из употребления шоринофон оказалось делом крайне сложным. И понадобилось немало времени, чтобы найти эту запись и воскресить голос Гайдара...
Ираклий Луарсабович рассказывает о том, что этим мы обязаны сотруднице отдела фонограмм Центрального государственного архива кинофотодокументов СССР Инне Ильиничне Карельской. И воздает честь и славу детской редакции Всесоюзного радио, которая в то трудное время не только организовала выступление Гайдара, но и позаботилась сохранить его, передала эту запись в архив.
Сквозь шипение и шум старой пленки мы слышим звонкий голос Гайдара:
"Ребята, беспрестанно гудят паровозы, уходят длинные эшелоны, - это ваши отцы и братья, родные и знакомые идут на фронт, туда, где отважная Красная армия ведет с врагами бой, равного которому еще никогда на свете не было. По ночам, отражая нападения вражеских самолетов на наши города и села, ослепительно вспыхивают огни прожекторов, грозно грохочут орудия наших зенитчиков. Утром вы слышите слова военной команды, мерный топот - это мимо окон вашей школы проходят батальоны народного ополчения. Но так же, как всегда, ни днем, ни часом позже, первого сентября вы начинаете свою школьную учебу. В добрый путь! Этот суровый, грозный год покажет, кто из вас действительно трудолюбив, спокоен и мужествен..."
- В этих словах - весь Гайдар! - подхватывает Андроников. - Для тех из вас, кто его не знал, эта запись замечательна тем, что вы впервые слышите его голос. Для нас, хорошо знавших Гайдара, она замечательна тем, что мы снова слышим его! И снова видим Гайдара. Удивительна эта способность голоса - воскрешать живой облик!..
Хотелось бы привести еще пример воскрешения образа писателя из числа впервые обнародованных в нашей программе.
Нашли запись голоса Скитальца. Признаться, я и сам мало что знал об этом поэте, правда, его голос - низкий, звучный - завлекал сразу, рисовал фигуру могучего представителя русской вольницы. Находку искусно огранил своим комментарием Андроников.
Достаю из папки автографов черновой вариант, напечатанный Андрониковым, как всегда, на половинках листа с его правкой и следами моей руки, - наша работа перед записью: "Я думаю, что сегодня хорошо будет впервые представить в эфире голос Степана Гавриловича Петрова, писавшего под псевдонимом Скиталец, - друга Алексея Максимовича Горького, человека с увлекательнейшей биографией, поэта, имя которого до революции гремело по всей России. Сын крестьянина, бывшего крепостного, Скиталец с малых лет бродил с отцом по ярмаркам, распевал песни под звон гуслей. Потом учился в Самарской семинарии, был исключен за политическую неблагонадежность, служил писцом в суде, пел в церковных хорах, играл в бродячих труппах, печатал фельетоны в провинциальных газетах, вращался в студенческих революционных кружках. В 1898 году Скиталец встретился с Алексеем Максимовичем Горьким в Самаре, и эта встреча определила его дальнейшую судьбу.
Переехав в Москву, Скиталец вместе с Горьким посещает "среды" Телешова - собрания передовых писателей-реалистов, которые вскоре составили ядро горьковских литературных сборников "Знание". На этих "средах" Скиталец постоянно исполнял свои стихи, полные презрения к мещанству, которые, как пишет в своих воспоминаниях Николай Дмитриевич Телешов, "звучали в свое время набатом":
Дал в наследство мне мой батюшка-гусляр
Гусли-мысли да веселых песен дар.
Гусляром быть доля выпала и мне -
Сеять песни по родимой стороне.
В 1941 году, незадолго до смерти Степана Гавриловича Скитальца, голос его по настоянию сотрудника Литфонда А. Д. Ратницкого был записан на эбонитовый диск. Именно "Гусляра" поэт захотел прежде всего сохранить в своем исполнении для будущих слушателей... Можно себе представить, как он должен был петь с таким голосом, такой явной музыкальностью.
На "средах" Скиталец постоянно пел под звон своих гуслей народные песни, - продолжает Андроников. - От него впервые услышали московские литераторы знаменитую тюремную песню "Солнце всходит и заходит" еще прежде, чем она зазвучала в спектакле Художественного театра "На дне". Это он, Скиталец, впервые запел в Москве песню про Степана Разина и персидскую княжну, песню, которая полетела потом по всей России.
Постоянным участником телешовских собраний был Федор Иванович Шаляпин, в ту пору уже знаменитый артист. И Телешов в своих "Записках писателя" великолепно вспоминает о том, как на Черном море в Крыму в простой рыбачьей лодке три волжанина пели народную песню "Вниз по матушке по Волге". Шаляпин запевал, Горький и Скиталец изображали хор, а сидевший на руле Телешов был их единственным слушателем. Разумеется, это исполнение записано не было и до нас не дошло. Но много раз после этого Шаляпин исполнял эту великолепную песню о "взбушевавшейся погодке" и о широком волжском раздолье, а Скиталец и Горький слушали его исполнение..."
Ираклием Андрониковым собрана и фирмой "Мелодия" выпущена антология голосов русских и советских писателей. Все они прозвучали в "Литературных вечерах", некоторые были найдены с помощью нашего коллектива, а первыми познакомились с ними радиослушатели, как и со множеством прекрасных устных рассказов Андроникова.
АНДРЕЙ ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Человек-оркестр
Некогда мечтавший стать дирижером, насвистывавший на память Первый концерт П. И. Чайковского, он сам был человеком-оркестром. Словесник, артист, личность Ренессанса, он видеоклипами своих устных зарисовок писателей предвосхитил появление телевизора в нашей стране. Умная ирония его смягчала железобетон эпохи.
Я познакомился с ним, еще будучи школьником, когда принес ему от Пастернака машинописный экземпляр запретного "Живаго" - первый самиздатовский роман в нашей стране. Дверь открыл красивый, статуарный человек в античном халате. "Вива!" - ликующе закричал он, схватив рукопись. Я решил, что он кричит "виват!", а он звал жену...
Ираклий Андроников достойно занимал свое место на пастернаковских посиделках - святая святых нашей интеллигенции. Все меньше остается их - истинных хранителей отечественной культуры.
ЛЕВ ШИЛОВ. Звукоархивист Ираклий Андроников
Возвращение в эфир и на современные грампластинки старых литературных звукозаписей связано прежде всего с именем Ираклия Андроникова. Но до сих пор эта сторона многосложной деятельности Андроникова оставалась как бы в тени его замечательных концертных выступлений с устными рассказами, блестящих телевизионных и радиопередач, знаменитых литературоведческих находок. А между тем, как говорил он сам весной 1980 года на открытии выставки "Звучащая литература" в Государственном Литературном музее, занятие старыми звукозаписями (поиск, изучение и комментирование уникальных фонограмм) для него "один из любимых видов работы".
Слово "звукоархивист" появилось и получило широкое распространение в 1977 году, когда отмечалось столетие изобретения звукозаписи. Андроников же стал звукоархивистом еще в середине пятидесятых годов, когда, первым из литературоведов осознав всю важность этого нетрадиционного вида литературных документов, заинтересовался старыми записями авторского чтения, стал извлекать их из архивов и частных собраний, доказывать необходимость восстановления наиболее ценных фонограмм голосов писателей, певцов, актеров...
"Слово звучащее богаче воспроизведенного на бумаге, - утверждает он. - Интонация открывает далекие перспективы смысла, делает речь более убедительной"[118].
Андроников-звукоархивист учит ценить в старых фонограммах прежде всего фиксацию уникальности, неповторимости творческого момента. Так, из десятков сохранившихся записей Шаляпина он отдает предпочтение пусть несовершенной по звучанию, но сделанной непосредственно на сцене. Рассказывая о ней в пластинке "Размышления об искусстве Шаляпина" (1977), он подчеркивал, что эта запись "отличается от всех прочих своим документальным характером. Паузы, удаления от микрофона, шаги по сцене, грохот брошенной скамейки не мешают впечатлению. Наоборот, за этим угадывается игра Шаляпина - момент его творчества на публике. Сама тишина зала, потрясенного гениальной игрой и пением Шаляпина, безграничная принадлежность певца только этой минуте решительно выделяют эту запись из ряда других, технически более совершенных, свободных от случайных шероховатостей..."
Особо значительна работа Андроникова по выявлению, научному осмыслению и комментированию записей голосов русских и советских писателей.
Поскольку в пятидесятых годах радио еще не проявляло достаточного интереса к старым записям, эту работу Ираклий Луарсабович начал во Всесоюзной студии грамзаписи, где составил пластинку "Говорят писатели" (1959), на которой собрал и прокомментировал шестнадцать фонограмм писательских выступлений, сделанных с 1908 по 1954 год. Этот диск, а также вторая пластинка той же серии, вышедшая в 1966 году, вернули в современную культурную жизнь голоса Л. Толстого, А. Куприна, В. Вересаева, В. Брюсова, В. Маяковского, А. Ахматовой, С. Есенина, Э. Багрицкого, Б. Пастернака, А. Луначарского, М. Горького, Н. Телешова, Н. Погодина, П. Павленко, Н. Асеева... Правда, качество звучания многих записей было невысокое. Даже после реставрации, проведенной опытнейшим звукооператором Еленой Осауленко, не все слова в некоторых выступлениях удавалось разобрать (поэтому к пластинкам пришлось прилагать текст фонограмм). Но и в таком виде - хотя это далеко не все тогда признавали - записи были бесценны.
Само собой разумеется, что эта своеобразная антология не была и не могла быть достаточно полной. В комментариях к первой пластинке Ираклий Андроников, в частности, сетовал на то, что нет в ней голосов Демьяна Бедного, Д. Фурманова, Л. Сейфуллиной, А. Макаренко, И. Ильфа, А. Гайдара, Ю. Тынянова "и многих, многих других голосов, которые так сильно звучали в нашей литературе". Но дальнейшие розыски, предпринятые Андрониковым и его последователями, дали неожиданно богатые результаты, во вторую пластинку этой серии (1966 год) уже вошли записи Аркадия Гайдара и Юрия Тынянова, а в пластинке "Первый съезд советских писателей" (1970) зазвучали голоса Демьяна Бедного и Лидии Сейфуллиной. К этому замечательному фонду прибавились восстановленные записи А. Блока, О. Мандельштама, С. Клычкова, А. Белого, А. Серафимовича, Н. Гумилёва и других писателей. Некоторые из них вошли в пластинку "Голоса, зазвучавшие вновь", подготовленную в 1977 году Литературным музеем.
"Эти речи, эти стихи в исполнении самих поэтов, даже и в старых, даже в несовершенных записях, - справедливо утверждал Андроников в звуковом комментарии на пластинке "Говорят писатели", - дополняют наше представление о тех, кому русская литература так много обязана своей славой и всемирным авторитетом. Голоса дают представление об их живом облике, пожалуй, не меньшее, чем портреты в собрании сочинений!"
Тридцать пять записей писательских голосов были извлечены исследователем из архивов и частных собраний, прокомментированы и соотнесены друг с другом на пластинках и в радиопередачах конца пятидесятых - начала шестидесятых годов. Перед слушателями, как говорил Андроников в одной из первых таких передач, предстало в звучании "богатство русской литературы, ее великое разнообразие и удивительное единство писателей всех поколений в ощущении литературы как общего и глубоко народного дела".
О том, насколько это была непростая работа и как был захвачен ею исследователь, свидетельствует его открытка из Ленинграда в Москву, во Всесоюзную студию грамзаписи, - открытка, сама уже ставшая историческим документом и ныне хранящаяся в Литературном музее. Андроников сообщает весной 1958 года редактору студии А. Соловьёвой, что в Ленинграде он занимается поисками пластинок Леонида Андреева и просит подготовить к его возвращению для прослушивания те записи, которые он уже обнаружил (С. Третьяков, И. Уткин, Ф. Гладков, Э. Казакевич). Жалуется на то, что никак не удается определить последовательность и закономерность размещения такого разнородного материала на одной пластинке: "Трудно монтируется по смыслу. Все свободное время раскладываю карточки, как пасьянс"[119].
Из Ленинграда Андроников привез редчайшие записи, которых не было в московских архивах: пластинку Валерия Брюсова, запись Куприна, читающего свой перевод из Беранже, речь Леонида Андреева о взаимоотношениях писателя и газетной критики. Речь, в которой писатель гневно говорил:
"Если бы я вздумал писать статью на эту тему, я назвал бы ее так: "На лобном месте", ибо действительно каждый, почти каждый из нас находится на лобном месте. Трудно, почти невозможно перечислить всю, всю ту массу инсинуаций, лжи, клеветы, которая валится на голову почти каждого из нас".
Эта редкая пластинка была выпущена фирмой "Орфеон". Фирма специализировалась на сенсационных записях - литературных и музыкальных (например, популярнейшей тогда А. Вяльцевой). Осуществила она и ряд "пиратских" изданий, то есть произвела переписи пластинок других фирм, не имея на то никаких прав. Дело закончилось судебным процессом.
Широко известной стала теперь запись обращения Льва Толстого к ученикам Яснополянской школы. Она не раз звучала по радио, вошла в телепередачи, кинофильмы и в несколько пластинок. Уместно напомнить, что вернул ее нам, еще в 1959 году ввел в культурный обиход на пластинке "Говорят писатели", именно Ираклий Андроников. Его поиск и научное комментирование толстовских записей были продолжены группой сотрудников Государственного музея Л. Н. Толстого и Литературного музея и привели к ошеломляющим результатам: теперь мы можем слушать толстовский голос почти полтора часа!
Удалось Андроникову разыскать и пластинку Ивана Бунина. Это была большая удача. Оценить ее вполне можно только зная, что до Андроникова сделать это не сумели ни один коллекционер и ни одно учреждение. "А между тем было известно, - рассказывал Ираклий Луарсабович корреспонденту "Литературной газеты" в 1966 году, - что голос его записан задолго до революции. Спрашивали у коллекционеров, давали объявления в газеты - безрезультатно. И вышла наша первая пластинка без Бунина. Когда с готовой работой решили познакомить радиослушателей, мы обратились к ним с просьбой о помощи. И старая бунинская пластинка нашлась в тот же миг - у А. И. Кувшинниковой, в Москве, в Староконюшенном переулке"[120].
До сих пор экземпляр пластинки, обнаруженный Андрониковым, остается единственным.
Разыскания Андроникова были успешно продолжены сотрудниками Литературного музея, направляемыми его советами. За последние годы ими обнаружены, в частности, запись голоса А. Свирского, который читает отрывок из очень известной когда-то и не забытой сегодня повести "Рыжик", записи авторского чтения М. Волошина, сделанные в середине двадцатых годов, голоса А. Афиногенова, Н. Заболоцкого, Вс. Иванова, М. Пришвина, А. Новикова-Прибоя, Н. Толстой-Крандиевской, М. Зощенко... Эти голоса постепенно приходят в современные радиопередачи, пластинки, звуковые журналы во многом благодаря трудам звукоархивиста Ираклия Андроникова.
Именно к Андроникову обратилась в 1976 году редакция журнала "Кругозор" с просьбой проконсультировать новонайденную звукозапись чтения Борисом Пастернаком своих переводов из Шекспира. Андроников квалифицировал запись как сохранившую "самое достоверное звучание", написал по этому поводу в августовский номер журнала яркое эссе и помог выбрать наиболее интересный отрывок для публикации на звуковой странице[121].
Когда в 1967 году "Кругозор" впервые дал блоковское чтение стихотворения "В ресторане", именно Андроников посоветовал впредь сопровождать такие записи комментариями современников, которые могли бы удостоверить подлинность звучания, определить степень схожести с живым голосом поэта. По рекомендации Ираклия Луарсабовича, следующую восстановленную запись Блока, стихотворение "О доблестях, о подвигах, о славе...", я вместе с З. Паперным повез на экспертизу Корнею Чуковскому. Мы записали на магнитофон непосредственную реакцию Чуковского на прослушанную запись и его свидетельство: "Голос похож, и тембр похож". Позже, когда эта фраза была вмонтирована рядом с блоковской фонограммой ("Кругозор", 1975, No 10), я убедился, как ценен был совет Андроникова: насколько интереснее и достовернее стала пластинка!
В начале шестидесятых годов по Всесоюзному радио все чаще стали звучать передачи, составленные Ираклием Андрониковым на основе старых писательских фонограмм. А весной 1964 года для возникшей тогда передачи "Литературные вечера" Андроников придумал специальную рубрику - "Звуковые публикации". Хотя эта интересная во многих отношениях передача уже широко освещена в литературе (прежде всего - ее бессменным ведущим, журналистом и писателем Юрием Гальпериным[122]), мне кажется, что некоторые ее уроки еще не вполне осмыслены, а несомненные достижения недостаточно используются в повседневной радиоработе.
Рубрика "Звуковые публикации" появилась уже в первом из "Литературных вечеров". В нем участвовали А. Вознесенский, С. С. Смирнов, Е. Исаев; давались сцена из спектакля по роману Д. Гранина "Иду на грозу" и русская народная сказка "Догада" (в чтении Д. Орлова). Завершал же этот, признаться, несколько пестрый радиовечер Ираклий Андроников. Для такого торжественного случая Андроников выбрал одну из самых ценных своих находок - голос Ивана Бунина. Но перед ее демонстрацией ввел радиослушателей в более общий круг проблем звукоархивистики: рассказал, голоса каких писателей им уже обнаружены, выразил надежду на то, что некоторые из исчезнувших записей еще могут найтись. А потом, до включения записи бунинского стихотворения (технически она не очень хороша), прочитал стихотворение сам.
Это тоже было своего рода открытием. Был найден способ демонстрации по радио неразборчивых фонограмм. То, что потом делалось неоднократно и стало восприниматься как само собой разумеющееся, первым придумал Андроников. Он поступал так и раньше, до "Литературных вечеров", когда в самом начале шестидесятых годов включал в некоторые радиопередачи записи Маяковского, Толстого, Есенина, но именно в "Литературных вечерах" это было до конца осознано как прием. Сам Андроников будет не раз его использовать. В частности, работая над второй пластинкой "Говорят писатели". Причем он не только нашел метод "перевода" звука "с непонятного на понятный", но и показал, как это надо делать.
Текст бунинского стихотворения Андроников произнес предельно сдержанно, нейтрально, чтобы те оттенки авторского чтения, которые сохранились даже в несовершенной записи, слушатель уловил самостоятельно и сам их оценил.
Думаю, более скрупулезные и внимательные историки радио смогут обнаружить, что и до Андроникова делались попытки демонстрации в эфире старых записей. Я и сам помню одну такую передачу, примерно 1960 года. Ее вел кто-то из научных сотрудников отдела звукозаписей Государственного архива кинофонофотодокументов. Звучали голоса Циолковского, Горького и, кажется, Николая Островского. Записи очень интересные, по тем временам для радио совершенно новые. Но комментарий был чисто информационный, примерно такого типа: "В архиве бережно хранятся голоса корифеев нашей культуры. Вот, например, запись голоса великого пролетарского писателя Алексея Максимовича Горького..."
Была когда-то и передача по записям голоса Толстого, с более обстоятельными, несколько академического типа комментариями Н. Н. Гусева.
Заслуга Андроникова состоит не только в том, что он стал регулярно вводить в передачи старые записи. Он дал образцы, "высвечивания" наиболее важных сторон этих звукодокументов, выработал разнообразные формы емких характеристик писателя и того произведения, которому предстоит сейчас зазвучать в эфире.
Пример Андроникова учит умению преподносить перед микрофоном звуковой архивный материал. Его пояснения вводят слушателя в литературную обстановку тех лет, когда была сделана запись, делают понятным, почему он выбрал для передачи или пластинки то или иное стихотворение. В некоторых случаях Андроников обращает внимание слушателя на отличие текста фонограммы от печатного текста или дает общее представление о месте воспроизводимого фрагмента в строе всего произведения. При этом он всегда помнит, что радиопередачу, как и пластинку со старыми литературными записями, будут слушать не только люди знающие, но и те, кто, может быть, впервые знакомится с автором, о котором идет речь. Поэтому в некоторых пояснениях Андроникова при всей их краткости обрисовываются существенные приметы творчества писателя.
Вот как, например, в звуковом комментарии на второй пластинке "Говорят писатели" им предваряется голос Бориса Пастернака, читающего стихотворение "Ночь":
"Каждый предмет Пастернак осмысляет неожиданным сопоставлением, поражая при этом феноменальною точностью зрения, слуха, памяти, выраженного чувства. Привычная иерархия предметов и понятий разрушается. В одном масштабе выступают Млечный Путь, самолет, небесные тела, кочегары, беспредельные пространства, старинный чердак. Возникает картина Вселенной. Емкость стихотворения ширится. Из каждой строфы, каждого образа, из самой музыки этого стихотворения рождается философская мысль о времени, о вечности, о себе".
Что и говорить, Андроников замечательно помог звукоархивистам и радиожурналистам осознать ценность старых литературных записей. Больше того, своей неутомимой деятельностью он внес в звукоархивистику элементы литературно-детективного поиска, приключений, внес в тихую коллекционерскую и музейную заводь дух соревновательности, предприимчивости и творческой активности. И вот уже одна из сотрудниц звукоархива в Красногорске с гордостью рассказывает в одной из радиопередач, что именно ей удалось обнаружить голос Лидии Сейфуллиной (фонограмма хранилась в жестяной коробке с надписью "Выступление пионерки"). Ценность этой находки специально отметил Юрий Гальперин в очередном выпуске "Литературных вечеров". Помню, как Юрий Мануилович позвонил мне накануне передачи и как-то странно спрашивает:
- Вы ведь, Лева, недавно прослушивали фонд Первого съезда писателей?
- Да, сидел в Красногорске дней десять, только этим и занимался.
- А что ж вы не сказали, что там есть запись Сейфуллиной?
- А там ее нет.
- Ах нет? Ну так слушайте завтра нашу передачу!
Как я ругал себя, как стыдно было и перед Гальпериным и прежде всего перед Ираклием Андрониковым за то, что, прослушивая подряд весь фонд, я как раз эту коробку пропустил, поверив надписи "Выступление пионерки". А надпись появилась, как выяснилось, потому, что первые слова Сейфуллиной были: "Мы - пионеры советской литературы..."
...В 1964 году на афише Гайдаровского вечера в Литературном музее специально отмечалось, что на вечере запись голоса Гайдара будет "демонстрироваться впервые". Честь находки принадлежала радиожурналисту Владимиру Возчикову. О том, как была найдена запись, он тогда же рассказал в "Пионерской правде". Интересно, что об истории своих поисков молодой автор писал, явно подражая андрониковскому стилю - рисуя людей, с которыми свело исследование: "Первые люди, к которым мы обратились как к самым близким друзьям Гайдара, оказались большими и верными друзьями детей. И среди них - режиссер многих чудесных сказочных постановок Роза Марковна Иоффе.
Вот что она рассказала:
- Это был первый военный год, первый военный август. Мы, работники детской редакции радио, как и всегда, готовили передачу к началу нового учебного года. И как же мы были обрадованы, когда к нам пришел Аркадий Петрович! Он вошел запыленный, в военной форме. Из-под Киева, с фронта, приехал он к нам. Он сказал: "Ты знаешь, Роза, я человек храбрый, это проверено еще прошлой войной. Но эта война - броневая, оглушительная, грохочущая минами и бомбами - требует храбрости в более высокой степени. (...)"
Следующая встреча произошла в доме у детского писателя Рувима Исаевича Фраермана. В этом доме Гайдара помнят не только люди, но и вещи. Вот диван, вот стол, за которым частенько собиралось литературное общество, забавно названное Гайдаром "Конотоп". Здесь хранятся его рукописи. На столе складной охотничий нож, который был спутником Гайдара во время поездки в Солотчу, где Фраерман, Паустовский и Гайдар провели незабываемое лето... Рувим Исаевич слушает запись. И сразу же произносит:
- Это скорей должны услышать ребята. Это же им говорит Аркадий"[123].
По радио запись голоса Гайдара была дана Ираклием Андрониковым в седьмом выпуске "Литературных вечеров". И на этот раз его комментарий был образцом четкости, емкости и выразительности. Андроников обратил внимание слушателей на то, что запись была сделана за два месяца до героической гибели писателя. После таких слов выступление уже слушалось как "звуковое завещание".
Увлеченный андрониковским примером, предпринял архивный поиск и ведущий "Литературных вечеров" Юрий Гальперин. Он продемонстрировал в эфире свои находки - фонограммы Хикмета и Хемингуэя.
К участию в "Литературных вечерах" Ю. Гальперин привлек в 1965 году и меня, начинающего звукоархивиста. Я представил радиослушателям звукозапись голоса Михаила Кольцова. (Вообще-то мне помнится, что впервые в "Литературных вечерах" я выступал с публикацией голоса Иосифа Уткина, но каталог Телерадиофонда этого не подтверждает.) Запись голоса М. Кольцова (чудом уцелевшая!) звучала меньше минуты, но у нее была очень интересная история, о которой я, пытаясь следовать урокам Андроникова, и рассказал тогда. Я напомнил о тех страницах "Испанского дневника" Кольцова, где описано, как осенью 1937 года шли бои в пригородах Мадрида. А в это время в Москве, в Радиокомитете, кому-то пришла в голову фантастическая мысль - попытаться позвонить в Мадрид. Дело это было совершенно безнадежное. И в более спокойное время на такой звонок уходило несколько дней. Как рассказал мне работавший в те годы на радио писатель В. Ардаматский, за это взялся Н. Мирцев, один из самых "пробивных" радиожурналистов.
И Кольцов говорил с Москвой. Это было чудо!
Но произошло еще большее чудо: запись коротенького телефонного разговора сохранилась до наших дней.
Вот и вся запись голоса Кольцова, долетевшего из республиканской Испании.
Потом я не раз давал в "Литературных вечерах" звуковые публикации, в том числе голосов Блока, Есенина, Ахматовой, Брюсова, Пришвина. Большинство этих работ консультировал Ираклий Андроников. Сам он тогда, если говорить о звукоархивном аспекте его деятельности, все более увлеченно искал способы включения в радиопередачи, телепередачи и пластинки звуковых документов исполнительского искусства. Всем памятны его передачи о Музее музыкальной культуры имени М. И. Глинки, об Антоне Шварце, о Шаляпине, Обуховой... Я хочу напомнить (хотя на первый взгляд это может показаться отступлением от темы) и о блестящем успехе Андроникова в деле воскрешения записей выдающегося чтеца Владимира Яхонтова.
Еще в середине пятидесятых годов, когда готовилась первая пластинка Вл. Яхонтова (с записями стихотворений Маяковского), Ираклий Андроников доказал правомочность некоторых смелых трактовок чтецом строк поэта - трактовок, которые многим казались слишком вольными или ошибочными. Весьма настороженное отношение вызывало, например, яхонтовское чтение стихотворения "Разговор на одесском рейде десантных судов...", в котором исполнитель передавал звучание пароходных гудков. Неожиданное, но прекрасное чтение! Прекрасное, разумеется, не только этой искусной имитацией, но глубиной раскрытия темы одиночества, грусти, прикрываемой шуткой, темы немаловажной для более верного понимания поэта, чье творчество в те годы истолковывалось подчас прямолинейно и упрощенно.
Андроникову удалось уберечь от исключения из пластинки даже запись, в которой замечательный чтец действительно сделал грубую ошибку. К удивлению авторитетной комиссии, Ираклий Луарсабович "заштопал" фонограмму, исправил ее: сымитировав голос чтеца, он произнес нужное слово, и, вклеенное на место "накладки", оно по силе звука, тембру, интонационной окраске стало почти неотличимо от остальных. В ювелирном совершенстве этой операции может легко убедиться каждый желающий, так как спасенная Андрониковым запись теперь широко известна: она часто звучит по радио и включается во многие пластинки. Это знаменитые "Стихи о советском паспорте". Попробуйте догадаться, какое слово "исправлено" Андрониковым!
К вящему неудовольствию работников ОТК на радио, телевидении и в фирме "Мелодия", Андроников многие годы неустанно воевал за право публикации архивных звукозаписей, нарушающих технические нормы, но запечатлевших творчество выдающихся артистов прошлого. С грустным юмором рассказал он однажды о том, как радиопередачу, куда входили его размышления о творчестве Яхонтова и записи чтеца, собирались включить в "золотой фонд", но это не удалось:
"Не то качество записей Яхонтова. "Вас можно в "золотой фонд". А Яхонтова - нельзя".
Но ведь его нет на свете! И другого Яхонтова нет и не будет! Это все равно что выбросить рукописи Пушкина из Пушкинского дома на том основании, что они дошли до нас в черновом виде... Вот день, когда мне было стыдно, что я гожусь в "золотой фонд""[124].
О смелости, свежести, полемичности, увлекательности искусства замечательного чтеца говорил Андроников в радиопередаче "Неизвестные записи Владимира Яхонтова" (1958):
"В чтении Яхонтова покоряли и медленное звучание стиха, и строгий ритм, и особое музыкальное постижение слова, и логическая выразительность фразы с ниспадающими, укороченными окончаниями, и невозмутимый покой в сочетании с благородным пафосом".
Очень точная, емкая, яркая характеристика яхонтовского чтения. Но оценить ее вполне можно, лишь услышав в радиопередаче или на одноименной пластинке (вышла в 1960 году), потому что и произносит Андроников текст как бы в системе яхонтовского интонирования. Именно в звучании андрониковской речи делается вполне понятным, что он имеет в виду, говоря о "ниспадающих, укороченных окончаниях", об "угасании", понижении силы звука в конце фразы - эффекте для яхонтовского чтения очень характерном, сильно воздействующем на слушателя, но на бумаге непередаваемом. Когда Андроников говорит об этом, он не то что имитирует Яхонтова, но как бы напоминает нам его чтецкую манеру и вместе с нами любуется ею. Яхонтовские интонации, призрачным отзвуком возникающие в голосе Андроникова, выражают его глубоко почтительное отношение к таланту чтеца, откровенное восхищение, любование особой мелодикой речи, присущей именно и только этому артисту.
Смелый и рискованный прием: ведь при малейшем нарушении чувства меры здесь легко соскользнуть к "передразниванию". Но такой мастер, как Андроников, разумеется, нигде этого не допускает. И еще мне слышится в его голосе щемящая сердце грусть об ушедшем художнике.
Андрониковский комментарий к записям Яхонтова замечателен логической и эмоциональной обоснованностью, умением автора одной-двумя фразами нарисовать обстановку яхонтовских выступлений, наметить "видеоряд", живо возникающий в воображении слушателя. Так, например, предваряя чтение Яхонтовым стихов Есенина, Андроников говорит:
"Помню толпу у дверей Политехнического музея в Москве, замиравшую в тишине аудиторию. Помню, как слушали есенинскую лирику выздоравливающие солдаты и офицеры в госпитале, куда Яхонтов приезжал в сорок пятом году. Он читал стихотворение "Собаке Качалова"".
Всего три фразы. Но вы видите перед собой уже не только вращающийся черный диск, а и слушателей Политехнического, и выздоравливающих раненых. И вам яснее становится то, о чем Андроников впрямую не сказал, но к чему направил вашу мысль: действенность яхонтовского искусства, его целебность для слушателя.
Это отступление от темы в разговоре об авторских звукозаписях кажется мне уместным не только потому, что приемы андрониковского комментирования поучительны и для тех, кто работает с архивными писательскими фонограммами. Дело еще и в том, что само искусство Яхонтова во многом близко к манере поэтического чтения, когда для слушателя равно важны произносимое слово и сам произносящий.
К авторским звукозаписям, к публикациям голосов писателей Ираклий Андроников вернулся в начале восьмидесятых годов.
...Летом 1983 года вместе с радиожурналисткой "Кругозора" Татьяной Плисовой я поехал в Переделкино, на дачу Андроникова, чтобы убедить его дать для журнала новую звуковую публикацию или повторить какую-либо из старых. Ведь уже прошло более двадцати лет с тех пор, как они впервые начали звучать по радио, уже почти десять лет - с тех пор, как прекратились "Литературные вечера". И поэтому редакция журнала считала резонным приобщить новое поколение слушателей к замечательным находкам Андроникова-звукоархивиста. В конце концов после долгих споров и размышлений остановились на повторе публикаций голосов Льва Толстого и Иосифа Уткина. Кроме того, Андроников дал читателям "Кругозора" возможность услышать редчайшую запись голоса Николая Заболоцкого. Прокомментировал же он эту запись несколько необычно - самим своим чтением. Он прочитал стихотворение Н. Заболоцкого "Гроза".
Дело в том, что Ираклий Луарсабович был близко знаком с поэтом и множество раз слушал его декламацию.
Одно время Заболоцкий даже жил в семье Андрониковых. Он приехал тогда (это было вскоре после войны) в Москву по вызову Союза писателей. Но срок командировки кончился, жить было негде, да и права жительства в столице Заболоцкий, только что отбывший ссылку, не имел, а дела настоятельно требовали его пребывания в Москве: появилась надежда на работу, заработок и даже, пусть временную, прописку. Хлопотал Александр Фадеев, ходатайствовали другие лица, дело шло, но крайне медленно. И вот Заболоцкий жил у Андрониковых. В их крохотной квартире. Часто читал им стихи, приносил радости и, само собой, неудобства, которые неизбежны при близком общении с яркой творческой личностью.
Перед Первым мая дворники стали обходить этажи, интересуясь посторонними (так тогда было принято в домах, расположенных в центре города), и Николая Заболоцкого забрала к себе на жительство чета Тихоновых. Тихоновы жили в знаменитом теперь Доме на набережной, где дворники проверок не устраивали. Три праздничных дня Николай Алексеевич благополучно там прогостил, а потом снова, к величайшей радости маленькой Мананы, дочери Андрониковых, вернулся к ним.
Всего этого, разумеется, на пластинке "Кругозора" не было. Но в андрониковском произнесении строк стихотворения "Гроза" ощутимы были давняя влюбленность в личность и творчество поэта, лишь выросшая с годами, желание сохранить и передать новым поколениям слушателей авторскую интонацию. Вот почему можно рассматривать такое чтение как интереснейший, хотя и необычный комментарий к звуковому документу - голосу поэта Заболоцкого, читающего несколько строк из своего перевода "Витязя в тигровой шкуре".
В 1983 году в серии "Каталоги Государственного Литературного музея" вышло справочное издание по пластинкам и радиопередачам Ираклия Андроникова. Знакомясь с этой фонографией, видишь, сколь большое место занимают в ней работы, возвращающие в современную культурную жизнь давно отзвучавшие голоса замечательных певцов, чтецов, литераторов.
Буклет "Ираклий Андроников. Фонография" напоминает нам и о пластинках известной серии "Говорят писатели", и о том, как бережно и умело воссоздал Андроников колоритные интонации прекрасного грузинского поэта Тициана Табидзе в пластиночном альбоме "Памяти Тициана Табидзе", разговоры Алексея Толстого - в пластинке "Страницы радиопередач. Воспоминания о писателях", как выразительно комментировал в пластинке "Читает Антон Шварц" записи этого чтеца... В тот же ряд становятся и радиопередачи или отдельные страницы радиопередач о С. Петрове-Скитальце, Всеволоде Иванове, Александре Блоке, Максиме Горьком, о многих, многих... Масштабы всей этой грандиозной и уникальной работы, ее ценность с течением лет, несомненно, будут вырисовываться все отчетливее. Но и сейчас то, что сумел сделать Ираклий Луарсабович Андроников в области архивной звукозаписи вообще и литературной в частности, не может не поражать воображения.
АНАТОЛИЙ АЛЕКСИН. Рассказывает Ираклий Андроников
Несхожесть, неповторимость... Это, пожалуй, одна из главных примет истинного таланта. Ираклий Андроников неповторим. Мало сказать, что он ярко проявил себя в каком-либо литературном жанре, он - творец жанра: слово, не написанное на бумаге, а звучащее, стало большой литературой.
Мне кажется, что самое трудное для писателя - создание или воссоздание человеческого образа, человеческого характера. Чтобы через многие десятки лет говорили: "Она похожа на Наташу Ростову!", "Это же вылитый Пьер Безухов!", "Хлестаков... Типичнейший Хлестаков!"
Ираклий Андроников мастерски воссоздает характеры интереснейших людей, выдающихся личностей, с которыми ему посчастливилось встречаться, дружить или о которых ему поведали эти друзья.
Как известно, даже у самого одаренного фотографа мало общего с талантливым художником-портретистом. Так и в литературе... Бывают фотографии, а бывают портреты. Ираклий Андроников не просто запечатлевает, а исследует (причем глубоко и всесторонне!) образ человека, о котором ведет свой рассказ: его речь, манеры, а главное - суть его души, его ума и таланта.
Так, благодаря уникальному искусству И. Андроникова к нам приходит высокое счастье общения с М. Горьким, Ф. Шаляпиным, Л. Собиновым, М. Ермоловой, А. Фадеевым, В. Качаловым, А. Остужевым, А. Толстым... Как хотелось бы сохранить зримые образы этих людей навсегда - для нас и для наших потомков!
