text:
The Return of the H-Bomb
He survived Texas, blindness, and a few near-death experiences. Now, rock wild man and wayward son Evan Johns is back where he started.
by Eddie Dean September 12th, 1997 August 29th, 2020
Evan Johns is singing his guts out—what's left of 'em, anyway. He's shouting one of his originals, an ode to heartbreak, longing, and the unbearable pain of separation:
Sweet young thing with four hairy legs
When I pack my bags, she whines and begs:
'Please don't go, Daddy—Please don't go
Please don't go—You always go.'
It's about his dog, Jelly Roll Etta. Back in '91 when he wrote the song, Johns was living down in Texas but spent most of his time on the road with his band, the H-Bombs. Every time he left to go on tour, his half-black Lab/half-malamut would howl the blues, just as Johns is doing now in his notoriously ragged voice, closer to a dying hound's lament than any human utterance.
Johns' pale, gaunt face is all twisted up, and his eyes are clenched shut. "You Always Go" isn't some novelty tune performed with an ironic wink; it's pathos, pure and simple. The sad song is made sadder because Jelly Roll Etta is a thousand miles away—Johns had to leave her behind with friends down in Austin after he decided to come back home to Washington. Even worse, a bout with cancer last year cost her a leg, so there isn't a creature—and certainly no person—alive that needs Johns as badly as Jelly Roll Etta. Who knows if he'll ever see his 14-year-old dog again, the faithful friend who kept him warm on winter nights and guided him through his blindness, the boon companion he holds far more dear than either of his ex-wives?
Johns crams his sadness about abandoned love into a guitar solo that lets you feel what he feels. Then he ends the tune with a hoarse mea culpa to his beloved mutt that could serve as the motto for his rambling life:
I don't mean no harm—
But I always gotta go.
The crowd of two dozen packing the Sunset Grille in Annandale hollers its approval. But as the applause dies down, a dissenter at the bar makes her presence known. She doesn't give a damn about Evan Johns or his dog, and she lets everybody know it. She's a regular at the Northern Virginia beer joint; its soused, lowlife ambience, with enthusiastic bathroom graffiti like "BE A SMOOTER, EAT SOME COOTER!" brings to mind an Elizabethan tavern disguised as a redneck sports bar. It's chock-full of grillbillies, as they're known. They rule this place as if it were their own living room, which it no doubt resembles with its beer-ad decor, indoor lawn furniture, and back den dedicated to darts and mating.
The loudest grillbilly is fuming because things aren't going her way tonight. She came to the Grille to hear Bill Kirchen, the local guitar wizard (of Commander Cody fame) who plays a gig here every Thursday night. But Kirchen, who just signed yet another record deal, had to go on the road, so Johns filled in at the last moment. Now he's probably wishing he hadn't.
Swaying on her bar stool, the grillbilly shakes a wilted rose and hurls insults, mostly her pet putdown: "You goddamn motherfucker!" With her frizzy bottle-blond hair teased a thousand ways, she's a blow-dried Medusa who's drunk as a goat. But Johns has endured worse, many times over: George Thorogood goons have pelted him with arena trash; he's been spit on by punks in Finland. The years barnstorming with his band—along with a steady diet of domestic beer—make him look 41 going on 60, not so much grizzled as permanently pickled. Even the forgiving bar light can't hide the miles and mistakes etched on his pasty face. He looks like hell but he can still play, whether the grillbilly wants to admit it or not.
Unlike Kirchen's good-time, boy-howdy roots rock, Johns' music is a brutal, often ugly racket that reflects his ever-changing moods, and tonight he's cranky. The band's amps are turned up way too loud for a place this small, and the disgruntled grillbilly takes the deafening clamor as a personal insult. She won't let up, but she has met her match in Johns, probably the only person here drunker than she. From the stage, he baits her in his carny's rasp, pulling a few of his funny faces and tipping his baseball cap to the crowd.
"Don't forget about that tip jug," he drawls, pointing to the empty beer pitcher at the edge of the stage. "We got to feed the puppies and the kittens, and there might be some babies on the way."
"Don't forget to play some goddamn music!" bellows a male grillbilly. He is stoked by the woman's ranting and irritated by the shameless call for money.
Taken aback at first, Johns recovers and flashes the wise-ass grin that has rescued him from tight spots all his life. "Awwwww—Okaaaaayyyyyy," he says. "I think we need a Christmas song."
Ever the entertainer, he eases into an old, obscure R&B number, "Please Mr. Santa Claus," the title track from his acclaimed Christmas album, but it does nothing to cheer up the woman. She's had enough of this foolishness—holiday tunes in August?—and she starts pressing the issue. "Play the Beatles' 'You-Gonna-Lose-Dat-Gurl,'" she slurs, "or you can kiss my ass."
To Johns' way of thinking, her request isn't just silly, it's rank blasphemy. All his career, he has refused to perform cover songs by British (or any other overseas) groups. He snubs all "foreign music."
For the most part, he plays strictly Evan Johns music—nothing else will do—but that's not what the woman wants to hear. Their ongoing feud further sours an evening that began poorly, after the grillbillies told Evan to turn down the volume during the first set. He ignored them and kept on playing.
Now, between songs Johns starts arguing with his brother Mike, the bass player for tonight's gig. Their smoldering anger short-circuits the faltering show. Like true Southern gentleman, the brothers move their discussion out to the parking lot, where Mike flicks a Salem Light from Evan's mouth and knocks off his brand-new "Monticello" cap, a souvenir from a recent pilgrimage to Jefferson's bachelor pad down in Charlottesville.
For nearly an hour afterward Johns is nowhere to be found, and the grillbillies demand some entertainment as if they're paying customers, even though there's no cover charge and the tip jug is empty. Mike Johns and the remaining band members finally take the stage, and kick in on a Beatles song. The boys play a few more desultory numbers—without Evan's bullshit and brilliance, the trio is just another mediocre bar band—before packing it in early for the night.
Johns' desertion is the talk of the Grille, and he's got his share of sympathizers. That's the thing about Evan Johns: He can annoy the hell out of you, and you swear you never want to see the obnoxious bastard ever again, but the minute he's gone, you already miss him.
Even on the night he stiffs, Johns can do no wrong for some. One fan shakes his head in awe and says, "Evan's one of the best ever."
Pounding the bar with the now-tattered rose, the grillbilly delivers her own judgment: "He's a common, candy-ass son of a bitch." Then she calls for another beer. "I don't ever want to see him again."
But she probably will. Whether she likes it or not, Evan Johns is back in town.
Earlier this summer, Johns rolled into Washington on a Greyhound bus, a long-belated homecoming that could be the last pit stop in a crash-and-burn career.
Upon his ignoble arrival, he had a long, gray, scraggly beard and a soiled Texas Longhorn cap that he ditched because it stank so bad after the three-day trip from Austin. He resembled a veteran coming back from a war, but more like a ghost than a conquering hero. "When I first showed up, I looked like Stonewall Jackson," says Johns, cackling. "Everybody said, 'Man, you look 100 years old,' and I said, 'Well, you ain't seen me in 15 years.'"
Back in the late '70s and early '80s, Johns was one of the hottest guitarists around D.C.—or anywhere else, for that matter. As a teen he played with Washington guitar legend Danny Gatton, who was more of a father/older brother figure than a musical influence. He toured Europe with Billy Hancock and rockabilly singer Tex Rubinowitz. After stints in several now-hallowed groups, including backing the mellow Starland Vocal Band (incredible as that sounds) and fronting the Good Humor Band, he started the H-Bombs with bass player Michael Maye. The band's first record, a self-produced EP of Johns originals, is a classic of raw rockabilly; it now fetches hundreds of dollars at record shows.
From the start, Johns stood out from the horde of Telecaster-slingers on Washington's fertile music scene, which had spawned greats like Link Wray and Roy Buchanan. He was a singular guitarist known for dirty, distorted licks and a stubborn disdain for clichés, but he was also an organist, a crazed singer, and an accomplished songwriter—and, most of all, an authentic rock 'n' roll wild man with personality to burn. "We were huge fans," says country singer Kelly Willis, then an Annandale high-schooler smitten by the H-Bombs. "We'd go see him wherever he was playing, and he played everywhere. It was like watching a god up there—just his facial expressions alone were worth the price of admission. We were crazy about them all. That's what we wanted to be, and they made it look so easy."
All the on- and offstage histrionics wouldn't have amounted to squat if Johns hadn't been a bona fide guitar hero. He is casually eloquent, squeezing noise out of his Tele in ways that have nothing to do with roadhouse picking and grinning. He solos against himself, setting up riffs that he backfills with musical quotes, jokes, and hiccups that build until you find yourself laughing in spite of yourself. Over a beer, Johns is a witty guy. On a guitar, he is smarter and even funnier, Lenny Bruce and Henny Youngman and a hundred other inspired notions wrapped up in one big noisy sound.
By '84, Johns' reputation had spread beyond the D.C. area, and he got a call from the LeRoi Brothers, a Texas band that boasted a major-label contract but needed a lead guitarist. He moved to Austin and after barely two years with the LeRoi Brothers launched a new version of the H-Bombs, bringing down boyhood buddy Ivan Brown on bass and Mark Korpi from Manassas on guitar; it was the beginning of a migration of Washington-area musicians to the thriving Austin scene. In '87, Willis came to town to boost her own fledgling career. "Evan was a real big help to us," says Willis, who still lives in Austin.
"We got our first gig in town because of him—he
let us open up for him. Plus, he was giving all the guys in the band lessons on guitar, so he really helped us so much."
In those days, Johns was riding high, and Austin embraced him as the crazy adopted son from the Old Dominion, the supreme eccentric in a town full of weirdoes, as famous for his heroic beer-guzzling as for his guitar playing. He was one of the featured guest stars on a Grammy-nominated compilation, Trash, Twang and Thunder: Big Guitars From Texas. The H-Bombs released a well-received album and toured North America and Europe year-round. They didn't sell many records, but the hyperbolic critical praise heaped on Johns bordered on the absurd, gushing from such disparate sources as Time and Newsweek and underground outlaws like Jello Biafra of the Dead Kennedys.
A rabid fan of the H-Bombs' first EP, Biafra caught the band at a D.C. show on the eve of the infamous Rock Against Reagan concert on the Mall in '83. "I'd never heard anything like that in my life," says Biafra, who once described Johns' music in liner notes that bear repeating: "Those four songs on the 10 inch [EP] were just cat tails at the edge of the swamp; there was rock-a-billy alright and Link Wray sweet darkness, too. A little Tex-Mex here, garage power there, all whipped into a witch's brew of spitfire guitar and Evan's trademark vocal growl. This is the real stuff."
The king of hardcore and the maniac rocker may seem an odd match, but they were soon pen pals, with Biafra sending Dead Kennedys singles and Butthole Surfer records, and an appreciative Johns mailing back batches of goodies. "So, in this package came his rehab bracelet, a check from BMI for something like 16 cents, 'Take the whole thing!' written on it, and some other stuff," laughs Biafra in his familiar snicker. "It was at that point when we began to know each other as people and see ourselves as kindred spirits rather than fans of each other from afar."
The two unrepentant misfits have championed each other ever since, and Biafra's Alternative Tentacles label still carries Rollin' Through the Night, which many consider Johns' finest moment on record. Biafra notes that his friend's loyalty is beyond reproach; during the Frankenchrist controversy, when Biafra went on trial for obscenity charges, Johns stood by him. "Evan was one of the most supportive people from any part of the music community," says Biafra.
