Джеффри Манкофф: Новой холодной войны не будет
Автор новой книги о внешней политике России надеется на успех «перезагрузки»
Американская неправительственная организация Совет по международным отношениям опубликовала книгу своего научного сотрудника Джеффри Манкоффа «Российская внешняя политика: возвращение великодержавности». (“Russian Foreign Policy: The Return of Great Power Politics”). Этот труд анализирует внешнеполитические тенденции российской политики со времён окончания холодной войны. Работа Манкоффа получила высокие оценки специалистов, отмечающих «вдумчивый и сбалансированный» подход автора. По мнению профессора Йельского университета Джона Льюиса Гэддиса, «Эта книга позволяет назвать Джеффри Манкоффа лучшим молодым американским аналитиком пост-советской России». Джеффри Манкофф ответил на вопросы корреспондента Русской службы «Голоса Америки» Михаила Гуткина. Вы утверждаете, что более напористая внешняя политика пост-советской России уходит своими корнями в президентство Бориса Ельцина, и что Владимир Путин лишь получил лучшие карты, чем выпали его предшественнику. Что даёт вам основания так думать? Многие американские аналитики называют «агрессивной» именно политику Путина. В течение последней декады положение России улучшилось по целому ряду показателей – экономических, социальных и так далее. Это позволило России проводить более напористую внешнюю политику. Это, однако, не означает, что при Ельцине в Кремле не были заинтересованы в возвращении России в качестве важного игрока на международную арену – просто тогда не было возможности проводить такую политику. В силу отсутствия таких возможностей российское руководство было более сговорчиво в отношениях с Западом, и с Соединёнными Штатами, в частности. Они шли на это даже когда сомневались в правильности таких шагов, полагая, что у них нет альтернативы. Позднее, с ростом экономики и военной мощи в России возникла большая уверенность в собственных силах, и это было ощутимо, по крайней мере, до наступления финансового кризиса. Россия стала действовать на международной арене так, как не могла позволить себе действовать при Ельцине. Но многие сторонники Путина критикуют Ельцина именно за то, что тот недостаточно жёстко отстаивал интересы России на международной арене. Они, в частности, указывают на Андрея Козырева, который, будучи министром иностранных дел при Ельцине, по мнению сторонников более жёсткой линии, вёл соглашательскую политику. Я думаю, что такие оценки не совсем справедливы… Как я уже говорил, российское государство не обладало в то время способностью проводить более мускулистую внешнюю политику… Козырев, однако, действительно верил в необходимость полномасштабной интеграции России с Западом и его институтами. В этом смысле он был исключением. В начале 1990-х годов вокруг Козырева, конечно, были и другие люди, разделявшие его убеждения. В то же время, его идеи о том, какое место должна занимать Россия в архитектуре международной безопасности, не нашли поддержки российской политической элиты, и в результате Козырев оказался в политической изоляции, и, в итоге, смещён со своего поста. Вы пишите, что Россия сегодня не может играть ту же роль, которую играл Советский Союз во время холодной войны. Почему нет? Существует несколько причин. Даже учитывая экономический рост последнего десятилетия и возрождение военной мощи, РФ сегодня слабее Советского Союза 1980-х годов. Более существенно то, что у России сегодня нет той идеологии, которой придерживался СССР. Холодная война не ограничивалась конфронтацией между США и СССР; это был глобальный конфликт двух радикально отличавшихся друг от друга идеологий. Я думаю, что это противоборство завершено. Россия провозглашает приверженность свободному рынку и капитализму. Хотя демократия в России ещё не укоренилась, а её ценности подвергаются сомнению, нельзя говорить о приверженности России какой-либо альтернативной системе. Российские лидеры говорят о демократических устремлениях – по крайней мере, в долгосрочной перспективе. Если мы можем сегодня говорить о конфликте между Россией и западными странами, то речь идёт скорее о столкновении интересов, чем о глобальной идеологической борьбе. Нет больше коммунистического блока, нет стран-сателлитов; страны третьего мира не пытаются больше играть на идеологическом конфликте двух сверхдержав. Учитывая, что коммунизм себя дискредитировал, я думаю, что сегодня возвращение к подобной поляризации невозможно. В свете того, что вы сказали, сегодня Соединённым Штатам легче или труднее договариваться с Россией по сравнению с Советским Союзом? В целом, я думаю, легче… Очевидно, что Россия и Запад не ведут больше антагонистическую игру с нулевой суммой. Конечно, существует множество разногласий, но цель американской политики не заключается больше в сдерживании России, также как цель внешней политики России не заключается больше в сдерживании Соединённых Штатов. Это означает, что возникающие разногласия могут решаться в зависимости от интересов и обстоятельств, вне контекста геополитической конфронтации двух сверхдержав. Одним из наиболее острых вопросов является статус бывших советских республик, которые, по мнению России, находятся в её сфере влияния. Найти взаимоприемлемое решение здесь будет очень сложно. Однако разница по сравнению с холодной войной заключается в том, что эти вопросы сами по себе не исключают возможности достижения прогресса в отношениях между Москвой и Вашингтоном, или, в более широком смысле, между Россией и Западом. Когда вы говорите, что «цель американской политики не заключается больше в сдерживании России, также как цель внешней политики России не заключается больше в сдерживании Соединённых Штатов», многие с этим утверждением не согласятся и приведут целый ряд примеров – и с той, и с другой стороны – противоречащих этому тезису. Послушайте, Россия сегодня не занимает центральное место в американской внешней политике, как это было в период холодной войны. Американские стратеги не просыпаются среди ночи с вопросом «А что там происходит в