АНДРЕЙ ЗОЛОТОВ. Слово Андроникова
"Я хочу рассказать Вам..."
Герой наш столь широко известен, так любим и так популярен, что автору не приходится тешить себя обычно вдохновляющей надеждой, что его писания "откроют" для кого-то имя и дело горячо почитаемого им художника и деятеля.
Перед нами совсем иная история. Совсем иная...
И однако, стоит углубиться в нее, попытаться приблизиться к пониманию самого ее существа - и сомнения в необходимости говорить и писать об Андроникове не возникает. Да, о нем следует говорить и писать с несомненностью! Чтобы понять и осознать самоценность его работы и ее принципиальную важность для общества, для нас.
Широкое, действительно массовое признание - уже само по себе есть ценнейшее свидетельство важности работы художника, ее необходимости для очень многих людей. Тем интереснее разобраться во всех составляющих его деятельности и понять: почему она получила признание в народе, какие выводы могут сделать для себя другие люди, работающие в области слова, в области пропаганды культуры, какие уроки могут извлечь они из художественного опыта и самого облика Ираклия Андроникова - гражданского, человеческого, артистического.
В сфере радио и телевидения, может быть особенно телевидения, талант Андроникова раскрылся необычайно ярко, широко, щедро, ново и, в свою очередь, открыл новые качества и возможности самого телевидения.
Ираклий Андроников - фигура безусловно историческая.
По-видимому, столь "сильные" слова нужно доказывать. Обратимся к доказательствам...
7 июня 1954 года Андроников исполнил по телевидению свою знаменитую "Загадку Н. Ф. И.". Это было его первое телевыступление. Передача продолжалась час с четвертью. До этого дня предельно великим по длительности выступлением рассказывающего артиста на телевидении считалось четырнадцати минутное выступление чтеца со стихами Пушкина. Считалось, что дальше - скучно: ведь нет "зрительного ряда"!
Передача прошла, конечно, "случайно", от "безвыходности", "по вине автора", который лишь в этот день объявил, что он будет читать, что "ужаться" никак нельзя, а другое прочесть тем более нельзя ("не опробовано!"). Нужно было либо снимать передачу, либо давать время. Произошло последнее.
Так появился на телевидении Ираклий Андроников.
С ним началась какая-то новая полоса на телевидении, обозначилось целое направление. Долгое время он оставался единственным представителем своего направления, но это было все-таки направление - по существу, принципиальной значимости и несомненной будущности. Оно верило в силу звучащего разговорного слова, его "экранную выразительность", зримую содержательность, просто в силу устного слова, извечную и непреходящую во все века и технические эпохи.
Вдруг выяснилось, что можно слушать обращенную к тебе с экрана живую речь в течение длительного времени. И вовсе не обязателен какой-то особый зрительный ряд, - важно увидеть лицо человека, его глаза, руки, и, вглядываясь, слушать, увлекаться, вникать, верить!
Телевидение представляет собой сегодня огромную, исторического значения арену, на которой разыгрываются грандиозные, таинственные, трудно постигаемые события, серьезно влияющие на духовную жизнь общества и ею же порождаемые. Влияние, которое телевидение "излучает", подобно невидимой радиации, от которой, может быть, нужно и лечиться уже теперь, но которую необходимо и "принимать" как лекарство.
Телевидение входит в дом каждого, и человек остается с ним один на один. Этот сугубо камерный процесс таит в себе большую, опасную для жизни разрушительную дозу "яда некоммуникабельности". Но именно телевидение может стать очень мощным средством объединения людей. Мы говорим, что музыку "слушают", театр, кино - "смотрят". Когда пишут об опере, употребляют и слово "зритель", и слово "слушатель".
Говорят: "телезритель". Никто не говорит: "телеслушатель". А между тем такое слово могло бы появиться. Я думаю, что телевизор нужно включать не для того только, чтобы любоваться заставками или декорациями театрального толка. Но для того, чтобы увидеть вдруг облака и все настоящее в природе или услышать Слово, узнать человека, "поговорить" с ним. Важность, возможности и значение слова пока еще не осознаны практикой нашего телевидения в достаточной степени. Тем более дорог нам пример и опыт Ираклия Андроникова. Он помогает выяснить некоторые принципиально важные особенности "зримого звучания" слова на телеэкране, помогает представить себе дальнейшие пути "ораторства с телеэкрана".
Если определять то единое начало, единое качество, которое соединяет разные работы Андроникова и объединяет всю его деятельность, я бы прежде всего сказал о свойственном его творчеству демократизме. Глубоком, искреннем, настоящем демократизме, непреложным следствием которого, выражением сущности которого является глубочайшее уважение к слушателям, готовность служить им, проявляющаяся легко, естественно, просто. Именно высокое уважение к публике и отношение к ней как к высшему судье и высшему авторитету объясняет интонацию андрониковских рассказов, бесед, выступлений, которая всегда уважительна, доверительна. Никогда рассказчик не ставит себя в положение "учителя жизни", хотя опыт наш говорит о том, что вся его деятельность объективно становится таким учителем жизни.
Высокое уважение к слушателям, отношение к ним как к главным людям позволяет художнику надеяться и на ответное уважение. И, как следствие этой взаимности, художник позволяет себе открыться своим слушателям. Он не боится предстать перед ними таким, какой он есть, не боится показать себя порой и в обстоятельствах, что ли, недостаточно серьезных для сана писателя, "известного человека".
Андроников строит свои выступления, свои рассказы столь естественно, столь правдиво, не подправляя ситуаций, что нельзя не поверить в правдивость и истинность того, что "на наших глазах" происходит.
Мы видим в нем человека культуры, писателя, артиста, исследователя, искусствоведа, многолетним трудом подтвердившего свою преданность делу, которым он занимается, будь то изучение Лермонтова или Пушкина или изучение и пропагандирование творчества многих замечательных "людей культуры".
Ощутив искреннее и уважительное отношение к себе со стороны художника, люди хотят ответить ему. И приходят в его адрес многочисленные письма с советами и подсказками, ценные семейные реликвии, документы...
Кстати, во всех своих выступлениях, статьях, книгах Андроников непременно говорит о читателях, радиослушателях и телезрителях, благодарит их за помощь, называет имена и фамилии, обращается за помощью - и снова рассказывает.
"Я хочу рассказать вам..." В этом лермонтовском названии одной из его книг - естественное творческое состояние Андроникова: рассказать все то, что он знает и узнаёт, рассказать увлекательно, интересно, с тем чтобы внедрить это знание, заронить в душу светлое представление о светлых людях. Жизнь писателя проходит под знаком традиционно русского культурного подвижничества.
Он поставил свой уникальный талант на службу, добровольную службу другим талантам, людям, которые составляют гордость нашей культуры, людям, в которых Андроников как художник видит образец творчества, образец гражданского служения искусству, образец служения своему народу. Это вызывает не только чувство удивления, хотя чувство удивления это несомненно вызывает. Перед этим преклоняешься. Не случайно такой широкий душевный отклик нашло присуждение Андроникову Государственной премии СССР (1967).
Андроников - единственная в своем роде художественная личность. Можно даже сказать, что он есть целое явление нашей культуры. Явление, к которому мы давно привыкли, глубоко и всерьез полюбили; явление, которое вместе с нами на протяжении жизни уже нескольких поколений развивается, углубляется, достигает своих вершин; явление, которое, начавшись с удивительной способности Ираклия Андроникова "представлять" других людей, выросло в нечто более глубокое, более серьезное и тем более редкостное. Способность представить нам великих деятелей культуры и других людей, с которыми так или иначе свел художника его литературный поиск или какая-нибудь жизненная ситуация, которую Андроников умеет исключительно внимательно, как-то особенно подсмотреть и затем передать в свободной, естественной, органичной форме, простой и по-своему изысканной, выросла до способности явить нам живых героев, больших деятелей культуры и иных людей во всей их глубине, в каком-то особенном локальном повороте, который между тем открывает глубину и главное. И при всем этом личность рассказчика органично входит в повествование, в действие, она как-то отделилась внутренне от представляемого лица и незримо присутствует в каждой новелле и в каждом рассказе.
Фигура рассказчика, фигура автора постоянно ощущается нами, никак не затмевая главного. Мы видим человека, сохранившего для нас драгоценные мгновения больших жизней, способного каждый раз заново прожить вместе с нами, на наших глазах тот счастливый день, который когда-то свел его с тем или иным замечательным человеком.
Авторское "я", растворяясь в материале, в любви к тем героям, которых автор живыми может представить нам, никогда их не видевшим, не знавшим, но через его посредство познакомившимся с ними, узнавшим и полюбившим их, - авторское "я" Андроникова в его устных рассказах никогда не переходит ту грань, за которой начинается уже особое подчеркивание собственной роли. Но мы проникаемся его отношением к героям, его мыслями, смотрим на них его глазами, дышим в его ритме, слышим их речь в его интонации. Притом мы можем благодаря Андроникову представить человека не только внешне, но "заглянуть" в его душу через какие-то характерные внешние проявления речи, ритм, звуковые краски голоса, краски мысли...
Андроников как бы приближает к нам, именно приближает замечательных деятелей культуры, знакомит нас с ними, дает нам счастливую возможность подышать одним с ними воздухом, напитаться этой атмосферой высокой человечности, высокой художественности, творческой атмосферой.
И в то же время он поднимает нас. Как на чудесном воздушном шаре, поднимаемся мы, слушая Андроникова, к человеческим высотам культуры. Уже много лет звучат рассказы Андроникова, и мы увлеченно и радостно слушаем их - новые, старые. Дело ведь не только в сюжетах, фактах, характере событий, который нам может быть известен заранее, но в том, что мы присутствуем при почти мистическом акте: снова и снова можем побыть в обществе людей, многих из которых уже нет в живых. А кто может отказать себе в удовольствии еще и еще раз побыть в обществе Соллертинского, Остужева, Всеволода Иванова, Алексея Толстого, Маршака, в обществе других людей, которых мы впервые узнаем "от Андроникова", в обществе самого Андроникова...
Именно благодаря демократичности своего искусства, его глубокой искренности, народности, благодаря подлинному уважению к слушателю искусство Андроникова оказалось по духу родственным телевидению - самому демократическому, самому широкому искусству и роду деятельности, самому демократическому орудию культуры, которое мы знаем сегодня.
Сейчас трудно уже представить себе телевидение без Ираклия Андроникова. Он выступает не только с устными рассказами, но и как комментатор важнейших культурных событий, как автор телевизионных фильмов, как автор передач об отдельных наших художниках, музыкантах. Например, мы слушали по телевидению его рассказ о скрипаче Леониде Когане. Здесь Андроников выступил как критик, как музыкальный писатель. Он провел на телевидении целую серию репортажей, точнее - рассказов из музеев страны. Это и блистательный рассказ о Музее музыкальной культуры. Это передачи из Музея-квартиры Горького, из Музея искусства народов Востока, из Литературного пушкинского музея в Москве, из квартиры Маршака, из квартиры Алексея Толстого, из Центрального государственного архива литературы и искусства, из рукописного отдела Ленинской библиотеки, из зала имени Чайковского...
Телевидение обладает какой-то уникальной способностью прояснять подлинность, истинность и искренность человека на экране в его отношении к миру и к людям, к предмету, о котором он говорит. Здесь любая наигранность будет заметна, фальшь - сразу видна, деланная заинтересованность в предмете так и окажется деланной заинтересованностью. Телеэкран ничего не прощает: ни "интеллектуального" высокомерия, ни псевдодемократичности.
Вот почему мне кажется, что одним из ценнейших качеств в работах Андроникова является четко выраженное отношение к происходящему, отношение к самому акту выступления, к тем, к кому обращается художник.
Разговор между Андрониковым и аудиторией, каким бы он ни был - шутливым, или грустным, или высокосерьезным, как, скажем, в "Тагильской находке", всегда преисполнен любви и доверия к слушателям. (Кстати, замечательная была телепередача! Всего у Андроникова одних только "персональных" телепередач было более семидесяти. А кроме того, в скольких передачах он участвовал, сколько вел!)
Андроников считает, что широкой публике интересно все, достойное интереса. Что широкая публика прекрасно во всем разбирается. И правильность этой позиции находит подтверждение в его уже многолетнем опыте и в обильной почте, которую он получает. Андроников считает, что обо всем можно и рассказать интересно. И он это делает. Это тоже очень важно. Ведь если не считать, что то, о чем ты рассказываешь, интересно другим, то появится высокомерие "ученого человека", который вольно или невольно "опускается" до того, чтобы что-то рассказать "широкой публике", заведомо полагая, что она этого не поймет. Деятельность Ираклия Андроникова всегда напоминает нам и о другом важнейшем принципе: документальность, естественность, свобода, но в то же время - отбор. Все работы Андроникова отмечены высоким мастерством, продуманностью, отобранностью, которая ни в какой степени не идет в ущерб естественности, горячности, заразительности повествования. Он следит за тем, чтобы не быть однообразным, чтобы каждый раз выступать в новой роли самого себя.
Сейчас еще, по разным причинам, некоторые наши крупные писатели, деятели культуры с известным скептицизмом относятся к телевидению. Может быть, этот скептицизм по-своему и оправдан - основывается на "конкретных" наблюдениях и "случаях из практики". Но нельзя же не видеть того, что сегодня телевидение открывает грандиозные пространства, совершенно новую сферу деятельности для художников, писателей, мыслителей, для всех, кому есть что сказать и кто заинтересован в том, чтобы его отношение к делу, к тем или иным проблемам жизни стало достоянием самого большого числа людей.
Заметим здесь, что воздействует на слушающих не только само по себе содержание, смысл сказанного. Когда люди видят и чувствуют, что серьезный, уважаемый человек - художник, учитель, мастер - так истово (Андроников здесь прекрасный пример и образец) занимается своим делом, отдает ему столько сил, любви, видит в нем большую идею, большой смысл, большое содержание и жизненную ценность, то это опосредованно поднимает авторитет людей творческого труда. А это так важно! Ведь не всегда с изучения художественных творений начинает человек свой путь к высотам культуры - часто интерес к личности художника и уважение к нему как к человеку, как к гражданину заставляет прочесть ту или иную книгу и внимательнее вслушаться в то или иное музыкальное произведение. В любую область искусства или в литературу многие люди, может быть, скорее могут прийти через уважение к самим творцам.
Слушая Андроникова, испытываешь огромное эстетическое наслаждение. Это большая радость - быть на его выступлении или сидеть у экрана, когда он выступает. Видно, слышно, что самому художнику доставляет большое наслаждение и большое удовольствие выступать перед нами, отдавать нам свои знания, делиться своей увлеченностью и черпать от нас, слушателей, новую энергию для дальнейших поисков, для дальнейшей жизни, если хотите. Я не представляю себе Андроникова вне аудитории, вне публики. И в этом тоже одно из ярчайших проявлений его таланта.
Для Андроникова чрезвычайно естественно - общаться с людьми. Он может рассказывать не только из телестудии, не только в концертном зале. Он может рассказывать, придя в редакцию газеты или журнала по каким-то своим делам (скажем, идет его статья) и увидев перед собой три пары заинтересованных глаз сотрудников редакции. И если только его попросить, если только он почувствует, что действительно хотят его слушать, - он будет рассказывать, позабыв о своих делах. А потом спохватится и скажет: "О, я же обо всем забыл, опоздал, у меня ведь такси внизу тикает!"
Он может рассказывать даже в автобусе. Так было, например, во время Второго Пушкинского праздника поэзии, который проходил под "эгидой Андроникова" как председателя организационного комитета. Большая группа писателей, советских и зарубежных, совершила в те июньские дни увлекательнейшую поездку на автобусах из Москвы в Новгород, дальше в Псков, из Пскова в село Михайловское, затем в Ленинград. И появляясь, как "хозяин", то в одном автобусе, то в другом, осведомившись о здоровье и состоянии духа, он вдруг начинал рассказывать, обращаясь то к одному, то к другому. Поводом для этого "вечера устных рассказов на колесах днем" мог послужить чей-то вопрос или чья-то просьба, "прочитанная" в глазах. Андроников с удовольствием шел навстречу и, забыв об усталости (много забот лежало на нем в те дни), рассказывал одну историю за другой - и "Римскую оперу", и про Соллертинского, и как дирижировал Гаук, и "Четыре часа из жизни Блока", конечно, в чуть новой вариации, чуть иначе, чем в концерте (я несколько раз слышал в его исполнении этот дивный, захватывающий дух рассказ, звучащий как прекрасная чистая песня).
Андроников с чрезвычайной ответственностью относится к каждой своей работе, тщательно готовится к ней. Импровизационность, так характерная для него, импровизационность глубоко органическая, которая сама по себе выражает какую-то высшую естественность человека, никак не противоречит тщательности и строгости на всех этапах его работы.
Я был на одной телевизионной репетиции Андроникова в Музее искусства народов Востока. Он готовился вести "репортаж" (так говорилось в программе) с выставки великого грузинского художника Нико Пиросманашвили. Как он готовился! С какой тщательностью, с какой любовью, с каким волнением! И получился не репортаж, а увлекательный, глубокий, живой, волнующий рассказ о жизни прекрасного человека и удивительного художника. Андроников выдвинул в этой телевизионной беседе ряд новых, оригинальных положений о Пиросмани. Он, в частности, оспорил толкование Пиросмани как примитивиста и предложил рассматривать его картины как народное искусство, как фольклор. Нельзя было не почувствовать, как дорог рассказчику этот художник, как глубоко знает Андроников Грузию (это ведь его родина) и грузинскую культуру. Где-то вдруг возникало точно и вовремя произнесенное грузинское слово, которое тотчас же пояснялось, но создавало какой-то особенный колорит, рождало ощущение достоверности.
Во время репетиции одна из посетительниц музея подошла к Андроникову с просьбой, чтобы именно он показал ей картины. Ираклий Луарсабович повел ее по залам выставки. Тотчас же собрались другие посетители, выстроилась настоящая экскурсия. И хотя он устал, хотя завтра передача, стихийная экскурсия состоялась. И именно во время этой экскурсии, к своей большой радости, Андроников нашел еще какие-то новые слова, определения, формулы - для самого себя новые. И они вошли в передачу.
А как тщательно готовилась видеозапись многочасового митинга-концерта в селе Михайловском в дни Второго Всесоюзного Пушкинского праздника поэзии. Андроников, которому предстояло вести митинг, до последней возможной детали стремился предусмотреть все. Все было тщательно обсуждено и обговорено, обусловлено с прибывшими в Михайловское работниками телевидения. И передача - сложная, большая - вышла на славу - правдивой, свободной, масштабной. Запечатлевшая лишь часть митинга, она вобрала в себя все его существо и размах. Свидетельствую это как очевидец митинга и телезритель.
В ряду телевизионных работ Андроникова одна из самых замечательных - передача из Музея музыкальной культуры имени Глинки. Она зафиксирована на пленку, и мы можем смотреть ее сейчас как телефильм под названием "В Троекуровых палатах".
Музыка является не только страстью Андроникова, но и той областью, в которой сосредоточены его серьезные интересы как писателя. Он прекрасно знает музыку, чувствует, может насвистывать целые части из симфоний Бетховена, точно показывая вступления инструментов. Он любит показывать, как дирижировал Глазунов, Гаук, Штидри... Очень интересно смотреть на Андроникова, когда он слушает музыку.
"В Троекуровых палатах" мы много видим его на экране как раз в то время, когда звучит музыка. Он сидит за столом в зале музея, показывает нам ценнейшие реликвии, увлекательно рассказывает о них - и потом мы вместе слушаем музыку. Много музыки. И все это время на экране - лицо Андроникова, а не крутящиеся пластинки, не фотографии исполнителей...
Не отвлекало ли от музыки созерцание одного и того же лица? Напротив, помогало сосредоточиться. Всегда приятно слушать музыку в обществе близких и чувствующих музыку людей. На этот раз мы слушали музыку вместе с Андрониковым. Мы слушали ее, сидя у телевизора. Он - сидя перед телекамерой. Он улыбался, слушая, еле заметно дирижировал. И мы тоже улыбались. Всеми нами двигало единое чувство, рожденное музыкой. После этой передачи захотелось еще раз пойти в Музей музыкальной культуры (у кого-то, возможно, такое желание возникло впервые), а главное - музыка и прекрасные творцы ее вошли в нашу комнату, хотя мы слушали в течение часа не трансляцию "живого" концерта и не специально иллюстрированную для телевидения музыку.
Та же горячая любовь к искусству, к людям искусства, ощущение вершинных взлетов русской и советской культуры заставили Ираклия Андроникова предпринять такую сложную, интересную и в высшей степени нужную работу, как телефильм "Страницы большого искусства". В этой ленте собраны драгоценнейшие архивные кинокадры, запечатлевшие Станиславского, Ермолову, Шаляпина, Собинова, Семенову, Уланову, Шостаковича, Яхонтова и многих других замечательных деятелей русского и советского искусства. Собранные вместе, соединенные в непрерывное целое кратким и точным комментарием, высекающим искру из сопоставления фактов и имен, кадры этого андрониковского телевизионного фильма явили нам волнующую, запоминающуюся, масштабную, увлекательнейшую картину. Картину жизни родного искусства.
И как прекрасно, что фильм этот не просто интересен исторической ценностью составляющих его элементов, - он рождает чувство национальной гордости за нас самих, за нашу культуру, за наш народ, выдвинувший стольких титанов.
Вот как надо агитировать за искусство - показывая его в высочайших образцах и говоря о нем слова искренней, беззаветной любви, основанной на глубоком знании и еще раз на любви, внутренней, необъяснимой, преданной.
Трудно подобрать к Андроникову какое-то одно "профессиональное определение". Я называю его и писателем, и художником, и артистом. Да, артистизм пронизывает всю его жизнь и все его поведение, всю его деятельность, манеру говорить, двигаться. И все-таки какое слово найти, чтобы точно выразить содержание? Может быть, можно сказать, что его профессия - быть Ираклием Андрониковым? Право, это какой-то редчайший комплекс человеческих качеств, который, как часто бывает, своей уникальностью только напоминает нам еще раз о каких-то законах жизни, ибо в нем сконцентрировано то, что должно отличать каждого человека.
Это знания и романтическая любовь к своему делу.
Это глубочайшее уважение и любовь к людям.
Это потребность ежедневно и ежесекундно радовать других людей.
Все это очень важно. И этому учит нас Ираклий Андроников и его искусство.
Процесс "высматривания" интереснейшего в жизни продолжается у Андроникова каждодневно. И поэтому мы с нетерпением и с какой-то особенной внутренней радостью идем на встречу с ним, идем на встречу с его героями, с его искусством - большим, демократическим, увлекательным, ярким, артистичным, сильным, молодым. Искусством высокосодержательным, тонким, серьезным. Глубоким и прекрасным. Легким и красивым.
Страницы большого искусства
При одном упоминании этого имени, при каждом обращении к нему ощущаешь внутреннюю торжественность и одновременно легкость, художественную свободу.
Ираклий Андроников!
Не пустой для сердца звук рождает это имя - огромное явление современной культуры, современного кинематографа, телевизионного искусства.
Ираклия Луарсабовича знают все. Не одни только литераторы, кинематографисты, работники телевидения и других искусств, но именно все. Популярность не просто редкая - величайшая, небывалая, рожденная в век кино, радио и телевидения. Но рожденная прежде всего самим художественным явлением, имя которому - Ираклий Андроников.
Его судьба, его многотрудная жизнь показывают миллионам знающих его людей, что может сделать талантливейший человек искусства для бескрайней аудитории, жаждущей подлинной культуры в эпоху интенсивного развития средств массовой коммуникации. Что говорить, в нашу жизнь вошло представление о "писателе для писателей", о "кинорежиссере для кинорежиссеров", о "композиторе для композиторов". Это понятно. Это даже правомерно и объяснимо. Всему свое место, и всему должно быть найдено свое точное "имя", точное определение вклада в общее дело, особой роли, реальной функции. Современное искусство во всех его жанрах, как и современная литература во всех ее разновидностях, развиваются чрезвычайно интенсивно, и вот во всей этой разветвленной, все усложняющейся системе искусств вдруг возникает фигура человека - художника и теоретика в одном лице, художника и ученого, художника и критика, художника и артиста, художника и телевизионного персонажа - все в том же одном лице!
И этот уникальный художник, в силу своей природной расположенности, следуя им самим избранной, осознанной и свято выполняемой миссии, берется сказать людям о том, что разнообразие искусств - это единство искусств, что сложность языка литературы, музыки, танца, изобразительного искусства можно и нужно понять. И помогает понять. И делает это ненавязчиво и не оскорбительно для тех, кто знает меньше, чем он, и воспринимает явления искусства иначе.
Андроников обращается к людям со своим словом добра и правды в течение всей своей жизни, чутко избирая для этого самые точные и самые новые формы, ему одному подвластные, будто для него одного созданные - но созданные им самим! И во всем, что он сделал в кино и на телевидении, отобразилась, воплотилась его личность. Он буквально для всех зрителей сделал очевидной ту непреложную истину, что в современном искусстве экрана личность художника имеет решающее значение.
Как всякое крупное художественное явление, кинотелевизионное творчество Андроникова сложилось не сразу.
Многим и многим памятны незабываемые андрониковские вечера устных рассказов в зале имени Чайковского в Москве, в Большом Зале Ленинградской филармонии.
Но какой огромный путь прошел Андроников от вечеров устных рассказов к своим телевизионным передачам и еще дальше - к фильмам.
Пока Андроников выступал с концертной эстрады, некоторым казалось, что вся сила его состоит именно в искусстве художественного перевоплощения. Говорили даже о том, что мастерство Андроникова - это мастерство имитации. Какое глубокое заблуждение! Сегодня оно развеяно окончательно - андрониковским телекинематографом. Стало ясно, что всегда и во все времена искусство Андроникова было искусством творческого созидания, духовного преображения, искусством, которое можно сравнить с даром великих портретистов, схватывавших характер и дух модели и перевоссоздававших ее своими неповторимыми красками. Кинотелевизионное творчество Андроникова знает несколько этапов. Первый характерен более или менее прямым перенесением на телеэкран концертных выступлений. За ним последовал новый период, когда мы стали всматриваться в Андроникова не только как в чудо-человека, который способен на наших глазах "нарисовать" портрет художника, писателя, музыканта, но который есть самоценное и необычное явление в искусстве, заслуживающее самого пристального внимания.
В этот, второй, период родился цикл фильмов под общим названием "Слово Андроникова". Название было рождено в объединении "Экран". В это время определился поворот в нашем понимании андрониковского творчества.
В трехтомнике Сочинений Андроникова, в первом томе, вышедшем в 1980 году, опубликована вступительная статья Мариэтты Сергеевны Шагинян. Она называется "Слово Андроникова".
Писательница взяла и вынесла в заголовок это новое понятие, рожденное телевидением.
У Мариэтты Сергеевны читаем: "...но слово Андроникова не было только произнесенным словом. В его рождении участвовал весь человек, его жесты, мимика, интонация, глубокое выражение мыслей и чувств. Когда мы слушали Ираклия Андроникова на сцене, мы видели перед собой всего человека, создавшего себя как объект искусства". Андроников как объект искусства... Тема обширнейшая, тема благодарная. Если попробовать даже сверхкратко ее коснуться, то, верно, и начать следовало бы с разговора об Андроникове как о человеке искусства по своему воспитанию, образованию, складу души. То есть человеке открытом, способном эмоционально выразить личные переживания и передать их.
Об искусстве внушения применительно к искусству Андроникова следовало бы, наверное, говорить особо, ибо Андроников обладает в этом смысле поразительным даром. Мы верим ему, слушая его. Мы верим ему, глядя на него. Мы верим ему, всматриваясь в черты особого, неповторимого лица, в его пластику, в пластику рук, выражение глаз, в интонацию голоса - меняющуюся с годами, но сохраняющую свою неповторимость. И не просто сохраняющую. Эмоциональная действенность андрониковской интонации становится в каждой его работе все острее и острее. У Андроникова можно найти целый ряд замечательно тонких наблюдений и суждений о различиях между письменной и устной литературой, можно найти проникновенный гимн интонации! Он, может быть, как мало кто другой, понимает значение и художественную роль, энергетическую мощь интонации в музыке, в речи. Применительно к Андроникову можно даже говорить об интонировании мысли!
Итак, Андроников как человек искусства сам стал теперь для нас объектом искусства. Природа андрониковского творчества может быть охарактеризована как природа кинематографически-телевизионная. Здесь взаимосвязь, которая может быть понятна до конца в единстве образов кинематографического и телевизионного. Это позволяет говорить о кинематографическом новаторстве Андроникова, а не только о ряде блестящих фильмов по его сценариям, с его участием, рожденных его артистическим вдохновением.
Герои Андроникова, как правило, реальны. Его истории рождены самой жизнью. И во многих из них автор участвует не только как исследователь, но и как новый персонаж психологической драмы. Можно говорить о том, что образы Качалова, Толстого, Маршака, Яхонтова и многих других, воссозданные Андрониковым на экране, - это как бы проявление на своеобразной невидимой пленке постижения реальности писателем - актером - кинорежиссером: таков Андроников.
Присваивая Андроникову еще и титул кинорежиссера, мы ни в коей мере не умаляем заслуг тех режиссеров, которые успешно с ним работали. Мы только хотим подчеркнуть, что каждый его фильм, прежде чем мы его увидели на экране, был поставлен для себя самого автором от начала и до конца, сыгран полностью. Все его картины - это единый большой фильм "Рассказы литературоведа" или "Устные рассказы", а мы его называем "Слово Андроникова"...
Трудно себе представить современную художественную среду без слова Андроникова. Его выступления в различных передачах телевидения, и в собственных фильмах, и в радиопередачах стали для нас необходимостью. Потому что каждая встреча с ним - это праздник общения с незаурядным человеком, с личностью, с огромным богатством ее внутреннего мира, а этого сегодня мы ждем от экрана.
И наконец, слово Андроникова - это то, как он, Андроников, читает стихи. Поразительно читает!
Стихи Бориса Пастернака, или стихи Пушкина, или стихи Лермонтова...
В своей последней по времени кинотелевизионной работе "Альбом Одоевского" Андроников говорит в основном за кадром. Таков его замысел. В кадре он появляется только для того, чтобы прочесть стихи Лермонтова. И чтение этих стихов Андрониковым - чтение стихов Лермонтова, поэта всей его жизни, - здесь особенно проникновенное. Оно волнует до слез.
Отныне всякий раз, читая стихи Лермонтова, мы будем слышать голос Ираклия Луарсабовича: "Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана..."
Андроников глубоко убежден, что зрителя может занимать не только действие в кадре, но и действие в монологе, произнесенном в кадре.
Это важное, принципиальное положение всей киноэстетики Андроникова. Оно многократно испытано им самим и вслед за ним другими в кинематографических произведениях для большого и малого экранов. В первый фильм-монолог, фильм-рассказ Андроникова, созданный на "Ленфильме", вошли его знаменитая "Загадка Н. Ф. И.", а также рассказы "Подпись под рисунком" и "Земляк Лермонтова".
Рассказчик в этой картине являлся зрителям сразу в двух временных измерениях: в студии - прямо обращаясь к своим зрителям-слушателям, и в условном, придуманном "любительском фильме", снятом рассказчиком на натуре, в местах реального бытования его героев. Как живо встают перед глазами кадры этого уже давнего фильма!
Вторая киноработа Андроникова представляла собой сюиту его устных рассказов. Он играл Горького, А. Толстого, Качалова, Маршака, Всеволода Иванова, Шкловского, Соллертинского, Яхонтова, Остужева, Гаука и еще шесть или семь ролей. Фильм назывался "Ираклий Андроников рассказывает". В этой работе для нас, зрителей, да, наверное, и для авторов, особенно важной была похожесть изображаемых Андрониковым лиц.
С годами число фильмов росло, менялся их характер, менялись наши представления о масштабе личности Ираклия Андроникова. В "Страницах большого искусства", выступая, казалось бы, всего лишь (о, это "всего лишь!") в роли комментатора, связывающего в некую последовательность уникальные кадры хроники, запечатлевшие великих деятелей русского и советского искусства, Андроников сумел передать своей многомиллионной аудитории ощущение крупности, значительности этих людей, свою и нашу любовь к ним, изначальную, глубокую любовь к художнику как к выразителю чаяний народных.
В "Троекуровых палатах" (своеобразная андрониковская экскурсия по залам Музея музыкальной культуры имени Глинки), в "Воспоминаниях о Большом зале" - фильме об освященном историей зале Ленинградской филармонии и шире - о людях, которые в стенах этого зала приобщались к музыке, Андроников раскрылся особенно ярко как музыкальный просветитель, артист и снова как личность особого масштаба.
Наконец, в большом, продолжающемся и поныне цикле фильмов "Слово Андроникова" Ираклий Луарсабович явился со своими героями, но как их автор, автор открытый, объявленный, всеми нами признанный.
Действие в монологе, произнесенном в кадре, в цикле "Слово Андроникова" достигло высот истинного драматизма. В нем и трагедия коснулась андрониковского искусства своим тяжелым крылом...
Андрониковское кредо - действие в кадре и действенное слово - открыло новую сферу для литературы в телевизионную эпоху существования кинематографа. По пути Андроникова пошел Виктор Шкловский, создав свою двухсерийную ленту "Жили-были" и четырехсерийную - о Льве Толстом. У Андроникова учатся, с большим и меньшим пониманием сути его искусства, многочисленные ведущие, комментаторы, обозреватели. Путь Андроникова пытаются использовать многие писатели, поэты, драматурги, режиссеры, актеры, музейные работники, смело ступающие на подмостки Останкинской концертной студии или других студий, поменьше.
И в кинематограф документальный, и в кинематограф игровой все настойчивее входит Автор как действующее лицо, Автор как собеседник персонажей, Автор как непосредственный участник событий, Автор как самоценная личность, заслуживающая пристального внимания. Вспомним сериал Константина Симонова "Солдатские мемуары", вспомним телевизионные циклы Сергея Смирнова...
А сколь любопытны и многолики проявления прямого и опосредованного влияния андрониковской авторской интонации, его особой системы "вызывания" персонажей и "общения" с ними в современном игровом кино, особенно телевизионном.
...Есть у Ираклия Андроникова одна замечательная работа. Называется - "Оглядываюсь назад". Впервые она была опубликована в Собрании сочинений 1975 года и помечена годом 1974-м. Повторена в Собрании сочинений 1980 года и помечена: 1974-1979. Автор как бы говорит нам, что он не отказывается ни от одного слова в этой своеобразной автобиографии, которая звучит и как анализ собственного творчества, и как некий конспект собственной жизни. Кончается статья "Оглядываюсь назад" такими словами: "Годы идут, и пора мне понять, что главное в жизни пройдено. Но, к сожалению, кажется, что в работе до главного я еще не дошел, что многое надо еще исследовать, многое рассказать"...
Ираклий Андроников - лауреат Ленинской премии, ее он получил за свои работы в телевизионном кино.
Ираклий Андроников - народный артист СССР; это звание - не только признание его артистической деятельности, оно удостоверяет всенародную любовь к Андроникову - человеку и художнику, слова которого ждут, в слове которого люди находят отклик своим мыслям об искусстве, литературе, жизни.
Искусство нуждается в изучении, но искусство еще больше нуждается в том, чтобы его любили. Эти две тенденции не всегда соединимы, ибо изучение требует профессиональных усилий, а любовь к искусству порой чурается их. Но они естественно соединились в человеке, о котором мы с любовью, нежностью и гордостью думаем сегодня, соединились в том явлении искусства и культуры, имя которому - Ираклий Андроников.
АЛЕКСАНДР ЮРОВСКИЙ. Он был "человеком в полном смысле этого слова"...
Выступление на научно-практической конференции, посвященной творческому наследию И. Л. Андроникова на телевидении и радиовещании
Я позволю себе поделиться некоторыми воспоминаниями, потому что я один из тех, кто очень много лет знал Ираклия Луарсабовича Андроникова.
Впервые я увидел его в 1946 году, когда я был ещё студентом, а он приехал к нам в институт. Надо сказать, что я вообще смешливый, но здесь от смеха мне стало плохо, меня просто вынесли из зала... Андроников читал тогда "Разговор на кухне". Это был замечательный рассказ, монолог Шкловского.
В следующий раз я увидел и познакомился с Андрониковым в 1947 году в "Огоньке" - шла первая публикация "Загадки Н. Ф. И.". Редакция прекращала работу, когда в коридоре появлялся Ираклий Луарсабович, все слушали его рассказы. Один из них он рассказал, вернувшись из Боткинской больницы, где познакомился с Остужевым. Позднее этот рассказ был известен под названием "Горло Шаляпина".
Ну, а потом, в 1958 году, мне пришлось, лучше сказать - посчастливилось, принять определенное участие в создании на Ленфильме первого произведения Андроникова, зафиксированного для телевидения на кинопленку, - телефильма "Загадка Н. Ф. И.".