"Some people who should have known better, who were in more-political-than-thou hardcore punk bands, said, 'Oh yeah, you're just after publicity,' but I didn't have to explain to Evan whose publicity stunt it really was. He'd grown up around enough fundamentalist Christians and he was deeply angered by the whole thing….That's one of the reasons he's one of my dearest friends, 'cause there's no one else like him. Evan's a national treasure." (As for Johns, he says simply, "Jello's a straight-shooter, and I guess he knows I've got a screw loose. I trust him emphatically.")
In the late '80s and early '90s, the H-Bombs enjoyed a decent run, including a multirecord deal with Rykodisc. They recorded three albums for Ryko, including one produced by former E Street Band bass player Garry Tallent; all featured Johns' original songs and revealed him as a multi-instrumentalist: He played steel guitar, organ, mandolin, saxophone, clavinet, and autoharp, among others. The discs didn't sell diddly, of course, but they continued to garner a resounding chorus of critical praise. If positive reviews were worth money, Johns could buy his own brewery.
The band slogged it out on the road nearly nonstop across North America and Europe, where Johns is hailed as an authentic American original. The H-Bombs paused for the occasional Texas backyard blowout, like one shindig at a Dallas country club that netted the band $5,000 and a request to play a Fats Domino song from a jitterbugging party guest named H. Ross Perot. ("He's a great dancer," recalls Evan. "All the girls were taller than him, but he was still in the lead.")
But the drinking and constant touring—almost exclusively in vans and cheap motels—wore everybody out, Johns most of all. He continued to check into, and out of, rehab clinics after the grueling tours, and H-Bombs came and went with alarming frequency. There have been as many as 50 band members, by Evan's own guess. Former H-Bombs say their leader's round-the-clock craziness was corrosive in the tight confines of a traveling rock band.
Mojo Nixon went on a package tour with Johns of the great northwest in the late '80s; he recalls that two members of the entourage jumped ship before they even hit Canada: "The one boy, the second guitarist, had just joined AA, and he goes on tour with Evan like it's some kind of test, like Jesus in the wilderness for 40 days. The other kid, the road manager, he just walked out of the club one night crying, just walking toward the bus station."
It became obvious that Johns' stage antics were no act; he was living it 24 hours a day. "Even [the late] Country Dick Montana [of the Beat Farmers] would go home and take a couple days off," says Nixon. "But Evan don't ever stop—a case of Busch a day done paved the way."
One night, at a club called the Town Pump in Vancouver, Nixon saw Johns perform a feat he'd never witnessed before: "Me and Evan were talking shit, and he's going on about some one-legged girl in Houston that came up to him, and then blaaaaahhhhhh. He wasn't like, 'I puked, excuse me,' or anything; the shit just shot into the corner and laid there, and Evan just kept on talking like nothing happened."
His digestive system wasn't the only thing going to hell; Johns was steadily losing his eyesight to cataracts. "My pupils were all white," he recalls. "I looked like a monster and I was blind as a bat." On a tour of Scandinavia, where his popularity has never waned, his vision was so impaired that he had to ask the H-Bombs to describe what the groupies sitting on his lap looked like. He stumbled on an Amsterdam street and was hit by a bicyclist, injuring his shoulder and hip. Even after his recovery, he was relegated to playing shows from a chair, like some blind and crippled old bluesman (which his ravaged voice increasingly resembles). Rumors filtered back from Austin that Johns was near death—not the first time for that sort of speculation.
In '93, he had surgery repairing his cataracts, but his career was in the toilet. He had two busted marriages to show for his troubles, and now there was only his dog, Jelly Roll Etta. Then last year, she got sick. He finally decided that his time in Austin was over. "I'm a bird," he says. "I couldn't be down there squaloring in a drought. I had to move where the water is. Everybody in Austin thinks I'm Joe Guitar, and nobody ever listened to the fucking songs. I'm a singer-songwriter, but I couldn't get an audience in that regard. Down there, singer-songwriters don't play lead guitar and crank it up."
Johns blames bad management, among other things, for his professional misfortunes. All the usual suspects, shady lawyers and corrupt record execs, get a turn during his tirade about what went wrong. "The worst fucking lawyer had the last name of Dickman," he brays ominously. "What does that tell you?"
It's no surprise to come across folks who will tell you that Johns shares much of the blame for his ignominy. Joe Lee, owner of Joe's Record Paradise in Wheaton, managed him early in his career, before his move to Texas; Lee recalls an exasperating experience that he wants no part of again. "Evan's fine as long as you don't have to depend upon him for anything and you don't lend him any money," says Lee, who also managed Washington wild-man rockers Butch Willis and the late Root Boy Slim, who were not exactly choir boys.
"At one point, he did have a future—he was really a talent both in the writing and playing," says Lee, who admits he hasn't seen Johns in years but has heard all the horror stories. "As for the singing, I tend to think he's the Ethel Merman of rockabilly—it works on some shit, and on other shit it doesn't."
Biafra says his friend's destructive drinking has helped sabotage his career, yet he can't resist adding mischievously, "Evan's led a helluva lot more straight and narrow life than Leadbelly."
"He had all the chops to be the next John Fogerty and possibly more," says Biafra, a staunch fan of Creedence Clearwater Revival since he was a kid. "Of course, Fogerty was never that good of a guitar player, not an Evan-level master stylist."
According to Biafra, Johns often falls prey to a "Danny Gattonesque bitterness about his lack of success," referring to the D.C. guitarist who shot himself two years ago. More than anything, it is this morbid predilection for self-pity that keeps holding him back. "He's got to keep in mind that no rehab center in the world's gonna stop him from feeling sorry for himself," says Biafra. "He has to do that himself, and the strength to do that is in his songs and his guitar. He needs to focus on the positive, which he still has a lot of."
It's past 1 a.m. and, as usual, Evan Johns has another story to tell and a new song to sing. He sits on a couch in an Arlington brick duplex, cradling an acoustic guitar and a can of Budweiser, the latest in an endless succession of what he affectionately calls "barley pops." But he has to keep quiet so as not to disturb his housemate Melannie Kassoff, a childhood friend who's been hosting him since his arrival in Washington. She's a nurse and has to go to work in a few hours.
Johns has just returned from a vacation up in northwest Canada, where he learned about a mythical sea monster known as Ogopogo that haunts a lake in British Columbia. The story intrigued him, and he got to concocting a scenario. Ogopogo is swimming around and happens to peep into a yacht passing by and sees something that catches his fancy on the cabin TV: a documentary about the Loch Ness Monster. Naturally, he realizes Nessie is his sweetheart. It's the nugget of Johns' latest song, one of hundreds he has written over the years.
Strumming the guitar and softly croaking out the nascent tune, Johns sounds like a backwoods folksinger you'd hear on some scratchy old 78. When the song stops midway, he explains, "I'll only guarantee you this—it'll be no longer than three minutes. That's what I do, tell the story and get out. It's like a comic strip."
Offstage and even without his guitar, Johns remains a born entertainer and a mesmerizing storyteller. He can be funny as hell, as when he recalls some interviews he did while touring abroad during the Cold War: the head H-Bomb grilled as a political figure. "They'd ask questions like, 'Eeev-ahn Johns, how do you feel about nuclear disarmament?'" he intones in a dead-on imitation of an earnest Swedish journalist. "So I said, 'I believe in H-bombs. There's three: bass, drums, and gee-tar." He claims that the band's name has prevented him from appearing in Japan and Australia. "In certain quarters of the world, the name ruffles some feathers, and I don't blame 'em. War's a terrible thing," he says. (In fact, Johns took the moniker from an obscure postwar blues singer, H-Bomb Ferguson, who was known for performing in a spangled jumpsuit and waist-length fright-wig.)
Johns can go on for hours about his road adventures, about how the H-Bombs would roll into town in a '63 Plymouth Valiant, all the tires painted white and "Rocket Fuel Only" spray-painted on the side. About how he and the H-Bombs loved to "trunk surf" when the car was going 70 mph.
A great deal of Johns' charm lies in his voice, an aberration of nature that differs from his singing only in volume. Through the years, critics have groped to describe the sound, conjuring Howlin' Wolf, W.C. Fields, Johnny Cash, Edward G. Robinson, and Popeye, among a cast of other rogues. Joe Sasfy probably got closest to the truth in his liner notes for the H-Bombs' first record back in '80: "A redneck frog with too-tight jeans and laryngitis."
But Johns is more than simply an old-school vulgarian hooked on playing the clown. Beyond the banter and antics, he is a thoughtful, even sensitive, person with a lot on his mind: "He's one of the most talented human beings I've met in music," says Keith John (no relation), the original H-Bomb drummer, who has accompanied Johns several times this summer at the Sunset Grille. "He's truly an original, thought-provoking person. He can say something that'll just make you laugh for years."
Tonight, Johns is describing the joy he feels at returning to his native state. "This is my dirt," he says. "I don't know how many people I've told in the last 14 years that I'm not a Texan." It was a spring visit that clinched his resolve to relocate to Virginia for good. "I sort of came here to test the water, and the laurels were blooming and the rhododendrons and the azaleas and everything was just apeshit—it just hit me how much I missed all that, 'cause I'm really into flowers and Texas didn't have any of that stuff."
He rhapsodizes about the squirrels and birds and other local "critters" as well. He admits that Washington has changed dramatically in his absence, "[but] there's still the same three problems everybody was complaining about when I left in '84: the Woodrow Wilson Bridge, Lorton Reformatory, and Mayor Marion Barry."
Downing his nearly full Budweiser in one gulp, he lopes to the back door in the kitchen, open to the drone of crickets. He crushes the can and tosses it into a barrel brimming with empties in the darkness outside. The fact that Evan Johns recycles ranks as one of the most important victories for the environmental movement thus far.
Popping another Bud, he lets out a damn near operatic belch, followed by a no less musical sort of echo-burp, an even lower, remarkably sustained utterance emanating from some bottomless well inside him. "So that's what was troubling me," he cracks. He never messes with wine or liquor, save for the occasional shot of whiskey at a show. "It ain't my palate," he says. ("If you're gonna drink during all your waking hours," he later elaborates, "I strongly recommend beer alone.") Indeed, Johns gives new meaning to the term "beer man." As Mojo Nixon puts it, "I believe that beer ain't really drinking—but in Evan's case, it is."
Notwithstanding the azaleas and the dirt—and a wrecked career—some long-standing ties to some friends and family helped pull Johns back to Virginia. His former bandmate, Michael Maye, who spurred Johns to start the H-Bombs, is stricken with cancer. And Johns' parents are both elderly and ailing as well. His father, who suffered a stroke a few years ago, lives in northwest Washington; his mother resides in Shepherdstown in her native West Virginia.
Yet Johns has by no means enjoyed some sort of Waltons homecoming. Even though two siblings are in Northern Virginia, he is staying with a friend he hasn't seen for years. Johns and Kassoff met in elementary school in McLean ("We were always sweet on each other," he says), and she attended his first concert, a disastrous fifth-grade performance in which he forgot to plug in his electric guitar. A music fanatic in her own right, Kassoff was the one who dragged the underage Johns to a Georgetown bar to see Gatton play for the first time.