России?». Сегодня их более занимает конфликт в Афганистане, транснациональный терроризм; их интересует, станет ли несостоявшимся государством Мексика или Пакистан? Россия в списке внешнеполитических приоритетов занимает 7 – 9-е место. Что касается РФ, то масштабы её внешнеполитических задач существенно сократились по сравнению с Советским Союзом. Россия – менее могущественный игрок на международной арене, чем был СССР. Да, можно сказать, что в отношении Грузии или, в более широком смысле, всего постсоветского пространства, ведётся игра с нулевой суммой. Однако по другим вопросам, например, по Афганистану, Москва и Вашингтон успешно сотрудничают. Тот факт, что идеологическая конфронтация сверхдержав не является более организующим принципом международных отношений, позволяет изолировать конфликты между Россией и США. Наличие таких конфликтов не обязательно пускает под откос всю международную повестку дня. Вы в своей книге пишите о том, как видят Америку из России и наоборот, Россию из Америки. Сторонники более жёсткой внешней политики в России считают США высокомерной державой, которая не принимает во внимание ничьи интересы, кроме собственных. В Соединённых Штатах многие считают, что Россия никак не может избавиться от имперских привычек, и это не позволяет ей играть конструктивную роль на международной арене. Можно ли говорить о том, что и то, и другое мнение не лишены оснований? И если да, то что это означает для американо-российских отношений? Я бы сказал, что в каждом из этих наблюдений есть доля правды. В то же время, подобные мнения из политических соображений зачастую озвучиваются более категорично, чем следовало бы. На самом деле, это – предмет продолжающихся дебатов, как в США (мы видели это во время предвыборной кампании), так и в России. Было бы неверно утверждать, что в США или в России существует одна внешнеполитическая доктрина, определяющая двусторонние отношения. Эти отношения формируются в результате анализа прошлых ошибок и в результате внутренних процессов, которые происходят в обоих обществах. Одним из индикаторов этого процесса стал призыв администрации Обамы «перезагрузить» американо-российские отношения. Это свидетельствует о гибкости в вопросах, которые вызывают наибольшую озабоченность русских, например, размещение элементов системы ПРО в Восточной Европе и расширение НАТО. Предшествовавшая администрация США не была готова идти на компромиссы по этим вопросам. С другой стороны, выдвинутая президентом России Медведевым в прошлом году инициатива о создании новой европейской архитектуры безопасности частично мотивирована пониманием того, что интеграция в европейские структуры – в интересах России. Можно утверждать, что такая точка зрения является альтернативой имперскому подходу к внешней политике России, который критики ассоциируют с Путиным. Наблюдатели в России считают, что между Путиным и Медведевым возникают разногласия, как во внешней, так и во внутренней политике. Президент России считается более либеральным, чем премьер-министр. Должны ли Соединённые Штаты поддерживать Медведева в его возможном противостоянии с Путиным? Я не думаю, что США следует вмешиваться во внутренние дела России. Такое вмешательство редко даёт результаты или ведёт к улучшению двусторонних отношений. США не должны поддерживать ту или иную политическую фигуру в России. США должны поощрять ответственное поведение России в соответствии с международными обязательствами вне зависимости от того, кто находится у власти. Ваш ответ соответствует одному из ключевых выводов, к которым вы приходите в своей новой книге: Запад должен понять, что русские сами выберут путь своего развития в 21 веке, равно как и модель взаимодействия России с внешним миром. Как эта идея соотносится с императивой американской внешней политики – продвижением демократии в мире? Следует ли США отказаться от поддержки демократических ценностей в контексте американо-российских отношений? Я думаю, что Соединённые Штаты должны отстаивать те ценности, на которых была основана наша страна. Но делать это можно по-разному. Если вы исходите из того, что США могут поддерживать продуктивные отношения с Москвой лишь в том случае, если Россия трансформируется в соответствии с американским пониманием демократических ценностей, то в двусторонних отношениях будут проблемы. США поддерживает хорошие отношения со многими государствами, которые не всегда привержены демократическим ценностям. Возьмите, например, Китай, или многие государства на Ближнем Востоке: Саудовская Аравия, Египет, Иордания. Я думаю, что США должны поддерживать поборников демократии в этих и других странах, но двусторонние отношения не должны оказываться заложниками в вопросах демократии. Думаете ли вы, что процесс, который вице-президент Байден окрестил «перезагрузкой», будет успешен? Я думаю, что это будет зависеть от руководства Соединённых Штатов и России. Пока мы видим обнадёживающие сигналы. Это не означает, что какой-либо новый кризис не сможет пустить этот процесс под откос. Это может быть обострение газового конфликта между Россией и Украиной, или обострение конфликта на Кавказе. Я думаю, что как США, так и Россия понимают, что поляризация последних нескольких лет не принесла выгод ни той, ни другой стране. Обе стороны заинтересованы в улучшении отношений, но это не значит, что они сумеют добиться этого. Доброй воли может быть недостаточно, потому что существуют конфликты, в которых сталкиваются фундаментальные интересы двух стран. В таких случаях найти решение может быть невозможно. Если такие конфликты не удастся изолировать в контексте двусторонних отношений, то тогда перезагрузить эти отношения не удастся. Я надеюсь, что ошибка в переводе, допущенная, когда госсекретарь Клинтон подарила министру иностранных дел Лаврову «кнопку», не станет символической. Часть проблемы в течение последних лет заключалась в том, что США многое требовали от России, мало что предлагая взамен. Способность найти баланс в двусторонних отношениях определит, произойдёт ли «перезагрузка» или «перегрузка».