Сейчас, когда я рассказываю студентам университета основные моменты истории телевидения, естественно, "Загадка Н. Ф. И." занимает важное место, поскольку, как я полагаю, именно в этом фильме все впоследствии развитые положения телевидения вообще и телевизионного кинематографа в частности были впервые воплощены.
Сейчас не могу вспомнить, по какой причине я не с самого начала участвовал в этом деле. Вероятно, потому, что близкий мой друг Андрей Донатов был куратором этого фильма, занимался им все время. Во всяком случае я не помню его начала. Помню только, что ко мне пришел Донатов и сказал, что мне придется поехать в Ленинград - там большой скандал между Андрониковым и Майей Рошаль, режиссером этого фильма. Что-то они не могут там сладить.
Майя Рошаль - дочь замечательных кинематографистов Григория Львовича Рошаля и Веры Павловны Строевой. И вот я выехал в Ленинград разбирать некий конфликт, о котором ничего не знал. И одновременно мне было нужно принять фильм режиссера Шределя по рассказу Ю. Нагибина "Ночной гость". В этом фильме главную роль играл Иннокентий Смоктуновский, тогда никому неизвестный. Он снялся в кино всего лишь один раз в небольшой роли в фильме по роману Виктора Некрасова "В окопах Сталинграда"...
Перед тем как поехать на студию, я встретился с Ираклием Луарсабовичем и Вивианой Абелевной. Они рассказали мне, что Майя Рошаль совершенно терроризирует Андроникова - заставляет сбрить волосы, чтобы лоб стал больше, хочет гримировать его под персонажей рассказа. Мы приехали на Ленфильм. Как оказалось, одним поездом с нами из Москвы приехала Вера Павловна Строева, и сейчас Майя показывает ей фильм. Чтобы не терять времени, пошли в другой зал и стали смотреть "Ночного гостя". Там по сюжету герой читает стихи. Ираклий ко мне наклонился.
- Как фамилия этого молодого человека?
- Смоктуновский. А что?
Он говорит:
- Я ручаюсь, что в Советском Союзе нет никого, кто читал бы стихи так, как он. Ведь он совсем мальчик! Где он научился?!
Через много лет, уже после "Гамлета", я услышал от Смоктуновского, по-моему, вполне совпадающие с позицией Ираклия Луарсабовича слова: "Стихи надо читать как прозу, а поэзия сама за себя постоит". Я это рассказал не только потому, что к слову пришлось, но потому, что случай этот как нельзя лучше показывает, насколько чуток был Ираклий Луарсабович к таланту, как по нескольким словам смог, может быть, раньше всех увидеть в Смоктуновском великого артиста. А ведь произошло это в тот момент, когда Андроников был в крайней тревоге, в напряженности перед большим, серьезным разговором: решалась судьба первого его фильма...
Но скандала с "Загадкой Н. Ф. И." не произошло. Когда мы вышли из зала, Майя Рошаль заявила, что складывает оружие. Вера Павловна Строева посмотрела, что там наснимала ее дочь, и просто приказала ей отказаться от картины, что та безропотно и сделала. Режиссером был назначен Шапиро, который снял это замечательное, эпохальное произведение.
Я позволю себе утверждать, что съемки Андроникова в черно-белых фильмах точнее, ближе его личности, чем то, что снималось уже в цвете. Я понимаю, что не все со мной согласятся, но, по-моему, это так, если исключить "Воспоминания в Большом зале". В черно-белых фильмах нет ухищрений, нет попыток эстетизации кадра. Позволю себе высказать совсем крамольную мысль - там нет операторского мастерства, но там есть великий рассказчик и актер. Фильмы "второй половины" творчества Андроникова эстетичнее, кинематографичнее, а здесь все держится на Ираклии Луарсабовиче. Заслуга Шапиро, а потом и Кольцатого, прежде всего определяется тем, что они полностью пошли за Андрониковым. Они пафос и цель своего творчества видели в том, чтобы зафиксировать Андроникова таким, каков он есть, ничего не пытаясь ему прибавить. И мне кажется, что в решении этой задачи они достигли очень большого успеха.
И еще я бы хотел сказать, что, когда я ушел с телевидения в университет, дважды Ираклий Луарсабович выступал оппонентом на моих защитах. Конечно, я безмерно ему благодарен, но не столько за эти два благородных акта, сколько за то, чему он меня научил и что я пытаюсь передавать студентам. Вот сейчас в списке обязательной для студентов литературы есть две работы Ираклия Луарсабовича: "Слово, написанное и сказанное" и "Коротко о телекинорассказе". Я полагаю, что это ядро всей теории телевидения, ядро всего поведения человека на телеэкране. Андроников это сформулировал, изложил на бумаге и внедрил, так сказать, в сознание людей, когда очень мало кто задумывался над такого рода вещами. Если бы он оставил только эти две небольшие работы, он закрепил бы себя в истории телевидения навсегда. Что же говорить о творчестве Андроникова, коего все мы были свидетелями. Каждый раз ждали мы его передач из музея Пушкина и из музея Глинки, его рассказов о Тагильской находке. В общем, все, что мы видели на экране, - это и есть история нашей культуры.
Ираклий Луарсабович, может быть, как никто другой, делал великое дело - нес культуру народу. Достаточно вспомнить только Пушкинские праздники, которые стали образом жизни народа, а это ведь дело его рук.
И еще об одном мне хочется сказать - об Ираклии Андроникове как гражданине своей страны. Никогда я не забывал поздравить капитана Андроникова с Днем Победы, ибо он прошел всю войну, как "честному, храброму и нелицемерному воину быть надлежит", полностью и до конца выполнив свой долг перед Родиной. Мне, как солдату, это очень дорого. И не только мне, всем нам дорого, что он не запятнал свою совесть ни травлей Пастернака, ни нападками на Ахматову, ни гонениями Солженицина. Он всю жизнь служил народу - его литературе, его музыке, его истории, его культуре.
Хочу еще сказать только, что все, кому улыбнулась судьба и кому посчастливилось общаться с Ираклием Луарсабовичем, этого, конечно, никогда не забудут. Он всегда останется в наших душах светлым, радостным воспоминанием, ибо он был "человеком в полном смысле этого слова".
НАТАЛЬЯ КРЫМОВА. В чем секрет Андроникова
Когда в коридоре Останкинского телецентра видишь неторопливо идущего седого человека, лицо и походка которого не хранят следов озабоченности, а грузноватая фигура явно не расположена к быстрому движению, в первую секунду может показаться, что он забрел сюда случайно и лишь по рассеянности не замечает стремительного движения вокруг себя и того, насколько его неторопливость не совпадает с деловым ритмом, налаженным усилиями многих.
В следующую секунду узнаешь Ираклия Андроникова. <...>
В эту неспешность стоит вдуматься, ибо она в данном случае не просто манера поведения, но еще и примета искусства, его принцип и условие.
Искусство Андроникова построено на контакте с людьми, на общении. А нормальное общение не терпит суеты. Под напором суеты оно сникает, прячется. И тогда мы сетуем на "некоммуникабельность". Современная деловитость нарушает условия общения, рвет тонкие нити, связующие людей друг с другом. Общение - хрупкая и драгоценная материя, которую трудно восстанавливать.
Как уже говорилось, на первый взгляд кажется, что Андроников противоречит общепринятому ритму и движению. На самом деле он отвечает и соответствует куда более значительному внутреннему движению и желанию своих современников - стремлению к нормальным человеческим контактам, потребности в спокойных оценках и неповерхностных выводах.
Любое искусство требует сосредоточенности. Однако зритель, бездумно вращающий переключатель телевизора в поисках "интересного", отнюдь не преисполнен готовности быть внимательным. Он привык смотреть передачу между чаепитием и разговорами, свободно пользуется правом громко сказать "чепуха" и выключить телевизор.
Андроников, появляясь на экране, не просит внимания. Он не заискивает перед аудиторией и ничем особенным ее не завлекает. Он усаживается в кресло и обращает к нам умные, лукаво прищуренные глаза. И вы почему-то вспоминаете свое детство и то, как ваша бабушка собиралась подарить вам интересную книжку. Книжку она держала за спиной, а вы скакали вокруг нее, испуская крики восторга, предвкушая сладость сюрприза.
Теперь вы - взрослый, солидный человек, а Андроников, разумеется, не бабушка и не Дед Мороз с подарками. Он серьезный и тоже солидный человек, но при всей серьезности что-то оттуда, из детства, он приносит с собой, вызывая соответствующие чувства в своих слушателях и зрителях. Это не умаляет смысла его искусства, напротив, увеличивает, потому что возрождение естественного в человеке - важное дело.
Он произносит первую фразу. "Искусство великих мастеров сохраняется в преданиях" - примерно так она звучит. Ту же фразу мог сказать диктор или актер, и вы бы спокойно отвернулись от экрана. А тут почему-то придвигаете стул и усаживаетесь поудобнее. Почему?
Фраза произнесена, что называется, со вкусом. Следует небольшая пауза. Рассказчик посматривает с экрана - ему ведомо что-то, чего другие не знают. Сейчас он поделится этим с вами. Это действует безошибочно. Андроников - мастер своего дела и знает его секреты.
Однажды он пришел в школу, и дети там бесновались так, что переорать их не могли учителя. "Тогда я, - говорит Андроников, - закричал страшным голосом и показал палец. Все мгновенно успокоились". И можно было начать разговор о литературе.
Мы не дети. Мы искушены в подобных приемах, да и приемов этих не так уж много. Нет, тут дело не в самом телевизионном приеме, а в том, чем он наполнен.
В одном из печатных интервью Андроников выдал один свой секрет. Он сделал это мимоходом, так, что можно было и не заметить. Тем более что мысль очень проста. "Я твердо знаю, - сказал он, - меня будут внимательно слушать в том случае, если я увлечен делом... Первое условие, важнейшее: самому должно быть интересно. Расчет на то, что мне неинтересно, а другому будет интересно, - плохой расчет. Обязательное условие - самому быть увлеченным тем, о чем говоришь, той передачей, которую ты строишь".
Самому должно быть интересно. Возвращаясь к телевизионному производству, можно с уверенностью сказать: половина плохих телепередач плоха потому, что тем, кто эти передачи делал, было неинтересно. Напрасно актеры и режиссеры думают, что их незаинтересованность можно утаить, чем-то прикрыть и т. п. Она видна, и тем больше видна, чем активнее ее прикрывают. Точно так же видна мнимая заинтересованность. Например, телеинформаторы иногда окрашивают свой рассказ некоей эмоциональностью. Она оказывается неуместной, потому что не соответствует простой и скромной задаче: дать точную информацию и, если надо, деловой к ней комментарий. Неудобно становится за человека, плохо понявшего смысл своего присутствия на экране.
Андроников рассказывает о литературе, о людях, о том, что видел, что открыл, нашел, чему сам был свидетель. Из всего этого он отбирает интересное и несет это зрителям. Чтобы разгадать "загадку Н. Ф. И.", он, как знаток Лермонтова и лермонтовской эпохи, потратил время, силы, знания - и открыл. Впервые взяв в руки обнаруженный в далеком Тагиле альбом с перепиской Карамзиных и поняв, что в руках у него новые материалы о дуэли и смерти Пушкина, он, несомненно, испытал потрясение. У него, наверно, задрожали руки, потому что жадность ученого сравнима с сильнейшими из людских страстей. Занявшись темой "Лермонтов-художник", он, Андроников, отправился по Военно-Грузинской дороге, чтобы установить, где поэт когда-то открыл свой альбом и какую скалу или ущелье решил запечатлеть на бумаге. Он слушал доклады Луначарского и лекции Соллертинского, смотрел игру Качалова и Яхонтова. В течение полувека он жил всем этим, как живет человек, душевно расположенный к прекрасному. И вот все, что составляло интерес его жизни, он принес на телевидение. В общем, действительно Андроников рассказывает об этом - о своих страстях, испытывая настоятельное желание пережить их еще раз, вместе с нами.
Почему таким трудным оказалось простое дело - найти ведущего для "Кинопанорамы"? Не там искали. Искали среди популярных артистов, уповая на интерес зрителей к лицам, знакомым по фильмам и спектаклям. Но первые минуты такого приятного общения кончались, и на десятой минуте становилось ясно, что артист говорит чужой текст - он играет роль ведущего. Он лишь делает вид, что делится своими мыслями, в то время как это чужие мысли и мнения. Возникало подозрение, что этот ведущий знает о кино не больше нас, зрителей. То есть, вполне возможно, в какой-то своей области кино он что-то интересное и знает, но эти его знания не пригодились, а о киноискусстве в целом он не думает, не имеет на этот счет своего серьезного и интересного суждения. Надо делать вид, что оно есть, ведь он согласился играть роль человека, которому положено такое суждение иметь. Словом, артиста поставили в неудобное положение, предоставив ему явно чужое место, - то место, где надо не играть роль, а быть самим собой.
Андроников на экране - это Андроников, он занимает там свое место и говорит о том, что хорошо знает. Богатство разнообразных и живых знаний чувствуется в любой его передаче, будь то беседа о Лермонтове или веселый рассказ о том, как турист Андроников посетил оперный театр Ла Скала в Милане.
Знания могут быть и не видны, как не видны, говорят, семь восьмых айсберга. Знания эти не делают рассказ ни грузным, ни наукообразным, а лицу человека не придают выражения "учености". Рассказ Андроникова всегда изящен, легок, а рассказывающий не боится выглядеть почти легкомысленным. Свою эрудицию он не стремится выложить, непременно использовать или хотя бы намекнуть, что она существует. Кажется, он об этом не думает, как не думаем мы о способе собственного дыхания или походке. Но интонация человека неуловимо меняется от того, говорит ли он о вещах, давно и хорошо ему известных, или о предмете, лишь недавно открывшемся. Андроников знает многие тайны интонирования. У него по-разному звучат даже имена: Лермонтов, Шаляпин, Штидри. Каждое - на свой, особый лад, кажется, окруженное своим воздухом - воздухом знания.
В передаче, которая называется "Страницы большого искусства", этих имен не счесть. Отобраны материалы кинофотофоноархива, на экране - кадры старой кинохроники, а Андроников их комментирует, то появляясь на экране, то уходя за кадр. Лев Толстой, Станиславский, Глазунов, Ян Кубелик, Ипполитов-Иванов, Рыжова, Массалитинова, Шаляпин, Горький, Ермолова, Маяковский, Мейерхольд, Кукрыниксы, Уланова, Собинов, Яхонтов, Качалов... Они то задерживаются на экране, то мелькают где-то в толпе, так что почти невозможно их рассмотреть. Этот хоровод великих имен и перечень заслуг мог бы потерять всякий смысл, если бы... если бы не Андроников.
Он представляет каждого очень коротко. Но знает он об этих людях неизмеримо больше, чем успевает произнести с экрана. И оттого слово "Шаляпин" как бы увеличивается в объеме. А про Льва Толстого не нужно говорить обязательных громких слов, и позволительно обратить внимание на то, как восьмидесятидвухлетний Толстой садится в седло. "Сразу виден строевой офицер", - говорит Андроников про Толстого, и движение этого удивительного всадника уже запоминается навсегда.
Вот на экране кто-то из великих артистов подошел к автомобилю. "Ручка машины не будет работать сейчас", - послышался голос за кадром, и стало понятно, что Андроников сам уже не раз всматривался в эти кинодокументы и изучил их во всех деталях, значительных и забавных. "Я слышал Луначарского несколько раз. Это было бесподобно. Он умел мыслить публично, причем говорил с таким увлечением, с такой живостью, так доступно, так популярно и так сложно по материалу, что нельзя было не заслушаться", - это из какой-то статьи Андроникова, а в передаче все это сказала интонация, с которой было предварено появление Луначарского на трибуне.
Вот в кругу людей театра во время войны поет Барсова. Андроников бегло перечисляет сидящих. "Справа, спиной к нам - Яхонтов, Владимир Николаевич, сейчас виден его затылок..." Кинокадры, где снят Яхонтов, можно перечислить по пальцам. Этот - неизвестный. Хочется пересмотреть, переспросить: где, где? Действительно, виден характерный яхонтовский затылок и красиво лежащая на столе рука. И это все?! Но Андроников словно почувствовал наш интерес и волнение - и показал Яхонтова крупным планом, читающего Маяковского. За краткостью комментариев - близкое знакомство с актером, восхищение, глубокий анализ его искусства и точное ощущение наших, зрительских, желаний.
Словом, за краткостью - семь восьмых. <...>
Трансляция его первого телевизионного выступления состоялась в 1954 году. Ему предложили выбрать самый короткий из рассказов, так как известно было, что телепередачу люди смотрят. Он отвоевал час пятнадцать минут и показал "Загадку Н. Ф. И.". С тех пор были сняты телефильмы "Слово Андроникова", "Воспоминания о Большом зале", "В Троекуровых палатах", "Тагильская находка", "Невский проспект", "Возвращение к Невскому".
Проглядывая сегодня первые работы Андроникова на телевидении, удивляешься, что не сразу была понята очевидная истина: этому человеку ничего не надо, только стол, стул и стакан чая.
Андроников говорит, что на это ушло двадцать лет. Не надо думать, что двадцать лет шла борьба с некими консерваторами на телевидении. Нет, просто и режиссеры, и сам Андроников накапливали опыт. Двадцать лет назад телевидение только становилось на ноги.
Тогда казалось, что важнее "зрительного ряда" ничего нет, что это наиважнейшая сторона так называемой специфики. Со временем выяснилось, что таких сторон множество и они находятся между собой в сложной зависимости. Закон "зрительного ряда" не был отменен явлением Ираклия Андроникова. Но постепенно стало ясно, что искусство этого художника в самом себе содержит и "зрительный ряд", и необходимую динамику - притом что человек спокойно сидит на стуле, а телекамера так же спокойно стоит на месте.
Поначалу режиссеры слишком заботились о телевизионной выразительности фильма - использовались рисованные декорации, рирфоны и другие телепремудрости. Потом, осознав значение простоты обстановки, стали подыскивать "фон" - складки занавеса, старинную люстру, какую-то бронзовую изящную фигурку (для "композиции кадра" и атмосферы). По некоторой нерешительности или деликатности Андроников ничего не требовал, слушался режиссеров. Может быть, его даже увлекли эти заботы и поиски, не знаю. Во всяком случае он активно не протестовал.
Но вот, кажется, наступил момент, когда все поняли, что режиссерское и операторское искусство в данном случае должно не мешать одному человеку. Все остальное он сделает сам. Не надо заботиться о "смене планов", наездах и отъездах телекамеры. Чем спокойнее будет вести себя оператор, тем лучше. Динамика видоизменила свои формы в этом искусстве, она отказалась от режиссерской помощи. Это уже не кинодинамика и не движение театрального действия. В рассказе Андроникова развивается мысль, меняется настроение, но все сложные переходы того и другого заключены в интонации человеческой речи, мельчайших изменениях ритма рассказа, мимики лица, кратком жесте. Смена действующих лиц, мест действия, развитие сюжета, его взлет, его драматическая или комедийная кульминация - все это заботы одного человека, одновременно автора и исполнителя. Когда на "Ленфильме" был принят сценарий "Загадка Н. Ф. И." и съемки долго откладывались, кто-то, говорят, объяснил это так: "Некому играть Андроникова". Андроников в сюжете картины соответственно с канонами кино рассматривался как роль, персонаж, а на роль надо искать актера, и вполне естественным показался вопрос: "Не поговорить ли с Игорем Ильинским?"
Андроников написал сценарий, а как исполнитель он ходил не у дел и развлекал своими рассказами знакомых. Не знаю, кто проявил решимость и воссоединил на телевидении, уже навсегда, две половины в одну личность, ценность которой и заключается в неделимости авторского и исполнительского начал.
Когда Станиславского спросили, какое из актерских качеств можно считать главным, он ответил: обаяние. Это слово несколько неопределенно, в нем чудится оттенок сладости. Однако именно его произнес великий реформатор театрального дела, всю жизнь отдавший поискам путей к правде в искусстве. Сценическое обаяние - залог зрительской симпатии. Обаяние позволяет долго смотреть на человека и слушать его. Умение Андроникова расположить к себе аудиторию бесспорно, но стоит присмотреться к качествам его обаяния, потому что эти качества, во-первых, бывают самыми разными, а во-вторых, наша зрительская расположенность кое-что говорит и о нас самих. Оказавшись приятным гостем во многих домах, легко войдя в нашу духовную жизнь и даже в наш быт, Андроников, очевидно, всем своим обликом ответил каким-то потребностям и неутоленным желаниям.
Каким же?
"Мягкое лицо, чуть потяжелевшее в последние годы, седые волосы, округлые движения, экономные и неторопливые, - облик русского интеллигента-петербуржца, москвича-филолога. Он снимает очки, снова их надевает, похожий на старых профессоров на кафедрах, которые, помня все цитаты, обладают старомодной добросовестностью и с чуть комическим изяществом произносят классические тексты. Он говорит с нами, но и с самим собой, влекомый потребностью вспоминать людей, события, вновь переживать их... Он говорит на хрустально звучном русском языке. Это не сценическая речь актеров Малого театра времен, когда их произношение в театральном мире считалось эталоном. Это и не речь артистов Художественного театра... Это сама доподлинная речь русской интеллигенции. Так говорили Павлов, Тимирязев, Бунин, Вересаев, так говорили литературоведы Цявловский и Щеголев - учителя Андроникова. Так, вероятно, говорил и отец его, известный адвокат. На небольшом экране в нашей комнате - человек, являющий собой непорванную связь времен".
В этой цитате из статьи А. Свободина "Пушкинская роль Андроникова" - многие приметы того, что мы назвали словом "обаяние". Критик описывает человека, которому он, как зритель, абсолютно поверил, слушая рассказ о гибели Пушкина. Тема особой "нравственной весомости" требует от исполнителя особых внутренних (и даже внешних) свойств. Не случайно мы так часто досадуем, слыша, как молодые актеры читают стихи Пушкина, - не только потому, что умение читать стихи - это особое умение (которым, кстати сказать, замечательно владеет Андроников, не будучи ни актером, ни чтецом). Но дело не только в неумении читать стихи. С Пушкиным решительно несовместима неинтеллигентность. Пушкинское слово или слово о Пушкине требует человеческой причастности к миру культуры в самом высоком его значении. Обаяние Андроникова - в интеллигентности, и телевидение обнаружило, насколько притягателен сегодня именно такой человеческий тип. Если я скажу, что сегодня он уходит в историю, в этом будет не столько грусть, сколько восхищение русской историей.
Что он принес на голубой экран? Литературу? Или науку о литературе? Театр одного актера? Высокую эстраду? Мастерство художественного слова? И то, и другое, и третье. Поборников чистоты жанра может сбить с толку столь вольное выявление художественной индивидуальности. Но искусство нашего времени все чаще обнаруживает склонность к неожиданному синтезу. Когда-то про Владимира Яхонтова Андроников написал, что его мастерство родилось "где-то на стыке литературы и театра". Мастерство самого Андроникова тоже родилось "на стыке", явилось сплавом многих знаний, умений и особенностей. Телевидение добавило к этому свою специфику, которая сама по себе тоже есть некий сплав и синтез. <...> "В своих устных рассказах я импровизирую, - говорит Андроников о своей рабочей лаборатории, - импровизирую в том смысле, что не знаю точного текста и не стараюсь его запомнить. Я запоминаю интонации, характер рассказа, а не точный текст. Наоборот, мне приятно придумывать новые эпизоды, новые какие-то вставки, кое-что опускать. По ощущению аудитории могу быстро адаптироваться". Эта разнообразная адаптация - не вынужденное умение, а обязательное качество творческого процесса, подвижного, гибкого и тем самым привлекательного.
Благодаря телевидению сохраненное и доступное для многих искусство Андроникова несколько поступилось этой своей живой изменчивостью. Оно зафиксировано, то есть остановлено. И теперь сам Андроников может посмотреть на него со стороны. А мы можем внимательно всмотреться в его секреты.
Он помнит интонации, общее движение рассказа. Но главное - он помнит то, как думают его герои. Чтобы такое запомнить, нужно проникнуть в чужой характер и постичь самую его суть, "зерно", как называли это в Художественном театре. Андроников схватывает именно "зерно". Теперь в любой момент характер может ожить, подать голос и начать действовать. Автору остается выбор ситуации, на долю исполнителя приходится своеобразное управление персонажем. "Мне приятно придумывать новые эпизоды", - говорит писатель Андроников. Как исполнитель некоторые свои рассказы он может продолжать бесконечно. Точка ставится лишь ввиду определенного регламента или естественно закругленного сюжета. <...>
Андроников не "играет" естественность, но хранит ее. Более того, он занят тем, как ее художественно выразить даже в самой скромной репортажной передаче. Потому так интересен (не случаен) каждый его жест в кадре.
Безусловно, это своеобразный, неповторимый театр. Потому и напрашиваются театральные термины: "зерно", "предлагаемые обстоятельства", "атмосфера" и т. п.
По существу, каждый рассказ, будь то "Ошибка Сальвини", "Земляк Лермонтова" или "В гостях у дяди", - это жизнь перед телекамерой в самых разных "предлагаемых обстоятельствах", сменяющих друг друга. И об атмосфере Андроников не повествует, не подбирает ей особых эпитетов, он берет ее на себя, живет ею и нас погружает в нее именно таким способом. Атмосфера у могилы Лермонтова, к которой Андроников пришел после целого дня, проведенного в Тарханах, - это одно. Больница, в которой лежит старик Остужев, - совсем другое. Грузинский дом, где два старика принимают приехавшего из Москвы племянника, - другое самочувствие: и глаза Андроникова другие, и пластика, и даже, кажется, возраст.
Этот театр можно в похвалу ему назвать театром представления: актер-автор представляет многих своих героев. Но это и театр переживания - в той мере, в которой переживание возможно внутри рассказа. Иначе не назовешь рассказ "Тагильская находка", где точнее и живее, чем в любом спектакле и фильме, воссоздано едва ли не все окружение Пушкина в дни его предсмертных страданий и гибели. Статья критика об этом справедливо названа "Пушкинская роль Андроникова", хотя создатель этой "роли" ни в коей степени не посягнул на то, что требовалось бы в обычном театре, - на перевоплощение. Он передал трагизм пушкинской судьбы, создав и сыграв ее окружение. Как сказано в той же статье, "образ поэта создается не приемом, а болью рассказчика, который не смеет подойти к Пушкину, страдает за него и заражает страданием нас".
В руках Андроникова, кажется, немногое - частные письма, семейная переписка Карамзина. Он их читает, комментирует. И мы попадаем в прошлый век, в тот самый его роковой год, в те его месяцы, наконец, в тот день, когда не стало Пушкина. Этому предшествует обычная жизнь: люди живут светскими обязанностями и заботами, сообщают друг другу новости. Танцуют на балах. Мелькают и исчезают в толпе многие и разнообразные лица - друзья Пушкина, враги его, отдаленно знакомые, приятели, двор, свет. Жуковский, Вяземский, Карамзины, Натали, Дантес, царь. То сходятся, толпятся, что-то совместно рассматривая, то расходятся, то обнаруживают какую-то связь между собой, раньше нам неизвестную, то так же неожиданно открывают роковую отдаленность и общественную несвязанность; и в этом хороводе, в самом центре его - безнадежное одиночество Пушкина, не только в обществе врагов, но, что самое печальное, в обществе друзей. Как отметил критик, это - "обстоятельство, неизвестное нам по спектаклям о Пушкине".
"...Если Арендт найдет мою рану смертельной, ты мне это скажешь. Меня не испугаешь. Я жить не хочу". Андроников резко выделяет эти слова, сказанные Пушкиным Данзасу по пути с дуэли. Мы задумывались, конечно, над этим, если вообще задумывались о судьбах русской литературы. Но Андроников пронзил нас еще раз этой болью, на наших глазах пережив ее сам. Среди многих его телевизионных ролей - серьезных, смешных, забавных, острохарактерных - одна стала трагической. И зрительское волнение, ею вызванное, было равносильно трагическому спектаклю.
В "Тагильской находке" он стер многие хрестоматийные представления. Сильнейшим моментом в этом смысле стало стихотворение Лермонтова "На смерть поэта", венчающее рассказ. "Погиб поэт, невольник чести..." - первая ваша ассоциация касается вовсе не Пушкина и не Лермонтова, а собственного школьного детства и собственного давнего самочувствия. Забытое, оно мгновенно всплывает в памяти: вы отвечаете урок у доски и боитесь забыть следующую строчку. Навеки в школьном ритме остались в наших головах строки: "Погиб поэт, невольник чести..." Но вот те же самые стихи читает с экрана Ираклий Андроников. И происходит чудо - не будем бояться этого слова, оно вполне в природе искусства и его восприятия. Мы притихаем и слушаем, думаем и волнуемся. Знакомые слова, но их поэтический смысл открывается в контексте истории, в сплетении чьих-то судеб, к которым (и это самое удивительное) мы, сегодняшние телезрители, каким-то образом по-новому оказались причастны. Фильмы о Невском проспекте как бы собрали воедино многие секреты телевизионного мастерства Ираклия Андроникова и самого автора представили в новом свете.
Сегодня всем известен облик Ленинграда и его главной улицы. Многие даже помнят, как начинается знаменитая повесть Гоголя: "Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге..." Чугунные кони на Аничковом мосту, шпиль Адмиралтейства, колоннада Казанского собора - в миллионных тиражах книг, картин, открыток, репродукций все это запечатлено, увековечено и размножено. Что нового можно об этом сказать?
Но вот по телевидению были показаны "Невский проспект", а потом - "Память о Невском".
Чуть отступя от начала (уже перечислены многие имена архитекторов, рассказано, как при Петре Великом началась и пошла через болота Невская перспектива, уже оператор с нескольких точек показал ширину улицы и уходящую в бесконечность ее длину), и вот тут, отступя от начала, голос Андроникова за кадром произносит: "Самое старое здание на Невском - дворец богачей графов Строгановых..." Собственно, здесь - начало рассказа. Андроников знает, что интонацией можно создать как бы несколько "начал" - начать, слегка увлечь; потом дать понять, что главное еще не тронуто; потом как бы по кругу подойти к этому главному с другой стороны - и опять не дотронуться до него. И наконец, на глазах у слушающих как бы выбрать лучшую, самую интересную дорогу к этому главному и тогда уже начать по-настоящему. Все эти маленькие секреты мастерства видны, если именно с точки зрения мастерства внимательно разглядывать фильм о Невском проспекте. Голос Андроникова притягивает к знакомым домам, именам, фактам. Он организует их в свой сюжет и заставляет смотреть и слушать так, как вы этого еще, кажется, не делали. Действительно, дивились ли вы тому, что приземистое здание дворца Строгановых будто легко отделяется от мостовой (от набережной, если смотреть с другого берега Мойки) и устремляется вверх, хотя в то же время стоит на земле устойчиво и крепко; а множество деталей - колонны, лепные львиные морды, кованые решеточки и т. п. - вблизи поражают своим количеством, почти перенасыщенностью, но стоит перейти на другую сторону улицы - и все это словно тает в воздухе, растворяется, сливаясь в некое невесомое, волшебной рукой сотворенное целое. Волшебника звали Бартоломео Растрелли, но, как рассказывает Андроников, мальчиком этот человек приехал в Россию и на русский лад был окрещен Варфоломеем Варфоломеевичем. "В Петербурге прожил всю жизнь, в Петербурге и умер".
В двух-трех фразах, но про архитектора сказано то, что врезается в нашу память, и на том месте, где раньше было полузнакомое имя - Растрелли, теперь будет храниться нечто, душевно и эмоционально осмысленное. Если проанализировать восприятие, этот процесс осмысления занял считаные минуты, даже секунды. Но он состоялся - где-то по дороге, по которой нас ведет рассказчик, ведет, не слишком задерживаясь, потому что рассказать предстоит о многом. Фильм начинается с закадрового голоса Андроникова, и сам он не показывается в кадре, пока не произносит фразу о самом старом здании на Невском. Тут резко прервано одно течение рассказа и как бы начато другое. Потом, по ходу фильма будет возможность еще и еще раз оценить виртуозное и разнообразное владение этим приемом вольного переключения - с одного сюжета на другой, с общей темы на подробность и обратно - к общему. Андроников знает, когда может возникнуть перегрузка информацией, - он тут же дает зрителю мгновение "пустоты", отдыха. Имена, факты, имена, факты, имена... Стоп. Необходима передышка. И возникает "самое старое здание". <...>
Параллельно словам Андроникова у слушающих возникает мощный ассоциативный ряд. Разумеется, его продолжительность зависит от личности слушающего, от меры его подготовленности, от характера и еще от многих вещей. Но можно поручиться: вряд ли кто-то слышит буквально только то, что говорит Андроников. Это исключено элементарной способностью человека сопоставлять и помнить. Любой человек бессознательно и ежеминутно сопоставляет явления, которым (опять же вольно и невольно) оказывается свидетелем. Сопоставляет и делает выводы, мобилизует свой прежний опыт, пересматривает его и накапливает новый.
По существу, на эти простейшие способности человека (которые искусство или развивает, или иногда, увы, заглушает) опирается Андроников. Он не насилует чужое чувство и чужую память - он их пробуждает. Степень волнения и количество ассоциаций уже личное дело каждого телезрителя.
"Это постоянная память о Невском...". Может быть, я ошибаюсь, но еле уловимая печальная (и тем пронзительная, хотя и негромкая) нота слышится в этих словах писателя-ленинградца, волею судьбы ставшего москвичом. Так сложилась судьба у многих, не только у Андроникова. Жизнь была надвое переломлена войной. Такова судьба поколения с особо устроенной памятью, особым опытом и знанием.
Рассказчик почти ничего не говорит о такого рода вещах, но про них нельзя не думать. После войны многие писатели-ленинградцы осели в Москве: К. Федин, В. Каверин, Н. Заболоцкий, В. Шкловский, И. Андроников - список длинный. Ленинград, в котором они выросли, стал городом, куда они теперь стали приезжать. Он остался городом их детства, их счастливой, бурной литературной молодости. А эта молодость и все, что ею в нашей культуре было создано, превратилось в легенду. Не легенду-сказку, но легенду-быль, поддающуюся и нуждающуюся в воскрешении. У людей, чья юность в искусстве связана с этим городом, память о нем особая, острая и ревностная, глубоко интимная. Время и расстояние не ослабляют чувство, но по-своему усиливают его и окрашивают.
И потому - "постоянная память о Невском". И еще - потому, что лет десять назад Ираклий Андроников с киногруппой исходил бы сам любимый город вдоль и поперек, при солнце и белыми ночами; по залам Публичной библиотеки он бы нас провел, и, конечно, показал бы место, где сам когда-то работал, и взял бы с полки книги - тем жестом, каким он умеет брать в руки дорогую вещь, так, что нам передается не только отношение к ней, но и смысл ценности... А сейчас он на расстоянии руководит съемками, а съемочная группа поставляет ему из Ленинграда материал. Он его изучает, отбирает, комментирует. Значит - память о Невском. В этом своя печаль, но и своя мудрость тоже.
О сложных чувствах, которые сопровождают такого рода рассказ, можно только догадываться, ибо автор предельно сдержан. И в этой сдержанности Андроников неожиданно предстает именно ленинградцем. Трудно словами определить неуловимую особенность, присущую ленинградцам старшего поколения, корнями своими связанным с той знаменитой петербургской интеллигенцией, представление о которой сегодня тоже уже стало легендой. Среди этих ленинградцев не приходилось видеть людей "нараспашку". Какой-то иной стиль поведения диктовался, кажется, самим городом. Чопорным этот стиль не назовешь, строгим его назвать можно. В нем особая, петербургская воспитанность и особая культура - манер, способа мыслить, общения, отношения к слову.
Речь Андроникова всегда казалась московской. Но в фильмах о Невском в отношении к слову явны приметы именно ленинградского стиля и, можно сказать, ленинградской школы. Город славен этими традициями, тут у Андроникова прямые учителя, которых он в фильме не забывает назвать, - Б. М. Эйхенбаум, Ю. Н. Тынянов; Андроников не погружается в сферу филологии; он в простом рассказе демонстрирует ощущение слова - почти материальное, осязаемое. А в простоте словосочетаний, в ясности строения фразы, в свободе от словесного мусора - замечательная независимость истинно русской речи, свободной и богатой.
Лишь дважды и очень коротко Андроников рассказывает о своей личной связи с городом. Но оба момента - ударны. "Я помню Невский проспект с тех пор, как помню себя. Я родился на Знаменской улице, которая начинается у Невского проспекта. Я учился читать по вывескам Невского. Знаменскую улицу наименовали потом улицей Восстания, а площадь перед вокзалом назвали площадью Восстания..." В это время на экране крупным планом мы видим не площадь и не улицу, а лицо Андроникова - и словно впервые замечаем его возраст. Точнее, не замечаем, но мгновенно осознаем, как бы протягиваем мерку назад - к временам, когда еще не переименовывали улиц. А рассказчик, не останавливаясь, ведет мысль дальше - от площади Восстания к февральским дням 1917 года и событиям, разыгравшимся на этой самой площади.