When Johns returned to Washington in June, he called Kassoff out of the blue; the last time they had met was more than a decade ago, when he was drying out in an Arlington hospital. As it turns out, hers was one of the few phone numbers in his black book without an answering machine on the end of the line. They chatted and she realized that, despite his good-natured ribbing about riding "the couch circuit" once again, he desperately needed a place to stay for a while. "It had been so long since I'd heard any news from him, I thought he was dead," admits Kassoff, a striking woman with a massive mane of coal-black hair. "I always liked Evan and I still do," she says. "He's been great to have around, because I was going through a lonely time. I've gotten as much from him as he's gotten from me."
This summer, the two have rekindled the friendship they had as kids. Johns took her to one of his favorite Virginia shrines, Monticello ("That's a nice crib," he says), because Kassoff had never been before. Former H-Bombs report that while on the road Johns was obsessed with two nonmusical activities: shooting bottle rockets from the band's speeding van (expertly aiming the fireworks to come down and explode on the windshield) and visiting seemingly every historical site in the country, from the Baseball Hall of Fame to Bonnie and Clyde's grave to the cave where abolitionist John Brown sheltered runaway slaves.
Growing up near Dead Run Creek, Johns often stumbled onto Civil War relics, and he caught not only the history bug but wanderlust, too. At 13, he ran away from a messed-up home to hitchhike across the country, which he traversed a dozen times during his teen years in the early '70s. He has preserved some of his road adventures in a manuscript called 20,000 Words, co-written with an Austin author. He hopes to publish it along with an accompanying CD, 20 Songs. It's one of many projects he's cooking up; another is a song-cycle of children's tunes featuring a character called Toby the Turtle.
In the meantime, Johns is a musician without a record contract and barely a dime to his name. Though he has appeared on nearly 100 records (from obscure groups like Gay Sportscasters and Billy Bacon & the Forbidden Pigs to chart-toppers like Timbuk 3), he has made relatively few on his own, so he can't much depend on royalty checks rolling in. There is a little good news, though: Freedom Records in Austin has just reissued an H-Bombs release from '86 that has long been out of print; there are also tapes of the Good Humor Band finally seeing the light of day after all these years.
But Johns wants to focus on his new songs, a batch of more than two dozen he's written since relocating here. He says he doesn't want to play his old songs anymore; he's still gunning for the hit he never had. "I'm in the middle-aged void. I'm not gonna jump into Spandex, and I'm not one of these old guys, either. I'm not out here rehashing anything; this is all new. You can't go on the oldies circuit if you never had a hit—that's the only thing I've never done. The medium today is film—if I could get one of my songs in a movie: That's how you do it."
On the subject of other people's music, Johns is a man of strong opinions and stubbornly old-fashioned. He doesn't listen to current music at all, and he deems Brian Wilson the greatest composer of the 20th century. Judy Garland remains his favorite singer: "No one has ever done better than 'Somewhere Over the Rainbow.'" (Kassoff says Johns identifies with Garland's pained heart.) He declares a holy triumvirate of the "nicest people in the business": Carl Perkins, Jerry Lee Lewis, and B.B. King.
For someone just this side of down and out, Johns remains a remarkably cheerful person, counting his blessings, thanking "Mel," and praising his homeland: "If it hadn't been for that godawful war, Vu-ginia would still be the biggest state in the Union."
Since returning to the area, Johns has faced down some unpleasant specters of the past, embodied in the violent, premature deaths of Gatton and Buchanan. It's a tired old cliché by now—the doomed D.C. guitar legends, unheralded while alive and damned to posthumous notoriety. But some fret that Johns' turn is coming. "I've even had people come up and say, 'Are you next? Are you gonna do like them?'" he says. He shrugs off worry, claiming he has cheated death so often he's an old pro by now. "I've almost died many times," he says. "I was in a coma for 48 hours in Martinsburg, W.Va., drying out. They didn't think I was going to make it….They wouldn't let me out to go to Danny's funeral."
His near-death experiences don't seem to weigh heavy on his mind—he's concerned about more pressing matters, such as the plight of Jelly Roll Etta. "That's the only real failure in my life," he says of his decision to leave her behind in Texas. "I promised her she wouldn't have to live like I've had to."
He has vowed to bring her to D.C. someday. In the meantime, he is focusing on jump-starting his career again, no easy task in an industry awash with techno and alternative pap; it was hard enough to survive in the '80s, when "roots music" (a term he shuns but has always been saddled with) was at least commercially viable. Now, though, he doesn't even have the basics. He needs a manager; he needs a new record out. More than anything, he needs to get a new version of the H-Bombs to recapture his former glory and take Washington by storm again.
A few days after the sibling-rivalry fiasco, Evan Johns is back at the Sunset Grille, ready to give it another shot. He's made amends with older brother Mike, who says all is forgiven: "You gotta understand, Evan has never done anything but music; from the age of 16, he's never had another job." A lithographer by trade, Mike is thrilled to perform with his brother onstage. At 44, he's finally getting a chance—even if it's only temporary—to be an H-Bomb.
Evan knows he's got to get back in the groove, and it isn't going to happen as long he sits home all day downing beer and watching the History Channel. "He's like a boxer who's been out of training here in town for a while," says Dave Chappelle, a veteran local guitarist who helped line up Tuesday-night gigs for Evan at the Grille. This summer, the group has also performed at other local places, including Jaxx, the Springfield venue for dinosaur rock acts, and Twist & Shout in Bethesda, where roots rock still rules.
The dilemma for Johns is fairly obvious. Though he remains a cult star in far-flung parts of the world, from Austin to Amsterdam, he's mostly an unknown quantity in his own hometown. Those local fans who do remember him from his heyday here are as old as he is now; most are raising families and have little time to go out and "Do the Dootz" until last call.
For the unconverted, though, Johns may very well seem as strange and archaic as Uncle Dave Macon and his medicine show. Times have changed, and he's still playing the same music he's always played. Typically, the bands that can afford to do that are strictly on reunion duty. Johns made the mistake of never quitting.
Even so, the orneriness of his music, the very quality that keeps Johns exiled from the mainstream, may prove attractive to fans of Wilco, Son Volt, and the other acts known as No Depression and alternative country. "There's a chunk of young people being turned on by the type of music Evan plays," says Mark Gretzchel, who runs the Twist & Shout. "He's as much part of the No Depression thing as anyone. That hard-edged, roots-oriented approach that they're trying to do—Evan's already there. They have to catch up to him."
If they want to catch him, they'll have to reach back pretty far. Lounging before the first set at one of the Grille's plastic lawn tables, Johns smiles and points to his most prized possession, a small gray box perched on the stage. It looks like a relic from a bygone era, but it works just fine. It's a vintage 1964 Fender Twin Reverb Deluxe 22-watt amplifier; he snagged it for $140 nearly two decades ago. He claims all his magic comes from that unlikely source. "I can make any guitar sound good through Mr. Wrong," he says, calling it by its pet name. He doesn't fool with any modern gimmicks, because "God's own amp" has never let him down.
From the first song, it's clear that Johns is on tonight, even though there's just a handful of grillbillies in the bar. For a guitar hero, he's remarkably restrained in his playing; he never takes a gratuitous solo and he makes every note count, even when he's scraping the mike stand across the neck. One moment he's caressing his Telecaster like a pet cat; the next, he's choking the poor thing to death. The whole thing's as loud as a train wreck, but this time no one says a word about turning anything down.
Watching him detonate on the tiny stage, you're reminded of Mojo Nixon's pronouncement: "Records are really just turd polish: Real rock 'n' roll happens live, and Evan is the real hillbilly psychotic rock 'n' roll screaming madman." It is one of those performances that rattle you, that make you believe that the Sunset Grille is the only place you'd want to be that night.
By the second set, the place is filling up, and Johns is enjoying himself, even harmonizing with Mike on choruses. He unveils a brand-new tune, "Hale-Bopp Boogie," which is a scorching rockabilly number, a sort of "Wreck of the Old '97" disaster-song take on the Heaven's Gate mass suicide. But in this version, the story has a new ending: Before the comet disappears from the night sky, some whales off the California coast get beamed up to the comet's glowing tail and travel to the next astral plane. His goofball sound effects on guitar mimic the whales' banter, and he tells the whole story in three minutes flat.
After the middle set, several people bolt for the door, but not before filling the tip jar at John's feet. Out in the parking lot, a bald, gray-bearded man explains that he has to work early in the morning. He doesn't look like your average grillbilly, that's for sure. He was a fan of the H-Bombs back in the early '80s, when he first moved to D.C. Earlier that day, he'd found out that Johns was playing in Virginia, so he drove all the way from Capitol Hill to catch the early part of the show. He says he's going on the Internet to post the good news: Evan Johns is back.
For the final hour, Johns is joined onstage by former H-Bomb Jon Coombs on bass, and it's a marvel to see and hear the fireworks on display. Except for his menthol-frayed vocals, Johns plays as he did in the days of yore, with every gesture coming as second nature but still inspired. As he screams into the mike and attacks his guitar, he conjures the same guardian Spirit of the Undead that keeps Jerry Lee Lewis and Keith Richards from passing over to the other side. Even as he wins that battle, though, by now he's playing for about eight customers, including the bartender.
"I've had bigger bands than this," he rasps, surveying the measly crowd with a smile. It doesn't come off as bitter, just his gruff way of thanking the few who stayed.
"Evan's the most naturally talented musician I've ever played with," says Coombs after the show. "I've seen him dog it, but when he really wants to turn it on, you ain't never seen nothin' like it." Like many former H-Bombs, Coombs is making a decent living in the music biz. "I'm just playing society stuff with a big band, and I've also got a side group that does New Orleans. We stink it up a bit, but I make a helluva lot more money doing this. I'm 38, so there's gotta be some dough in it." His days in the H-Bombs are in the past: "We had a good time, but that's a tough life."
Later, as the bar empties out, Johns heads to his table, where Kassoff gives him a warm smile. He settles in a heap in his seat.
"I'm going to get some hungry young punks, and we're going to get it done," he announces, counting out the crumpled bills in the tip jug. "I need to get me a regular combo."
Read more News stories
New D.C. Weed Bill Includes Reparations Fund, But Congressional Rider Still Stands in the Way
Washington Post Cuts 20 Positions, Will Not Fill 30 More Empty Jobs
The bartender flicks on the overhead lights, and in the harsh glare Johns seems old and tired—and fragile. Under his cap, his face is drawn and haggard, and his legs appear spindly beneath his beer gut. The night onstage has really tuckered him out, and even his bright red Chuck Taylor high-tops can't hide the harsh truth: Time isn't on his side anymore.
"Hey Jonny, remember that show down in Roanoke?" asks Johns.
Coombs laughs and tells him to refresh his memory.
Then Johns flashes that demented, radiant grin of his, and sheds a decade or so right before your eyes, and gets busy on another story.CP
Art accompanying story in the printed newspaper is not available in this archive: Darrow Montgomery.