Мальчику тогда было всего девять лет, но он многое запомнил. "Чего не видел сам, то рассказывали старшие", это снилось, и "все живо - в памяти и в душе". Человек не преувеличивает того, что помнит сам, он точно фиксирует в памяти "свое" и то, что влилось со стороны и стало "своим". Возникает естественная сопричастность человека с историей. Я не помню, произнес ли Андроников это слово - "сопричастность", мог и не произнести, но само это высокое понятие на экране живет и с экрана в наше сознание входит.
В другом месте рассказ еще раз прерван личным отступлением: "В то время я был на Калининском фронте. И каждый день думал о Ленинграде. Где в блокаде оставались друзья, где оставалась мать. Она умерла в марте сорок второго".
Уже говорилось об ассоциативном ряде, возникающем в параллель фильму. Повторяю: у каждого он свой. Как и память о войне. Когда приезжаешь в Ленинград, можно целиком погрузиться в сегодняшние дела и заботы... Но бывают в этом городе минуты, когда память вдруг просыпается и бьется в грудь с такой силой, что заслоняет живые впечатления. Андроников сказал одну фразу про март сорок второго, а перед глазами вдруг всплыло: Пискаревское кладбище, бесконечная вереница туристских автобусов, толпы людей с фотоаппаратами, холодный мрамор мемориала. Нет, не это стоит перед глазами, а лица людей, покупающих в цветочном ларьке у входа цветы. Вот тут стоишь и стоишь - и смотришь. И еще одна картина: на огромных зеленых квадратах братских могил вдруг замечаешь положенные кем-то буханки хлеба, пряники. Нет, многое в Ленинграде не поддается простому и быстрому объяснению - нет другого города в мире с таким историческим опытом, горьким, страшным, прекрасным, героическим.
Андроников в одной лишь фразе сказал о своей матери. На экране в это время пошли кадры кинохроники первых месяцев войны: толпа у громкоговорителя на Невском, поднятые вверх напряженные лица; сигнал воздушной тревоги, бегут в убежище; точным движением рука отрезает ломтики от буханки, кладет на весы. Эти кадры - наперечет, они знакомы, но смотреть их можно бесконечно, потому что в них - наша жизнь, наша боль, которая уйдет вместе с нами. И нет дикторской гладкости в голосе Андроникова, и нет высокопарности. Он рассказывает о том, что пережил, - это опыт, который передается от одного человека к другому и составляет некую невидимую непрерывающуюся нить жизни. Иногда мы отказываемся брать этот чужой опыт, чуждаемся его - и от этого не становимся богаче. Но каков тот опыт, который брать необходимо, и каковы пути его передачи - вопрос сложный и далеко еще не изученный. Кажется, мы подошли таким образом к еще одному из главных секретов Андроникова, хотя касались мы его и раньше.
Когда на вечерах "устных рассказов" он демонстрировал блестящее мастерство имитации, об этом "секрете" не думалось. Можно не задумываться о нем и сегодня, смотря такие фильмы третьей программы, как "Лермонтов-художник", "Поэзия Лермонтова", в которых Андроников выступает главным образом как исследователь, ученый.
И все же, я думаю, то, что делает этот человек на телевидении, связывается в некое художественно-нравственное целое с помощью "секрета", о котором речь. В фильме о Ленинграде это проступает особенно отчетливо. Секрет, в общем, прост. Все, о чем говорит этот человек с экрана, есть содержание его жизни.
На голубом экране говорят многие и о разном. Собственная жизнь говорящего нередко остается вне пределов телевизионного общения, и это естественно. Я не знаю, как определяет свою задачу Андроников. Но о чем бы он ни рассказывал, он не абстрагируется от своего личного опыта, личного взгляда, личного волнения. Не вообще жизнь становится материалом его рассказов (а теперь - фильмов), но жизнь, преломленная его собственным опытом. А этот опыт с годами осознался как нечто такое, что следует отдать, передать другим.
Он как ученый занимался Лермонтовым и Пушкиным, историей русской литературы, искусством, отыскивал новое, гордился находками, был жаден в общении с интересными людьми. Он многое приобрел - теперь он отдает. Его дарование никогда не было закрытым, замкнутым в себе и своем кабинете (а так в ученом мире бывает). Он постоянно рассказывал, всегда любил аудиторию, друзья сожалели, что он растрачивается, но это было естественным самоосуществлением таланта, не укладывающегося в привычные определения. Горький, получив явное удовольствие от этих рассказов, сказал когда-то: незакрепленность этого вида искусства мешает его понять. Речь шла не о "непонятности", "недоступности" - напротив, искусство Андроникова абсолютно демократично, всякой элитарности чуждо, - но о том, что трудноуловима природа жанра, который весь в движении, изменчивости, варьирует свои связи с литературой и с театром, прислоняется то к тому, то к другому. Телевидение, кинопленка остановили и зафиксировали то, что, казалось, фиксации не поддается. И открылись многие секреты, многое стало понятным в сущности уникального искусства и его профессиональных тайнах.
Повторюсь: он рассказывает о содержании своей жизни. В этом и состоит главный секрет. И Лермонтов, и Ленинград, и Невский, и Демутов трактир, где Пушкин встретился с Данзасом, и музыка Глинки, и Соллертинский, и Тынянов, и бывшая Знаменская улица, и блокада, и Алексей Толстой, и Маршак, и журналы "Чиж" и "Еж" есть содержание одной жизни, есть то, что человеку, способному видеть, слышать, думать и чувствовать, дано было пережить, испытать, разглядеть. Это - богатство, это то, чем человек владеет и за что он всячески платит. Талант Андроникова в способности брать - от жизни, от людей, от искусства. Это не только свойство характера, но талант. Талант жить. Есть разные формы приобретательства, людям свойственно считать, что лучше больше, чем меньше. (Существуют, правда, и противоположные точки зрения.) Андроников - пример ненасытного духовного приобретательства; этот особый вкус к жизни и ее восприятие передаются с экрана буквально каким-то магнетизмом. Вы, открыв рот, слушаете, и восхищаетесь, и завидуете. <...> Одним словом, не будь личного опыта Андроникова, мы не увидели бы Невский проспект таким, каким по-новому рассмотрели его в течение двух вечеров у телевизионного экрана.
Еще один секрет Андроникова в том, что он длит и расширяет наши представления. Не пресекает мысль зрителя каким-то окончательным выводом, а толкает ее вперед и дальше. Потому границы фильма не обозначены телевизионным временем, так же как содержание - не в списке перечисленных имен и фактов. Вокруг каждого факта - воздух, а в этом воздухе - еще множество фактов, нами знаемых и не знаемых. А за каждым именем - жизнь, и интонацией Андроников намекает на ее интерес. Содержание фильмов о Невском проспекте, таким образом, расширяется, настойчиво вторгаясь во многие сферы нашего духовного бытия. И последнее. Ни единой интонацией человек на экране не впадает в дидактику. Тем большую силу урока приобретают его фильмы. Думаю, учиться у Ираклия Андроникова следует тем, чьей целью является воспитание. Но так как воспитательную функцию вольно или невольно берут на себя все те, кого миллионы людей видят на голубом экране, то учиться у Андроникова могут режиссеры, дикторы, лекторы, ведущие, педагоги и комментаторы - все. Чья задача в конечном счете - воздействие на чужой ум, чувство и опыт.
На том секреты и уроки Ираклия Андроникова не кончаются.
Говорят: как он удивительно спокоен перед телекамерой! А я вижу, что Андроников волнуется. И это живое волнение, не убитое популярностью, мне представляется одним из самых драгоценных слагаемых этого таланта. То, что Андроников делает на голубом экране, есть акт творчества, оттого он и захватывает. А творчество немыслимо без волнения (не житейского, а особого, путь к которому искал Станиславский).
Причастные к телевидению знают, что такое спокойствие, приходящее с опытом. Это - привычка. И телеэкран беспощадно фиксирует бестрепетный профессионализм, делающий человека похожим на фокусника, который извлекает изо рта бесконечные бумажные ленты... Нет, Андроников волнуется! В самой основе его огромного опыта - чувство ответственности. При всех своих знаниях, опыте и славе человек на экране - не выше своих слушателей, а рядом с ними и для них. И, взяв право говорить, он не позволит себе говорить плохо или пусто. Чувство ответственности, между прочим, хоть и звучит так высоко, само по себе - из ряда самых простых, естественных для человека чувств.
Очень многое в секретах Андроникова кажется простым. Только тот, кто захочет повторить его опыт или приблизиться к нему, поймет цену этой простоты.
ИГОРЬ КИРИЛЛОВ. Недосягаемый
Мне в жизни повезло с учителями.
О моей первой учительнице по русской словесности - Серафиме Сергеевне Смирновой - я всегда вспоминаю с благодарностью и любовью. Она настроила нас, детей войны, на великую русскую поэзию, на великое русское слово. Она зажгла в нас невероятную любовь и уважение к родному языку. Благодаря Серафиме Сергеевне в школе был организован кружок художественного чтения и даже драматический кружок, в котором мне довелось принимать активное участие. Это было самым началом.
Другой мой великий учитель - художественный руководитель Малого театра и нашего курса в Высшем театральном училище имени М. С. Щепкина при Малом театре Константин Александрович Зубов. Это был величайший артист, режиссёр-постановщик, дипломат, эрудированный человек (он окончил Сорбонну и Петербургский университет). При нем труппа Малого театра была идеальной в том плане, что не было никаких подводных камней, ревности, зависти. Он как-то умел сделать все так, чтобы были довольны и молодые артисты, и среднее, и старшее поколения труппы.
Третья моя великая учительница, которую до сих пор я считаю своей творческой матерью, - это Ольга Сергеевна Высоцкая, диктор радио и первый диктор советского малострочного экспериментального телевидения с 1931 года. Она безумно любила свою профессию, была предана ей бесконечно и передала первым поколениям дикторов, в том числе и мне, все нюансы, все тонкости и все хитрости профессии, которая сейчас, к сожалению, уже практически утеряна.
Однажды я был в командировке в Канаде, где нас принимал профсоюз драматургов и артистов телевидения. Тогда я был молодым начинающим художественным руководителем, "играющим тренером", так сказать, и мне, конечно, было чрезвычайно интересно выяснить, а что это значит - "артисты телевидения"? Я задал вопрос. Председатель профсоюза посмотрела на меня с некоторым удивлением и ответила: "Понимаете ли, любой человек, выступающий на экране телевизора, - это не просто лицо, а артист: это дикторы, комментаторы, эксперты, политические обозреватели, министры и даже премьер-министр". Когда мы с коллегами стали разбираться в этом, поняли, что тому же учила нас и Ольга Сергеевна, говоря о нашей профессии. Действительно, появляясь на экране, ты уже не просто тот или иной человек, занимающий то или иное положение. Ты артист телевидения. Но в основе этого слова лежит не игра артиста, а природный артистизм - умение эмоционально, индивидуально рассказывать об увиденном и услышанном.
Очень четко и ясно то, что декларировала Ольга Сергеевна Высоцкая, подтвердил своим примером Ираклий Луарсабович Андроников. Он был, есть и останется для меня одним из самых великих, непревзойдённых моих учителей. Можно только мечтать добиться хотя бы одной стотысячной того, чего добился он как писатель, как исследователь и в то же время неподражаемый артист радио и телевидения.
Он был настоящим грузином и патриотом Грузии, но глубоко и тонко знал все особенности русского литературного разговорного языка. Так же он писал - своим собственным, разговорным, но в высшей степени литературным стилем.
Андроников начинал с радио. А на радио, где тебя не видно, а только слышно, работать еще сложнее. И вот насколько артистичным нужно быть, чтобы голосом и интонацией эмоционально и убедительно передать свой замысел! Природный артистизм жил в нем. И настолько Ираклий Луарсабович был им переполнен, что, сидя рядом с ним, слушая один из его устных рассказов, которые я прекрасно знаю, я себя поймал на том, что был в полной уверенности, что это живая импровизация.
Вместе с Ираклием Луарсабовичем мы состояли в Комитете по Ленинским и Государственным премиям в области науки и искусства и, надо сказать, многие годы добивались от наших дорогих коллег из литературной, музыкальной, театральной, архитектурной секций, секции живописи и ваяния и, конечно, родной нам секции кино и телевидения, чтобы старшие товарищи по искусству признали и телевидение искусством, а не только средством массовой информации. Именно для нас - поколения первых телевизионных работников, заставших время, когда телевидение только ещё становилось на ноги, - оно было и останется не чем иным, как искусством.
И. Л. Андроников доказывал это. Его передачи собирали у экранов все поколения от мала до велика. Его смотрели и слушали люди разного уровня культуры и образования, представители разных социальных групп. Но никто не позволял себе пропустить его выступлений. Для всех это было счастьем. Это было лучше всякого кино, всякого спектакля. В каждый дом приходили великие люди - писатели, композиторы, актеры. Я, к примеру, не знал Соллертинского, но я представлял его себе благодаря Андроникову. Ведь Ираклий Луарсабович хотел не только внешне, не только голосом подражать кому-либо, что сейчас делают многие артисты эстрады. Он хотел привлечь внимание к человеку, к его работе, к его талантам. И это не просто имитация, а умение передать суть своего героя, причем с большим тактом и уважением к нему.
Если взять все сохранившиеся записи Ираклия Луарсабовича, реставрировать их и показать сегодняшней молодежи, то это будет настоящим открытием для нее, совершенно другим миром.
Через Ираклия Луарсабовича вы приобщаетесь к величайшей культуре и одновременно заражаетесь его собственным артистизмом. Он захватывает вас, заставляет забыть буквально обо всем. Такое мало кому дано. Это, без преувеличения, гениальное качество Андроникова позволяло ему в то же время быть очень простым, скромным и по-настоящему интеллигентным человеком.
Вспоминается случай, которому я был свидетелем. Члены комитета по Ленинским и Государственным премиям были приглашены на просмотр какого-то фильма. В перерыве Ираклия Луарсабовича, как всегда, окружили сильные мира сего - видные деятели литературы и искусства, что были собраны тогда в Комитете. И он всем рассказывал об удивительнейших вещах из "Путешествия в Арзрум" А. С. Пушкина, о детали, которую самому Ираклию Луарсабовичу довелось открыть. Окончился перерыв, но никто не пошел в просмотровый зал, пока Андроников не завершил свой рассказ. Я был поражен вместе с присутствовавшими там учеными мужами, настолько это было неожиданно, интересно и увлекательно! Но подтекст, с которым он всё это рассказывал, был такой: "Я просто напоминаю вам. Вы наверняка знаете, просто забыли об этом". И это я считаю высшей степенью интеллигентности и уважения к людям.
Да, он был человеком сердечнейшим, добрейшим, но принципиальным. Особенно в работе. Он четко и ясно высказывал, что именно ему не нравилось, почему и где им были замечены конкретные ошибки. Так, однажды Ираклий Луарсабович раскритиковал фильм Станислава Ростоцкого "Герой нашего времени". Хотя они дружили, Андроников откровенно, как это было ему свойственно, все высказал Ростоцкому. Но даже в его замечаниях, порой резких, но объективных, не было никакой злобы и тем более снобизма.
Любовь людей к нему была необыкновенной. Помню, мы шли с ним по улице Горького, ныне Тверской, где-то мимо Елисеевского магазина. Люди узнавали его и раскланивались с таким доброжелательством, с таким почитанием, что трудно и передать. Он в ответ каждому уделял внимание, со всеми здоровался и раскланивался, уважительно и достойно.
Я благодарен тем мгновениям, на которые мне выпала счастливая доля общаться с Ираклием Луарсабовичем Андрониковым. Моя супруга, Ирина Всеволодовна, работала с ним в качестве звукорежиссера. На фото, подаренном ей, он написал чрезвычайно милые и трогательные слова:
Таким был этот великий деятель искусства, науки, литературы, радио и телевидения. Таким он живет в моей памяти и моем сердце.
АЛЕКСЕЙ КАПЛЕР. Четыре вечера наедине с Ираклием Андрониковым
Итак, то, что было доступно лишь небольшой аудитории, которая некогда измерялась кругом друзей и знакомых, затем масштабами творческого клуба, наконец, Концертным залом имени Чайковского, с появлением телефильмов "Слово Андроникова" стало достоянием всей нашей страны.
Известно, какое великое значение для исполнителя имеет аудитория, ее дыхание, ее реакция, ее смех; как важно взаимодействие, взаимосвязь исполнителя и его слушателей.
Кроме того, сами слушатели "заражают" и друг друга - каждый, попадая в атмосферу внимания, любви к автору, сидит среди сотен улыбающихся, смеющихся, хохочущих людей и невольно поддается общему настроению.
Снимать фильмы предполагалось во время публичных выступлений Андроникова, но он неожиданно отказался от зрительской поддержки, и фильмы сняты в "чистом" виде - Андроников один на один со съемочной камерой.
Это было большим риском - лишиться зрителей.
Но Андроников выиграл - возникло нечто, еще неизмеримо более значительное, чем общение с большой аудиторией, - возникла прямая связь между ним и человеком, сидящим перед телевизором. Они остались наедине. Ему, единственному зрителю, рассказывает Ираклий Андроников свои удивительные новеллы, к нему обращается, с ним доверительно говорит.
Корней Иванович Чуковский сказал об Андроникове: "Как только он войдет в комнату, вместе с ним шумной и пестрой гурьбой войдут Маршак, и Качалов, и Фадеев, и Симонов, и Отто Юльевич Шмидт, и Тынянов, и Пастернак, и Всеволод Иванов. Всех этих знаменитых людей во всем своеобразии их индивидуальностей и особенностей воссоздаст чудотворец Андроников".
Это определение Корнея Ивановича абсолютно справедливо, но далеко не исчерпывает того, что содержат устные рассказы Андроникова.
Блистательные портреты, создаваемые им, - не самоцель. Это литературная форма произведений ПИСАТЕЛЯ Андроникова, совершенно своеобразная форма, в которую заключены и размышления автора о жизни, его взгляды, симпатии и антипатии, его добродушная критика своих героев, его жизненное кредо, наконец.
Конечно, рассказы Андроникова - это произведения особого, уникального жанра, рассчитанные на исполнение автором. Но и читая их, поражаешься масштабу писательского таланта и его многообразию. С одинаковым блеском, художественной свободой и точностью пишет Андроников тексты, принадлежащие любой эпохе, любому слою общества, любому характеру.
Если бы мне нужно было выбрать один из двенадцати рассказов Андроникова, заключенных в фильмы "Экрана", отдать одному из них предпочтение, я был бы в великом затруднении. Они все прекрасны - и "Обед в честь Качалова", в котором с неповторимым юмором и любовью написаны портреты Алексея Толстого и Качалова, а вместе с тем и атмосфера толстовского дома; и рассказ о пронзительно трогательных стариках - грузинском дяде и его подруге Марии Михайловне Сапаровой-Абашидзе, где вместе с тем так лаконично и тонко передается тишина солнечных улочек старого Тбилиси; и бесконечно смешной рассказ об Иване Ивановиче Соллертинском - выдающемся музыковеде и литературоведе, удивительном человеке, знавшем 25 языков и 100 наречий, но не способном перенести того, что Андроников его "показывал"; и берущий за душу рассказ о старике колхозном стороже Андрее Ефимовиче Исаеве, "современнике Лермонтова"; и новеллы о Горьком, Есенине, генерале Чанчибадзе, Остужеве...
В рассказе о выдающемся русском артисте Певцове поражает, казалось бы, несоразмерное на первый взгляд сочетание истории разрыва отношений мужа и жены со сценами уличных боев, сценами Революции.
"Приходи, погибаю я, дети..." - говорит по телефону Певцову жена, с которой они живут на разных квартирах.
И Певцов отправляется со своей Малой Бронной спасать их.
"Хлопают выстрелы, шмякаются пули, жар от горящего дома так велик, что, кажется, кожа на лице, глаза расплавляются, дышать нечем, горечь, горячий дым, жар, я не могу идти, у меня больше нет сил..."
Певцов перебирается через баррикады. Какой-то офицер ударяет его, гонит. Бьют орудия из Замоскворечья, татакают пулеметы.
- К земле пригинайся, - говорит Певцову солдатик, а не то враз убьют...
И когда измученный, чудом уцелевший Певцов входит в дом жены, он застает ее спокойно разбирающей кружева в картонке...
Эта несоразмерность Революции с какими-то продолжающимися обывательскими отношениями и делами совершенно правдива.
Ленинградский кинорежиссер Владимир Николаи рассказывал мне о том, как в ночь с 24 на 25 октября 1917 года он присутствовал на праздновании свадьбы знакомого офицера, молодого человека из аристократической семьи. Гости остались ночевать, так как на улицу выходить было опасно, "слышалась какая-то стрельба".
Ночью все были разбужены выстрелом, который раздался уже в самом доме. Оказалось, что новобрачный аристократ застрелился потому, что невеста была не девственницей.
Это в ночь взятия Зимнего, в ночь Великой Октябрьской революции!
Удивительны по наблюдательности и точности у Андроникова детали.
В рассказе о Блоке есть такой эпизод: Всеволод Иванов вспоминает о своей встрече на улице голодного Питера с Блоком, который шел, "прижимая к левому боку краюху хлеба". Блок разговаривает с ним, а Иванов, сам того не понимая, отковыривает куски от краюхи и кладет в рот, и только тогда это замечает, когда Блок, скосившись влево, сказал: "Кушайте, пожалуйста, мне хватит..."
Удивительна "телескопичность" рассказов Андроникова: нам вначале является он сам - Андроников, далее (в великолепном рассказе "Горло Шаляпина") автор превращается в своего собеседника - великого актера Остужева, потом Остужев, рассказывая о Шаляпине, перевоплощается в Шаляпина, и, наконец, Шаляпин становится Олоферном из "Юдифи" Серова. При этом в изображаемом с величайшим мастерством Остужеве мы в то же время продолжаем ощущать присутствие автора - Андроникова, а когда в его рассказе Остужев изображает Шаляпина, то в этом слышится отношение к Шаляпину и Остужеву и самого Андроникова.
Вообще новелла об Остужеве, на мой взгляд, - один из истинных шедевров Андроникова. В ней талантливо и артистично все - и рассказ о великой Ермоловой, и о гриме Шаляпина для роли Олоферна.
"Рассчитывать на руку гримера - все равно что надеяться, будто вы можете выразить на моем лице волнующие меня чувства..."
Корпус Остужева чуть подался вперед, и уже не Остужева вижу я, а Шаляпина перед зеркалом: дерзкий вырез ноздрей, крутую шею, обнаженный могучий торс. Потрогает, помнет свою физиономию, чтобы узнать, из чего она у него сегодня сделана, встряхнет бороду, прикинет к лицу. И щурится.
Кончики пальцев Остужева подперли складку под нижней губой - ассирийская борода! Насупилась бровь, сверкнул яростный взгляд Олоферна.
Бровь поднялась, ушли руки - снова Остужев продолжает неторопливый рассказ: придвинул карандаши, краски, начал класть смуглый тон, клеить черные - стрелами - брови, удлинил разрез глаз... нахмурился, и опять в ясном взоре Остужева смелое выражение светлых шаляпинских глаз. Руки поднесли к лицу воображаемую бороду, блеснули грозные очи ассирийца. Кашлянул, прокатил голосом первую фразу...
И тут Андроников вдруг громыхает шаляпинским - шаляпинским! - басом эту фразу... и снова рассказ Остужева:
"Не отнимая от лица бороды, Шаляпин опустил голову, поднял бровь, глянул искоса - смотреть страшно!"
И так выкрикивает Андроников это "смотреть страшно!", что мы вдруг видим - видим! - и вправду страшное лицо шаляпинского ассирийца.
Вот он какой - андрониковский "телескоп"!
Теперь, когда родились на свет эти фильмы, более чем когда-либо хочется понять, в чем же секрет этого уникального явления искусства, имя которому - Ираклий Андроников? Почему в противовес всем законам восприятия нам бесконечно интересно видеть на экране в течение часа, двух, трех, четырех часов просто одного человека, снятого фронтально, в лицо, без всяких вспомогательных зрелищных элементов?
Андроников, стакан чая, стол и кресло - вот и все. И на это мы готовы смотреть, не отрываясь, сколько угодно времени, и это будет все так же увлекательно.
Нужно же понять, в чем тут дело, - ведь это немыслимо! Опрокинуты известные нам до сей поры закономерности искусства.
Попробуем же все-таки разобраться.
Живя в доме отдыха, я однажды во время показа одного из телефильмов Андроникова - с новеллами о грузинском дяде и обеде у Толстого - отправился в холл, где установлен телевизор.
Народу в холле набралось множество. Сидели не только в креслах, но и на подоконниках. Кое-кто примостился на корточках перед самым "теликом".
А молодой кандидат наук - мой сосед по комнате - взобрался на книжный шкаф.
Отправился в обход, но пройти было невозможно, и я оказался за телевизором.
Попытался возвратиться, но на меня стали шикать. Пришлось остаться на месте.
Тут как раз началась передача. И еще до того, как послышался голос Андроникова, я понял по лицам зрителей, что он появился на экране.
Удивительно, как вдруг на таких различных лицах - молодых и старых, хмурых и простодушных, на лицах мужчин и женщин, на таких несхожих лицах вдруг появилась общая схожая улыбка - улыбка радости встречи, улыбка ожидания чего-то доброго, хорошего. Будто засветились эти лица одним светом, будто задуло веселым ветерком с экрана.
И послышался голос Ираклия Андроникова.
Я понял, что моя позиция - за телевизором - дает мне редкую возможность "подсмотреть" реакцию телезрителей, и стал наблюдать.
Это оказалось необыкновенно интересным, и жаль, что невозможно было незаметно заснять этих зрителей.
Если реакция на появление Андроникова была единовременной и всеобщей, то далее, по ходу рассказа, выявлялась, напротив, разность индивидуальностей - быстрота или замедленность восприятия, стало видно, как при общем интересе зрителей некоторые детали сразу принимались одними и медленнее доходили до других.
Более того, по лицам зрителей, увлеченных экраном, не защищенных, как обычно, привычным выражением, можно было много узнать, угадать о каждом.
Вот простодушно заливается смехом наша диетсестра, не замечая, что все время подталкивает локтем сидящего рядом старенького профессора-литературоведа, как бы приглашая его смеяться вместе с нею.
А профессор, не чувствуя локтя, влюбленно смотрит на экран и улыбается, рот у него открыт при этом.
Вот начальник крупного учреждения хмурит брови, но вовсе не потому, что ему не нравится рассказ Андроникова, а по той причине, что ему желательно сохранить свой постоянный строго официальный облик.
Из-под очков нашего милого рыжего врача текут слезы, и лицо его от смеха собралось в печеное яблочко.
Начальник учреждения вдруг не выдерживает и, забыв свои чины, разражается оглушающим хохотом.
Но вот Андроников уже не шутит, а рассказывает нечто вполне серьезное. Улыбки, однако же, не исчезают, ибо по всему строю рассказа, по интонации Андроникова угадывается, что этот "серьез" сейчас приведет к другой, еще более веселой шутке. Так оно и случается.
Стоя за телевизором и наблюдая за зрителями, я ощутил гигантскую эстетическую, гипнотическую, если хотите, силу Андроникова.
Мне представилась вся многомиллионная аудитория страны, слушающая сейчас, вместе с нашим холлом, слово Андроникова, воспринимающая такой тактичный, так тщательно скрытый за литературным блеском его рассказа урок доброты, воспитанности, любви к знаниям, уважения к людям...
И когда такой урок вовсе не урок, а этическая основа рассказа, когда воспринимаешь это, не замечая, когда это пример любимого человека - Ираклия Андроникова, то такая, незапрограммированная самим автором, педагогика действеннее сотен лекций, докладов и брошюр о поведении человека...
Мне кажется, сам Ираклий Луарсабович не подозревает об этом "побочном эффекте" своего творчества и не знает, какую он представляет собой воспитательную силу.
Два слова об улыбке Андроникова.
Она рождается при нас, на наших глазах, но часто относится не к тому, о чем он сейчас говорит, а к возникшей в данный момент у него мысли, к тому, что он скажет нам немного позже.
"Упреждающая улыбка", - вероятно, сказал бы военный стратег.
Он рассказывает еще нечто вполне серьезное, и мы не сразу понимаем, почему замелькали в глазах его лукавые искорки, но через несколько секунд все становится ясным, и искорки превращаются в неповторимую, обаятельную улыбку.
Андроников шутит.
Его улыбка как бы приглашает нас быть соучастниками шутки, в его улыбке есть нечто, говорящее: "Мы-то с вами понимаем"; эта улыбка уравнивает нас с ним, ставит нас в равное с ним положение - в этом выражено и уважение к нам, зрителям, и его надежда, что мы понимаем все так же, как он. Черт возьми, ведь знаем же мы множество телеэкранных людей и знаем их улыбки. И ничего не скажешь, среди них попадаются по-настоящему милые, добрые, умные улыбки. Все так.
Но нам нужна ЭТА улыбка, ЭТОГО человека.
Главная "тайна" Ираклия Андроникова, приковывающая нас к телеэкрану, это его, "андрониковская" личность.
На телеэкране мы сходимся с человеком глаза в глаза, мы узнаем его так, как иной раз не знаем близких людей...
Возможность такого общения зрителей с человеком на телеэкране - одна из важнейших особенностей телевидения. И не считаться с ней невозможно.
Есть много свойств у Андроникова, которые привлекают нас к нему, - и его ум, и талант, и обаяние, и остроумие, и эрудиция, но самое главное, то, что важнее важного, - его личность, и мы хотим общаться именно с ним, с этой неповторимой личностью.
Возможно, такое разделение свойств человека с самой его личностью с научной точки зрения непозволительно, но, на мой взгляд, каждым из перечисленных свойств и даже всеми ими вместе - умом, талантом, остроумием и т. п. - может обладать и другой человек, но он не будет Ираклием Андрониковым.
На примере Андроникова с предельной ясностью проявляется важнейшая особенность телевидения - нерасторжимая связь, возникающая между телезрителями и человеком, которого они признали, с которым они привыкли общаться на экране, который стал их другом.
На том же примере Андроникова отчетливо видна абсурдность некогда широко распространенной формулы "незаменимых нет".
Ну-ка, попробуйте - замените Ираклия Андроникова!
Кино и телевидение вместе со всем великим, что они принесли в жизнь человека, в чем-то и обедняют его, эта истина стала уже общим местом.
Когда кино и телевидение не дополняют чтение, не "плюс чтение", а заменяют его - а это, увы, часто случается, - тогда можно говорить про обеднение.
Но вот появляется на экране Ираклий Андроников, и происходит чудо превращения его слов, его "буковок" в живые образы замечательных людей. Мы видим и Толстого, и Горького, и Маршака, и Соллертинского, но - и вот совершенная особенность этого чуда - мы в то же самое время продолжаем видеть и неповторимую улыбку Андроникова, его жест, его мимику, мы продолжаем общаться с Андрониковым.
Удивительно это сочетание рассказчика, который сам, лично, бесконечно интересен нам, с картинами, которые он вызывает в нашем воображении.
Только телевидение и только Андроников вместе способны на это.
БОРИС КАПЛАН. Великий импровизатор
Они созданы друг для друга - Андроников и телевидение!
В 50-70-х годах прошлого столетия на отечественном телевидении и радио появились уникальные передачи, где главным действующим лицом стал удивительный рассказчик - ученый-литературовед, писатель, искусствовед, доктор филологических наук Ираклий Андроников. Не будучи профессиональным чтецом, он с необыкновенной легкостью, в доли секунд, завладевал вниманием телезрителей и радиослушателей. И благодарная аудитория была готова часами напролет слушать его поразительно образные, "живые" рассказы о литературоведческих изысканиях, которым этот ученый посвятил свою жизнь.
Рейтинг его программ, выражаясь на языке современного телевидения, был поразительным, а вместе с ним среди населения рос и интерес к научной работе, к литературе, к чтению художественных произведений.
Ираклий Андроников - автор многих книг, но любопытно, что прежде чем положить свои истории на бумагу, он многократно рассказывал их на литературных концертах, выступал с ними по телевидению и радио. В чем же феномен привлекательности этого талантливого человека, который первым решился поведать массовой аудитории о научных исследованиях, проходящих, как правило, в тиши кабинетов? В чем секрет востребованности его телевизионного творчества? Ведь именно Ираклий Андроников открыл на телевидении жанр "устного рассказа", так полюбившийся современникам, которые наслаждались его выразительной речью "со свойственными ему блестками юмора". Не зря тогда же появилась шутка: если бы телевидения не было, то его стоило изобрести для Андроникова.
Один во многих лицах
Многие десятилетия Ираклий Луарсабович Андроников был любимым человеком на телеэкране; его "устные рассказы", его способность думать перед экраном, импровизировать - это только ему присущая прекрасно звучащая литература. Его смотрели зрители разного возраста, разных профессий. В своих письмах в редакцию они просили повторить ту или иную передачу, чаще привлекать Андроникова к выступлениям по ТВ. Каждое появление Андроникова на телевидении несло добро, высокую культуру, просветительский заряд и часто неповторимый юмор. Обращаясь к многомиллионной аудитории, он делал каждого зрителя как бы адресатом своего рассказа, личным участником разговора. Ираклий Луарсабович Андроников создал на телевидении свой, особый театр. Это был одновременно и театр одного писателя, и театр одного ученого, и театр одного искусствоведа, и театр одного исследователя, и театр одного просветителя, и театр одного актера. Редко кто был наделен таким богатством и разнообразием талантов. К примеру, как прекрасно он знал музыку! Без музыки даже трудно представить Андроникова. Однажды в Телецентре он готовился к одному из своих фильмов и весь день просидел в тон-ателье, пока не прослушал все квартеты Шостаковича, выбирая из них ту мелодию, тот фрагмент, который лучше всего подойдёт к фильму. Во всяком деле он являл собой образец самой тщательной подготовки к работе.
Валентин Петрович Катаев сказал: "Ираклий Андроников - явление уникальное. Никогда еще русская культура, русское искусство не создавали ничего подобного".
Ираклий Андроников не только доктор филологических наук, профессор, удостоенный Государственной премии СССР за историко-литературные (хоть и не в меньшей мере художественные) труды о Лермонтове и русской литературе. По представлению Гостелерадио - за его выступления в эфире - ему было присвоено звание народного артиста СССР, он стал лауреатом Ленинской премии.
Дар дружелюбия
Мне в жизни очень повезло, потому что на протяжении многих лет Ираклий Луарсабович одаривал меня своей дружбой. Должен заметить, что возможностью находиться рядом с собой он наделял не только меня, а очень многих. Эта особенность неотделима от образа Андроникова. Кому-то повезло бывать у него вечерами - участвовать в реализации общих дел или обсуждать какие-то интересные темы. Кому-то этот замечательный человек помогал написать книги, статьи. Когда ему кто-то нравился, он не скупился на похвалы: "Титан! Маг и волшебник!" И тут же входил в образ этого человека, становился похож на него в движении, в мимике.
А вот к себе он был предельно требователен: "Честно ответьте, скидок не делайте - высокий класс или есть изъяны?" Или иронизировал: "Дурацкая ухмылка! Жалчайшее зрелище!" Он мог говорить о себе так, как никогда не говорил о других, потому что искренне уважал всех, кто помогал ему в работе. Один пример. Ираклий Луарсабович отмечал получение Ленинской премии в ресторане гостиницы "Москва". Огромное количество гостей, среди которых знаменитости - ученые, деятели искусств. И. Моисеев, В. Катаев, И. Зильберштейн, В. Шкловский. Кого там только ни было в этот день!.. И была ВСЯ съёмочная группа - от администратора до режиссёра.
Меня, по просьбе самого Андроникова, назначили его редактором. Конечно, эта должность была во многом формальной. Просто Ираклий Луарсабович хотел, чтобы кто-то, кому он доверяет, был рядом во время работы. Поэтому мне посчастливилось так много наблюдать за ним, слышать его рассуждения, быть свидетелем подготовки к выступлениям, к записи на радио или телевидении. Много раз вместе с ним я ездил на Пушкинские праздники поэзии. Общеизвестно, что Ираклий Луарсабович был первым председателем комитета по их проведению. Помню, задолго до июня, до самого праздника начиналась подготовка. Ираклий Луарсабович собирал комитет в Союзе писателей в Москве, на заседание которого приходили знаменитые писатели и поэты, приезжали люди из Горького, Болдино, Михайловского, Пскова, из других городов, собирались представители самых разных организаций, чтобы тщательно обсудить все детали предстоящих торжеств. Это было всесоюзное действо, имеющее огромное значение для всей отечественной, а может быть, и мировой культуры.
Вот такой праздник создал Андроников и заботился решительно обо всем, хотя "заботился" - не то слово. Оно не может дать представления о стремлении предусмотреть все мелочи, все детали. Например, он всегда заранее узнавал, сколько будет автобусов из Москвы и как они пойдут. Первые маршруты были такие: Клин - Калязин - Новгород - Ленинград, потом Псков - Михайловское. В одних автобусах сидят иностранцы, в других - советские писатели. А он заходит в каждый автобус и "перемешивает" делегатов, чтобы все чувствовали себя свободно. Например, от Москвы до Клина он едет в одном автобусе и рассказывает, - а микрофон уже заранее приготовлен, чтобы во время поездки было хорошо слышно, - а потом на остановке, в Клину или в Калинине, переходит в следующий автобус и снова рассказывает что-то интересное. Так он сближал ехавших на праздник людей, вводил их в атмосферу этого будущего праздника.
Еще надо было сделать так, чтобы никого не обидеть, поскольку ездили лучшие советские и зарубежные писатели, прибывшие к нам в страну специально на этот праздник, и сколько сил и изворотливости ума тратил Ираклий Луарсабович для того, чтобы никого не обойти вниманием. Позволю себе сделать одно отклонение. Для меня все симфонии Бетховена - это подготовка к тому, чтобы создать Девятую симфонию. А все части Девятой - это подготовка к финалу, к знаменитой оде "К радости". Так вот, Михайловское - это венец. И все, что делал Андроников в Москве, по дороге, о которой я только что говорил, - это была подготовка к тому, чтобы сделать в самом Михайловском.
По приезде он непременно ходил по Михайловскому до того, как начинался праздник, "впитывая" в себя пушкинскую атмосферу. Кроме того, всегда заготавливал себе специальные маленькие карточки. Они раскладывались на огромном столе и тасовались, пока не вырисовывалась стройная система того, как должно быть потом на Поляне. Ведь трансляция из Михайловского шла на всю страну, передачи эти были "живые" и все должно было пройти без помарок, на одном дыхании.
Импровизация - вещь трудоемкая
В те годы я работал главным редактором по программам дирекции Центрального телевидения и смотрел многие передачи, делал заметки. Ираклий Луарсабович не раз говорил мне: "Вы каждый день просматриваете программы, каждый день делаете записи. Подсчитайте: 365 дней в году - это, по меньшей мере, 365 страниц. Я помогу Вам подготовить книгу, напишу к ней предисловие. Это будет очень интересно для окружающих". К сожалению, я оказался нерадивым учеником, был ленив. Теперь этого не исправишь. Ужасно обидно! Столько лет находился рядом с необыкновенным человеком, рассказывал о нем, но не вел подробных записей, которые являются документами почти такими же, как письма. По счастью, отдельные заметки случайно сохранились. Вот одна из них.
Ленинград, май 1972 года. Поезд "Красная стрела" уходил из Москвы в полночь. Как обычно, сначала мы поговорили, попили чаю и в час ночи легли. Ираклий Луарсабович говорит: "Хорошо бы выспаться, завтра у нас трудный день". Свет погасили, через несколько минут слышу шепот, потом уловил какой-то ритм определенный, понял, что это стихи, и даже различил отдельные слова. Спрашиваю: "Ираклий Луарсабович, что читаете?" Отвечает: "Медного всадника" - и начал говорить о поэме, потом стал читать большие куски, восхищаясь тем, насколько гениально это произведение. "Но вот вы знаете..." и пошел читать "Руслана и Людмилу". И так мы провели всю ночь. Естественно, включили свет и практически до утра разговаривали. А ночью он шептал не потому, что ему не спалось, нет. Он готовился к тому, что нужно будет выступать и стихи эти ему будут нужны. Вот три строчки из великолепной, глубокой, не потерявшей и сегодня актуальности работы Андроникова 1961 года "Слово написанное и слово сказанное": "Готовиться к каждому выступлению необходимо, готовиться тщательно. Некоторые места предстоящего выступления я лично прошептываю про себя. Правда, перед микрофоном скажу иначе".
И еще одна его цитата. Свидетельство того, как работал этот удивительно талантливый человек: "В своих устных рассказах я импровизирую. Импровизирую в том смысле, что не знаю точного текста и не стараюсь его запоминать. Я запоминаю интонации, характер рассказа, а не точный текст. Наоборот - мне приятно придумывать новые эпизоды, новые какие-то вставки, кое-что опускать (по ощущению аудитории могу быстро адаптироваться: сократить рассказ, передав то или иное событие в другой форме). Это, мне кажется, важное свойство моей работы, которое приняло телевидение".
Запишем "Фадеева"!
Чаще всего я бывал у Андроникова дома, но иногда он сам заходил ко мне в Телецентр. И вот Ираклий Луарсабович сидит в моем кабинете, а кто-то заглядывает по делу - задать вопрос или подписать что-нибудь. Увидят его и шёпотом меня спрашивают: "Можно мы у вас посидим?" И набивается полный кабинет, и уже стоят в коридоре, а он всё рассказывает. Просить его об этом не надо - были бы слушатели! И часто в таких импровизированных концертах звучали не только широко известные его вещи, но и такие, как рассказ об А. А. Фадееве. Надо заметить, что Андроников рассказывал его довольно часто в кругу друзей и знакомых, в редакциях, но никогда не делал этого публично. Как известно, Фадеев был знаменитым писателем, председателем союза писателей СССР, человеком со сложной судьбой. И хотя прошло уже немало времени со дня его ухода из жизни, Андроников считал нетактичным выносить веселые рассказы о нем на эстраду.
В редакции был режиссер Алексей Алексеевич Савкин, который постоянно твердил: "Борис Соломонович, уговорите Андроникова записать рассказ о Фадееве". Но только я начинал: "Ираклий Луарсабович, давайте запишем..." Он отвечал: "Нет, рано ещё, неудобно".
И все-таки мы решили с Алексеем Алексеевичем, что непременно это сделаем. Заказали студию, достали пленку (свободной не было, приходилось заказывать заранее), договорились с операторами, осветителями, гримером. Предупредили всех. И в назначенный день я пригласил Андроникова к себе. Поговорили о том, об этом. Потом я говорю:
- Ираклий Луарсабович, давайте, наконец, запишем "Фадеева", а? Даю обязательство, что в эфире мы эту запись не покажем, а пусть она просто у нас будет.
- Ну ладно. А где мы будем записывать?
- В студии.
- А дадут студию?
- Я сейчас позвоню и попрошу.
Набираю телефон той студии, где уже сидят и ждут нас. Говорю:
- Ко мне пришел Ираклий Луарсабович Андроников, и мы решили записать с ним одну передачу. Окажите, пожалуйста, любезность - дайте студию.
Мне отвечает Савкин:
- Борис Соломонович, да мы уже давно здесь, все готовы...
- Спасибо, - благодарю я, - придем.
Андроников восхищается:
- Ну, вы гигант! А пленка?
- Сейчас выясню.
Набираю тот же номер и начинаю просить. Удивленный Савкин говорит:
- Пленки навалом. Сколько бы ни рассказывал, хватит.
- Вот видите, Ираклий Луарсабович, и пленку дали. Так Вас ценят, что по первой просьбе идут навстречу.
- Титан!
Пришли в студию. Там уже выставлен свет, операторы у камер. Гримерша припудрила Андроникову лоб, нос.
- Я готов, - говорит Ираклий Луарсабович.
- Ну, давайте начнем.
- А вы?
- А что я?
Здесь необходимо пояснить: и в статьях, и устно Андроников, когда приходилось об этом говорить, подчеркивал, что очень важно знать, как вести запись, для кого и когда. Что имелось в виду? Например, знаменитый рассказ "Тагильская находка", считал он, нельзя записывать на публике. Это - трагическая история гибели Пушкина, отраженная в письмах членов семьи Карамзиных, которые были очень близки к Александру Сергеевичу. Андроников говорил: "Когда такой рассказ читаешь в аудитории, чувствуешь, как аудитория начинает "болеть" им. И тебе, рассказчику, труднее. А на веселой истории, наоборот, нуждаешься в реакции". Вот почему он и попросил меня в тот раз:
- Садитесь напротив.
И я действительно сел под камерой, и он всё рассказал мне. Другого зрителя в студии не было. Поэтому в записи даже остались некоторые места, где слышен мой смех. Уж очень было смешно.
История одного репортажа
Приведу ещё один пример его работы, его отношения к делу. В 1967 году готовилась передача о картинах Нико Пиросмани. Выставка этого гениального художника-самоучки была открыта в Москве. Ираклий Луарсабович хорошо знал его творчество, любил его. И вот готовится передача, не фильм, обычная передача - "Репортаж из Музея искусств народов Востока. Картины Нико Пиросмани".
Ираклий Луарсабович предложил: "Давайте вместе поедем на эту запись". Мне было интересно, я поехал. В зале были разложены кабели, стояли софиты, все приготовились. Во дворе работала ПТС (передвижная телевизионная станция), гудел компрессор. Приходим. Короткая репетиция. Ираклий Луарсабович прошел по залам, где были развешаны картины Пиросмани. У него были листочки, чуть меньше половинки обычной страницы, сколотые аккуратно, текст он приготовил заранее. И странички эти он разложил по залам, если понадобится что-то подсмотреть. Ираклий Луарсабович, конечно, никогда не читал в кадре, это известно, но текст у него был.
Вот он провел такую репетицию, все сделал, все готово. Начали съемку. Внимательно я слушал его речь, следил за тем, как он ходит, как двигается. Последняя картина, последнее слово. Ираклий Луарсабович поставил точку и, гордый собой, остановился и посмотрел вопрошающе на меня. Я подошел. "Ну как?" - "Хорошо". - "А какие у вас замечания?" Я повторил, что все хорошо, замечаний никаких нет. "А как вам переход из этого зала в другой?" Я ответил. "А по комментариям?" - допытывался он. И здесь я, снова подтвердив, что замечаний нет, сказал, что об одной картине, об одном эпизоде жизни Пиросмани можно было рассказать более подробно. Будто только этого и ждавший, Ираклий Луарсабович сказал: "Я почувствовал это. Давайте запишем еще раз". Я не был готов к такому предложению. И ответил, что не надо, все хорошо. И потом у нас будет монтаж, мы не "вживую" идем и сумеем поправить то, что не понравилось. Но Ираклий Луарсабович не отступал, долго меня уговаривал. Я вышел на улицу и стал уговаривать, естественно, еще дольше техников, которым уже сказали, что запись нормальная. Я говорю: "Ну, пожалуйста, сделайте такое одолжение, очень прошу. И потом у нас есть одно замечание". Уговорил, наконец, людей, крайне недовольных такой ситуацией.
Пошла новая запись. И вот когда она пошла, я и впрямь отметил, что Андроников двигается свободнее, говорит красивее, в самом деле, получается лучше. Никаких помарок, как говорят в таком случае, не было, все прекрасно. Закончилось. Ираклий Луарсабович остановился, я подхожу к нему, поздравляю, говорю: "Действительно, увидел, как хорошо вы сделали". - "Да, но все-таки что-то ведь было. Не верю, что у вас нет замечаний". Я говорю: "Нет, теперь то, что надо, все в порядке. Эта запись значительно лучше, чем та, которая была". Но потом какую-то малюсенькую оплошность я допустил, черт дернул за язык, я что-то сказал, что там, в одном месте, может быть, следовало бы не спиной стоять к камере и рассказывать про картину, а лицом повернуться к зрителям. Ираклий Луарсабович сразу ухватился за это замечание, ему оно и не важно было, ему важно было еще раз записать, и он стал говорить: "Я сейчас на колени встану, надо записаться третий раз". - "Ираклий Луарсабович, это невозможно, кончится тем, что техники просто набьют мне морду". Он сразу предложил себя для этого дела и сказал: "Все, что хотите, сделайте, пожалуйста, чтобы была еще одна запись. Эта запись мне необходима". Я пошел. Там все смотрят на меня как на ненормального, потому что ведь понимают: две записи хорошие, чего же еще не хватает. Но удалось все-таки уговорить этих товарищей, которые уже начали "сворачиваться", потому что давно было пора возвращаться домой. Они остановились и третью запись сделали.
И вот когда записали все, Ираклий Луарсабович сказал: "Вы знаете, вот только теперь я разогрелся, вот теперь я могу выступать так, как должен был выступать". И действительно, третья запись была замечательной в самом высоком смысле этого слова. Я очень жалею, что телевидение не оставило этих трех записей, это была бы фантастическая помощь любому, кто собирается работать на телевидении. Так тщательно, так требовательно относился он к себе, к работе для зрителя. Ираклий Луарсабович Андроников так работал. Всегда.
РЕЗО ЧХЕИДЗЕ. Щедрый талант
Когда я впервые по телевизору увидел выступление Ираклия Андроникова, был потрясён: он по инициалам, по буквам установил личность женщины, современницы Лермонтова, описал всю её биографию.
Тогда я был совсем молодым человеком, начинающим режиссёром, но понимал, какой колоссальный талант, знания учёного в этом необыкновенном человеке. Я написал в грузинской газете восторженную заметку. И, знаете, вскоре получил письмо от самого Андроникова - тёплое, благодарное письмо за мою публикацию. Конечно, я удивился: он был знаменитым учёным, писателем, артистом. К тому же он был значительно старше меня.
Как-то, находясь в Москве, я узнал, что намечается концерт Ираклия Андроникова и, конечно, пошёл посмотреть его воочию. Среди прочих персонажей он рассказывал и о грузинском генерале Чанчибадзе. Я этого генерала не знал, но Андроников так ярко изображал и его, и его собеседников, что была полная иллюзия, что я сам там побывал. После концерта я встретился с Андрониковым. Он принял меня очень тепло, радушно, как будто мы давно были знакомы. Вообще имитаторов много, они кого-то имитируют, подражают. А Андроников создавал образы, в которых были и научная основа, и необыкновенный артистизм.
А когда в 1964 году вышёл на экраны мой фильм "Отец солдата", Ираклий Андроников один из первых написал отличную рецензию - профессиональную, добрую.
Великий был человек, мудрый, добрый, общительный, щедрый, весёлый, необыкновенно талантливый.
СИГУРД ШМИДТ. Ираклий Луарсабович Андроников
11 июня 1990 года после тяжелой болезни скончался Ираклий Луарсабович Андроников - один из самых знаменитых деятелей и историков нашей культуры, писатель, артист, ученый, доктор филологических наук, лауреат Ленинской и Государственной премий, народный артист СССР, человек неповторимого таланта, обладавший даром проникновения в прошлое и удивительного внушения создаваемой им образности в наше сознание.
Ираклий Андроников - редкостный сплав генетических основ культуры разных народов. Петербургская-петроградская европеизированность и элегантность вкуса и манеры поведения (легкость, но всегда в пределах допустимого, ни малейшего даже намека на "моветон") и многовековая грузинская культура с ее совмещением древних христианских обычаев и восточного культа праздничной публичности доброжелательного гостеприимства. Изящная, точная графика и классицизма, и российского серебряного десятилетия и щедрые наивные мазки Пиросмани. И все это в чарующе-естественном единстве. Здесь и семейный дух просветительства (дед его по матери - виднейший педагог рубежа веков, историк, приобщавший к преподаванию школьникам университетских профессоров), и театральности (тетке его выразил особую признательность К. С. Станиславский в книге "Моя жизнь в искусстве"), и грузинская народная театральность, когда праздник становился и школой мудрости, а тамада представлялся поэтом-новеллистом и наблюдательным историком-психологом. (Брат Ираклия, знаменитый физик, грузинский академик Элевтер Андроникашвили - тоже автор поразительных по живости очерков об ученых-физиках.) Быть может, это предопределило особую тягу к познанию жизни и творчества именно Лермонтова, в мироощущении которого и "космополитический" Петербург, и Кавказ, и восприятие русскими Кавказа?
У Ираклия к этому добавилась еще школа аналитической строгости и широчайшей эрудиции научной методики классиков нашего литературоведения и языкознания - Б. М. Эйхенбаума и Б. В. Томашевского, Л. В. Щербы и В. М. Жирмунского. Серьезные познания в истории, особенно XVIII-XIX веков, и профессиональная музыкальная подготовка, закрепленная вживанием в быт знаменитой Ленинградской филармонии, и сокровища музеев Ленинграда и его пригородов. Какие источники обогащения души и ума и какая способность восприятия и воплощения этого богатства культуры, науки и искусства вместе с повседневными житейскими наблюдениями в художественные образы и системность научной прозы!
В Ираклии Андроникове многое поражало и притягивало к нему. Все оказывались в плену его обаяния. Можно, пожалуй, говорить о пафосе обаяния - открытого, проникновенно умного и доброго одновременно, с заразительной радостно-ироничной артистичностью. Дружбы его искали, и не потому только, что почиталось престижным водиться со знаменитостью. С ним, в его обществе просто было бесконечно интересно, радостно и в то же время поучительно: мир, окружающие нас люди раскрывались в более богатом спектре красок, чем прежде; заметным оказывалось то, на что прежде не обратил бы внимание: постигалась цена наблюдений над частностями - и все это становилось уроком более углубленного и ассоциативного восприятия увиденного, услышанного, прочитанного. Причем как в игре, увлекательно и ненавязчиво. Это и как-то по-особому тонизировало - смех всегда очищает душу, освежает мысль.
В годы сталинщины это имело и особое, так сказать, общественно-оздоровительное значение. Мне довелось еще школьником быть на одном из первых выступлений Андроникова, в Доме журналистов. В тот период люди интеллигентского круга уже опасались ходить друг к другу в гости, собираться большими компаниями, дух подозрительности и страха придавливал всех. И какими радостно-просветленными стали лица собравшихся в зале, как дохнуло на всех уходящей от нас раскованностью поведения! Сколь важно было в те годы показать, что юмор, как форма и повседневного поведения и критического выражения мыслей в отношении известных людей остается в нашем бытии. Как это поддерживало дух! Ираклий был любим, именно любим, и более близко знавшими его, и все возрастающим кругом зрителей, слушателей, читателей.
В российской культуре давняя традиция - исполнение автором им же сочиненных устных рассказов, типологизирующих явления, восходящая по крайней мере еще к другу А. Н. Островского Ивану Горбунову. Но Ираклий Андроников воплощал в своем творчестве образы исторических лиц, причем достаточно известных. Он - создатель особой уникальной разновидности исторических источников: воспроизведения и образа исторических лиц, и представления о них современников. Это - отнюдь не имитация внешне узнаваемых черт таких людей (хотя и в этой области он был способен на вершинные достижения, например, передача великолепия голосов Качалова или Остужева). Ираклий - это чудо перевоплощения: и словарь, и порядок слов, и интонационная манера, характерные элементы внешнего облика - выражение лица, движение рук, походка. Степень сходства наводила первоначально мысль на сравнение с кинокадрами, а позднее с видеозаписью. Но это всегда и художественный образ, отражающий и творца его, притом не только его талантливость писателя и артиста, но и логическую точность исследовательского подхода к явлениям. Выделяется существенное, обычно и знакомое уже, но наряду с основным лейтмотивом ощутимы и иные мелодии. (Сравнение с музыкальным произведением напрашивается не напрасно - творчество Андроникова всегда контрапункт во всем его многообразии!) Заметно недосказанное, невыраженное, и как бы виден путь к нему. А это подчас и страшит. Андроников - доброжелательный художник и человек, но он и наблюдательный мыслитель-аналитик. Остается - и едва ли не сознательно - намек и на менее привлекательное в тех же людях: эгоцентричность, равнодушие, снисходительную барственность, нарочитость любезности, показную приветливость, недостаток чувства юмора... Созданные образы в какой-то мере на грани шаржа и гротеска. Но такие обобщения, сгустки художественно воплощенных черточек характера всегда отличает безупречный вкус, а следовательно, и такт. Это - показатель не только меткого глаза и опыта художника, тонкого слуха музыканта, но и проникновенного ума исследователя-психолога и историка культуры, знающего цену тому или иному историческому свидетельству.
И теперь, когда многих из изображаемых уже нет в живых и нам легче определить и оценить их место в нашей общественной жизни и культуре, когда мы узнаем немало нового о них из оставленного ими самими (дневники, записные книжки, мемуары и др.), из рассказанного о них или из официальной документации, сравнивая с изображенным (и написанным) Андрониковым, едва ли не всякий раз убеждаешься в том, как зорок был его взгляд и безграничны возможности актера, - отнюдь не все зная о своих героях, он сумел воссоздать главное в их образе. И как благодаря этому обогащается понимание многих явлений культуры XX века, облегчается комментирование многих мемуаров и художественных произведений, отражающих эти же годы. Особенно по сравнению с тем временем, которое так детально изучал Андроников - литературовед и историк, с эпохой Пушкина и Лермонтова.
Андроников никогда не монологичен: не только в устных выступлениях, где естественны контакт и единомыслие, соответственность чувств с аудиторией, но и в том, что он писал. Рядом с ним всегда ощущается собеседник: они ожидают, чувствуют (точнее сказать - предчувствуют) реакцию друг друга, откликаются на нее. Вносился и элемент бытового (т. е. в какой-то мере и нам всем свойственного), но без пошлости, снижения образа. Тем самым великие становились доступнее для восприятия, ближе к нам, выходили из рамок портретов в пантеоне знаменитостей. И это тоже способствовало тому, что создаваемое Андрониковым становилось частью нашего восприятия этого человека.
Столь всеобъемлющее проникновение в образ мысли и поведения известных ему и нам наших современников помогло Андроникову в постижении поведения и культурного облика и людей прошлого (особенно первой половины XIX столетия), которое он изучал неутомимо и вдохновенно. А нам, убедившимся в проникновенности такого подхода, позволяло поверить в предложенные им интерпретации явлений далеких лет.
И. Андроников был выдающимся историком культуры и литературоведом. Общепризнанный классик лермонтоведения - публикатор его сочинений, интерпретатор творчества, знаток его биографии. Но и замечательный знаток времени декабристов и Пушкина, искусств - музыкального, изобразительного. Когда же он занялся поисками второй части ленинского труда "Что такое "друзья народа" и как они воюют против социал-демократов?", то выяснилось, что он детально знает историю и литературу рубежа XIX-XX веков. А как много было ему ведомо в истории советской литературы, одним из сотворцов которой он сам являлся!
Вклад И. Л. Андроникова - литературоведа, историка, археографа в эти отрасли научных знаний очень весом и опять-таки своеобразен. Он удивительно естественно сочетал в себе мастера-исследователя, вводившего в лабораторию научных изысканий, и просветителя, обращавшегося к самой широкой аудитории и находившего у нее сочувственный отклик. Его доводы и наблюдения исследовательского характера (прежде всего о текстах и рисунках Лермонтова, фактах его биографии) прочно вошли в обиход ученых специалистов, но он как никто другой способствовал приобщению к археографической культуре и самой широкой публики.
Историко-литературоведческий, а точнее сказать, историко-культурологический метод И. Л. Андроникова казался близок к приемам работы М. О. Гершензона, вызывающим в наши дни все больший интерес. Но немало сближений обнаруживается и с трудами его университетских учителей и новаторов 1920-х годов Ю. Н. Тынянова и В. Б. Шкловского. Обращаясь к семейным архивам и преданиям, способствуя "организации", созиданию новых документов (прежде всего воспоминаний) о людях прошлого, их окружении, их времени, он возобновлял и утраченную было традицию российской научной поисковой мысли, восходящую к П. В. Анненкову, П. И. Бартеневу, М. И. Семевскому, В. Я. Богучарскому. Однако ошибочнее всего было бы полагать, что это - эклектизм. Просто подлинный талант восприимчив ко многому; и творчество - всегда синтез культуры и предшествовавшего времени и современности.
Отнюдь не все содеянное И. Андрониковым воплощено в текстах или звукозаписи. Так, он, например, неоднократно выступал на расширенных заседаниях студенческого научного кружка источниковедения МГИАИ. Такие импровизации становились праздником для присутствующих и подлинной научной школой для молодежи. Эти мысли лишь в малой степени запечатлены в блистательном очерке "Хранители правды", предваряющем первый выпуск издаваемых ЦГАЛИ СССР книг "Встречи с прошлым" (1970). По существу, это - первая попытка обобщения данных об "истории наших литературных архивов", "о замечательных архивариусах, об увлекательной судьбе документов, о великих открытиях, сделанных в тишине читальных залов, рукописных отделов библиотек и музеев". Это вдохновило и других обратиться к живой истории архивов и архивных изысканий, внедрило в сознание мысль, что об архиве надо говорить с почтением, ибо "это мы, какими будут себе представлять нас потомки".
Ираклий Луарсабович был членом Археографической комиссии АН СССР и сделал доклад на Тихомировских чтениях 1970 года. Доклад напечатан в виде статьи в книге материалов этих чтений и в "Археографическом ежегоднике за 1970 год". Он сам предложил и название его: "О современных коммуникациях в сфере археографических поисков". И. Л. Андроников не только попытался ответить на вопросы, что и как искать из документации Нового и Новейшего времени, но и обобщил в какой-то мере свой личный опыт (известный уже ранее по публикациям и выступлениям о тагильской находке, рассказал о портретах лиц, близких к Лермонтову, и других) и выступил как убежденный пропагандист публичных обращений к читателям, радиослушателям, телезрителям, уверенный в необходимости в наши дни использовать "новые формы и средства современных коммуникаций". И можно утверждать, что ничья инициатива не находила такой отклик, как обращения именно Ираклия Андроникова. Сколькими ценнейшими документами обязаны ему хранилища рукописей - архивы, библиотеки, сколькими уникальными предметами - наши вновь организуемые музеи (прежде всего Пушкина и Лермонтова в Москве)! А как велик его вклад в воспитание в обществе и, что, может быть, еще важнее, в государственных хранилищах уважения к архивам обычных людей!
Ираклий Андроников обладал даром одаривать других, обогащать их сопричастностью к творческому труду. Ошеломленные и осчастливленные его талантом, мы постигали благодаря ему многое в культуре и прошлого и настоящего, учились более углубленному и светлому видению мира истории, литературы, искусства, обретению умения заметить существенное в деталях и сочетании их.
И какое счастье, что телевидение запечатлело многое из того, что сотворил этот одержимо талантливый человек. Ираклия Андроникова необычайно интересно читать, слушать по радио или в грамзаписи, но подлинное впечатление от него зрительное! И таким он останется для многих поколений.
Материалы сборника, публиковавшиеся ранее, печатаются по следующим изданиям:
Абашидзе И. В. Последний из могикан // Заря Востока. - 1990, 17 июня.
Алексин А. Г. Рассказывает Ираклий Андроников // Известия. - 1974, 14 авг.
Андрониковские чтения // Рыцарь русской культуры. Воспоминания об Александре Зиновьевиче Крейне (1920-2000). М., 2005. С. 177-190.
Балуашвили В. И. Капитан Ираклий Андроников // Литературная Грузия. - 1983, No 12. С. 156-168.
Барто А. Л. Записки детского поэта. М.: Советский писатель, 1978. С. 115-122.
Баруздин С. А. Люди и книги: Литературные заметки. М.: Советский писатель, 1982. С. 121-125.
Бонди С. М. Чародей устных рассказов // Советская культура. - 1978, 29 сент.
Вознесенский А. А. Человек-оркестр // Литературная газета. - 1990, 20 июня.
Галанов Б. Е. Записки на краю стола. М.: Возвращение, 1996. С. 64-68.
Галлай М. Л. Третье измерение. М.: Советский писатель, 1979. С. 95-107.
Гальперин Ю. М. Дорисовывая портреты: Из "Литературных вечеров". М.: Советский писатель, 1991. С. 157-164.
Гейченко С. С. Мастер слова // Советская Россия. - 1983, 28 сент.
Завадский Ю. А. Постижение характера // Правда. - 1976, 22 марта.
Золотов А. А. Листопад, или Минуты музыки: Импровизации. Отрывки. Образы. М.: Современник, 1989. С. 200-229.
Ильинский И. В. Первооткрыватель жанра // Советская культура. - 1976, 13 февр.
Каверин В. А. Письменный стол: Воспоминания и размышления. М.: Советский писатель, 1985. С. 95-100.
Каплер А. Я. Загадка королевы экрана. М.: Советская Россия, 1979. С. 90-97.
Крымова Н. А. Имена. Избранное: В 3 книгах. Книга вторая. М.: Трилистник, 2005. С. 285-305.
Лакшин В. Я. Открытая дверь. М.: Московский рабочий, 1989. С. 374-385.
Левин Л. И. Ленинградец Андроников // Нева. - 1968, No 9. С. 187-190.
Левин Ф. М. Из глубин памяти. М.: Советский писатель, 1973. С. 122-130.
Лихачёв Д. С. Неповторимый талант // Литературная газета. - 1990, 20 июня.
Маргвелашвили Г. Г. Несгорающий костер. Тбилиси: Мерани, 1973. С. 794-797.
Материалы научно-практической конференции, посвященной творческому наследию И. Л. Андроникова на телевидении и радиовещании. М., 1991. С. 14-27; 39-47.
Непомнящий В. С. Я хочу рассказать вам... // Литературная газета. - 1964, 8 окт.
Паперный З. С. Самое трудное. М.: Советский писатель, 1963. С. 400-411.
Полевой Б. Н. Силуэты: Новеллы. М.: Советский писатель, 1978. С. 184-193.
Свободин А. П. Пушкинская роль Андроникова // Театр. - 1963, No 1. С. 73-82.
Тэсс Т. Н. Близко к сердцу. М.: Советская Россия, 1980. С. 242-247.
Утесов Л. О. Спасибо, сердце! М.: Всероссийское театральное общество, 1976. С. 422-423.
Чуковский К. И. Ираклий Андроников // Андроников И. Л. Рассказы литературоведа. М.: Детская литература, 1969. С. 5-12.
Шагинян М. С. Слово Андроникова // Андроников И. Л. Собрание сочинений: В 3 томах. Т. 1. М.: Художественная литература, 1980. С. 5-6.
Шварц Е. Л. Живу беспокойно..: Из дневников. Л.: Советский писатель, 1990. С. 613.
Шергова Г. М. Об известных всем. М.: ООО "Издательство Астрель": ООО "Издательство АСТ", 2004. С. 7-31.
Шилов Л. А. "Я слышал по радио голос Толстого...": Очерки звучащей литературы. М.: Искусство, 1989. С. 12-24.
Шкловский В. Б. Слово об Андроникове // Труд. - 1978, 1 окт.
Шмидт С. О. Путь историка: Избранные труды по источниковедению и историографии. М.: РГГУ, 1997. С. 462-466.
Юрский С. Ю. Формула Андроникова // Заря Востока. - 1988, 2 окт.
В книгу включены фотографии, иллюстрации и автографы
из фондов:
Российского государственного архива кинофотодокументов
Государственного литературного музея
Государственного музея А. С. Пушкина
Государственного музея-заповедника А. С. Пушкина "Михайловское"
Государственного Лермонтовского музея-заповедника "Тарханы"
Государственного музея-заповедника "Домик Лермонтова"
из семейного архива И. Л. Андроникова и личных архивов:
Б. С. Каплана
И. Л. Кириллова
Н. Л. Коган
Э. А. Левина
А. С. Пьянова
Б. М. Розенфельда
Г. И. Саамова
Е. Н. Шелухиной
Г. М. Шерговой
Фото на обложке:
Всеволод Тарасевич. Ираклий Андроников рассказывает.
Ленинград, 1960-е годы.
Из собрания МАММ/МДФ
Приложение. Аудио- и видеозаписи И. Л. Андроникова[125]
I. Художественные и документальные звукозаписи
"БЫЛ ЛИ ЗНАКОМ ЛЕРМОНТОВ С ПУШКИНЫМ?" (10'45")
И. Л. Андроников о творчестве великих русских поэтов.
"БЕСЕДА ГЕНЕРАЛА ЧАНЧИБАДЗЕ
С БОЙЦАМИ ПОПОЛНЕНИЯ" (18'40")
Рассказ И. Л. Андроникова в исполнении автора.
"ШТИДРИ"
/по рассказу "Трижды обиженный, или Все познается в сравнении"/ (31'51")
И. Л. Андроников о гастролях известного австрийского дири жера Ф. Штидри в Ленинграде.
"В ГОСТЯХ У ДЯДИ" (19'00")
Рассказ И. Л. Андроникова в исполнении автора.
"ПЕРВЫЙ РАЗ НА ЭСТРАДЕ" (51'02")
Рассказ И. Л. Андроникова в исполнении автора.
"В. КАЧАЛОВ В ГОСТЯХ У А. ТОЛСТОГО" (38'20")
Рассказ И. Л. Андроникова в исполнении автора.
"ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЛИРИКА ЛЕРМОНТОВА" (26'58")
И. Л. Андроников о гражданской поэзии М. Ю. Лермонтова.
"БЕСЕДА О ПОЭМЕ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА "МЦЫРИ"" (25'16")
И. Л. Андроников об истории создания поэмы М. Ю. Лермонтова.
"БЕСЕДЫ О ЛЕРМОНТОВЕ" /I часть/ (55'16")
И. Л. Андроников о творчестве поэта.
"ПОЭЗИЯ МИХАИЛА ЛЕРМОНТОВА" (13'00")
И. Л. Андроников исполняет стихотворения поэта.
"БЫЛ ЛИ ЗНАКОМ ЛЕРМОНТОВ С ПУШКИНЫМ?" (11'25")
И. Л. Андроников о творчестве великих русских поэтов.
"ПОДПИСЬ ПОД РИСУНКОМ" (30'03")
И. Л. Андроников о разыскании мест на Кавказе, которые отразил в своей живописи и графике М. Ю. Лермонтов.
"А. Н. ТОЛСТОЙ" (26'58")
И. Л. Андроников о встречах с писателем А. Н. Толстым, о его творчестве.
"ТРИ НЕДЕЛИ В АВСТРИИ" (1 ч. 00'05")
Впечатления о выступлениях знаменитых европейских музыкантов.
"НЕИЗВЕСТНЫЕ ЗАПИСИ ВЛАДИМИРА ЯХОНТОВА" (41'24")
Выдающийся чтец В. Н. Яхонтов исполняет отрывки из произведений А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, С. А. Есенина, А. С. Грибоедова. Комментарии И. Л. Андроникова.
"ЗЕМЛЯК ЛЕРМОНТОВА" (29'05")
Рассказ И. Л. Андроникова в исполнении автора.
"М. Ю. ЛЕРМОНТОВ" (57'20")
И. Л. Андроников о жизни и творчестве поэта.
"ГОВОРЯТ ПИСАТЕЛИ"
/Часть I: 1959 г.; Часть II: 1966 г. / (1 ч. 40'34")
Звучат голоса русских и советских писателей. Составление, композиция, комментарии - И. Л. Андроников.
"ВЫСТУПЛЕНИЕ ИРАКЛИЯ АНДРОНИКОВА" (59'55")
И. Л. Андроников о работе над грампластинкой с запися ми голосов известных русских, совет ских писателей. Об истории архива ленинградско го коллекционера А. Е. Бурцева.
О поисках тетради-дневника чинов ника XIX века Василия Завелейского, в которой содержались сведения о пре бывании в Петербурге грузинского поэта Александра Чавчавадзе. Об архиве профессора П. А. Висковатого - первого биографа М. Ю. Лермонтова. О своем путешествии по местам, изображенным на грузинских рисунках М. Ю. Лермонтова. О рукописях и вещах царя Вахтанга, переданных его московскими потомка ми Музею Грузии в Тбилиси.
"ИЗ ЖИЗНИ ОСТУЖЕВА" (1 ч. 01'15")
Рассказ И. Л. Андроникова в исполнении автора.
"ИЛЬЯ ЧАВЧАВАДЗЕ" (22'30")
И. Л. Андроников о выдающемся грузинском поэте И. Г. Чавчавадзе.
"ЛИЧНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ" (1 ч. 17'50")
И. Л. Андроников о коллекции автографов извес тных людей, принадлежавшей ленинградскому биб лиофилу А. Е. Бурцеву.
"О СОБИРАТЕЛЯХ РЕДКОСТЕЙ" (45'31")
И. Л. Андроников о коллекционерах и коллекционировании.
"ЧИТАЕТ ВАСИЛИЙ КАЧАЛОВ" (1 ч. 01'10")
И. Л. Андроников о В. И. Качалове, о незабываемых образах, созданных артистом.
"ВОПРОСИТЕЛЬНЫЙ ЗНАК" (31'20")
Выпуск программы от 20 января 1961 года. И. Л. Андроников отвечает на вопросы юных радиослушателей.
"ЖИВАЯ СВЯЗЬ ВРЕМЕН" (25'15")
И. Л. Андроников о стихотворении "Смерть поэта", написанном М. Ю. Лермонтовым после гибели А. С. Пушкина.
"ВЕЛИКАЯ ЭСТАФЕТА" (54'05")
И. Л. Андроников о творческой эстафете в литературе и искусстве.
"ТАГИЛЬСКАЯ НАХОДКА" (25'15")
И. Л. Андроников о переписке семьи Карамзиных, освещающей последний год жизни и гибель А. С. Пушкина.