text:
Q: Do I have to create separate cookies for every drop down menu? I'm new to js but I've managed to create a site that has a bunch of drop down menus with values (ranging from 1 - 10) inside. If the user screws up, or reloads/closes browser, any value they selected will disappear. I've managed to figure out how to create cookies in Firefox with local files - Chrome was a lost cause.
So basically, i'm sure I can figure out how to manipulate created cookies to pre-select drop down menu entries if the user reloads the page, but do I have to do that with every single drop-down-list?

A: Cookies aren't a great fit for purely client-side information, because they get attached to all the HTTP requests from the client to your site.
Instead, I'd use web storage (either localStorage or sessionStorage), which has excellent support.
You can have an object with properties for each thing you want to save:
var settings = {
   a: "one",
   b: "two"
   // ...
};

Whenever you want to save it (e.g., when user changes something):
localStorage.settings = JSON.stringify(settings);

On page load, to retrieve it:
var settings = JSON.parse(localStorage.settings || "null") || {
    a: "default",
    b: "default"
    // ...
};

Then use settings.a, and such to set the values in the lists.

A: One way is to use #hash-bangs in your URL to make this work. One simple example is:

$(function () {
  $("input").val(window.location.hash.substr(1)).keyup(function () {
    if (history.pushState) {
      history.pushState(null, null, '#' + $(this).val());
    }
    $("pre").text("Current URL is: " + window.location);
  });
  $("pre").text("Current URL is: " + window.location);
});
* {font-family: Segoe UI;}
pre {font-family: 'Consolas';}

<input id="text" />

You can see the output here: http://output.jsbin.com/yaheyurivi
If you wanna store and retrieve multiple values, you can do it using Serialize(). Create an object of multiple pairs of keys and values. Let's try the above same example with two inputs.

$(function () {
  $("input").keyup(function () {
    if (history.pushState) {
      history.pushState(null, null, '#' + $("form").serialize());
    }
    $("pre").text("Current URL is: " + window.location);
  });
  // read the elements from the URL
  var theHash = location.hash.substr(1);
  // split the params
  theHash = theHash.split("&");
  // assign each
  for (i = 0; i < theHash.length; i++) {
    var inputName = theHash[i].split("=")[0];
    var inputValue = theHash[i].split("=")[1];
    $('input[name="' + inputName + '"]').val(inputValue);
  }
  $("pre").text("Current URL is: " + window.location);
});
* {font-family: Segoe UI;}
pre {font-family: 'Consolas';}

<form>
  #1: <input id="text1" name="text1" />

  #2: <input id="text2" name="text2" />
</form>

Live Example: http://output.jsbin.com/qecilovoxu

Other methods include LocalStorage and Cookies.

redpajama_set_name: RedPajamaStackExchange


(EUobserver) Can we expect a rise in migration from Eastern Europe?
"Research indicates that the inflow of migrants from Ukraine, Belarus and Moldova - even after visa liberalisation - will be modest", writes EUobserver.
"We want peace, we don`t want to taste again the cup of war"
The installed cross, where two years ago, a Russian peacekeeper shot the young man Vadim Pisari foretells that we enter on the territory where the checkpoints increase and that we get close to the "customs" of Transdniester.
"All people leave: women are working in Turkey, men - in Moscow"


text:
Gamezop raises ₹32 crore in Series A round led by BITKRAFT
December 06, 2021 - Updated 12:15 pm IST | Mumbai, August 27
| Photo Credit: acilo
Gamezop, a New Delhi-based multi-gaming platform, has raised Rs 32 crore ($4.3 million) in Series A round led by global e-sports fund BITKRAFT, and participation from Velo Partners and FJ Labs.
In 2016, the company – which has 34 million monthly active users - had raised $350,000 in seed funding. Gamezop, founded by brothers Yashash and Gaurav Agarwal in 2015, is operated by Advergame Technologies Pvt Ltd.
"We are seeing massive growth e-sports business and expect to deploy a part of the funding for it. Further, we would use the funding to establish presence in South East Asian and Latin American countries," Gamezop co-founder Gaurav Agarwal told BusinessLine.
The company licences HTML5 games from top developers and embeds them in about 1,600 popular apps – including Myntra, Grofers, ShareChat, MX Player, Glance (InMobi) and PhonePe – enabling users of these apps to play games casually or competitively for cash.
Gamezop piggybacks on the distribution network of the partner apps to acquire users. The partner apps see an average 40 per cent boost in engagement time through games, in addition to getting a 50 per cent share in revenue made by Gamezop.
BITKRAFT Ventures, founded in 2017, is early- and mid-stage investor focused on e-sports sector. Velo Partners is a global real money gaming fund and early backer of Adda52 and Junglee Rummy.
gaming and lottery

redpajama_set_name: RedPajamaCommonCrawl


text:
Беатри́са Великобрита́нская (), также Беатри́са Са́ксен-Ко́бург-Го́тская (; 14 апреля 1857, Букингемский дворец, Лондон — 26 октября 1944, Балкомб) — пятая дочь и младший ребёнок британской королевы Виктории и её супруга Альберта Саксен-Кобург-Готского; в замужестве — принцесса Баттенберг.

Детство принцессы прошло рядом с матерью — королевой Викторией, скорбевшей по мужу. После того, как старшие сёстры Беатрисы вышли замуж и покинули мать, Беатриса стала главной опорой и поддержкой королевы. Виктория была очень привязана к дочери и желала, чтобы та навсегда осталась с ней и никогда не выходила замуж. Беатриса смирилась со своей участью и с радостью выполняла обязанности, возложенные на неё матерью. Тем не менее, нашлось немало желающих породниться с королевой: среди них был единственный сын свергнутого французского императора Наполеона III — Наполеон Эжен, однако он погиб во время англо-зулусской войны в 1879 году ещё до того, как начались переговоры о браке; ещё одним кандидатом был вдовец старшей сестры Беатрисы — Людвиг IV, великий герцог Гессенский, однако законы того времени запрещали такие браки.

В 1884 году на свадьбе гессенской племянницы Беатрисы принцессы Виктории она познакомилась с принцем Генрихом Баттенбергом, сыном принца Александра Гессен-Дармштадтского и его морганатической супруги Юлии фон Гауке. По возвращении домой принцесса объявила матери, что желает выйти за Генриха замуж. После года уговоров и раздумий королева согласилась на этот брак при условии, что Генрих откажется от всех обязанностей в Германии и навсегда останется в Великобритании, а Беатриса продолжит выполнять обязанности неофициального секретаря матери. Свадьба состоялась 23 июля 1885 года на острове Уайт. За десять лет брака у супругов родилось трое сыновей и дочь. В 1896 году Генрих уговорил королеву разрешить ему участвовать в англо-ашантийской войне, во время которой он умер от малярии 20 января. Во вдовстве Беатриса всё так же оставалась при матери и помогала ей до самой её смерти 22 января 1901 года. Последующие годы принцесса посвятила редактированию дневников матери и выполнению королевских обязанностей. Беатриса умерла в 1944 году в возрасте восьмидесяти семи лет, пережив всех своих братьев и сестёр, а также двоих своих детей и нескольких племянников и племянниц, в том числе короля Великобритании Георга V и германского императора Вильгельма II.

Происхождение и ранние годы

Беатриса родилась 14 апреля 1857 года в Букингемском дворце в Лондоне в семье британской королевы Виктории и её супруга принца Альберта; девочка стала пятой дочерью и младшим ребёнком из девяти детей королевской четы. Рождение принцессы вызвало споры, когда было объявлено, что тридцатисемилетняя королева будет использовать в качестве анестезии хлороформ, находившийся в ведении доктора Джона Сноу; споры возникли из-за того, что хлороформ считался опасным как для матери, так и для ребёнка. Кроме того, его использование не одобрялось Церковью Англии и авторитетными медицинскими деятелями. Тем не менее, королева использовала «благословенный хлороформ» во время последних родов «без зазрения совести», как это было при рождении дочери Луизы.

Две недели спустя Виктория записала в своём дневнике, что «была щедро вознаграждена и забыла всё, что пережила, когда услышала, как дражайший Альберт сказал: Это прекрасный ребёнок, это девочка!» Девочка была крещена под именами «Беатриса Мария Виктория Феодора» в частной часовне Букингемского дворца 16 июня 1857 года архиепископом Кентерберийским Джоном Самнером; восприемниками при крещении стали вдовствующая герцогиня Кентская (мать королевы Виктории), старшая из сестёр Беатрисы Виктория и её жених Фридрих Прусский. Имя «Мария» принцесса получила в честь герцогини Глостерской, ставшей единственным ребёнком короля Георга III, дожившим до этого момента; имя «Виктория» девочка получила в честь матери и имя «Феодора» — в честь единоутробной сестры королевы Феодоры Лейнингенской.

Как и её сёстры, Беатриса получала образование по программе, разработанной для неё отцом и его близким другом бароном Стокмаром: девочка обучалась практическим навыкам, таким как поддержание домашнего хозяйства, приготовление пищи, фермерство и деревообработка, а также языкам. Виктория и Альберт выступали за монархию, основанную на семейных ценностях, поэтому у Беатрисы и её братьев и сестёр повседневный гардероб состоял из одежды для среднего класса, а спали дети в скудно обставленных, мало отапливаемых спальнях.

До рождения Беатрисы любимицей отца была старшая дочь Виктория, которая в 1858 году вышла замуж за прусского принца. По мере того, как принцесса Виктория готовилась к жизни в Германии, Беатриса завоёвывала сердце Альберта. Выйдя из младенческого возраста, Беатриса стала проявлять признаки светлого ума, что также приятно поразило принца Альберта, ценившего умных людей. Он писал своему другу Стокмару, что Беатриса — «самый забавный ребёнок из тех, что у нас были». Маленькая принцесса стала и любимицей матери, которая была известна тем, что считала новорождённых детей уродливыми. Королева Виктория считала младшую дочь самой привлекательной из всех своих детей, что дало Беатрисе преимущество по сравнению с её старшими братьями и сёстрами. Виктория однажды заметила, что Беатриса была «красивым, полненьким и цветущим ребёнком… с прекрасными большими голубыми глазами, маленьким миленьким ротиком и очень тонкой кожей». Её длинные, золотые волосы были в центре внимания картины, заказанной королевой в начале 1860-х годов . Кроме того, Виктория любила купать Беатрису, чего она никогда не делала со старшими детьми. Несмотря на строгую программу обучения, детство принцессы было гораздо спокойнее, чем у других детей Виктории и Альберта, благодаря её близости с родителями, которых, в силу того, что она была самым младшим ребёнком королевской четы, ей не пришлось ни с кем делить, как это было с её братьями и сёстрами.

Смерть принца Альберта

Атмосфера семейного счастья, в которой воспитывалась Беатриса, исчезла в 1861 году. 16 марта в Фрогмор-хаус умерла мать королевы — вдовствующая герцогиня Кентская. Королева была сломлена горем и чувствовала вину за отчуждение, случившееся между ними в начале царствования Виктории. Четырёхлетняя Беатриса пыталась утешить мать, напоминая ей, что герцогиня Кентская теперь «на небесах, но сама Беатриса надеется, что она вернется». Утешение сработало только отчасти, и королева удалилась от общественной жизни и изолировала себя от своих детей; она продолжила общение только со старшей из незамужних дочерей принцессой Алисой, которая выполняла функции неофициального секретаря Виктории и её представителя на публичных мероприятиях, и маленькой Беатрисой. В декабре семью ожидал новый удар: 14 декабря в Виндзорском замке умер принц Альберт. Двор погрузился в траур, а вся королевская семья по приказу Виктории отбыла в резиденцию Осборн-хаус. Атмосфера королевского двора стала мрачной и болезненной, а развлечения — сухими и безрадостными.

Глубина скорби королевы удивила не только её семью и придворных, но и политиков и общество. Когда умерла её мать, Виктория закрылась от всех детей, кроме Алисы и Беатрисы. Потеря Альберта сделала королеву более замкнутой и ещё больше отдалила её от детей, в частности, от принца Уэльского, которого Виктория необоснованно считала виновным в смерти мужа. Вместе с тем, Виктория сблизилась с любимой дочерью, которую часто брала к себе в постель, где «лежала без сна, сжимая ребёнка, завернутого в пижаму человека, который больше никогда её не наденет». После 1871 года, когда последняя из сестёр Беатрисы вышла замуж, Виктория стала полностью полагаться на младшую дочь, которая с самого раннего детства заявляла: «Я не люблю свадьбы вообще. Я никогда не выйду замуж. Я останусь с мамой». В этот период Беатриса взяла на себя обязанности неофициального секретаря матери, которые ранее последовательно выполняли её сёстры Алиса, Елена и Луиза, в частности, писала письма от имени матери и помогала ей с политической перепиской. Позднее Виктория стала поручать дочери более личные дела: так, во время тяжёлой болезни в 1871 году королева продиктовала Беатрисе текст записи в дневнике, а в 1876 году позволила дочери рассортировать ноты, по которым раньше королева и принц Альберт играли и которые не использовались после его смерти.

Королева признавала преданность дочери и была благодарна ей за это, однако всё больше и больше нуждалась в ней. Королева понесла ещё одну утрату в 1883 году, когда её любимый слуга-шотландец Джон Браун умер в Балморале. В очередной раз королева погрузилась в траур и полностью положилась на поддержку Беатрисы. В отличие от братьев и сестёр, Беатриса никогда не выказывала неприязни к Брауну, их даже часто видели вместе, когда они работали над осуществлением многочисленных планов королевы.

Брачные планы

Несмотря на то, что королева даже не желала рассматривать возможность замужества Беатрисы, на её руку находилось немало претендентов. Одним из них стал французский принц Наполеон Эжен, единственный ребёнок императора Наполеона III и его супруги Эжени де Монтихо. После того, как Пруссия одержала победу над Францией во Франко-прусской войне, Наполеон III был свергнут и вместе с семьёй бежал в Англию в 1870 году. После смерти императора в 1873 году Виктория сблизилась с его вдовой, и в прессе стали появляться слухи о скорой помолвке Беатрисы с Наполеоном Эженом. Неизвестно, действительно ли планировался этот брак, однако он был весьма выгоден для Виктории, поскольку её любимой дочери не пришлось бы покидать страну. Слухи в прессе закончились со смертью 1 июня 1879 года Наполеона Эжена в ходе англо-зулусской войны. Королева Виктория записала в дневнике после известия о смерти принца: «дорогая Беатриса очень много плачет, как и я, с тех пор, как мы получили телеграмму… это было на рассвете, и я мало спала… Беатриса так расстраивается; все мы ошеломлены».

После смерти французского принца брат Беатрисы, принц Уэльский, предполагал, что она могла бы выйти за великого герцога Гессенского Людвига IV, который ранее был женат на старшей сестре Беатрисы Алисе, умершей во время эпидемии дифтерии в 1878 году. Принц считал, что Беатриса сможет стать прекрасной заменой матери для младших детей Людвига, часто навещавших королеву Викторию, и одновременно будет заботиться о матери; кроме того, он отмечал, что так королева Виктория сможет наблюдать за тем, как растут её гессенские внуки. Однако на тот момент такой брак был запрещён законом, и принц Уэльский даже пытался протолкнуть через парламент , который разрешал бы брак мужчины с сестрой покойной жены. Несмотря на народную поддержку акта и тот факт, что он был поддержан палатой общин, акт был отклонён палатой лордов из-за оппозиции со стороны . Хотя королева поддерживала акт и была разочарована его провалом, она была счастлива, что дочь осталась при ней.

Среди других кандидатов были братья Баттенберги — Александр и Людвиг, но ни один из них не добился успеха. Вместе с тем, Александр никогда официально не просил руки Беатрисы: он просто говорил, что «может быть, однажды обручится с другом детства Беатрисой»; Людвиг оказался более заинтересован в браке с дочерью королевы и даже был приглашён на ужин с ними, однако Виктория сидела за столом между ним и Беатрисой, которой велела игнорировать принца, чтобы отбить у него желание просить её руки. Не понимая причины молчания принцессы, Людвиг несколько лет надеялся на брак, однако в конечном итоге женился на её племяннице Виктории, дочери принцессы Алисы и великого герцога Гессенского. Беатриса была приглашена на свадьбу Людвига и Виктории в Дармштадт, где принцесса влюбилась в младшего брата жениха принца Генриха, который ответил взаимностью.

Обручение и свадьба

Когда Беатриса, вернувшись из Дармштадта, заявила матери, что собирается замуж, королева отреагировала пугающим молчанием. Хотя они продолжали жить и трудиться бок о бок, в течение семи месяцев Виктория едва ли сказала дочери пару слов, предпочтя общаться с ней записками. Такое необычное поведение королевы, ставшее неожиданностью даже для её семьи, было вызвано тем, что Виктория боялась потерять дочь. Несмотря на то, что Беатриса стала взрослой, королева продолжала рассматривать Беатрису как свою «малышку» — невинного ребёнка, и рассматривала физическую близость с мужчиной, которая неизменно придёт с браком, как конец невинности дочери.

Решить семейный конфликт попытались принцесса Уэльская и старшая дочь королевы кронпринцесса Пруссии, которая напомнила матери о счастье, которое Беатриса приносила её покойному супругу. Воспоминания побудили Викторию возобновить общение с дочерью. Королева дала согласие на брак при условии, что Генрих откажется от всех своих немецких обязательств и навсегда поселится в Великобритании.

Брачная церемония состоялась 23 июля 1885 года в  в Виппингеме, близ резиденции Осборн-хаус. Принцесса была одета в свадебное платье из белого атласа с отделкой из флёрдоранжа и кружева с кружевной юбкой, запа́х которой был расшит цветочными букетами из белого вереска. Зная любовь дочери к кружеву, Виктория разрешила ей надеть фату из хонитонского кружева, которую сама королева надевала в день своей свадьбы. Также голова принцессы была украшена алмазной диадемой, подаренной матерью. К алтарю Беатрису вели мать и принц Уэльский. Подружками невесты были племянницы Беатрисы: Алиса и Ирена Гессенские; Александра, Мария и Виктория Мелита Эдинбургские; Луиза, Мод и Виктория Уэльские; Мария Луиза и Елена Виктория Шлезвиг-Гольштейнские. Вместе с женихом у алтаря принцессу ждали его братья Александр и Франц Иосиф.

На церемонии присутствовали почти все члены британской королевской семьи, а также политики, за исключением старшей дочери Виктории и её супруга, а также бывшего премьер-министра Уильяма Гладстоуна и Марии Аделаиды Кембриджской, пребывавшей в трауре по свёкру. Медовый месяц молодожёны провели в , принадлежавшем семье Кохрейн, представительница которой, Минни Кохрейн, была фрейлиной Беатрисы, и располагавшемся на северном побережье острова Уайт. Как позднее писала старшая дочь королевы, Виктория «стойко выдержала» прощание с молодожёнами и только потом дала волю чувствам. Осенью 1885 года королева писала своей гессенской внучке Виктории из Балморала: «Думаю, ты хочешь знать, как хорошо всё сложилось… как счастлива [твоя] дорогая тётушка — и чувственна — так, что я чувствую это, но мало что изменилось».

В качестве одного из свадебных подарков Беатриса получила от банкира и мецената Мозеса Монтефиоре серебряный чайный сервиз с гравировкой «Многие дочери действовали виртуозно, но ты превзошла их всех». The Times незадолго до свадьбы принцессы писала: «Преданность вашего Королевского Высочества нашей возлюбленной королеве завоевала искреннее восхищение и глубочайшую благодарность. Пусть то благословение, что вы постоянно посылали другим, вернётся к вам в полной мере».

Последние годы королевы Виктории
После короткого медового месяца Беатриса с супругом, как и обещала, вернулась к королеве. Виктория ясно дала понять, что сама не могла справиться с обязанностями, поэтому принцесса не сможет оставлять мать надолго и путешествовать без неё. Хотя королева вскоре ослабила это ограничение, Беатриса и Генрих покидали Викторию лишь на короткое время, чтобы повидаться с его семьёй. Любовь Беатрисы к мужу, как и королевы к принцу Альберту, казалось, становилась только сильнее со временем. Поэтому, когда Генрих отправлялся куда-либо без жены, она становилась счастливее после его возвращения.

Присоединение принца Генриха к семье стало поводом для Беатрисы и Виктории предвкушать что-то новое, а двор стал намного ярче, чем был после смерти принца Альберта в 1861 году. Беатриса поддерживала супруга во всём: так, она была на его стороне, когда Генрих был полон решимости принять участие в военных походах, что немало раздражало королеву, которая выступала против его участия в военной жизни страны. Конфликт между супругами и королевой вновь возник, когда Генрих принял участие в карнавале в Аяччо, где пребывал в «низкой компании», и Беатриса была вынуждена отправить офицера флота, чтобы вернуть мужа домой. Угнетённый постоянным присутствием королевы, Генрих однажды даже сбежал на Корсику с братом Людвигом, откуда был возвращён по приказу Виктории на военном корабле. Несмотря на такое поведение принца, он нравился Виктории; кроме того, она ценила его любовь к дочери.

Вступив в брак, Беатриса продолжала исполнять обязанности доверенного лица и секретаря королевы. В первые месяцы брака принцесса перенесла выкидыш, однако в дальнейшем проблем с деторождением у Беатрисы не возникло. Однако Виктория критиковала поведение Беатрисы во время её второй беременности. Когда принцесса перестала ужинать вместе с матерью за неделю до родов, предпочитая есть в одиночестве в своей комнате, Виктория написала гневное письмо её врачу, доктору Джеймсу Риду: «я призывала принцессу для продолжения совместных ужинов, чтобы она не кисла в своей комнате, что очень плохо для неё. Во время своих беременностей я регулярно приходила на ужин, за исключением случаев, когда мне было действительно плохо (а я много страдала!) вплоть до самого последнего дня». 23 ноября 1886 года Беатриса, получив анестезию в виде хлороформа, родила сына Александра. В последующие годы принцесса стала матерью ещё троих детей. После рождения младшего сына Беатриса стала проявлять интерес к социальным вопросам, таким как условия в угольных шахтах; однако так далеко, как это было с её братом принцем Уэльским, этот интерес её не завёл.