"ЗАГАДКА Н. Ф. И." (1 ч. 11'07")
Рассказ И. Л. Андроникова в исполнении автора.
"ИЛЛАРИОН ПЕВЦОВ" (16'35")
Рассказ И. Л. Андроникова в исполнении автора.
"АЛЬБОМ ОДОЕВСКОГО" (57'40")
И. Л. Андроников о последнем годе жизни М. Ю. Лермонтова.
"БОРОДИНО" (55'30")
И. Л. Андроников о стихотворении М. Ю. Лермонтова "Бородино".
ВЫСТУПЛЕНИЕ В ЦЕНТРАЛЬНОМ ДОМЕ АКТЕРА ИМ. А. А. ЯБЛОЧКИНОЙ (32' 55")
И. Л. Андроников размышляет о жанре устного рассказа; читает свой рассказ "Венок на могилу Лермонтова".
"ОБРАЗ ЛЕРМОНТОВА" (47'18")
И. Л. Андроников о жизни и творчестве поэта.
"ПОРТРЕТ" (1 ч. 08'31")
И. Л. Андроников о поисках доказательств подлинности одного из портретов М. Ю. Лермонтова.
"СТРОКИ ИЗ ПИСЕМ 1841 ГОДА" (58'33")
И. Л. Андроников о дуэли и гибели М. Ю. Лермонтова.
"УТРАЧЕННЫЕ ЗАПИСКИ" (45'09")
И. Л. Андроников о поисках записок В. Н. Анненковой, которая встречалась с А. С. Пушкиным и М. Ю. Лермонтовым.
"ИЗВАЯНИЕ ГЕРОЯ" (7'30")
Слово И. Л. Андроникова на митинге в честь открытия памятника М. Ю. Лермонтову в Москве.
"ВЕКА СЛАВЫ" (36'12")
И. Л. Андроников о творчестве грузинского поэта Шота Руста вели.
"ОТ ЛИЦА ГЕНИЯ" (29'00")
И. Л. Андроников о творчестве грузинского поэта Шота Руста вели.
"ЕЩЕ ОБ ОДНОЙ ТАЙНЕ ЛЕРМОНТОВА" (45'15")
И. Л. Андроников о тайном политическом кружке, организованном М. Ю. Лермонтовым и его друзьями в 1839-1840 гг.
"О ЯЗЫКЕ ПУШКИНА И ЛЕРМОНТОВА" (11'30")
И. Л. Андроников о творчестве великих русских поэтов.
"СЛОВО О Д. Д. ШОСТАКОВИЧЕ В СВЯ ЗИ С 60-ЛЕТИЕМ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ КОМПО ЗИТОРА" (20'00")
Рассказ И. Л. Андроникова о творчестве Д. Д. Шостаковича, о премьере его Первой симфонии в Ленинграде в 1926 г.
"АНТОН ШВАРЦ" (31'20")
И. Л. Андроников о масте ре художественного слова А. И. Шварце, о его выступлениях на концертной эстраде с 1930 года. О личности актера, его таланте, высо кой культуре.
"ОТВЕТЫ ИРАКЛИЯ АНДРОНИКОВА НА ВОПРОСЫ РАДИОСЛУШАТЕЛЕЙ" (11'05")
И. Л. Андроников об использовании А. С. Пушкиным в своем творчестве греческой и римской мифологии. О пушкинской "реформе языка": сближении русского литературно го слова с живой разговорной речью.
"ГРАНИ ПРЕКРАСНОГО" (30'55")
И. Л. Андроников о творчестве А. С. Пушкина и Н. В. Гоголя, о преемственности в литературе и искусстве.
"СЕСТРЫ ХАУФ" (21'00")
Рассказ И. Л. Андроникова в исполнении автора.
"ЯХОНТОВ ЧИТАЕТ ПУШКИНА" (08'30")
И. Л. Андроников о радиопрограммах В. Н. Яхонтова. О его ма нере художественного чтения, сочетающей актерскую индивидуальность с особен ностями авторского стиля.
"ПОЕТ ФЕДОР ШАЛЯПИН" (33'40")
И. Л. Андроников о творчестве великого певца и актера Ф. И. Шаляпина.
"ЧЕТЫРЕ ЧАСА ИЗ ЖИЗНИ БЛОКА" (10'10")
Рассказ И. Л. Андроникова в исполнении автора.
"НИКОЛОЗ БАРАТАШВИЛИ" (29'00")
И. Л. Андроников о творчестве выдающегося поэта Н. М. Бараташвили.
"ТЕТРАДЬ ВАСИЛИЯ ЗАВЕЛЕЙСКОГО" (Часть I: 25'30"; Часть II: 37'30")
И. Л. Андроников о дневнике чиновника, в котором описываются встречи с известными людьми, жившими в сере дине прошлого века.
"ТЕАТР ИРАКЛИЯ АНДРОНИКОВА" (05'43")
А.Свободин говорит об И. Л. Андроникове в связи 60-летием со дня его рождения.
"ВЛАДИМИР ЯХОНТОВ" (29'00")
И. Л. Андроников о творчестве выдающегося чтеца В. Н. Яхонтова.
"РЕКОМЕНДАЦИЯ ПЕРЦОВУ ПЕТРУ ПЕТРОВИЧУ" (13'25")
Рассказ И. Л. Андроникова в исполнении автора.
"НОВЫЙ ПОИСК. ШВЕЙЦАРИЯ" (33'15")
И. Л. Андроников о пребывании В. И. Ленина в Швейцарии.
"СОКРОВИЩА ЗАМКА ХОФБЕРГ" (Часть I: 19'30"; Часть II:17'40"; Часть III: 17'40")
И. Л. Андроников об альбоме А. М. Верещагиной и о материалах, связанных с М. Ю. Лермонтовым, обнаруженных им в Германии.
"РИМСКАЯ ОПЕРА" (38'00")
Рассказ И. Л. Андроникова в исполнении автора.
"НАРОДНЫЙ ПОЭТ ГРУЗИИ СИМОН ЧИКОВАНИ" (19'55")
И. Л. Андроников о творчестве выдающегося поэта С. И. Чиковани.
"ВЫСТУПЛЕНИЕ И. Л. АНДРОНИКОВА НА ВЕЧЕРЕ В ЧЕСТЬ 100-ЛЕТИЯ НИКОЛАЯ РАДИНА 02.03.1973" (17'58")
И. Л. Андроников о творчестве выдающегося актера и режиссера Н. М. Радина, о знакомстве с ним.
"БИОГРАФИЯ УСТНОГО РАССКАЗА" (33'20")
И. Л. Андроников о себе и своем творчестве.
"СЛОВО О КНИГОЛЮБАХ, ПОИСКЕ РЕДКИХ ИЗДАНИЙ И О СОЗДАНИИ ОБЩЕСТВЕН НЫХ БИБЛИОТЕК" (11'30")
И. Л. Андроников о вкладе русских библиофилов И. К. Розанова, Н. П. Смирнова-Сокольского в национальную культуру.
"ДАВИД КУГУЛЬТИНОВ" (07'20")
И. Л. Андроников о творчестве народного поэта Калмыкии Давида Кугультинова, о своей дружбе с ним. О книге Д. Кугультинова "Возраст", выдвинутой на соискание Госу дарственной премии СССР за 1974 год.
"РУКОПИСИ ЛЕНИНСКОЙ БИБЛИОТЕКИ" (33'40")
И. Л. Андроников о сокровищах Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина.
"ЧЕТЫРНАДЦАТЬ РУССКИХ ТРОЕК" (1 ч. 10'55")
И. Л. Андроников об отражении темы русской тройки в музыке и литературе.
"ВСТРЕЧА С ПУШКИНЫМ" (12'50")
И. Л. Андроников о Пушкинских праздниках поэзии в Михайловском.
ВЫСТУПЛЕНИЕ В ЦЕНТРАЛЬНОМ ДОМЕ АКТЕРА ИМ. А. А. ЯБЛОЧКИНОЙ
Фрагменты I отделения концерта (24'30")
И. Л. Андроников выступает с устными рассказами, говорит о своих учителях - Л. В. Щербе, Е. В. Тарле, Ю. Н. Тынянове и др.
"ВСПОМИНАЮ ОБУХОВУ" (10'52")
И. Л. Андроников о выдающейся певице Н. А. Обуховой.
"СЛОВО О ШАЛЯПИНЕ" (34'39")
И. Л. Андроников о творчестве великого певца и актера Ф. И. Шаляпина.
"ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ГОРЬКИМ" (17'15")
И. Л. Андроников о своем знакомстве с М. Горьким.
"ПАМЯТИ ТИЦИАНА ТАБИДЗЕ"
Вечер памяти Тициана Табидзе в Центральном Доме литераторов (Москва, 29 октября 1976 года). Среди выступающих - Ираклий Андроников.
"ВСЕМИРНАЯ БИБЛИОТЕКА" (18'30")
И. Л. Андроников о многотомной серии книг "Библиотека всемирной литературы".
ИНТЕРВЬЮ В СВЯЗИ С 70-ЛЕТИЕМ И. Л. АНДРОНИКОВА (2'20")
О планах, связанных с запи сями на радио: исследование творчества М. Ю. Лермонтова и подготовка к 200-летию со дня рождения А. С.Пушкина. О возросшем всенародном интересе к вели кому русскому поэту А. С.Пушкину.
"КРОПОТКИНСКАЯ, 12" (48'30")
И. Л. Андроников расс казывает о создании Государственного музея А. С. Пушкина в Москве.
II. Киновидеоматериалы
"ЗЕМЛЯК ЛЕРМОНТОВА"
ОПФ (черно-белый).
Рассказ И. Л. Андроникова в исполнении автора.
"ЗАГАДКА Н. Ф. И. И ДРУГИЕ УСТНЫЕ РАССКАЗЫ ИРАКЛИЯ АНДРОНИКОВА"
"Ленфильм" по заказу Гостелерадио СССР (черно-белый). Авторы сценария - И. Андроников, С. Владимирский. Режиссер - М. Шапиро. Оператор - В. Фастович. В ролях: С. Бирман, И. Вардидзе, М. Гветадзе, И. Миерели и др.
И. Л. Андроников рассказывает о своих поисках, связанных с изучением жизни и творчества М. Ю. Лермонтова. В фильм включены рассказы "Подпись под рисунком", "Загадка Н. Ф. И.", "Земляк Лермонтова".
"ИРАКЛИЙ АНДРОНИКОВ РАССКАЗЫВАЕТ"
"Мосфильм" по заказу Гостелерадио СССР (черно-белый). Авторы сценария - И. Андроников, А. Донатов. Режиссер - А. Кольцатый. Оператор - Л. Крайненков.
И. Л. Андроников вспоминает о начале своей деятельности чтеца-рассказчика. Рассказывает о писателях М. Горьком, А. Толстом, об актерах В. Качалове, А. Остужеве, об известном музыковеде И. Соллертинском.
"СТРАНИЦЫ БОЛЬШОГО ИСКУССТВА. ИЗ КИНОХРОНИКИ ПРОШЛЫХ ЛЕТ"
Ц Т, Главная редакция литературно-драматических программ (черно-белый).
Режиссер - В. Щелканова. Оператор - Ю. Журавлев.
И. Л. Андроников рассказывает о выдающихся деятелях литературы и искусства, запечатленных на кинопленке операторами-документалистами.
"УЛИЦА КАЧАЛОВА, 6"
Ц Т, Главная редакция литературно-драматичес ких программ (черно-белый).
И. Л. Андроников ведет передачу из Музея-квартиры М. Горького в Москве, рассказывает о творчестве писателя.
"КИНОПАНОРАМА" /дата эфира 8. 12. 1966 г./
И. Л. Андроников говорит о возможностях и задачах телевидения.
"В ТРОЕКУРОВЫХ ПАЛАТАХ"
ЦТ, Главная редакция литературно-драматических программ (черно-белый).
И. Л. Андроников ведет передачу из Государственного центрального музея музыкальной культуры им. М. И. Глинки в Москве.
"ЭММАНУИЛ КАЗАКЕВИЧ"
ЦТ, Главная редакция литературно-драмати ческих программ (черно-белый).
Автор сценария - Л. Борщевский. Режиссеры - Л. Ливнев, Е. Егорова. Операторы - В. Полухин, Ю. Лисенко, Г. Гутаренко.
И. Л. Андроников принимает участие в передаче, посвященной творчеству Э. Г. Казакевича.
"МОСКОВСКИЙ ДОМ КНИГИ" /информационный сюжет, дата эфира 27.9.1967 г./ (черно-белый, без звука).
Москва, Проспект Калинина. Торжественное открытие Дома книги. Среди выступающих - И. Л. Андроников.
В СЕЛЕ МИХАЙЛОВСКОМ /журнал "Новости дня" No 24, июнь 1967/
Операторы - Г. Серов, Б. Шер
Сюжет о проведении Первого Пушкинского праздника поэзии. Среди выступающих - И. Л. Андроников.
"ИРАКЛИЙ АНДРОНИКОВ РАССКАЗЫВАЕТ"
Ц Т, Главная редакция литературно-драматических программ (черно-белый).
Авторы сценария - И. Андроников, А. Донатов. Режиссер - А. Кольцатый.
Рассказы И. Л. Андроникова "Сестры Хауф", "Ошибка Сальвини", "Четыре часа из жизни Блока" в исполнении автора. Запись по трансляции из Концертного зала им. П. И. Чайковского.
"ИРАКЛИЙ АНДРОНИКОВ РАССКАЗЫВАЕТ"
Ц Т, Главная редакция литературно-драматических программ (черно-белый).
Авторы сценария - И. Андроников, А. Донатов. Режиссер - А. Кольцатый.
Рассказы И. Л. Андроникова "Речь Расула Гамзатова", "Рекомендация Перцову Петру Петровичу", "Трижды обиженный, или Все познается в сравнении" в исполнении автора. Запись по трансляции из Концертного зала им. П. И. Чайковского.
"ИГРАЕТ ЛЕОНИД КОГАН"
ЦТ, Главная редакция музыкальных программ (черно-белый).
И. Л. Андроников ведет программу, представляющую искусство выдающегося скрипача Л. Б. Когана.
"ПОРТРЕТЫ НЕИЗВЕСТНЫХ"
ЦТ, Главная редакция литературно-дра матических программ (черно-белый).
Выставка портретов и предметов быта пушкинской эпохи в залах Государственного музея А. С. Пушкина в Москве. Автор и ведущий передачи И. Л. Андроников рассказывает о неизвестных портретах современников А. С. Пушкина.
"ЭФИР-537"
ЦТ, Главная редакция литературно-дра матических программ (черно-белый).
Программа посвящена истории отечественного телевидения. В передаче принимает участие И. Л. Андроников.
"ГОРДОСТЬ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ" /журнал "Новости дня" No 25, июнь 1969/
Операторы - А. Бялик, В. Горбатский, Г. Захарова, Г. Монгловская.
Сюжет о проведении Третьего Пушкинского праздника поэзии и торжествах по случаю 170-летия со дня рождения А. С. Пушкина. Среди выступающих на вечере в Концертном зале им. П. И. Чайковского - И. Л. Андроников.
"80-ЛЕТИЕ Л. Н. СЕЙФУЛЛИНОЙ" /информационный сюжет, дата эфира 7.4.1969 г./ (черно-белый, без звука).
Москва. Центральный дом литераторов. Торжественное собрание, посвященное 80-летию со дня рождения Л. Н. Сейфуллиной. Среди выступающих - И. Л. Андроников.
"ВРУЧЕНИЕ ОРДЕНОВ В КРЕМЛЕ" /информационный сюжет, дата эфира 29.3.1969 г./ (черно-белый, без звука).
Москва. Кремль. Вручение орденов. Среди награжденных - И. Л. Андрони ков, которому вручается орден Трудового Красного Знамени.
"АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ. ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПОРТРЕТ"
ЦТ, Главная редакция научно-популярных и учебных программ (черно-белый).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - А. Казьмина.
И. Л. Андроников ведет передачу из кабинета А. Н. Толстого в Москве.
"ВОСПОМИНАНИЯ О БОЛЬШОМ ЗАЛЕ"
Ленинградская студия теле видения (черно-белый).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - А. Казьмина. Оператор - В. Бабенков.
И. Л. Андроников рассказывает о Большом зале Ленинградской государственной филармонии им. Д. Д. Шостаковича, о выдающихся мастерахискусства, выступавших в этом зале.
"РУССКИЙ ГЕНИЙ"
/журнал "Новости дня" No 26, июнь 1970/
Операторы - И. Сокольников, В. Макасеев.
И. Л. Андроников на Пушкинском празднике поэзии в Михайловском.
"ИРАКЛИЙ АНДРОНИКОВ. КОНЦЕРТ В ЛЕНИНГРАДСКОЙ ФИЛАРМОНИИ" Ленинградское телевидение (черно-белый).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - А. Казьмина. Операторы - В. Бабенков, Г. Коновалов, Ю.Колобков, А. Васин.
В концерте прозвучали рассказы "Римская опера" и "Вариации на тему Самуил Яковлевич Маршак".
"ИРАКЛИЙ АНДРОНИКОВ. ПЕРВЫЙ РАЗ НА ЭСТРАДЕ"
Ленинградское телевидение (черно-белый).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - А. Казьмина. Операторы - В. Бабенков, Г. Коновалов, Ю. Колобков, А. Васин.
И. Л. Андроников рассказывает о своем первом выступлении в Ленинградской государственной филармонии.
"ЗДЕСЬ ЖИЛ Н. А. НЕКРАСОВ"
ЦСДФ (цветной).
Режиссер - В. Карпов. Операторы - Н. Генералов, В. Цитрон.
Фильм посвящен празднику поэзии, проходившему в Карабихе и Грешневе в связи с 150-летием со дня рождения Н. А. Некрасова. И. Л. Андроников выступает на митинге в Карабихе /синхронно/.
"МАРК РЕЙЗЕН"
т/о "Экран" (черно-белый)
Автор сценария - И. Карпоносова. Режиссер - Г. Быстров.
Программа посвящена выдающемуся певцу, народному артисту СССР М. О. Рейзену.
"ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ"
ЦТ, Главная редакция научно-популярных и учебных программ (черно-белый).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - А. Казьмина. Оператор - В. Абрамычев.
И. Л. Андроников рассказывает о работе М. Ю. Лермонтова над романом "Герой нашего времени".
"ЛИРИКА ЛЕРМОНТОВА"
ЦТ, Главная редакция научно-популярных и учебных программ (черно-белый).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - А. Казьмина.
И. Л. Андроников рассказывает о творчестве М. Ю. Лермонтова и чи тает стихотворения "Бородино", "Смерть поэта", "Родина", "Тучи", "Дума".
"ЛЕРМОНТОВ. "МЦЫРИ""
ЦТ, Главная редакция научно-популярных и учебных программ (черно-белый).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - Ю. Заорская. Операторы - Р. Нагаев, В. Титов.
И. Л. Андроников рассказывает об истории создания поэмы "Мцыри", читает отрывки из нее.
"ЛЕРМОНТОВ. "МАСКАРАД""
ЦТ, Главная редакция научно-популярных и учебных программ (черно-белый).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - А. Казьмина. Оператор - В. Абрамычев.
Из рубрики "Литература".
И. Л. Андроников рассказывает о работе поэта над драмой "Маскарад" и ее сценической судьбе.
"ПЕСНЯ ПРО КУПЦА КАЛАШНИКОВА" ЦТ, Главная редакция научно-популярных и учебных программ (черно-белый).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - А. Казьмина. Оператор - Э. Черилев.
И. Л. Андроников рассказывает о создании М. Ю. Лермонтовым "Песни про купца Калашникова".
"СМЕРТЬ ПОЭТА"
ЦТ, Главная редакция научно-популярных и учеб ных программ (черно-белый).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - А. Казьмина. Оператор - Ю. Журавлев.
И. Л. Андроников рассказывает об истории создания М. Ю. Лермонтовым стихотворения "Смерть поэта".
"ЛЕРМОНТОВ - ХУДОЖНИК"
ЦТ, Главная редакция научно-популярных и учебных программ (черно-белый).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - А. Казьмина. Операторы - В. Абрамычев, Гончаров, Зинковский.
И. Л. Андроников рассказывает о живописи и графике М. Ю. Лермонтова.
"ПОЭЗИЯ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА. АЛЬБОМ ОДОЕВСКОГО" ЦТ, Главная ре дакция научно-популярных и учебных программ (черно-белый).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - А. Казьмина. Оператор - В. Абрамычев.
И. Л. Андроников расс казывает о творчестве и последних днях жизни М. Ю. Лермонтова.
"РУССКАЯ РЕЧЬ" /No 9/
ЦТ, Главная редакция научно-популярных и учебных программ (черно-белый).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - Л. Петрова. Оператор - В. Дорохин.
И. Л. Андроников анализирует языковые и стилевые особенности про изведений М. Ю. Лермонтова "Песня про купца Калашникова" и "Боро дино".
"ИРАКЛИЙ АНДРОНИКОВ РАССКАЗЫВАЕТ"
Ц Т, Главная редакция лите ратурно-драматических программ (черно-белый).
И. Л. Андроников в Концертном зале им. П. И. Чайковского читает рассказы о С. Есенине, генерале Чанчибадзе, артисте И. Певцове, рассказ "Трижды обиженный, или Все познается в сравнении".
"СЛОВО АНДРОНИКОВА" /Фильм первый/ т/о "Экран" (черно-белый).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссеры - И. Андроников, В. Зобин. Оператор - Н. Москвитин.
Рассказы И. Л. Андроникова "Горло Шаляпина" и "Беседа генерала Чанчибадзе с бойцами пополнения" в исполнении автора. "СЛОВО АНДРОНИКОВА" /Фильм второй/ т/о "Экран" (цветной).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - В. Зобин. Оператор - Н. Москвитин.
Рассказы И. Л. Андроникова "Ошибка Сальвини", "Земляк Лермонтова", "Четыре часа из жизни Блока" в исполнении автора.
"СЛОВО АНДРОНИКОВА" /Фильм третий/ т/о "Экран" (цветной).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - В. Зобин. Оператор - Н. Москвитин.
Рассказы И. Л. Андроникова "В гостях у дяди", "Обед в честь Качалова", "Первая встреча с Горьким" в исполнении автора.
"СЛОВО АНДРОНИКОВА" /Фильм четвертый/ т/о "Экран" (цветной).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - В. Зобин. Оператор - Н. Москвитин.
Рассказы И. Л. Андроникова "Рассказ о Сергее Есенине", "И. Н. Певцов", "Прием Перцова Петра Петровича в Союз писателей", "Трижды оби женный, или Все познается в сравнении" в исполнении автора.
"ПОЭЗИЯ. ПОЭТЫ О ЛЕРМОНТОВЕ"
ЦТ, Главная редакция литературно-драматических программ (цветной).
О поэте и его стихах рассказывают Ираклий Андроников, Егор Исаев, Александр Межиров, Константин Симонов, Евгений Евтушенко, Белла Ахмадулина.
"ВНОВЬ Я ПОСЕТИЛ"
ЦТ, Главная редакция литературно-драмати ческих программ (цветной).
О празднике пушкинской поэзии в Михайловском. В передаче принимает участие И. Л. Андроников.
"ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПОРТРЕТ С. С. СМИРНОВА"
ЦТ, Главная редакция ли тературно-драматических программ (черно-белый).
И. Л. Андроников ведет передачу, посвященную творчеству писателя С. С. Смирнова.
"ПОЭЗИЯ. НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ (1903-1958)"
ЦТ, Главная редакция ли тературно-драматических программ (черно-белый).
Режиссер - Л. Елагин.
Программа посвящена творчеству Н. А. Заболоцкого. В передаче принимает участие И. Л. Андроников.
"СЛОВО АНДРОНИКОВА. ТАГИЛЬСКАЯ НАХОДКА" /Фильм пятый/ т/о "Экран" (цветной).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссеры - И. Андроников, К. Бромберг. Оператор - Н. Москвитин.
И. Л. Андроников рассказывает о переписке семьи Карамзиных, освещающей последний год жизни и гибель А. С. Пушкина.
"МАСТЕРА ИСКУССТВ. НАРОДНЫЙ АРТИСТ СССР НИКОЛАЙ МОРДВИНОВ. К 75-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ"
ЦТ, Главная редакция литературно-драматических программ (черно-белый).
В передаче принимает участие И. Л. Андроников.
"МАСТЕРА ИСКУССТВ. НАРОДНАЯ АРТИСТКА СССР ФАИНА РАНЕВСКАЯ"
ЦТ, Главная редакция литературно-драматических программ (черно-белый).
И. Л. Андроников рассказывает о Ф. Г. Раневской.
"КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВ. СТРАНИЦЫ ХОРЕОГРАФИИ"
Ленинградское телевидение (черно-белый).
Автор сценария - Д. Молдавский. Режиссер - К. Артюхов. Оператор - А. Селезнев.
И. Л. Андроников рассказывает о творчестве выдающегося артиста балета, хореографа, педагога народного артиста СССР К. М. Сергеева /I часть/.
ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО И. АНДРОНИКОВА К КОНЦЕРТУ, ПОСВЯЩЕННОМУ 70-ЛЕТИЮ И. МОИСЕЕВА
ЦТ, Главная редакция народного творчества (черно-белый)
ВРУЧЕНИЕ ЛЕНИНСКИХ ПРЕМИЙ В КРЕМЛЕ /журнал "Новости дня" No 20, май 1976/
Режиссер - В. Катанян
Информационный сюжет. Среди награждаемых лауреатов - И. Л. Андроников.
"СЛОВО АНДРОНИКОВА. НЕВСКИЙ ПРОСПЕКТ" /Фильм шестой/ т/о "Экран" (цветной).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссеры - И. Андроников, А. Казьмина. Оператор - А. Тюпкин.
И. Л. Андроников рассказывает о памятниках архитектуры Невско го проспекта в Ленинграде, о местах, связанных с именами выдающихся деятелей литературы и искусства.
"СЛОВО АНДРОНИКОВА. ВОЗВРАЩЕНИЕ К НЕВСКОМУ" /Фильм седьмой/ т/о "Экран" (цветной).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссеры - И. Андроников, А. Казьмина. Оператор - А. Тюпкин.
И. Л. Андроников рассказывает о памятных местах Невского проспек та в Ленинграде, связанных с революционными событиями 1905 и 1917 годов, с событиями Великой Отечественной войны, с именами видных деятелей литературы и искусства.
"ИСКУССТВО ПРЕОБРАЖЕНИЯ. БЕСЕДЫ С ИРАКЛИЕМ АНДРОНИКОВЫМ"
т/о "Экран" (цветной).
Автор сценария - Б. Каплан. Режиссер - А. Казьмина. Оператор - А. Тюпкин.
Фильм о жизни и творчестве И. Л. Андроникова создан к 70-летию со дня его рождения.
"ЮБИЛЕЙ И. Л. АНДРОНИКОВА" /информационный сюжет, дата эфира 28.9.1978 г./ (цветной, звуковой).
Переделкино. Кабинет писателя. Н. Шахова беседует с И. Л. Андрониковым в связи с его 70-летием.
"ВЫСТУПЛЕНИЕ ИГОРЯ МОИСЕЕВА"
т/о "Экран" (цветной).
Режиссер - А. Казьмина. Оператор - А. Тюпкин. Народный артист СССР И. А. Моисеев рассказывает о своих встречах с И. Л. Андро никовым.
"И ТО ЖЕ В ВАС ОЧАРОВАНЬЕ..."
т/о "Экран" (цветной).
Автор сценария, режиссер - Ю. Сааков. Оператор - А. Проконов.
В фильме, посвященном творчеству народного артиста СССР И. С. Козловского, И. Л. Андроников говорит о значимости таланта И. С. Козловского в отечественном музыкальном искусстве.
"СЛОВО АНДРОНИКОВА. КРОПОТКИНСКАЯ, 12" /Фильм восьмой/ т/о "Экран" (цветной).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - А. Казьмина. Оператор - А. Тюпкин.
И. Л. Андроников расс казывает о создании Государственного музея А. С. Пушкина в Москве.
"МУЗЕЙ А. С. ПУШКИНА В МОСКВЕ" /информационный сюжет, дата эфира 15.6.1980 г./ (цветной, звуковой).
Сюжет 1: Государственный музей А. С. Пушкина в Москве. Репортаж Н. Шаховой о новой экспозиции музея, посвященной столетию откры тия памятника А. С. Пушкину в июне 1880 года в Москве.
Сюжет 2: Переделкино. Кабинет И. Л. Андроникова. Интервью Н. Шаховой с И. Л. Андрониковым в связи с его участием в создании музея А. С. Пушкина.
"ОТКРЫТИЕ МУЗЕЯ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА" /информационный сюжет, дата эфира 20.2.1981 г./ (цветной, без звука).
Москва. Торжественное открытие мемориального музея М. Ю. Лермонтова в Москве на Малой Молчановке, в создании которого принимал участие И. Л. Андроников.
"ВСТРЕЧА С АНДРОНИКОВЫМ. АЛЬБОМ ОДОЕВСКОГО" т/о "Экран" (цветной).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - А. Казьмина. Оператор - А. Тюпкин.
И. Л. Андроников расс казывает о творчестве и последних днях жизни М. Ю. Лермонтова.
"75-ЛЕТИЮ И. Л. АНДРОНИКОВА" /информационный сюжет, дата эфира 27.9. 1983 г./ (цветной, звуковой).
Переделкино. Кабинет писателя. Интервью Н. Шаховой с И. Л. Андрониковым в связи с его 75-летием.
"ИРАКЛИЙ АНДРОНИКОВ О РУССКИХ ТРОЙКАХ" т/о "Экран" (цветной).
Автор сценария - И. Андроников. Режиссер - В. Гемс. Оператор - Л. Колганов.
Фильм посвящен песням о русской тройке и их создателям, рассказывает о произведениях классической литературы, отразивших эту тему. Рассказ ведет И. Л. Андроников /за кадром: использована запись радиопередачи 1975 г./
"СТРАНИЦЫ СОВЕТСКОГО ИСКУССТВА. ЛИТЕРАТУРА. ТЕАТР" /фильм 9-й из цикла "Этапы большого пути"/ ЦТ, Главная редакция литературно-драматических программ (цветной).
Автор сценария - Е. Гальперина. Режиссер - С. Балатьев. Оператор - Б. Рогожин.
Фильм о советском театральном искусстве и литературе первой половины 70-х годов.
Кинохроника 1976 года: вручение И. Л. Андроникову Ленинской премии; его рассказ о Ленинградской государственной филармонии им. Д. Д. Шостаковича.
"80-ЛЕТИЮ И. Л. АНДРОНИКОВА" /информационный сюжет, дата эфира 27.09.1988 г./ (цветной, звуковой).
Репортаж Н. Шаховой, посвященный юбилею И. Л. Андроникова.
"ОГЛЯДЫВАЮСЬ НАЗАД"
ЦТ, Главная редакция литературно-драматических программ (цветной).
Автор сценария - В. Муштаев. Режиссеры - Е. Правдина, С. Резвушкина.
Фильм о жизни и творчестве И. Л. Андроникова создан к 80-летию со дня его рождения.
"ПАМЯТИ ИРАКЛИЯ АНДРОНИКОВА" /информационный сюжет, дата эфира 11.6.1990 г./ (цветной, звуковой).
Репортаж Н. Шаховой, посвященный памяти И. Л. Андроникова. Кадры кинохроники: И. Л. Андроников разговаривает с корреспондентами, И. Л. Андроников в кругу семьи, выступление И. Л. Андроникова на открытии мемориального музея М. Ю. Лермонтова в Москве на Ма лой Молчановке.
Библиография
Книги
1. Жизнь Лермонтова. - М.; Л.: Детгиз, 1939. - 64 с., ил., портр., факс.; То же - М.; Л., 1939. - 80 с.
2. Загадка Н. Ф. И. - М.: Правда, 1948. - 64 с. - (Б-ка "Огонек"); То же. - СПб.: Детгиз, 2014. - 128 с., ил.
3. Лермонтов: Новые разыскания. - М.: Сов. писатель, 1948. - 168 с., 18 л. ил.; То же. - М.: Сов. писатель, 1951. - 320 с., 16 л. ил.
4. Рассказы литературоведа. - М.; Л.: Детгиз, 1949. - 80 с., ил.; То же. - М.: Детгиз, 1956. - 128 с., ил.; То же. - М.: Детгиз, 1958. - 128 с., ил.; То же. - М.: Детгиз, 1962. - 144 с., ил.; То же. - М.: Дет. лит, 1969. - 456 с., ил.; То же. - Ташкент: Укитузчи, 1972. - 112 с.; То же. - М.: Дет. лит, 1973. - 456 с., ил.
5. Лермонтов - М.: Сов. писатель, 1951. - 320 с., 16 л. ил.
6. Лермонтов: Иccледования. Статьи. Раccказы. - Пенза: Обл. изд-во, 1952. - 346, [2] с., [14] л. ил., портр., факс
7. Лермонтов в Грузии в 1837 году. - М.: Сов. писатель, 1955. - 268 с., 8 л. ил.; То же. - Тбилиси: Заря Востока, 1958. - 240 с., 8 л. ил.
8. Тагильская находка: [Новые материалы о гибели А. С. Пушкина с публикацией переписки Карамзиных 1836-1837 гг.]. - М.: Правда, 1956. - 80 с. - (Б-ка "Огонек" No 7-8).
9. Личная собственность: [О собирателях редкостей]. - М.: Правда, 1960. - 64 с., ил. - (Б-ка "Огонек" No 51).
10. Я хочу раccказать вам..: Раccказы. Портреты. Очерки. Статьи. - М.: Сов. писатель, 1962. - 527 с., ил.; То же. - М.: Сов. писатель, 1965. - 567 с., 25 л., ил.; То же. - М.: Сов. писатель, 1971. - 567 с., ил.
11. Лермонтов. Иccледования и находки. - М.: Худож. лит., 1964. - 608 с., 21 л. ил.; То же. - М.: Худож. лит., 1967. - 608 с., 21 л. ил.; То же. - М.: Худож. лит., 1968. - 609 с., 21 л. ил.; М.: Худож. лит., 1977. - 647 с., 32 л. ил.; То же. - М.: АСТ, 2013. - 640 с., 32 л. ил.
12. Избранные произведения: В 2 т. - М.: Худож. лит. 1975. - Т. 1-2. Т. 1. 398 с., 9 л. ил.; Т. 2. 366 с., 8 л. ил.
13. К музыке: Собрание устных раccказов. - М.: Сов. композитор, 1975. - 336 с.; То же. - М.: Сов. композитор, 1977. - 336 с.; То же. - Киев: Муз. Украiна, 1985. - 295 с., портр.; То же. - Киев: Муз. Украiна, 1986. - 318 с.; То же. - М.: Сов. композитор, 1992. - 213 с.
14. Великая эстафета: Воспоминания. Беседы. - М.: Дет. лит., 1975. - 303 с., ил.; То же. - М.: Дет. лит., 1979. - 304 с.; То же. - М.: Дет. лит., 1988. - 335 с., нот.
15. Собрание сочинений: В 3 т. - М.: Худож. лит., 1980-1981. - T. 1-3. Т. 1. - 1980. - 496 с., ил. Т. 2. - 1981. - 432 с. Т. 3: Лермонтов: исслед. и находки. - 1981. - 656 с.
16. Лермонтов, Михаил Юрьевич. Картины. Акварели. Рисунки: альбом репродукций / сост. Е. А. Ковалевский; вступ. ст. И. А. Андроникова; поясн. И. А. Желваковой. - М.: Изобразит. искусство, 1980. - 247 с., ил.
17. А теперь об этом: Раccказы. Портреты. Статьи. - М.: Сов. писатель, 1981. - 448 с.; То же. - М.: Сов. писатель, 1985. - 544 с.
18. Все живо..: Раccказы. Портреты. Воспоминания. - М.: Сов. писатель, 1990. - 493 с., портр.
Публикации в периодических изданиях
1. К биографии М. Ю. Лермонтова // Труды Тифлис. университета. - 1936. - Т. 1. - С. 199-214.
2. Загадка "Н. Ф. И." // Пионер. - 1938. - No 2. - С. 96-108. То же в сокр.: Литературная газета. - 1938. - 30 янв.
3. "Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова" // Огонек. - 1938. - No 20. - С. 14-15.
4. Домыслы и доказательства: (Цинандали. - "Ученый татар. Али") // Литературная газета. - 1939. - 15 окт.
5. Заметки о творчестве М. Ю. Лермонтова // Пионерская правда. - 1939. - 14 окт.
6. Лермонтов в Грузии // Красная новь. - 1939. - No 10-11. - C. 242-258.
7. Лермонтов в Грузии // Пионер. - 1939. - No 10. - С. 48-66.
8. Неизвестные рисунки Лермонтова: [из имения Поливановых] / И. Л. Андроников, В. Башмаков // Огонек. - 1939. - No 25-26. - C. 24.
9. Неопубликованные стихотворения М. Ю. Лермонтова // Литературная газета. - 1939. - 15 окт.
10. Страна готовится к лермонтовским дням // Литературная газета. - 1939. - 15 янв. Совещание в редакции "Литературной газеты" совместно с правлением Пушкинского общества. По материалам выступлений... И. Л. Андроникова и др.
11. Убитые замыслы: [Неосуществленные замыслы Лермонтова] // Правда. - 1939. - 14 окт.
12. Лермонтов на Кавказе // Литературное обозрение. - 1940. - No 24. - С. 40-43.
13. Новый роман тайн // Детская литература. - 1940. - No 3. - C. 11-12.
14. Пропавший дневник [Лермонтова] // Вечерняя Москва. - 1940. - 4 нояб.
15. "Бородино" Лермонтова // Правда. - 1941. - 22 июня.
16. Портрет: История неизвестного портрета Лермонтова // Огонек. - 1947. - No 33. - С. 4-21; No 34. - С. 17-19; No 35. - С. 17-18.
17. В селе Лермонтове // Литературная газета. - 1948. - 4 августа.
18. Лермонтов в работе над романом о пугачёвском восстании // Литературное наследство. - 1948. - T. 45-46. - C. 289-300.
19. Стихотворение Лермонтова о "великом муже" // Ученые записки Моск. ун-та. - 1948. - Вып. 127: Труды каф. рус. лит., кн. 3. - С. 59-71.
20. Автограф Мочалова // Огонек. - 1949. - No 43.
21. Взыскательность художника // Литературная газета. - 1949. - 15 окт.
22. М. Ю. Лермонтов // Лермонтов, М. Ю. Избранные произведения. - М., 1949. - С. 3-22.
23. Неизвестное письмо М. Ю. Лермонтова [Е. А. Арсеньевой] // Огонек. - 1949. - No 42. - C. 15-16, ил.
24. Новое о Лермонтове: М. Ю. Лермонтов и А. П. Ермолов // Смена. - 1949. - No 19. - С. 13-14, 1 л. факс., портр.
25. Михаил Юрьевич Лермонтов // Лермонтов, М. Ю. Собрание сочинений: В 6 т. - М., 1950. - Т. 1. - С. 3-32.
26. Чемодан из Астрахани // Волга. - 1950. - 15 окт.
27. Лермонтов и его сказка "Ашик-Кериб" // Пионер. - 1951. - No 7. - C. 38-43.
28. Талант и труд // Пионерская правда. - 1951. - 27 июля.
29. Одна страница // Литературная газета. - 1952. - 4 марта.
30. Гоголь и русская реалистическая традиция // Огонек. - 1952. - No 10. - С. 3-6.
31. Михаил Юрьевич Лермонтов // Классики русской литературы. - М.; Л., 1952. - С. 237-265.
32. Из жизни Остужева [рассказы "Горло Шаляпина", "Ошибка Сальвини", "Доктор Сойнов"] // Новый мир. - 1953. - No 6.
33. Комментарии // Лермонтов М. Ю. Полное собрание сочинений. - Т. 1-4. - М.: Правда, 1953. - (Б-ка "Огонек").
34. Михаил Юрьевич Лермонтов // Классики русской литературы. - Изд. перераб. и доп. - М.; Л., 1953. - С. 161-176.
35. Подпись под рисунком: [ "Развалины на берегу Арагвы"] // Огонек. - 1954. - No 44. - С. 17-19.
36. "Лермонтов": Новый спектакль МХАТа // Правда. - 1955. - 23 января. - C. 3.
37. Подпись под рисунком // Рассказы 1954 года. - М., 1955. - С. 33-45.
38. Источник одного недоразумения: К истории последней дуэли М. Ю. Лермонтова // Новый мир. - 1956. - No 3. - C. 311-312.
39. Тагильская находка // Новый мир. - 1956. - No 1. - C. 196-195.
40. Владимир Яхонтов // Театр. - 1957. - No 1. - С. 103-110.
41. Рисунки Чика Дамадиана // Театр. - 1957. - No 4. - С. 164-165.
42. "Музыкально-исторические этюды" И. Соллертинского // Сов. музыка. - 1957. - No 8. - С. 141-149.
43. Подпись под рисунком // Рассказы русских советских писателей. - М., 1957. - Т. 1. - С. 26-36.
44. Давайте искать! // Комсомольская правда. - 1958. - 24 мая.
45. Поэзия Довженко // Искуccтво кино. - 1958. - No 5. - С. 133-139.
46. Раскрытие подвига // Новый мир. - 1958. - No 2.
47. Книга, которой нельзя начитаться: [К 150-летию со дня рождения Н. В. Гоголя (1809-1852)] // Культура и жизнь. - 1959. - No 4. С. 41-44.
48. Маршрут в мечу // Искусство кино - No 10. - 1959. - С. 116-118.
49. Вальс Арбенина // Огонек. - 1960. - No 1. - С. 23-24.
50. Бухарестские вечера // Народ. Румыния. - 1960. - No 5. - С. 24-25.
51. Запись в альбоме Лермонтова: К истории культурных связей России и Кабарды // Дружба народов. - 1960. - No 5. - С. 200-203.
52. Личная собственность // Новый мир. - 1960. - No 2. - С. 175-203.
53. Об исторических картинах, о прозе Толстого и о кино // Искусство кино. - 1960. - No 11. - С. 65-74.
54. О собирателях редкостей // Новый мир. - 1960. - No 11. - С. 183-194.
55. Демон остается непокорным: [Балет С. Цинцадзе "Демон"] // Огонек. - 1961. - No 24. - С. 18-19.
56. Замечательный пушкинист // Литературная газета. - 1961. - 27 июня.
57. Книголюбы // Известия. - 1961. - 28 мая. - С. 4.
58. Образы Чиковани // Литературная газета. - 1961. - 10 июня.
59. О новом жанре // Литературная газета. - 1961. - 22 июля. - С. 3-4.
60. Пакет из Стокгольма: [рисунок Лермонтова из альбома Е. П. Вердеревского] // Неделя. - 1961. - No 2. - С. 17.
61. Слово написанное и слово сказанное // Литературная газета. - 1961. - 18 апреля. - С. 3-4.
62. Юрию Пименову // Литературная газета. - 1961. - 28 февраля.
63. Дебют: [стихотворение "Бородино"] // Литературная газета. - 1962. -
18 окт.
64. Муза телевидения родилась // Известия. - 1962. - 30 сент.
65. Подвиг Бестужева // Огонек. - 1962. - No 3. - С. 26-27.
66. Последние дни великого поэта: [К 125-летию со дня смерти А. С. Пушкина] // Московская правда. - 1962. - 3 февраля. - С. 3-4.
67. Прочтите Юткевича! // Искусство кино. - 1962. - No 1.
68. Разгадка тысячелетней тайны // Новый мир. - 1962. - No 9. - С. 230-238.
69. Сокровища замка Хохберг: [Лермонтовские материалы из архива Верещагиных] // Известия. - 1962. - 14 дек.
70. Сокровища ЦГАЛИ // Наука и жизнь. - 1962. - No 12. - С. 56-63.
71. Улыбка без причины: [По поводу заметки В. Назаренко] // Литературная газета. - 1962. - 26 мая.
72. Четыре года из жизни Ильи // Литературная Грузия. - 1962. - No 11.
73. За пультом профессор Гаук // Советская культура. - 1963. - 23 марта.
74. Музей, созданный народом // Наука и жизнь. - 1963. - No 10. - С. 38-45
75. Находка в Фельдафинге // Литературная газета. - 1963. - 9 фев.
76. Неизвестная нам Мария: [Об альбоме с автографами стих. "Есть речи - значенье" (неизвестный вариант) и "Любовь мертвеца"] // Литературная газета. - 1963. - 9 апр.
77. Неизвестное полотно Лермонтова: [Картина, обнаруженная автором в замке Хохберг (ФРГ)] // Творчество. - 1963. - No 6. - С. 19-20.
78. Рукописи из Фельдафинга // Записки Отдела рукописей Государственной библиотеки СССР им В. И. Ленина. - М., 1963. - Вып. 26. - C. 5-33.
79. Судьба Лермонтова // Лермонтов М. Ю. Стихотворения. Поэмы. - М., 1963. - С. 5-24.
80. Утраченные записки: [Лермонтов в воспоминаниях В. И. Анненковой] // День поэзии. 1963. - М., 1963. - С. 278-290.
81. Шестнадцать тысяч // Литературная газета. - 1963. - 14 ноября.
82. "Я искал 26 лет...": [О записках В. И. Анненковой] // Литературная газета. - 1963. - 14 сент.
83. Бородино // В мире книг. - 1964. - No 8. - С. 34-37.
84. В поисках утраченного Лермонтова // Наука и жизнь. - 1964. - No 11. - С. 62-65.
85. Всеволод Иванов, несыгранный // Литературная газета. - 1964. - 12 дек.
86. Встречи и люди // Лит. Армения. - 1964. - No 10. - С. 63-65.
87. День Лермонтова: [К вопросу о круге знакомств Лермонтова в 1835 г. Изображение великосветского общества в творчестве Лермонтова] // Литературная газета. - 1964. - 15 сент.
88. Если не Лермонтов - кто же? // Неделя. - 1964. - 4 янв. - С. 10-12. О стих. "Mon Dieu" ("Краса природы! совершенство!.."), приписывающемся Лермонтову.
89. И вновь пленяет "Маскарад": [ "Маскарад" в Театре им. Моссовета] // Известия. - 1964. - 29 февр.
90. Кто знает эти стихи?: [О вариантах "ереванского списка" поэмы М. Ю. Лермонтова "Демон"] // Известия. - 1964. - 12-13 сент.
91. Лермонтов в советском литературоведении // Вестник АН СССР. - 1964. - No 11. - С. 15-19.
92. Лермонтов среди нас: [Из истории поисков лермонтовских материалов] // Московский комсомолец. - 1964. - 21 февр.
93. Лермонтовские реликвии за океаном // Иностранная литература. - 1964. - No 10. - С. 267-272.
94. Михаил Юрьевич Лермонтов // Лермонтов М. Ю. Избранные произведения. - M., 1964. - C. 5-96.
95. Музыкальность Лермонтова // Советская музыка. - 1964. - No 10. - C. 52-58.
96. Новое о великом поэте: [Лермонтов в последние дни жизни Пушкина] // Вечерняя Москва. - 1964. - 14 сент.
97. Образ поэта: К 150-летию со дня рождения М. Ю. Лермонтова // Простор. - 1964. - No 10. - С. 90-97.
98. Он остался молодым // Литературная газета. - 1964. - 9 мая.
99. Он среди нас // Ленинец. - 1964. - 14 марта.
100. О том, чего не было: [О статье А. Акимова "Тайны Перкальской скалы"] // Литературная газета. - 1964. - 22 сент.
101. Первый биограф: [В. Х. Хохряков] // Учительская газета - 1964. - 21 июля.
102. Подвиг: [Гражданственность и народность творчества Лермонтова] // Литературная газета. - 1964. - 15 окт.
103. Портреты выходят из рам // Огонек. - 1964. - No 42. - C. 11-14.
104. России славный сын // Известия. - 1964. - 14 окт.
105. Слово о Лермонтове // Московская правда. - 1964. - 2 окт.
106. Устремленность в будущее // Правда. - 1964. - 16 окт.
107. Четыре года // Юность. - 1964. - No 10. - С. 46-51. Личность Лермонтова. Отношение Лермонтова к долгу поэта. Записная книжка В. Ф. Одоевского.
108. Более трети века // Литературная газета. - 1965. - 3 авг. С. 2.
109. Величие Лермонтова: [Слово на открытии памятника Лермонтову в Москве] // Москва. - 1965. - No 7. - С. 220-222.
110. Всенародная артистка // Театр. - 1965. - No 6. - С. 106-108.
111. Для будущих веков дар: [О книге Г. П. Шторма "Потаенный Радищев"] // Известия. - 1965. - 18 сент.
112. Еще об одной тайне Лермонтова // Неделя. - 1965. - 20 июня. - С. 8-9, 16, 17.
113. И рассказчик тоже... // Сов. экран. - 1965. - No 18. - С. 3.
114. Как это происходит // Литературная газета. - 1965. - No 42.
115. Незапланированное исследование // Неделя. - 1965. - 1 авг. - С. 6.
116. Рукою Пушкина и Лермонтова: В Париже найдены новые автографы великих поэтов / Измайлов Н. В., Андроников И. Л. // Советская Россия. - 1965. - 17 июня.
117. Века славы // Вечерний Тбилиси. - 1966. - 29 сент.
118. В Троекуровых палатах // Кругозор. - 1966. - No 10.
119. Жанр научного поиска // Учительская газета. - 1966. - 29 сент.
120. Жизненный материал и художественное обобщение: [На анкету журнала, посвященную проблемам художественно-документальной литературы, отвечают... Ираклий Андроников и др.] // Вопросы литературы. - 1966. - No 9. - С. 3-62.
121. Монета // Литературная газета. - 1966. - 26 июля. - С. 2-3.
122. Открытие человека // Литературная газета. - 1966. - 9 авг.
123. Относится к нам // Литературная газета. - 1966. - 5 марта.
124. Перевоплощение // Литературная газета. - 1966. - No 81. - 12 июля.
125. Письмо друга // Театральная жизнь. - 1966. - No 6. - С. 22-23.
126. Путь Эйхенбаума // Литературная газета. - 1966. - 18 окт. - С. 3.
127. Три поэмы: [ "Песня про купца Калашникова", "Беглец", "Мцыри"] // Лермонтов М. Ю. Поэмы / вступ. ст. и коммент. И. Л. Андроникова. - М., 1966. - С. 3-4.
128. Хранители культуры // Советская культура - 1966. - 16 июня.
129. Чем оно меня привлекает? // Советская культура. - 1966. - 19 мая.
130. Великий домик: [Музей "Домик Лермонтова" в Пятигорске] // Труд. - 1967. - 11 окт.
131. В самом сердце чеканена // Литературная газета. - 1967. - 2 авг.
132. Дом Фамусова // Литературная газета. - 1967. - No 11.
133. Занявшись Кавказом: [О кинофильме "Герой нашего времени"] // Правда. - 1967. - 19 марта.
134. Лермонтов - великий путешественник // Турист. - 1967. - No 10. - C. 30, 3-й л. обл.
135. О диссертации С. М. Осовцова "Надеждин - театральный критик" // Театр. - 1967. - No 5. - С. 101-105.
136. Слово о Большом симфоническом // Радио и телевидение. - 1967. - No 16.
137. У Пушкина в год Октября // Известия. - 1967. - 27 окт.
138. Чародей живой речи: [А. Я. Закушняк и его "Вечера рассказов"] // Советская культура. - 1967. - 20 мая.
139. Четыре года: [О поэмах "Демон", "Мцыри", "Беглец", стихотворениях из записной книжки В. Одоевского, "Казачья колыбельная песня" и о романе "Герой нашего времени"] // Лермонтов М. Ю. Стихотворения / Сост., вступ. ст., примеч. И. Л. Андроникова. - М., 1967. - C. 5-30.
140. Что же такое искусство Яхонтова? // Советская культура. - 1967. - 17 июля.
141. Возвращение Сейфуллиной // Сейфуллина Л. Н. Собрание сочинений. - М., 1968. - Т. 1. - С. 5-8.
142. Заколдованное стихотворение: [История поисков стих. "Mon Dieu" ("Краса природы! совершенство!..."), приписываемого Лермонтову] // Литературная газета. - 1968. - No 29, 17 июля. - C. 8; No 30, 24 июля. - C. 7.
143. Музей слова // В мире книг. - 1968. - No 2.
144. Полное собрание исполнений Шаляпина // Культура и жизнь. - 1968. - No 3. - С. 40-44.
145. Сестры Хауф: [История портретов А. М. Верещагиной и ее мужа] // Юность. - 1968. - No 2. - С. 78-80.
146. Тетрадь Василия Завелейского // Прометей. - 1968. - С. 208-229; То же. - Неделя. - 1968. - No 27.
147. Михай Эминеску // Эминеску М. Лирика: Пер. с рум. - М., 1968. - С. 5-18.
148. Русская тройка // Кругозор. - 1968. - No 6.
149. Хирург Вишневский. Его дневник // Литературная газета. - 1968. - No 8.
150. В защиту Яхонтова // Литературная газета. - 1969. - No 34.
151. Впереди времени // Сов. экран. - 1969. - No 20. - С. 2.
152. Говорящий журнал // Правда. - 1969. - 4 марта.
153. На земле Псковской // Литературная газета. - 1969. - 30 апр.
154. 36 часов в сутки // Известия. - 1970. - 24 окт.
155. Наш общий друг: [О С. Б. Евелинове] // Вечерняя Москва. - 1970. - 14 июля.
156. Разные грани // Юность. - 1970. - No 10. - С. 72-75.
157. Хранители правды: [О работе ЦГАЛИ] // Встречи с прошлым. - 1970. - Вып. 1. - С. 13-43.
158. Из наблюдений над стилем Лермонтова // Поэтика и стилистика русской литературы. - Л., 1971. - С. 146-152.
159. О Викторе Гольцеве: К 70-летию со дня рождения // Дружба народов. - 1971. - No 12. - С. 264-265.
160. Читатель и сто шестьдесят миллионов // Новый мир. - 1971. - No 6. - С. 228-233.
161. Об экранном слове и природе ТВ // Телевидение и радиовещание. - 1971. - No 9. - С. 5-9.
162. Корней Иванович Чуковский: [Памяти писателя] // Прометей. - 1971. - Т. 8. - С. 366-367.
163. Удивительный Образцов // Известия. - 1971. - 4 июля.
164. Кто приходит к нам домой?: [Диалог: И. Андроников - А. Каплер] // Литературная газета. - 1972. - 1 мая.
165. Первый раз на эстраде // Юность. - 1972. - No 2. - С. 63-71; То же. - Пионерский музыкальный клуб. - 1978. - No 16.
166. Судьба "сафьяновой" тетради: [Тетрадь чертковской библиотеки в фондах ГИМа] // Литературная газета. - 1972. - 8 марта. - С. 3.
167. [Воспоминания об А. Н. Толстом] // Воспоминания об А. Н. Толстом. - М., 1973. - С. 375-387.
168. "Жизнь и деятельность...": Нерешенные проблемы биографического жанра // Вопросы литературы. - 1973. - No 10. - С. 16-93. В дискуссии за "круглым столом" редакции принимали участие... И. Андроников и др.
169. Загадка? Для кого?: [Версия об убийстве Лермонтова у Перкальской скалы] // Литературная газета. - 1973. - 7 марта. - C. 6.
170. К читателю // Мар Н. И. Люди, которых я слышал. - М., 1973. - С. 3-4.
171. Несколько слов о поэзии Лермонтова // Лермонтов М. Ю. Поэзия. - М., 1973. - C. 5-14.
172. О Невском проспекте // Кругозор. - 1973. - No 7.
173. От всей души: [У телевизионного экрана] // Известия. - 1973. - 6 марта.
174. Писатель и его книги // Смирнов С. С. Собрание сочинений. - М., 1973. - Т. 1: Брестская крепость. Крепость над Бугом. - С. 5-10.
175. Поэзия мысли: Штрихи к портрету Виктора Шкловского // Литературная газета. - 1973. - No 3, 17 янв. - С. 6.
176. Талант Шаляпина // Театр. - 1973. - No 3. - С. 94-98.
177. Римская опера // Юность. - 1973. - No 10. - С. 82-86.
178. Шкловский // Шкловский В. Б. Собрание сочинений. - М., 1973. - Т. 1. - С. 5-14.
179. Биография устного рассказа // Литературная газета. - 1974. - 13 нояб. - С. 7.
180. История одного стихотворения: [ "Смерть поэта"] // Учительская газета. - 1974. - 15 окт.
181. Лермонтовский праздник поэзии: [Дни поэзии в Тарханах] // Книжное обозрение. - 1974. - 12 июля. - С. 1.
182. Новый Пушкин // Юность. - 1974. - No 8. - C. 65.
183. Обед в честь Качалова // Юность. - 1974. - No 12. - С. 42-49.
184. Посвящение в симфонию: [Телевиз. муз. фильм о дирижере Е. А. Мравинском "Чайковский. Пятая симфония"] // Известия. - 1974. - 18 марта.
185. "То, что сегодня кажется невозможным, завтра станет привычным" // Характер в кино. - М., 1974. - С. 189-197.
186. Вдохновенный артист // Театр. - 1975. - No 2. - С. 102-105.
187. Возле Тынянова // В мире книг. - 1975. - No 4. С. 57-60.
188. В Троекуровых палатах // В мире книг. - 1975. - No 4. С. 60-64.
189. Книга в доме // Правда. - 1975. - 7 мая.
190. Надолго останется в памяти...: [Дни поэзии в Тарханах] // Литературная Россия. - 1975. - 16 июля.
191. Неизвестные рисунки Лермонтова // Литературная газета. - 1975. - 8 окт.
192. Солнцу русской поэзии: [Всесоюзный Пушкинский праздник] // Литературная газета. - 1975. - No 22.
193. [Примечания к лирике Лермонтова] // Лермонтов М. Ю. Собрание сочинений: В 4 т. - М., 1975. - Т. 1. - С. 514-618.
194. Четырнадцать русских троек // Литературная газета. - 1975. - 1 янв.
195. Автобиография // Лауреаты России: Автобиографии российских писателей. - М., 1976. - Кн. 2. - С. 7-26.
196. Лучший Арбенин: [Н. Д. Мордвинов] // Мордвинов Н. Д. Дневники. 1938-1966. Статьи о творчестве Н. Д. Мордвинова. - М., 1976. - С. 118-122.
197. Слово Андроникова, или Как рождается "детектив без преступления" // Пионерская правда. - 1976. - 9 апр.
198. Уланова // Сов. музыка. - 1976. - No 5. - С. 59-60.
199. Живое устное слово // Телевидение и радиовещание. - 1976. - No 6. - С. 5-8, 26-27.
200. Выдающийся пушкинист [С. М. Бонди] // Замысел, труд, вдохновение. - М., 1977. - С. 5-7.
201. Музыкант и его встречи в искуccтве // Культура и жизнь. - 1978. - No 6. - С. 42-43.
202. Всемирная библиотека // Огонек. - 1978. - No 18. - С. 20-22.
203. Грозный суд поэзии: Стихотворение "Смерть Поэта" М. Ю. Лермонтова // Вершины: Кн. о выдающихся произведениях русской литературы. - М., 1978. - С. 298-313.
204. Действие происходит в рассказе // Литературная Россия. - 1978. - 16 июня.
205. Лучом чудесного огня: Поэма "Демон" М. Ю. Лермонтова // Вершины: книга о выдающихся произведениях русской литературы. - М., 1978. - C. 314-329.
206. Бесстрашие неискренности // Культура и жизнь. - 1979. - No 9. - С. 20.
207. Веду рассказ о Маршаке // Литературная газета. - 1979. - No 26. - 27 июня.
208. Направление поиска // М. Ю. Лермонтов: Исследования и материалы. - Л., 1979. - C. 157-170.
209. Постижение поэзии Пушкина // Литературная газета. - 1979. - 30 мая.
210. Вечно белеющий парус: [Беседа с писателем И. Андрониковым / Записала В. Жегис] // Советская культура. - 1980. - 8 авг. - С. 6.
211. Подвиг // Лермонтов М. Ю. Стихотворения. Поэмы. М., 1980. - С. 5-12.
212. В ожидании чуда // Сов. культура. - 1981. - No 9. - С. 4.
213. Диалог с классикой // Литературная Россия. - 1981. - 23 дек. - С. 8.
214. Образ Лермонтова // Лермонтовская энциклопедия. - M., 1981. - C. 12-22.
215. Он всегда был новым // Сов. музыка. - 1981. - No 9. - С. 4-22.
216. Это удивительное явление // Говорит Москва. - 1981. - Дек.
217. Дом в Сивцевом Вражке // Книжное обозрение. - 1982. - 20 августа.
218. [Воспоминания об А. Н. Толстом] // Воспоминания об А. Н. Толстом. - Изд. 2-е, доп. - М., 1982. - С. 368-399.
219. Три поэмы М. Ю. Лермонтова: [ "Песня про купца Калашникова", "Беглец", "Мцыри"] // Лермонтов М. Ю. Поэмы / вступ. ст. и коммент. И. Л. Андроникова. - М., 1982. - C. 3-4.
220. Впереди самого себя // Юность. - 1983. - No 1. - С. 91-92.
221. Несколько слов об Игоре Моисееве // Сов. балет. - 1983. - No 2. - С. 31-32.
222. Образ поэта // Лермонтов М. Ю. Собрание сочинений: В 4 т. - М., 1983. - Т. 1. - С. 5-18.
223. Слово о полку Игореве: [Игорь Александрович Моисеев] // Советский балет. - 1983. - No 2. - С. 31-32.
224. "Бородино": [Два отрывка из статьи] // Русская речь. - 1984. - No 5. - С. 21-23.
225. Чтобы сохранить на века: Гос. лит. музею - 50 лет // Литературная газета. - 1984. - 10 окт. - С. 6.
226. Замечательный путь // Известия. - 1985. - 7 апр.
227. Маршрутами Лермонтова // По лермонтовским местам: Москва и Подмосковье, Пензенский край, Ленинград и его пригороды. Кавказ: путеводитель / Сост. О. В. Миллер. - М., 1985. - С. 6-12.
228. Подвиг // Лермонтов М. Ю. Стихотворения. Поэмы. - Петрозаводск, 1985. - С. 5-12.
229. Сто русских троек // Известия. - 1985. - 20 сент. - С. 6.
230. Поэт танца // Сов. культура. - 1986. - 21 янв. - С. 5.
231. Мой друг Кайсын // На все времена. - М., 1986. - С. 40-45.
232. "Движение на ТВ есть все, что движется мыслью" // Журналист. - 1987. - No 10. - С. 72-74.
233. Образ Лермонтова // Лермонтов М. Ю. Сочинения: В 2-х т. - М., 1988. - Т. 1.
234. М. Ю. Лермонтов. "Герой нашего времени" // Версии: телевизионные сценарии. - М., 1989. - C. 72-93.
235. Маршрутами Лермонтова // По лермонтовским местам: Москва и Подмосковье, Пензенский край, Ленинград и его пригороды. Кавказ: путеводитель. - 2-е доп. изд. / Сост. О. В. Миллер. - М., 1989. - С. 6-12.
236. Пакет из Стокгольма: [О воспроизведении неизданного рисунка М. Лермонтова из альбома Е. П. Вердеревского в стокгольмском издании "Героя нашего времени" (1921)] // М. Ю. Лермонтов: "Я знал, удар судьбы меня не обойдет!". - Ставрополь, 1992. - С. 14.
237. Читая "Бородино": [Подборка отрывков из статей Д. С. Мережковского, И. Л. Андроникова, Д. С. Лихачёва, В. Г. Королева] // Другие берега. - 1993. - No 3. - C. 55-70.
238. Загадка Н. Ф. И.; Подпись под рисунком; Земляк Лермонтова // Лермонтов М. Ю. Стихотворения. Поэмы и повести в стихах. Драматические произведения. Проза. - М., 1999. - С. 504-544.
239. Лучший Арбенин: [Н. Д. Мордвинов] // Мордвинов Н. Д. Размышления о работе актера. - М., 2001. - С. 40-47.
240. Слово о полку Игореве: [Игорь Александрович Моисеев] // Моисеев И. А. Я вспоминаю..: Гастроль длиною в жизнь. - М., 2001. - С. 203-209.
241. Загадка Н.Ф И. // М. Ю. Лермонтов: Pro et contra. - СПб., 2002. - С. 531-555.
242. Воспоминание о рассказе Всеволода Вячеславовича Иванова] // Чукоккала: Рукописный альманах Корнея Чуковского. - 2 изд., испр. - М., 2008. - С. 378-381.
243. Корней Иванович и его "Чукоккала" // Чукоккала: Рукописный альманах Корнея Чуковского. - 2 изд., испр. - М., 2008. - С. 5-10.
244. "Эта книга гения": Письмо И. Л. Андроникова к А. И. Молоку о романе Шодерло де Лакло "Опасные связи". 1966 г. / Публ. подгот. Бондаренко А. Ф. // Исторический архив. - 2010. - No 6. - С. 205-208.
Литература об И. Л. Андроникове
1. Абашидзе И. Последний из могикан: [Некролог] // Заря Востока. - 1990. - 17 июня.
2. Абраменко А. Островок русской словесности: [Девять встреч с Ираклием Андрониковым] // Культура. - 2003. - 13-19 нояб. - С. 6.
3. Авдеенко А. Авторитет знания // Советская культура. - 1983. - 19 апр.
4. Авдеенко А. Умер Андроников // Экран и сцена. - 1990. - No 24. - 14 июня. - С. 3.
5. Александров В. Ираклий Андроников // Александров В. Люди и книги. - М., 1956. - C. 312-339.
6. Алексин А. Рассказывает Ираклий Андроников // Известия. - 1974. - 14 авг.
7. Алферов Н., Еремеева М. Я хочу рассказать вам..: [Телевизионные фильмы Ираклия Андроникова] // Московский комсомолец. - 1978. - 13 дек.
8. Андреев И. Рассказы Андроникова // Московский большевик. - 1941. - 18 мая.
9. Андреева Д. Чуткий посредник // Сов. музыка. - 1972. - No 7. - С. 101-105.
10. Ираклий Андроников // Литературная газета. - 1935. - 10 февр.
11. Ираклий Луарсабович Андроников (Андроникашвили): [некролог] // Правда. - 1990. - 14 июня.
12. И. Л. Андроников (1908-1990): Информ. бюллетень киновидеофономатериалов / Гос. комитет СССР по телевидению и радиовещанию; Всесоюз. фонд телевизион. и радиопрограмм; Сост. С. И. Власова и др. - М., 1990. - 41 с.
13. И. Л. Андроникову - 75 // Литературная газета. - 1983. - 28 сент.
14. Андроникова Е. И. Дух жизнелюбия: [К 95-летию со дня рождения литературоведа, нар. артиста СССР, мастера уст. рассказа И. Л. Андроникова: Беседа с дочерью Екатериной Ираклиевной Андрониковой / Записал Сергей Шаповал] // Независимая газета. - 2003. - 3-4 окт. - С. 15. - (НГ-антракт; No 28).
15. Андроникова Е. И. Он звонил в дверь - все выбегали его встречать // Газета. - 2003. - 29 сент. - С. 7
16. Андроникова Е. И. У отца был ангельский характер // Антенна. - 1998. - No 37. - 28 сент. - 4 окт. - С. 11.
17. Аркадьев П. Ираклий Андроников // Мол. гвардия. - 1965. - No 9. - С. 188-189.
18. Аркадьев П. Ираклий Андроников рассказывает... // Московская правда. - 1965. - 28 апр.
19. Балуашвили В. Капитан Ираклий Андроников: [О воен. публицистике писателя] // Литературная Грузия. - 1983. - No 12. - С. 156-168.
20. Барто А. Л. Записки детского поэта. - М., 1978. - С. 115-122, 259-263.
21. Барто А. Л. Они созданы друг для друга: [О творчестве И. Л. Андроникова] // Литературная газета. - 1976. - 24 марта. - С. 8.
22. Баруздин С. А. Об Ираклии Андроникове // Баруздин С. А. Люди и книги: Лит. зап. - М., 1982. - С. 121-125.
23. Баруздин С. А. Обаяние таланта // Книжное обозрение. - 1978. - 29 сент.
24. Бахтаров Г. Ю. Записки актера: Гении и подлецы. - М., 2002. - С. 300-302.
25. Безелянский Ю. Н. Создатель жанра "говорящей литературы" Ираклий Андроников // Безелянский Ю. Н. Опасная профессия: писатель. - М., 2013. - C. 373-380.
26. Бейлин А. Ираклий Андроников // Воображаемый концерт. - Л., 1971. - С. 142-145.
27. Белаш Р. Тридцатилетний поиск исследователя // Кавказская здравница. - 1967. - 5 окт.
28. Белаш Р. Ученый, писатель, артист // Кавказская здравница. - 1965. - 16 нояб.
29. Белаш Р. Щедрость сердца // Кавказская здравница. - 1962. - 4 сент.
30. Бирман С. Всегда молодой // Литературная газета. - 1959. - 1 дек.
31. Богомолов Ю. Наедине с Ираклием Андрониковым // Советская культура. - 1974. - 22 нояб.
32. Богатко И. Загадка И. Л. А.: [Телевизионные фильмы И. Л. Андроникова] // Советская культура. - 1971. - No 53, 5 мая. - С. 3.
33. Бонди С. Чародей устных рассказов: [К 70-летию со дня рождения И. Л. Андроникова] // Советская культура. - 1978. - 29 сент.
34. Бродавко Р. Неповторимый Андроников // Одесский альманах "Дерибасовская - Ришельевская". - 2008. - No 32.
35. Варшавский Я. Глаза в глаза: [О выступлениях И. Л. Андроникова с устными рассказами] // Советская культура. - 1975. - 28 февр.
36. Васильев С. Рассказывает Ираклий Андроников: [Стихотворение] // Правда. - 1967, 26 марта.
37. Веков И. Молодость таланта // Литература и жизнь. - 1962. - 17 июня.
38. Векслер И. Я хочу рассказать вам..: [Интервью с писателем по случаю выхода его новой книги] // Вечерние новости (Вильнюс). - 1972. - 8 апр.
39. Верховский Н. Ю. К большому искусству социалистической эпохи // Верховский Н. Ю. Книга о чтецах. - М.; Л., 1950. - С. 181-185.
40. Викторова Е. Выступает Ираклий Андроников // Грозненский рабочий. - 1962. - 23 мая.
41. Виноградов В. Б. Феномен Ираклия Луарсабовича Андроникова: (К 100-летию со дня рождения) / В. Б. Виноградов, И. Г. Черноусова; под ред. М. И. Серовой; Междунар. акад. наук. - М.; Армавир: Кубанское отд-ние Русского исторического о-ва, 2008. - 20 с. - (Российские исследователи Кавказа. Серия истории, археологии, этнографии / [и др.] Вып. 27).
42. Вознесенский А. Человек-оркестр: [Памяти И. Л. Андроникова] // Литературная газета. - 1990. - 20 июня.
43. Волкова М. Не только Бродский: Русская культура в портретах и анекдотах / М. Волкова, С. Довлатов. - М., 1992. - С. 60-61.
44. Все, что сказал Андроников // Экран и сцена. - 1990. - No 30. - 26 июля. - С. 3.
45. Вычегжанина Н. Л. Реализация прагматического аспекта в условиях взаимодействия устной и письменной форм коммуникации: На материале устных рассказов И. Л. Андроникова. - Нижний Тагил: Нижнетагил. гос. пед. ин-т, 1987.
46. Гаврилова Л. Любите музыку: [Рецензия на сборник рассказов И. Л. Андроникова "К музыке"] // Книжное обозрение. - 1975. - 28 нояб.
47. Галанов Б. Е. Ираклий // Галанов Б. Е. Записки на краю стола. - М., 1996. - С. 64-68.
48. Галанов Б. Ираклию Андроникову - 80 лет // Литературная газета. - 1988. - 28 сент. - С. 8
49. Галанов Б. Слово предоставляется Ираклию Андроникову // Литературная газета. - 1959. - 11 июля.
50. Галанов Б. Е. Сегодня в номере // Галанов Б. Е. Прогулки с друзьями: Рассказы. - М., 1980. - С. 108-110.
51. Галлай М. Л. У тёти на именинах // Галлай М. Л. Третье измерение. - М., 1979. - С. 95-107.
52. Гальперин Ю. М. Дорисовывая портреты: Из "Лит. вечеров". - М., 1991. - 157-164.р.
53. Гальперин Ю. Литературные вечера: Ираклий Андроников // Аврора. - 1973. - No 9. - С. 58-60; То же // Литературные вечера. - М., 1974. - С. 45-53.
54. Гамзатов Р. Его нельзя было не любить: [Памяти И. Л. Андроникова] // Литературная газета. - 1990. - 20 июня.
55. Гард Л. Новые рассказы Ираклия Андроникова // Вечерняя Москва. - 1954. - 5 мая.
56. Гвелисиани С. Ираклий Андроников сегодня // Вечерний Тбилиси. - 1967. - 15 сент.
57. Гвелесиани С. Обаятельный талант: [Об "устных рассказах" Ираклия Андроникашвили] // Заря Востока. - 1957. - 30 марта.
58. Гейзер М. Географический роман: к 90-летию со дня рождения И. Л. Андроникова // Независимая газета. - 1998. - 29 сент. - С. 7.
59. Гейченко С. Мастер слова: [К 75-летию со дня рождения Ираклия Андроникова] // Советская Россия. - 1983. - 28 сент.
60. Геллер Э. Ираклий Андроников рассказывает // Дон. - 1963. - No 5. - С. 172-175.