Хотя забавы при дворе были весьма скудны после смерти принца Альберта, Беатриса и Виктория позволяли себе насладиться представлениями живых картин, которые часто исполнялись в королевских резиденциях. Генрих, всё время скучавший при дворе, также стал искать занятия для себя, и чтобы охладить его пыл, в 1889 году Виктория назначила его губернатором острова Уайт. Тем не менее, он стремился к военной службе и умолял свою тёщу позволить ему вступить в седьмую англо-ашантийскую войну. Несмотря на собственные опасения и опасения дочери, королева согласилась, и Генрих отбыл из Лондона 6 декабря 1895 года. Больше Беатриса мужа не видела: в начале января следующего года Генрих заразился малярией и был отправлен домой; 22 января 1896 года Беатриса, ожидавшая мужа в Мадейре, получила телеграмму, сообщавшую ей о смерти Генриха двумя днями ранее.

Беатриса была опустошена; она покинула двор на месяц, затем вернулась на свой пост возле матери. В своём дневнике Виктория записала, что однажды «[во]шла в комнату Беатрисы и сидела некоторое время с ней. Она настолько жалка в своём страдании». Несмотря на своё горе, принцесса оставалась верной спутницей матери, и, поскольку королева уже была в возрасте, большую часть работы с корреспонденцией вела Беатриса. Однако, понимая, что дочь нуждается в личном пространстве, Виктория отдала ей апартаменты в Кенсингтонском дворце, которые когда-то занимала сама Виктория и её мать. Королева также назначила дочь на пост губернатора острова Уайт, остававшийся вакантным со дня смерти Генриха. В период раннего вдовства Беатриса заинтересовалась фотографией, и Виктория распорядилась установить фотолабораторию в Осборн-хаусе. Изменения в семье, связанные со смертью Генриха, а также с тем, что Беатриса неотступно пребывала при матери, вероятно повлияли на её детей, которые стали бунтовать в школе: Беатриса писала, что её дочь Эна была «беспокойной и непокорной», а Александр говорил «неоправданную ложь».

Последние годы
Смерть матери 22 января 1901 года перевернула жизнь Беатрисы. Она писала ректору университета Глазго  в марте того года: «… вы можете себе представить, какое это горе. Я почти никогда не покидала моей дорогой матери и вряд ли смогу понять, какова будет жизнь без той, что являлась центром вселенной». Принцесса продолжала выполнять публичные обязанности, но её положение при дворе стало другим — не таким важным, как ранее. Беатриса, в отличие от своей сестры Луизы, не была близка с братом Эдуардом, после смерти матери ставшим королём, и не вошла в его круг приближённых. Хотя их отношения не были плохими, иногда между братом и сестрой возникало неприятное напряжение: так, Эдуард очень разозлился, когда Беатриса во время его коронации случайно (но весьма шумно) уронила молитвенник из королевской галереи на стол с золотым блюдом.

После того, как резиденция Осборн-хаус поступила в распоряжение нового короля, Эдуард VII распорядился убрать оттуда личные вещи матери, в том числе фотографии; та часть из этих вещей, что была связана с Джоном Брауном, была уничтожена, поскольку король ненавидел его и считал привязанность матери к Брауну неподобающей. Королева Виктория намеревалась сделать этот дом частной, уединённой резиденцией для своих потомков, вдали от блеска и пышности материковой жизни. Однако новому королю Осборн-хаус оказался фактически не нужен: посоветовавшись с адвокатами, Эдуард собирался превратить основное строение в дом престарелых, в остальных зданиях он решил открыть государственные квартиры для населения, а на землях Осборна король собрался построить военно-морской колледж. Его планы встретили большое неодобрение со стороны как Беатрисы, так и его любимой сестры Луизы, поскольку Виктория завещала им дома на территории резиденции, а решение Эдуарда VII противоречило этому. Кроме того, узнав о планах брата, Беатриса принялась отговаривать его, ссылаясь на то, что Осборн-хаус был очень важен для обоих родителей.

Сам Эдуард был согласен сохранить Осборн-хаус для семьи, если найдётся тот, кому он будет нужен, но сам он в нём жить не желал; король предложил поместье своему наследнику, новому принцу Уэльскому, однако тот отказался из-за дороговизны обслуживания дома. Так и не найдя желающего из числа членов королевской семьи занять основное строение, Эдуард VII объявил премьер-министру Артуру Балфуру, что главный дом станет подарком для народа. До этого король расширил земли вокруг Осборн-коттеджа, который по завещанию королевы принадлежал Беатрисе, чтобы компенсировать потерю приватности из-за открытия основного дома для публики. Также личные владения королевской семьи на территории поместья оставались неприкосновенными. Кроме того, был закрыт доступ в личные покои покойной королевы.

Удаление от общественной жизни

Беатриса продолжала появляться на публике после смерти своей матери; в большинстве случае её выступления были непосредственно связаны с матерью, поскольку в народном сознании принцесса была неразрывно связана с покойной королевой.

После смерти Виктории Беатрисе наконец удалось сблизиться с единственной дочерью. О красоте Виктории Евгении, в семье известной под четвёртым именем — «Эна», знали не только в Великобритании, но и во всей Европе, и несмотря на её довольно низкое происхождение (отец принцессы был рождён в морганатическом браке), она была желанной невестой. Сама Эна среди всех вероятных кандидатов в мужья себе выбрала испанского короля Альфонсо XIII. Беатриса поддержала выбор дочери, несмотря на то, что такой брак не устраивал ни Великобританию, ни Испанию: основным требованием испанской стороны был переход принцессы в католичество, что было неприемлемо для британской стороны; испанцы же были против того, чтобы королевой стала протестантка низкого происхождения. То, что матерью принцессы была дочь британского монарха, не играло никакой роли: испанцы отмечали, что Эна только наполовину королевского происхождения, а значит, и королевой Испании стать не может. Несмотря на всё это, Альфонсо XIII женился на Эне, которая предварительно сменила религию, 31 мая 1906 года в Мадриде. Семейная жизнь молодожёнов началась с покушения, совершённого на них в день свадьбы анархистом. В первое время супруги были близки, однако затем между ними произошёл разрыв: Эна, изначально непопулярная в Испании, передала своему старшему сыну, наследнику престола Альфонсо, ген гемофилии. Узнав об этом, Альфонсо XIII некоторое время жил с женой, однако затем отвернулся от неё и возложил ответственность за болезнь сына на мать Эны — принцессу Беатрису.

Будучи королевой Испании, Эна много раз возвращалась в Великобританию, чтобы навестить мать, однако всегда эти визиты она совершала без мужа и чаще всего без детей. Большую часть времени Беатриса жила в Осборн-коттедже, пока не продала его в 1913 году, когда освободился замок Карисбрук, резиденция губернатора острова Уайт. Принцесса переехала в Карисбрук, при этом сохранив за собой комнаты в Кенсингтонском дворце в Лондоне. В Карисбруке Беатриса активно участвовала в сборе материалов для местного музея, открытого ею ещё 1898 году.

В 1914 году разразилась Первая мировая война, длившаяся больше трёх лет. В ответ на агрессию Германии, новый король Георг V изменил родовую фамилию с Саксен-Кобург-Готской на Виндзор, чтобы избавиться от шлейфа германского происхождения династии. Беатриса, как и другие члены королевской семьи, отказалась от всех немецких титулов и именовалась теперь просто «Её Королевское высочество принцесса Беатриса» вместо «Её Королевское высочество принцесса Генрих Баттенберг»; фамилия её покойного супруга также была англизирована в «Маунтбаттен». Сыновья Беатрисы отказались от титула «принц Баттенберг»; взамен старший сын, Александр, получил право именоваться «сэр Александр Маунтбаттен», а позднее — титул . Младший сын принцессы, Леопольд, теперь именовался «сэр Леопольд Маунтбаттен» и имел право на титулование как младший сын маркиза. Леопольд страдал гемофилией и умер во время экстренной операции на бедре за месяц до своего тридцать третьего дня рождения, когда Беатриса отдыхала на Сицилии.

После войны Беатриса стала одним из немногих членов королевской семьи, покровительствовавших  —обществу ветеранов сражений на Ипрском выступе и скорбящим родственникам погибших там. Сама Беатриса в этом обществе также была скорбящей матерью: её любимый сын Мориц был убит во время наступления на Ипр в 1914 году. Опустошённая гибелью Морица, Беатриса окончательно стала удаляться от общественной жизни, а большинство публичных появлений принцессы были связаны с его смертью: так, она возлагала цветы к  в Лондоне в 1930 году по случаю десятилетия создания Лиги. Сама принцесса во время войны возглавляла отделение британского Красного креста на острове Уайт, за что была награждена Большим крестом ордена Британской империи.

Смерть

В последние годы, когда принцессе уже было более семидесяти лет, Беатриса продолжала переписываться со своими друзьями и родственниками и очень редко появлялась на публике. Одним из последних появлений стало возложение венков на могилу её племянника короля Георга V 23 января 1936 года, умершего тремя днями ранее; к этому времени у принцессы уже были проблемы со здоровьем, в частности, она страдала от ревматизма, позволявшего ей передвигаться только на инвалидном кресле. Также, существует предположение, что начиная примерно с 1940 года письма принцессы писались не её рукой, а рукой её фрейлины Минни Кохрейн; об этом 28 октября 1940 года писала и сама Минни. В 1941 году Беатриса опубликовала свою последнюю работу «Во времена Наполеона» — перевод личных дневников прабабушки принцессы по женской линии Августы Рейсс-Эберсдорфской. Она также вела переписку с издателем , который высоко ценил работу принцессы.

Последним пристанищем принцессы стал загородный дом  в Западном Суссексе, принадлежавший брату королевы Марии графу Атлонскому и его супруге принцессе Алисе, племяннице Беатрисы; Атлоны на тот момент пребывали в Канаде, где граф занимал пост генерал-губернатора. Именно в Брентридже Беатриса умерла во сне 26 октября 1944 года в канун годовщины смерти её любимого сына Морица. После церемонии прощания, состоявшейся 3 ноября в капелле Святого Георгия Виндзорского замка, гроб с телом Беатрисы был помещён в королевское хранилище. Согласно последней воле принцессы, 28 августа 1945 года гроб был переправлен на остров Уайт, где был помещён в могилу супруга Беатрисы Генриха Баттенберга в  в . В тот же день состоялась частная поминальная служба, на которой присутствовал только сын Беатрисы маркиз Карисбрук.

Личность и деятельность
Беатриса была самой скромной из всех детей королевы Виктории и, вместе с тем, самой известной, благодаря тому, что она неотступно следовала за матерью. Несмотря на свою непритязательность и скромность, принцесса была хорошей актрисой, танцовщицей, певицей и музыкантом, а также отличным фотографом. Беатриса переняла от обоих родителей страсть к музыке и достигла в ней неплохих результатов, играя на пианино по профессиональным стандартам. Однако, по мере того, как прогрессировало заболевание ревматизмом, игра принцессы становилась всё хуже и хуже, за что она подвергалась критике со стороны матери. У принцессы был нежный, тихий и глубокий голос — она исполняла песни в меццо-сопрано.

Несмотря на то, что с рождения Беатриса была любимицей матери, к ней Виктория предъявляла более высокие требования, чем к другим своим детям. Принцессе также пришлось разделить любовь матери к холодной погоде, хотя это приносило ей немалые страдания из-за болезни. Она была предана своим детям и очень беспокоилась, когда они хулиганили в школе. К тем, кто искал её дружбы, принцесса всегда относилась с пониманием; она также имела хорошее чувство юмора и чувство долга перед народом. Как и её мать, Беатриса была благочестивой христианкой и увлекалась богословием до самой смерти. Благодаря своему спокойному нраву, принцесса получила широкое одобрение как при дворе, так и в обществе в целом; так, через год после свадьбы, когда Беатриса решила открыть ежегодное шоу королевского садоводческого общества Саутгемптона, организаторы отправили ей благодарственную прокламацию, в которой говорилось, что организаторы выражают своё «восхищение ласковой манере, в которой вы утешали и помогали вашей овдовевшей матери — нашей милостивой королеве».

Дневники королевы Виктории
Начиная с июля 1832 года и до самой смерти королева Виктория вела подробные дневники, которых к 1901 году накопилось 122 тома; в них она ежедневно записывала личные взгляды на жизнь, описывая как семейные вопросы, так и вопросы государства. В своём завещании Виктория назначила Беатрису литературным душеприказчиком для того, чтобы та подготовила дневники к публикации, избавив их от лишних подробностей и того, что может показаться «вредным» для широкой публики. После смерти матери принцесса сама переписывала и редактировала дневники; сначала она делала набросок копии в черновике, затем переписывала его в голубую тетрадь, после чего сжигала и черновик, и оригиналы; в конечном итоге, от оригинальных дневников Беатриса сохранила только треть. Уничтожение такого количества информации вызвало недовольство со стороны племянника принцессы короля Георга V и его жены Марии. На проделывание этой работы у принцессы ушло тридцать лет; свой труд она завершила только в 1931 году. После 1930 года редактирование дневников матери стало основным занятием страдавшей ревматизмом принцессы. Закончив работу над дневниками, Беатриса посвятила себя патронажу нескольких благотворительных организаций на острове Уайт.

Титулование, награды, генеалогия и герб

Титулы
 14 апреля 1857 — 23 июля 1885: Её Королевское высочество принцесса Беатриса Мария Виктория Феодора Великобританская и Ирландская, принцесса Саксен-Кобургская и Готская, герцогиня Саксонская
 23 июля 1885 — 14 июля 1917: Её Королевское высочество принцесса Генри Баттенберг
 14 июля 1917 — 26 октября 1944: Её Королевское высочество принцесса Беатриса

Награды
 9 января 1874 года Беатриса стала Дамой Королевского ордена Виктории и Альберта I класса
 В 1874 году Беатрис стала Дамой Большого креста Ордена Святой Екатерины Российской империи.
 1 января 1878 года Беатриса вместе с другими членами семьи стала кавалером Ордена Индийской короны.
 30 ноября 1881 года Беатриса стала Дамой Большого креста  Великого герцогства Гессен.
 24 мая 1885 года принцесса стала членом Королевского Красного креста.
 10 февраля 1904 Беатриса стала членом второго класса Королевского семейного ордена короля Эдуарда VII.
 3 июня 1911 принцесса стала членом второго класса Королевского семейного ордена короля Георга V.
 1 января 1919 года Беатриса стала Дамой Большого креста Ордена Британской империи.
 12 июня 1926 года принцесса стала Дамой Большого креста Ордена Святого Иоанна.
 11 мая 1937 года Беатриса стала Дамой Большого креста Королевского Викторианского ордена.
 В 1889 году принцесса стала Дамой испанского Ордена Королевы Марии Луизы.

Генеалогия

Герб

В 1858 году Беатрисе и троим её сёстрам было дано право пользования британским королевским гербом с добавлением герба Саксонии (щит, девятикратно пересечённый на золото и чернь, поверх щита правая перевязь в виде рутовой короны), представлявшего отца принцессы — принца Альберта. Щит был обременён серебряным титлом с тремя зубцами, что символизировало то, что она является дочерью монарха; на среднем зубце титла — червлёное сердце, на крайних зубцах — червлёная роза с серебряной сердцевиной и зелёными листьями для отличия её от других членов королевской семьи.

Щитодержатели обременены титлом (турнирным воротничком) как в щите: на зелёной лужайке золотой, вооружённый червленью и коронованный золотой короной леопард [восстающий лев настороже] и серебряный, вооружённый золотом единорог, увенчанный наподобие ошейника золотой короной, с прикрепленной к ней цепью.

Дамский (ромбический) щит, увенчанный короной, соответствующей достоинству детей монарха, обременён серебряным титлом с тремя зубцами. Щит четверочастный: в первой и четвёртой частях — в червлёном поле три золотых вооружённых лазурью леопарда (идущих льва настороже), один над другим [Англия]; во второй части — в золотом поле червлёный, вооружённый лазурью лев, окружённый двойной процветшей и противопроцветшей внутренней каймой [Шотландия]; в третьей части — в лазоревом поле золотая с серебряными струнами арфа [Ирландия]).

Потомство

У Беатрисы и Генриха родилось четверо детей; все они достигли зрелого возраста:
 Александр (23 ноября 1886 — 23 февраля 1960) — маркиз Карисбрук. Был женат на , дочери Уильяма Фрэнсиса Генри Денисона, 2-го графа Ландсборо, и Грейс Аделаиды Фейн. В браке с Ирен родился только один ребёнок — дочь . Александр умер в 1960 году, став последним из остававшихся в живых внуков королевы Виктории.
 Виктория Евгения Юлия Эна (24 октября 1887 — 15 апреля 1969) — была замужем за испанским королём Альфонсо XIII, от которого родила пятерых сыновей и двоих дочерей. Двое сыновей Виктории Евгении, принц Астурийский Альфонсо и Гонсало, страдали гемофилией и умерли от внутреннего кровотечения в результате незначительных для здорового человека автомобильных происшествий. Нынешний испанский король Филипп VI является правнуком Виктории Евгении.
 Леопольд Артур Луис (21 мая 1889 — 23 апреля 1922) — страдал гемофилией; умер от кровопотери во время операции на бедре.
 Мориц Виктор Дональд (3 октября 1891 — 27 октября 1914) — погиб во время наступления на Ипр во время Первой мировой войны.

Комментарии

Примечания

Литература

Принцессы Саксен-Кобург-Готские
Дом Баттенберг

redpajama_set_name: RedPajamaWikipedia


Jay Rodriguez – Director of Winds – Jay Rodriguez is a Grammy Nominated Saxophonist , Flautist, Clarinetist, Film Composer, Producer and Arranger.
He was born Hernan Ramiro Rodriguez-Sierra in the coastal port city of Barranquilla Colombia on September 17 , 1967. His family immigrated to NYC when he was 3 in 1970. He commenced his musical studies at the age of 7 on clarinet. When he turned 10 he began studying alto saxophone and conducting with Tito D Rivera (Father of the famed Paquito D'Rivera ). Mr Tito D Rivera was a famed Classical saxophonist of his generation . By the time Jay turned 12 he had begun studying saxophone with Joe Allard . Other teachers included Saxophonist flautist – Jesus Garcia, Mark Friedman , Kenny Hitchcock, and Emile De Cosmo. At 13 Paquito D'Rivera would take Jay to sit in and play with him around town.He featured him as a guest soloist at the famed Salsa Meets Jazz concerts at the then well known Village Gate. There he met Jazz legends like Stanley Turrentine , Ray Barretto ,Tito Puente, Victor Venegas and Dizzy Gillespie to name a few. He went on to work with the well know Jazz and Latin Artist like Wilfredo Vargas, Vincente Pacheco,Tito Puente, Celia Cruz, Jose Alberto, Candido and many more. At 14 He was chosen to attend the High School for the Performing Arts (now known as (La Guardia ) in NYC at the time located on 46th st.
Leonard Feather-Ira Gitler's The Biographical Encyclopedia of Jazz.


Marriott Rewards has a promotion for midweek stays in New Orleans (my former hometown) between January 10 and March 31, 2014.
You can earn 2,000 bonus points per stay from Sunday to Thursday. You must use promotional code MR5 and book the bonus points rate.
Note that you can get the bonus points even for a stay of one night. You can hotel hop and earn the bonus number of times.
The bonus points rate is the same as the lowest publicly available rate for a Sunday night in March.
This is a nice 2,000 bonus points per night, if you can switch hotels nightly. Just make sure that you are not overpaying for the bonus points.
Guest must book reservation using promotional code listed above in order to receive bonus points. Back to back stays are considered one(1) stay. Offer applies to one regular room per stay, per member on dates listed. A "hotel stay" or "stay" means all consecutive nights spent with Marriott by a registered Marriott Rewards member. Offer not available during special events; tax is additional; special offers cannot be combined; blackout dates may exist; advance reservations are required. Offer does not apply to groups of 10 or more rooms. Members electing to earn miles are not eligible for this promotion.


KATHMANDU: A meeting of the Constitutional Council held at Singha Durbar in Kathmandu on Thursday recommended Supreme Court Justice Cholendra Shumsher Rana for the post of Chief Justice at the apex court.
Rana was unanimously recommended for the highest judiciary post at the meeting. The Judicial Council had previously forwarded names of former acting CJ Deepak Raj Joshi and Rana to the Constitutional Council.
Chief Justice Om Prakash Mishra who has reached 65 years will retire on basis of age-bar in end-December.


text:
Q: GWT 2.4.0 RequestFactory polymorphism Does GWT 2.4 support this case:
@Entity class MyBase {...}
@Entity class MyChild1 extends MyBase {...}
@Entity class MyChild2 extends MyBase {...}
...
@ProxyFor(MyBase.class) class MyBaseProxy extends EntityProxy {...}
@ProxyFor(MyChild1.class) class MyChild1Proxy extends MyBaseProxy {...}
@ProxyFor(MyChild2.class) class MyChild2Proxy extends MyBaseProxy {...}
...
@Service(ArticleBase.class)
public interface MyBaseRequest extends RequestContext {
    Request<MyBaseProxy> getStuff(); // MyChild1 here
}
...
Request<MyBaseProxy> getStuffRequest = request.getStuff();
getStuffRequest.fire(new Receiver<MyBaseProxy>() {
    @Override
    public void onSuccess(MyBaseProxy proxy) {
        button.setText(((MyChild1Proxy)proxy).getQwerty()); // HERE!
    }
});

?
The problem is, I can't make it work. It's either not supported yet or I need to add some magic annotation somewhere. Everything works fine when I use concrete types, but it doesn't work if I use the base ones.
What do you think?