61. Гинзбург Л. Г. Ираклий Андроников и его вклад в развитие российской культуры XX века // Проблемы истории культуры. - Нижневартовск, 2007. - Вып. 4. - С. 177-185.
62. Глушаков П. С. Забытый эпизод из истории советского литературоведения: Андроников - Бонди - Виноградов - Гуковский - Оксман: [По материалам публикуемого письма В. А. Ковалева к Я. С. Билинкису от 3 марта 1968 г.] // Новое лит. обозрение. - 2011. - No 107. - С. 388-394.
63. Говорит Ираклий Андроников // Книжное обозрение. - 1977. - 11 февр.
64. Гольцев В. Волшебник: [Поздравляем с юбилеем, Ираклий Луарсабович!] // Известия. - 1983. - 28 сент.
65. Гончаров В. Высокие порывы // Гудок. - 1970. - 16 мая.
66. Горловский А. В соавторстве с читателем // Новый мир. - 1983. - No 5. - С. 236-238.
67. Горловский М. Встречи П. П. Бажова с историками Урала // Мастер, мудрец, сказочник: Воспоминания о П. Бажове. - М., 1978. - С. 552-558. Бажов о разысканиях И. Л. Андроникова - С. 556-557.
68. Граков Г. Искусство Андроникова: [К 60-летию со дня рождения] // Кавказская здравница. - 1968. - 28 сент.
69. Гранин Д. А. Несравненный Ираклий // Гранин Д. А. Жизнь не переделать...: Повести, рассказы. - М., 2004. - С. 14-22.
70. Гребенкова А. Дар ученого-лермонтоведа // Кавказская здравница. - 1964. - 18 марта.
71. Григорьев В. Вечер Ираклия Андроникова // Кабардинская правда. - 1957. - 12 июля.
72. Грушина Л. Не воображаемый, а живой (Ираклий Андроников) // Меценат и мир. 2009, No 41-44.
73. Гугушвили Э. Ираклий Андроников рассказывает // Заря Востока. - 1964. - 17 мая.
74. Гугушвили Э. Подвиг исканий: [Ираклию Андроникову - 60 лет] // Вечерний Тбилиси. - 1968. - 28 сент.
75. Гулиев А. Необыкновенная экскурсия // Искусство кино. - 1966. - No 9. - С. 101-105.; То же - Московский комсомолец. - 1966. - 26 авг.
76. Давыдов И. С Лермонтовым - по фронтовым дорогам // Кавказская здравница. - 1978. - 19 окт.
77. Дагуров В. Еще один рассказ Ираклия Андроникова // Литературная газета. - 1996. - 21 фев.
78. Два необычных вечера: [О гастролях И. Андроникова в Риге] // Советска Латвия. - 1970. - 6 марта.
79. Девятайкин А. И. Устная художественная речь: По материалам выступлений И. Андроникова // Вопросы стилистики. - Саратов, 1988. - С. 95-103.
80. Демушкин Е. Ираклий Андроников рассказывает // Литературная газета. - 1970. - No 38.
81. Джапаридзе Г., Джапаридзе М. Светлый, радостный талант: [Ираклию Андроникову - 75 лет] // Вечерний Тбилиси. - 1983. - 1 окт.
82. Дмитриевская Е. Влюбляешься в него как в гения // Экран и сцена. - 2008. - No 25/26. - С. 2.
83. Донатов А. Ираклий Андроников // Советская культура. - 1964. - No 40, 2 апреля. - С. 2.
84. Донатов А. Связь времён: [О книге И. Л. Андроникова "Я хочу рассказать вам..."] // Комсомольская правда. - 1963. - 9 фев.
85. Дудин М. Неподражаемый талант // Правда. - 1990. - 12 июня.
86. Дунч М. Гениально! - Интонацией Андроникова: [К 90-летию со дня рождения писателя] // Российская газета. - 1998. - 31 дек. - С. 23.
87. Евсеев Б. Андроников, прежний и новый // Московский комсомолец. - 1966. - 24 сент.
88. Евсеев Б. Ираклий Андроников: Слушайте, ищите, узнавайте! // Московский комсомолец. - 1970. - No 159, 12 июля. - С. 4-5.
89. Евсеев Б. На эстраде Андроников // Московский комсомолец. - 1969. - 4 апр.
90. Евсеев Б. Новая встреча с Андрониковым // Московский комсомолец. - 1972. - 29 марта.
91. Евсеев Б. Понять ход мыслей // Сов. эстрада и цирк. - 1970. - No 12. - С. 6-7.
92. Евсеев Б. Три часа вдохновения // Московский комсомолец. - 1971. - 16 янв.
93. Егоров А. Слух Андроникова: [Вместо юбилейного адреса] // "Музыкальная жизнь"- 1978. - No 18
94. Единственный: [памяти И. Л. Андроникова] // Известия. - 1990. - 11 июня.
95. Жданов В. В поисках нового: [Рец. на кн.: Лермонтов: Иссл. и находки. - М., 1964] // Новый мир. - 1964. - No 10. - С. 118-121.
96. Жегис В. Когда рассказы становятся театром: [Несколько часов с Ираклием Андрониковым. Интервью с писателем] // Красное знамя. - 1980. - 1 нояб.
97. Жегис В. Белеет парус..: Люди искусства // Сов. культура. - 1988. - 27 сент. - С. 5.
98. Жуков Н. Три передачи // Из записных книжек... - М., 1976. - С. 118-121.
99. Завадский Ю. Постижение характера // Правда. - 1976. - 22 марта.
100. Заманский С. Три музы Андроникова // Гудок. - 1976. - 31 марта.
101. Зильбербрандт М. И. Литературная эстрада / Зильбербрандт М. И., Фролов В. В. // Русская советская эстрада. 1946-1977: очерки ист. - М., 1981. - С. 176-220.
102. Зимянина Н. Золотые кадры Андроникова: [О Первых Андрониковских чтениях] // Вечерний клуб. - 1995. - 10 окт.
103. Золотов А. А. Посвящение Андроникову // Экран и сцена. - 1996. - 22-29 февр. - С. 2
104. Золотов А. А. Слово Андроникова // Золотов А. А. Листопад, или Минуты музыки: Импровизации. Отрывки. Образы. - М., 1989. - С. 200-229.
105. Ивич А. Глазами художника: [Устные рассказы Ираклия Андроникова] // Комсомольская правда. - 1945. - 2 нояб.
106. Игорев М. "Загадка Н. Ф. И." // Советский экран. - 1959. - No 5. - С. 6-7.
107. Ильинский И. Первооткрыватель жанра: [Об устных рассказах И. Л. Андроникова] // Советская культура. - 1976. - 13 февр.
108. Инашвили И. Феномен Андроникова: [Некролог] // Заря Востока. - 1990. - 17 июня.
109. Инбер В. М. Здравствуйте, Ираклий Андроников! // Инбер В. М. Страницы дней перебирая: Из дневников и записных книжек (1924-1971). - М., 1977. - С. 373.
110. Искусство Андроникова: [К 60-летию со дня рождения] // Советская культура. - 1968. - 28 сент.
111. Каверин В. А. Письменный стол: Воспоминания и размышления. - М., 1985. - С. 95-100.
112. Канторович Б. Встречи... Встречи... // Мишпоха. - 2001. - No 10. - С. 95-100.
113. Каплер А. Я. Наедине с Андрониковым // Известия. - 1975. - 31 мая.
114. Каплер А. Я. Четыре вечера наедине с Ираклием Андрониковым // Каплер А. Я. Загадка королевы экрана. - М., 1979. - С. 90-97.
115. Карцов Н. П. "Очевидение" Ираклия Андроникова: [О телепрограммах писателя] // Телевидение и радиовещание. - 1988. - No 10. - С. 13-15.
116. Книпович Е. "Загадка" И. Л. А.: [О книге И. Андроникова "А теперь об этом" // Литературная газета. - 1986. - No 51, 17 дек. - С. 8.
117. Козловский Я. Пушкинская площадь // Лехаим. - 1999. - No 3.
118. Кондратович А. Этот бесподобный Андроников // Кондратович А. Призвание. - М., 1987. - С. 179-186.
119. Кондратович А. Этот бесподобный Андроников // Литературная Россия. - 1983. - No 39, 23 сент. - С. 8-9.
120. Коновалов А. Книги с автографами // Своя газета. - 2003. - No 24, 18 июня.
121. Коновалов Д. А. Незабываемые встречи: // Коновалов Д. А. Дорогие имена: рассказы краеведа. - М., 1984. - С. 120-127.
122. Коновалов А. Я хочу вам рассказать... // Вечерняя Москва. - 1995. - 21 февр. - С. 5.
123. Кораллов М. Читают Асеев, Бунин, Луговской: [О пластинках "Говорят писатели", подготовленных И. Андрониковым] // Литературная газета. - 1966. - 8 дек.
124. Коростылев В. Ученый, актер, собеседник: [К 60-летию со дня рождения И. Л. Андроникова] // Московская правда. - 1968. - No 228, 28 сент. - С. 4.
125. Котенко С. Увлеченный собеседник // Советская культура. - 1964. - 1 окт.
126. Кравейшвили Б. И. Незабываемое: Записки певца. - Тбилиси, 1970. - С. 111-112.
127. Кравцов A.M. Искусство звучащего слова. - М., 1976. - С. 12-13.
128. Крейн А. З. Андрониковские чтения // Рыцарь русской культуры. Воспоминания об Александре Зиновьевиче Крейне (1920-2000). - М., 2005. - С. 177-190.
129. Крейн А. Близок нам и легендарен // Культура и жизнь. - 1978. - No 9. - С. 16-17.
130. Крейн А. Невский - вчера и сегодня // Литературная газета. - 1978. - 15 марта.
131. Крейн А. Одна, но пламенная страсть: Литературоведческие работы И. Л. Андроникова // Правда. - 1967. - 30 сент.
132. Крейн А. Слово Андроникова: [Премьера телевизионного фильма "Кропоткинская, 12"] // Говорит и показывает Москва. - 1981. - No 3. - 7 янв.
133. Крымова Н. Андроников для многих // Нева. - 1977. - No 1. - С. 201-209.
134. Крымова Н. В чем секрет Андроникова // Телевидение и радиовещание. - 1978. - No 8. - С. 18-21.
135. Крымова Н. Над передачей работали... // Литературное обозрение. - 1982. - No 5. - С. 99-102.
136. Куби В. Очарованный жизнью // Советская Эстония. - 1972. - No 89. - 15 апр.
137. Кугультинов Д. Ираклию Андроникову: [Стихотворение] // Советская культура. - 1980. - 23 янв.
138. Курашинов Б. М. Дружба продолжается // Курашинов Б. М. В кругу друзей - о русско-кабардино-балкарских связях. - Нальчик, 1973. - С. 113-125.
139. Лакшин В. Александр Сергеевич - четвертый // Театр. - 1985. - No 2. - С. 113-120.
140. Лакшин В. Ираклий Андроников // Лакшин В. Открытая дверь. - М., 1989. - С. 374-385.
141. Лакшин В. Дар для многих // Октябрь. - 1982. - No 9. - С. 188-192.
142. Лакшин В. Рассказывает Андроников // Литературная газета. - 1963. - 3 авг.
143. Лакшин В. Человек-театр: К 70-летию со дня рождения И. Андроникова // Литературная Россия. - 1978. - 29 сент. - С. 9.
144. Левин Л. Ленинградец Андроников // Нева. - 1968. - No 9. - С. 187-190.
145. Левин Ф. М. Знакомство с Андрониковым // Левин Ф. М. Из глубин памяти. - М., 1973. - С. 122-130.
146. Левин Ф. М. Из книги воспоминаний: Знакомство с Андрониковым // Звезда Востока. - 1968. - No 1. - C. 145-152.
147. Лисакович В. Экранное слово Андроникова / Лисакович В., Золотов А. // Искусство кино. - 1984. - No 1. - С. 93-96.
148. Литературные концерты Ираклия Андроникова // Батумский рабочий. - 1957. - 20 марта.
149. Литинский Г. Непобедимый мир // Худож. самодеятельность. - 1962. - No 8. - С. 20-22.
150. Литинский Г. Театр Ираклия Андроникова // Советский цирк. - 1967. - июнь.
151. Лихачёв Д. С. Неповторимый талант: [Памяти И. Л. Андроникова] // Литературная газета. - 1990. - 20 июня.
152. Лихолитов П. Детектив без преступления: [К 40-летию выхода на экран телефильма "Загадка Н. Ф. И."] // Общая газета. - 1999. - 22-28 июля. - С. 14.
153. Лотман Ю. М. [И. Л. Андроников как лермонтовед и артист] // Лотман Ю. М. История и типология русской литературы. - СПб., 2002. - С. 185-187.
154. Лохвицкий М. Ираклий: Рассказ // Огонек. - 1990. - No 32. - С. 16-19.
155. Львов М. Творчество Ираклия Андроникова // Правда. - 1941. - 23 апр.
156. Львов С. Новые рассказы Ираклия Андроникова // Литературная газета. - 1950. - No 63, 1 авг. - С. 3.
157. Львов С. Просто рассказывает // Искусство кино. - 1969. - No 4. - С. 39-44.
158. Люфанов Е. Вернемся к загадке Н. Ф. И.: [По поводу исследований И. Л. Андроникова] // Литературная газета. - 1973. - 7 марта. - С. 6.
159. Ляско К. Ираклий Андроников: Поединок с судьбой: [Воспоминания] // Библиография. - 1996. - No 5. - С. 92-108.
160. Ляско К. Карфаген должен быть разрушен: Охота на И. Андроникова // Кн. обозрение. - М., 1998. - No 31. - С. 8.
161. Мар Н. Андроников "играет" мемуары // Литературная газета. - 1964. - 4 янв.
162. Мар Н. В дар поэту // Литературная газета. - 1981. - 14 янв.
163. Мар Н. Всегда - поиск // Комсомольская правда. - 1978. - 27 сент.
164. Мар Н. Говорящая литература // Литературная газета. - 1974. - No 33.
165. Мар Н. От слова - к жанру: [Об устных рассказах И. Л. Андроникова] // Комсомольская правда. - 1976. - 5 марта.
166. Маргвелашвили Г. Г. Основательно, как историк, увлекательно, как романист..: (Ираклий Андроников) // Маргвелашвили Г. Г. Несгорающий костер. - Тбилиси, 1973. - С. 794-797.
167. Медведев Б. Доктор культуры // Известия (приложение). - 1963. - 7 дек.
168. Медведев Ф. Исследовать, открыть, рассказать: К 70-летию со дня рождения И. Л. Андроникова // Огонек. - 1978. - No 40. - С. 28, портр.
169. Миресашвили М. Э. Лермонтов и Грузия в трактовке И. Л. Андроникова // Лермонтовские чтения на Кавминводах - 2010: Материалы междунар. науч. конф., 20-22 мая 2010 г. - Пятигорск, 2010. - С. 230-234.
170. Михалков С. Кто вы, доктор Андроников? // Известия. - 1968. - 29 сент.
171. Молчанов В. Ключ к тайне // Правда. - 1978. - 26 сент.
172. Мочалова Т. Он разгадал загадку "Н. Ф. И." // Кавказская здравница. - 2014. - 23 сент.
173. Мурзинцева Г. Ученый, писатель, артист // Советская молодежь. - 1970. - 3 марта.
174. Муромцев И. Посвящение в музыку // Советская молодежь. - 1976. - 6 окт.
175. Муштаев В. Огонь, упавший с неба: Штрихи к портр. И. Андроникова // Телевидение и радиовещание. - 1990. - No 8. - С. 29-32.
176. На вечере Ираклия Андроникова // Советское искусство. - 1944. - 1 июля.
177. На экране телевизора Ираклий Андроников // Огонек. - 1959. - No 32. - С. 16.
178. Навериани В. В. Ираклий Луарсабович Андроников: (К 100-летию со дня рождения) // Ставропольский хронограф... на 2008 г. - Ставрополь, 2008. - С. 193-198.
179. Над чем работает Ираклий Андроников? // Коммунист. - 1964. - 4 февр.
180. Надеждина Н. Рассказывает Ираклий Андроников // Батумский рабочий. - 1957. - 24 марта.
181. Найдич Э. Если не Лермонтов - кто же? // Вечерний Ленинград. - 1965. - 4 марта.
182. Найдич Э. Все начиналось с библиотеки: (К 70-летию И. А. Андроникова) // Библиотекарь. - 1978. - No 9.
183. Наш "вторник" // Литературная газета. - 1961. - 2 февр.
184. Непомящий В. Слушая Андроникова // Литературная газета. - 1963. - 5 февр.
185. Непомнящий В. Я хочу рассказать вам... // Литературная газета. - 1964. - 8 окт.
186. Новиков В. Неповторимый талант: [К 70-летию со дня рождения И. Л. Андроникова] // Известия. - 1978. - 27 сент.
187. Новые работы Ираклия Андроникова // Московский комсомолец. - 1960. - 5 янв.
188. Овчинников Г. В гостях - Андроников // Кавказская здравница. - 1967. - 30 авг.
189. Огрызко В. В. Театр одного актера: Ираклий Андроников // Огрызко В. В. Победители и побежденные: Судьбы и книги. - М., 2010. - Вып. 1. - C. 58-63.
190. Осовцов С. Протей: Загадка И. Л. А.: [Воспоминания о. И. Л. Андроникове] // Нева. - 1995. - No 7. - С. 222-227.
191. Павелко П. Штрихи величественного образа // Книжное обозрение. - 1970. - No 19. - 1 мая.
192. Павленко П. А. Новеллы литературоведа: [Об И. Андроникове] // Павленко П. А. Писатель и жизнь. - М., 1955. - C. 137-148.
193. Павлючик Л. Кудесник и чародей: [К 80-летию И. Андроникова. Документальный фильм "Оглядываюсь назад"] // Правда. - 1988. - 28 сент.
194. Памяти Ираклия Андроникова: [Некролог А. Вознесенского, Р. Гамзатова, Д. Лихачёва] // Литературная газета. - 1990. - 20 июня. - С. 7.
195. Паперный З. Гераклий: [Об И. Л. Андроникове] // Независимая газета. - 1993. - 1 окт. - С. 7.
196. Паперный З. Устная книга // Новый мир. - 1963. - No 3. - С. 247-250.
197. Паперный З. Устная письменность: В гостях у Ираклия Андроникова // Литературная газета. - 1969. - No 12, 19 марта. - С. 7; No 13, 26 марта. - С. 6.
198. Паперный З. Шестьдесят пятое шахматное поле. И. Андроников // Паперный З. Самое трудное. - М., 1963. - С. 400-411.
199. Первая пластинка Андроникова // Вечерняя Москва. - 1962. - 11 янв.
200. Петров Ф. Андроников неподражаем // Знамя. - г. Калуга - 1964. - 18 мая.
201. Писатель-чтец шутил // Советская культура. - 1991. - 18 мая. - С. 16.
202. Полевой Б. Н. Единственный, неповторимый // Октябрь. - 1978. - No 1. - С. 147-187; То же // Полевой Б. Н. Силуэты: Новеллы. - М., 1978. - С. 184-193; То же // Полевой Б. Н. Собр. соч. - В 9 т. - М., 1986. - Т. 9. - С. 162-170.
203. Полевой Б. Н. Феноменальное дарование // Вечерняя Москва. - 1978. - 27 сент.
204. Приходько Н. Слово Андроникова: [О создании комиссии по радиотелевизионному творческому наследию И. Л. Андроникова] // Говорит и показывает Москва. - 1990. - No 35. - С. 4.
205. Путешествие в мир Андроникова: [К юбилею писателя, интервью взяла Т. Исканцева] // Труд. - 1988. - 25 сент.
206. Пьянов А. С. В БДТ, у Товстоногова: [О писателе, литературоведе, нар. артисте СССР И. Л. Андроникове] // Культура. - 2004. - No 11, 18-24 марта. - С. 14.
207. Пьянов А. С. Вечер в Ниловой Пустыни // Вечерняя Москва. - 1994. -14 марта. - С. 5.
208. Пьянов А. "Ежедневный подвиг культуры...": К столетию со дня рождения Ираклия Андроникова // Культура. - 2008. - No 37.
209. Пьянов А. С. Загадка И. Л. А.: Рассказы об Ираклии Андроникове. - М.: Парад., 2008. - 140, [3] с.
210. Пьянов А. С. Рассказы об Ираклии Андроникове // Крокодил. - 1990. - No 32; То же. - Юность. - 1991. - No 7. - С. 78-81.
211. Пьянов А. С. Умение привлекать сердца: [Об Ираклии Андроникове] // Лермонтов М. Ю. Стихотворения. Поэмы и повести в стихах. Драматические произведения. Проза. - М., 1999. - С. 495-503.
212. Пьянов А. С. Усадьба князя Церетели: [Воспоминания об И. Л. Андроникове] // Правда. - 1991. - 20 сент. - С. 3.
213. Раввина К. Ираклий Андроников рассказывает...: [Цикл телевизионных передач, посвященных Лермонтову] // Учительская газета. - 1972. - 11 апр.
214. Радзишевский В. Не писал Ленин о Лермонтове // Литературная газета. - 2001. - No 10.
215. Раскин А. Двойная фамилия // Вечерняя Москва. - 1968. - 3 сент.
216. Рыжова В. История одного альбома // Вечерняя Москва. - 1983. - 19 апр.
217. Саакянц А. А. Андроников - моя фамилия // Саакянц А. А. Спасибо Вам!: Воспоминания. Письма. Эссе. - М., 1998.
218. Самойло К. Диссертация Ираклия Андроникова // Вечерняя Москва. - 1956. - No 166, 14 июля. - С. 3.
219. Санина И. Необычное литературоведение: [И. Л. Андроников] // Вечерняя Москва. - 1976. - 23 апр. - С. 3.
220. Светлов М. Ираклий Андроников: [Эпиграмма] // Вечерняя Москва. - 1962. - 3 фев.
221. Свободин А. Андроников и его театр: [О нар. артисте СССР, мастере худож. чтения] // Советская культура. - 1982. - 3 сент. - С. 4.
222. Свободин А. В защиту жанра: Реплика В. Н. Турбину // Театр. - 1983. - No 12. - С. 120-123.
223. Свободин А. Всегда новый Андроников // Известия. - 1985. - 4 янв.
224. Свободин А. Доктор культуры // Советская культура. - 1967. - 10 окт.
225. Свободин А. И. Л. Андроников - народный артист СССР // Говорит и показывает Москва. - 1982 - No 35. - 25 авг.
226. Свободин А. Пушкинская роль Андроникова // Театр. - 1963. - No 1. - С. 73-82; То же. М., 1991. - С. 4-20.
227. Свободин А. Такой знакомый голос // Литературная газета. - 1982. - 5 мая.
228. ...Сделав многое для русской культуры: [Памяти И. Л. Андроникова] // Советская культура. - 1990. - 16 июня.
229. Секрет Андроникова: [К 75-летию Ираклия Андроникова] // Пионер. - 1983. - No 9.
230. Селегей П. Неутомимый искатель лермонтовского клада // Кавказская здравница. - 1965. - 10 марта.
231. Сергеев Е. Рассказывает Андроников // Литературная Россия. - 1974. - No 34
232. Сетунская Е. Я хочу рассказать вам... // Литературная Россия. - 1985. - No 41. - 11 окт.
233. Слово Андроникова. Невский проспект: [Анонс телефильма] // Говорит и показывает Москва. - 1985. - No 32.
234. Смелянский А. Строка из альбома..: О новом фильме Ираклия Андроникова [ "Альбом Одоевского"] // Литературная газета. - 1968. - 11 мая. - С. 8.
235. Смирнов С. Щедрость таланта: [К 60-летию со дня рождения И. Л. Андроникова] // Книжное обозрение. - 1968. - No 39, 28 сент. - С. 11.
236. Сорокин Н. Уникальный талант // Комсомолец Забайкалья. - 1978. - 11 окт.
237. Стефанеева Е. Наш друг Ираклий Андроников: [К 60-летию со дня рождения] // Кавказская здравница. - 1968. - 27 сент.
238. Строков Л. История одного автографа // Красное знамя. - 1981. - 27 мая.
239. Субботин В. Е. Рассказ Андроникова // Литературная Россия. - 1971. - No 37; То же // Субботин В. Е. Силуэты: Маленькие рассказы. - М. 1973. - С. 112-113.
240. Тарасенков А. К. Ираклий Андроников // Театр. - 1956. - No 3. - С. 99-108; То же // Тарасенков А. К. Статьи о литературе. - М., 1958. - Т. 2. - С. 412-426.
241. Тарле Е. В. Книга о Лермонтове // Люди и книги. - Литературная газета. - 1951. - 8 дек.
242. Театр Андроникова // Радиопрограммы. - 1963. - No 46. - 17 нояб.
243. Театр Андроникова // Радио. - 1968. - 22 сент.
244. Терехин Л. Встречи и знакомства // Известия (приложение). - 1962. - 8 окт.
245. Тихонов Н. Ираклию Андроникову 70 лет // ЛГ. 1978. - 29 сент.
246. Толченова Н. Ираклий Андроников рассказывает: [О съемках фильма "Ираклий Андроников рассказывает"] // Огонек. - 1964.
247. Трабский И. Слово Андроникова // Советская культура. - 1985. - 29 окт.
248. Трабский И. Ираклий Андроников - "фейерверк российской культуры" // Слово/Word. - 2010. - No 65.
249. Турбин В. Загадка И. Л. А. // Дон. - 1966. - No 4. - С. 182-185.
250. Турков А. Лики Андроникова: [К 80-летию писателя] // Литературная Россия. - 1988. - No 39, 30 сент. - С. 11.
251. Тэсс Т. Волшебство перевоплощения: И. Андроникову - 70 лет // Октябрь. - 1978. - No 9. - С. 197-200.
252. Тэсс Т. Н. Друзья моей души. - М., 1982. - С. 203-209.
253. Тэсс Т. Загадка И. Л. А.: [Ираклий Андроников] // Известия. - 1971. - No 203, 27 авг. - С. 5.
254. Тэсс Т. Н. Любимец многих муз // Тэсс Т. Н. Близко к сердцу. - М., 1980. - С. 242-247.
255. У нас на "четверге" // Комсомольская правда. - 1960. - 6 сент.
256. Ужова Г. Человек-оркестр в первом чтении: [О Первых Андрониковских чтениях] // Культура. - 1995. -14 окт. С. 7.
257. Уроки Ираклия Андроникова // Литература. - 2008. - No 18.
258. Утёсов Л. О. Спасибо, сердце!. - М., 1976. - С. 422-423.
259. Федорова В. В. "Устный рассказ" и "имитации" Ираклия Андроникова // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 10, Журналистика. - 1999. - No 4. - С. 29-42.
260. Федорова В. В. "Устный рассказ Андроникова" как феномен аудиовизуальной художественной публицистики: (Становление, структура, специфика общения с аудиторией): Дис... канд. филол. наук. / Ружников В. Н. (науч. рук.); Моск. гос. ун-т им. М. В. Ломоносова. Фак. журналистики. Каф. телевидения и радиовещания. - М., 1999. - 312 л.
261. Федосюк Ю. А. Ираклий Андроников // Федосюк Ю. А. Короткие встречи с великими. - М., 2007.С. 18-23.
262. Филиппов Б. М. Записка "Домового". - М., 1983. - С. 255-256.
263. Фильм с одним актером: [О съемках фильма "Ираклий Андроников рассказывает"] // Вечерняя Москва. - 1963. - 30 нояб.
264. Формула Андроникова: [К 80-летнему юбилею писателя] // Заря Востока. - 1988. - 2 окт.
265. Цимбал С. Михаил Шапиро // 20 режиссерских биографий. - М., 1978. - С. 333-354. Фильм "Загадка Н. Ф. И." и другие устные рассказы Ираклия Андроникова. - С. 350-353.
266. Чернов С. Искусство рассказчика // Вечерняя Москва. - 1948. - 9 июня.
267. Чернов Я. Рассказывает Ираклий Андроников // Вечерняя Москва. - 1962. - 15 мая.
268. Чернов Я. Ученый, писатель, актер: [Об И. Л. Андроникове] // Вечерняя Москва. - 14 нояб. - С. 3.
269. Чуковский К. Ираклий Андроников // Андроников И. Рассказы литературоведа. - М., 1969. - С. 5-12; То же // Чуковский К. Собрание сочинений. - М., 1969. - Т. 6. - С. 629-638; То же // Чуковский К. Собрание сочинений. - М., 2005. - Т. 10. - С. 663-670.
270. Чуковский К. Ираклий Андроников // Андроников И. Рассказы литературоведа. - М., 1973. - С. 5-12.
271. Чуковский К. Ираклий Андроников и его книга о Лермонтове // Литературная Россия. - 1965. - No 15, 2 апр. - С. 6-7.
272. Чуковский К. Сердцебиение таланта // Литературная Россия. - 1968. - No 39, 27 сент. - С. 18-19.
273. Шагинян М. С. Искусство Ираклия Андроникова // Известия. - 1976. - 17 марта.
274. Шагинян М. С. Слово Андроникова // Книжное обозрение. - 1981. - 3 апр.
275. Шагинян М. С. Слово Андроникова // Шагинян М. С. Столетие лежит на ладони: Очерки и ст. последних лет. - М., 1981. - С. 236-238.
276. Шварц Е. Л. Живу беспокойно..: Из дневников. - Л., 1990. - С. 610-615.
277. Шергова Г. М. Гигантский // Шергова Г. М. Об известных всем. - М., 2004. - С. 7-31.
278. Шергова Г. М. Это слова: Зап. о звучащей публицистике. - М., 1986. - С. 222-229.
279. Шилов Л. Звукоархивист Ираклий Андроников // Кругозор. - 1983. - No 9.
280. Шилов Л. Уроки Ираклия Андроникова // Клуб и худож. самодеятельность. - 1983. - No 17. - С. 28-29; No 20. - С. 26-28; No 22. - С. 28-29.
281. Шилов Л. А. "Я слышал по радио голос Толстого...": Очерки звучащей лит. - М., 1989. - С. 12-24.
282. Шин А. Вечер Ираклия Андроникова // Вечерняя Москва. - 1941. - 2 апр.
283. Шкловский В. Автор своего таланта // Литературная газета. - 1968. - No 40, 2 окт. - С. 6.
284. Шкловский В. Б. И. Л. Андроникову - 60 лет // Литературная газета. - 1968. - No 40, 2 окт. - С. 6.
285. Шкловский В. Ираклий Андроников: Его истоки и окрестности // Театр. - 1941. - No 2. - С. 77-86; То же. Эстрада без народа. - М., 1991. - С. 151-160.
286. Шкловский В. Б. Ираклий Андроников рассказывает // Искусство кино. - No 10. - 1959. - С. 116-118.
287. Шкловский В. Б. Ираклий Андроников рассказывает... // Шкловский В. Б. За 60 лет: Работы о кино. - М., 1985. - С. 278-281.
288. Шкловский В. Время далекого видения: Размышления о новых фильмах Ираклия Андроникова // Шаги: Очерк и худож. публицистика. - М., 1979. - С. 358-360.
289. Шкловский В. Б. Слово об Андроникове: [К 70-летию со дня рождения] // Труд. - 1978. - 1 окт.
290. Шкловский В. Шифр Лермонтова // Огонек. - 1964. - No 10.
291. Шмидт С. О. Ираклий Луарсабович Андроников // Археографический ежегодник за 1990 год. - М., 1992. - С. 319-322.
292. Шмидт С. О. И. Л. Андроников // Шмидт С. О. История Москвы и проблемы москвоведения. - М., 2004. - С.465-468.
293. Шмидт С. О. Ираклий Луарсабович Андроников // Шмидт С. О. Путь историка: Избр. тр. по источниковедению и историографии. - М., 1997. - С. 462-466.
294. Штейрин С. А. Великий импровизатор // Неделя. - 1982. - 26 апр.
295. Штейрин С. А. Ираклий Андроников и полковник // Вечерний Ленинград. - 1990. - 23 июня.
296. Штрих к портрету // Литературная газета. - 1989. - 21 мая.
297. Щербакова Г. А. Устный рассказ Ираклия Андроникова // Искусство звучащего слова. - М., 1969. - Вып. 5. - С. 82-124.
298. Эдельман Г. Музей пришел в дом // Вечерняя Москва. - 1966. -
16 мая.
299. Энтин Б. Многоликий Андроников: К 75-летию со дня рождения // В мире книг. - 1983. - No 9. - С. 53-54.
300. Эфрос А. Ираклий Андроников // Советское искусство. - 1935. -
17 июня.
301. Эфрос Н. М. Записки чтеца. - М., 1980. - С. 241-245.
302. Юренев Р. Золотые качества рассказчика // Радио и телевидение. - 1966. - No 50. - С. 7.
303. Юренев Р. От единиц до миллионов: [Творческий портрет И. Л. Андроникова] // Советская культура. - 1976. - 13 февр.
304. Яшвили Л. Незабываемое: [Из воспоминаний об И. Л. Андроникове] // Литературная Грузия. - 1990. - No 6. - С. 220-222.
Иллюстрации
Выступление в издательстве "Правда". Фото В. Тарасевича, 1950-е годы
Первый ряд: Элевтер Луарсабович Андроникашвили, Пелагея Андреевна Перевезенцева, Ираклий Луарсабович Андроников; второй ряд: Катя и Вивиана Абелевна Андрониковы. Середина 1950-х годов
Луарсаб Николаевич Андроников (Андроникашвили)
Вивиана Абелевна Андроникова
С дочерьми Мананой и Катей. Конец 1950-х годов
С дочерью Катей. Середина 1950-х годов
Дочь Катя у отца в кабинете. Москва, Беговая улица. Середина 1950-х годов
С дочерьми Мананой и Катей за кулисами Концертного зала им. П. И. Чайковского. Конец 1960-х годов
Слева направо: С. Т. Конёнков, С. Я. Маршак, И. Л. Андроников, В. Б. Шкловский, И. В. Ильинский.
Начало 1950-х годов
На даче в Переделкино.
Фото В. Тарасевича, 1960-е годы
И. Л. Андроников и С. С. Гейченко. VI Пушкинский праздник поэзии в Михайловском. Фото В. Ахломова, 2 мая 1972 г.
VI Пушкинский праздник поэзии в Михайловском: митинг на могиле А. С. Пушкина. Фото В. Ахломова, 2 мая 1972 г.
Репетиция телепередачи "Неизвестные портреты. Современники Пушкина". Музей А. С. Пушкина в Москве.
Фото Г. Саамова, 15 мая 1969 г.
С первым директором Государственного музея А. С. Пушкина в Москве А. З. Крейном.
Начало 1980-х годов
Репетиция телепередачи "Неизвестные портреты. Современники Пушкина". Музей А. С. Пушкина в Москве.
Фото Г. Саамова, 15 мая 1969 г.
На даче в Переделкино.
Фото В. Тарасевича, 1960-е годы
Ираклий Луарсабович и Вивиана Абелевна Андрониковы в Ниловой Пустыни.
Фото Ю. Крылова, 1973 г.
С писателем и поэтом А. С. Пьяновым.
Фото Ю. Крылова, 1973 г.
В поездке по Тверской земле.
Фото Ю. Крылова, 1973 г.
Выступление в издательстве "Правда".
Фото В. Тарасевича, 1950-е годы
В городе Старица.
Фото Ю. Крылова, 1973 г.
Тарханы. 150-летие со дня рождения М. Ю. Лермонтова. Делегация писателей у входа в барский дом. Второй слева - И. Л. Андроников, 4 октября 1964 г.
И. Л. Андроников дает автограф профессору Пензенского педагогического института К. Д. Вишневскому, 4 октября 1964 г.
Тарханы. 150-летие со дня рождения М. Ю. Лермонтова.
Участники юбилейной лермонтовской конференции.
В центре - И. Л. Андроников, С. А. Андреев-Кривич, В. А. Мануйлов, 4 октября 1964 г.
Запись на телевидении: фото, подаренное И. Л. Кириллову.
Начало 1970-х годов
Открытие мемориальной доски на здании будущего музея М. Ю. Лермонтова в Москве, 1954 г.
И. Л. Андроников с сотрудниками и директором музея М. Ю. Лермонтова в Москве Н. В. Шахаловой. Рабочие моменты в создании экспозиции, 1981 г.
С В. В. Секлюцким, И. В. Поленовой, Л. К. Лактионовой и сотрудниками музея-усадьбы художника М. А. Ярошенко в Кисловодске, 1968 г.
И. Л. Андроников и О. С. Челидзе. Праздник поэзии М. Ю. Лермонтова в Пятигорске, 1974 г.
С А. И. Райкиным и Р. М. Иоффе. Фото Э. Левина, 1960-е годы
С телевизионным редактором Б. С. Капланом. Начало 1970-х годов
С театральным критиком Н. А. Крымовой. 1980 г.
Ираклий Луарсабович Андроников. Начало 1970-х годов