A: Fixed it with @ExtraTypes:
@Service(ArticleBase.class)
@ExtraTypes({MyChild1Proxy.class, MyChild2Proxy.class})
public interface MyBaseRequest extends RequestContext {
    Request<MyBaseProxy> getStuff(); // MyChild1 here
}


Our Lady Prays is a web-community of prayer dedicated to informing and educating the world through online and social media about the single most important, on-going, supernatural event of our time; the daily apparitions of the Blessed Virgin Mary to six visionaries in Medjugorje, Bosnia-Herzegovina. The website is enormously popular and features well connected social media sharing. Truly inspirational and informative.


Providing you with the best free CSS templates for many types of sites, as well as responsive CSS templates.
Here you can find the Free CSS Templates that we have either found around the web or have created ourselves. You will find the author and license for each theme outlined on it's individual page. If you have a CSS template to submit, please use our submission form. We hope you enjoy the selection.


text:
Chisanga v. Zambia
Communication No. 1132/2002; U.N. Doc. CCPR/C/85/D/1132/2002 (2005)
Download Judgment: English
Judgment Details
Decision and Reasoning
Country: Zambia
Region: Africa
Court: United Nations Human Rights Committee
Health Topics: Prisons
Human Rights: Freedom from torture and cruel, inhuman or degrading treatment, Right to due process/fair trial, Right to life
Tags: Cruel and unusual punishment, Cruel treatment, Execution, Imprisonment, Incarceration, Inhuman treatment, Inmate, Jail
Chisanga, a Zambian citizen, was convicted of aggravated robbery in 1995 and sentenced to death; he was also convicted of attempted murder but not sentenced for it. Chisanga claimed that he was innocent and that his trial was unfair because he was convicted solely on the basis of one witness' testimony. Evidence from the medical report was not presented, the weapon was not investigated for finger prints, and his counsel was prevented from seeing him.
Chisanga appealed his conviction by the Ndola High Court to the Supreme Court. He received the first "notification of result of final appeal" in 1997, which stated that his death sentence had been commuted to 18 years imprisonment. In 2003, he received a letter from the Supreme Court that informed him that his appeal had been dismissed in 1999 and his death sentence had therefore been confirmed and he had been sentenced to an additional 18 years of imprisonment for the attempted murder charge. The state claimed that Chisanga's death penalty was upheld in 1996 and that he was sentenced to an additional 18 years of imprisonment at the same time. Chisanga sent three petitions for clemency to the President in 2001, 2003 and 2004, but he never received a reply.
After receiving the 1997 decision, Chisanga was moved to the long-term section of the prison from the death-row section and worked as a carpenter. After two years, he was moved back to the death row section without being informed of the decision of his appeal until, 2003. He had been in prison for 11 years, on death row for 9 of those years; only those prisoners that had been on death row for more than 10 years were covered by Presidential amnesty.
Chisanga petitioned the Committee on Human Rights, alleging that his original trial was unfair, that he suffered inhuman treatment in prison due to the contradictory notifications he received concerning the outcome of his appeal, that the crime of aggravated robbery with use of a firearm is not one of the most serious crimes meriting the death penalty, and that the method of execution (death by hanging) constituted inhuman, cruel and degrading punishment. He did not invoke specific provisions of the International Covenant on Civil and Political Rights ("Covenant"), but it appeared that he was claiming that Zambia had violated articles 14(1) (right to fair trial), 14(2)(being presumed innocent), 14(3)(b) (opportunity to prepare defense), 14(5) (right of appeal), 2 (right to an effective remedy in relation to his right to appeal), 7 (freedom from cruel and inhuman treatment), 6(2) (right to life), and 6(4) (right to seek amnesty).
The Committee held that Zambia violated Chisanga's right to appeal (article 14(5)) and his right to an effective remedy (article 2). The Committee reasoned that Zambia acted inconsistently with regard to the decision on Chisanga's appeal of the death penalty – the state claimed that there was one judgment in 1996, yet Chisanga has two separate judgments, and he was moved from the death row to the long-term section of the prison in 1997, the year his judgment said his sentence was commuted. His transfer showed that he did not simply misunderstand the state's decision.
The Committee also held that Zambia violated Chisanga's right to be freed from cruel and inhuman treatment (article 7) by making him believe that his death sentence had been commuted to a prison term and then moving him back to the death row section without an explanation after two years, and only later explaining that his death sentence had not been commuted.
The Committee further found that Zambia's imposition of the death penalty violated Chisanga's right to life (article 6) because the crime of aggravated robbery with use of firearms was not a "most serious" crime allowing for the death penalty under article 6(2). This was consistent with a previous ruling by the Committee that aggravated robbery was not a crime that should receive the death penalty.
Moreover, the Committee held that Zambia violated Chisanga's right to seek amnesty or commutation (protected by article 6(4) of the Covenant. The state did not grant him amnesty because he had not been on death row for 10 years, but Zambia was the one that removed him from death row for two years of his prison term, and had that not occurred, he would have been eligible for amnesty.
The Committee did not address the method of the execution by Zambia because it found that the death penalty imposed in this case was in violation of Chisanga's right to life under article 6 and that Zambia had an obligation to commute the author's death sentence to a lesser sentence under article 2(3)(a) of the Covenant.
The Committee found that Chisanga had failed to show the domestic courts' decisions were arbitrary or amounted to a denial of justice. Accordingly, the Committee did not analyze his claim under article 14(1) (right to a fair trial).
Finally, the Committee found that Chisanga had not presented evidence in support of his claims of violations under articles 14(2) (being presumed innocent) and 14(3)(b) (opportunity to prepare defense).
"The Committee further considers that to keep the author in doubt as to the result of his appeal, in particular by making him believe that his sentence had been commuted, only to inform him later that it was not, and by returning him to death row after two years in the long-term section, without an explanation on the part of the sate, had such a negative psychological impact and left him in such continuing uncertainty, anguish, and mental distress as to amount to cruel and inhuman treatment." Para. 7.3.
"The Committee considers that the mechanism of mandatory capital punishment would deprive the author of the benefit of the most fundamental of rights, the right to life, without considering whether this exceptional form of punishment could be appropriate in his case. In the present case, the Committee notes that, although the victim of the crime was shot in the thigh, it did not result in loss of life and finds that the imposition of death penalty in this case violated the author's right to life protected by article 6 of the Covenant." Para. 7.4.
View full summary and print | Download summary as PDF
Related Judgments
Joyce Nawila Chiti v. Zambia
Mwamba v. Zambia
Tolipkhuzhaev v. Uzbekistan
Mika Miha v. Equatorial Guinea
Peart and Peart v. Jamaica
© 2020 Global Health Rights | About the Database | How to use the Database | About Us | Our Partners | Contact Us Entries RSS · Blog RSS


Which cocktail would you be caught drinking during this years diwali party?
Are you the girl who loves all things extra? This statement maangtikka promises to amp up your outfit.
Looking for arm candy for an upcoming wedding? We've got you covered with this bold cuff.
A little sparkle is all you need to shine girl! Make a minimalistic statement with this simple yet beautiful maangtikka.
Love all things chunky and bling? So do we! These earrings will match perfectly on an Indian or Western outfit alike.


Mr Hamid Nehal Ansari entered Pakistan illegally in 2012.
ISLAMABAD • A lovestruck Indian man who spent years in jail for spying after travelling to meet a woman in Pakistan was set to return home yesterday.
Pakistan's Foreign Ministry said Mr Hamid Nehal Ansari illegally crossed into the country from Afghanistan in 2012, and was convicted for spying and forging documents in 2015.
He told the court he came to Pakistan to see a girl he had befriended on Facebook in the country's north, his lawyer Qazi Muhammad Anwar said.
But police were waiting for him at the woman's house and arrested him on the spot, Mr Anwar said yesterday.
"Ansari has been released from the prison today... and is right now in Lahore (waiting) to cross the border in to India," Mr Anwar added.
A Pakistani official said Mr Ansari was expected to return to India through an overland border crossing near Lahore yesterday afternoon. The Indian authorities confirmed the release.
"It is a matter of great relief, especially for the family members, that six years of incarceration of the Indian civilian in Pakistan jail is coming to an end," the Indian Foreign Ministry said.


text:
package org.netbeans.modules.multilangsourcefilepalette.python.InputOutput.Input;

import javax.swing.text.BadLocationException;
import javax.swing.text.JTextComponent;
import org.netbeans.modules.multilangsourcefilepalette.PaletteUtilities;
import org.openide.text.ActiveEditorDrop;

public class Input implements ActiveEditorDrop{

    private String comment = "";
    private String prompt = "";
    private String variable = "";

    private String createBody() {
        String body = "";

        if (!comment.equals("")) body += "# " + comment + "\n";

        if (prompt.equals(""))
            body += String.format("%s = input()", variable);
        else
            body += String.format("%s = input(\"%s\")", variable, prompt);

        return body;
    }

    @Override
    public boolean handleTransfer(JTextComponent targetComponent) {
        InputCustomizer c = new InputCustomizer(this, targetComponent);
        boolean accept = c.showDialog();
        if (accept) {
            String body = createBody();
            try {
                PaletteUtilities.insert(body, targetComponent);
            } catch (BadLocationException ble) {
                accept = false;
            }
        }
        return accept;
    }

    public void setComment(String comment) { this.comment = comment; }
    public void setPrompt(String prompt) { this.prompt = prompt; }
    public void setVariable(String variable) { this.variable = variable; }
}

redpajama_set_name: RedPajamaGithub


text:
Q: Exclude single column in row event I'm using React-Bootstrap-Table-2 and using their rowEvents function to make the rows clickable to go to another page. However, I need ONE of the columns to be excluded from that row event because it has a "status" switch on it and the onClick function takes precedence over the switch so i can't toggle it anymore.
I've tried using columnIndex, but I'm not sure how I would implement it to be removed from the row event. Example: I have five columns, I only want that row event to span 4 of those columns and not the last one.
  const rowEvents = {
      onClick: (e, row, rowIndex) => {
        this.handleOfferSelection(row);
      },
      onMouseEnter: (e, row, rowIndex) => {
        this.setState({ activeRow: rowIndex });
      }
    };

// Table
    <BootstrapTable
                      {...props.baseProps}
                      pagination={paginationFactory()}
                      rowEvents={rowEvents}
                      rowStyle={rowStyle}
                    />

I just need the last column to be totally excluded from the row event.

A: onClick: (e, row, rowIndex) => {
    let getCurrentCellIndex = e.target.cellIndex;
    let getLastCellIndex = document.querySelector('table tr:last-child td:last-child').cellIndex
      // As this event is for the hole ROW, we need to exclude last one, as we have different events there. You can exclude no matter which one, even pass it as parameter.

      if (getCurrentCellIndex !== getLastCellIndex && getCurrentCellIndex !== undefined) {
        console.log(`----> ${JSON.stringify(row)} |||| ${rowIndex}`)
      }
}


Lunar Silver Metallic 2019 Honda Civic EX FWD CVT 1.5L I-4 DI DOHC Turbocharged Black Cloth Seat Trim. Arrowhead Honda is selling this Lunar Silver Metallic HondaCivic EX in Peoria. Recent Arrival! 32/42 City/Highway MPG Call, click, or stop by, we don't expect this vehicle to stay on the lot for long!