«Маргиналии» Хэзер Джексон - 2004-09-21
Самые узкие книжные поля не мешают разгуляться иронии и пародии
«Здесь прошелся загадки таинственный ноготь. Поздно. Высплюсь, с утра перечту и пойму…» - в этом начале своего гениального лирического стихотворения Пастернак застолбил одну, прежде нетронутую культурную тему, действительно, интригующую, хотя и, прямо скажем, маргинальную. Тему чтения книги по чужим следам, с заметками на полях известного вам, а чаще неизвестного, читателя-предшественника. Заметками иногда пространными, иногда краткими и внятными, а иногда и просто - карандаша под рукой не оказалось - что-то отчеркнуто ногтем, сразу не поймешь, почему. Заметки на полях - marginalia. В английском языке это слово стало обиходным, благодаря великому поэту и критику романтической эры Кольриджу. У него была привычка исписывать подробными комментариями поля книжек, которые он читал. Друзья настолько ценили эти комментарии, что нарочно подсовывали Кольриджу свои книги, чтобы он возвращал их исписанными. В 1819 году Кольридж опубликовал свои заметки, сделанные на полях книги английского писателя XVII века Томаса Брауна, отдельным томом, который так и назвал - «Маргиналии». Всего сохранилось около 450 книг с маргиналиям Кольриджа, более 8000 маргиналий. В полном собрании сочинений, которое выходит в издательстве Принстонского университета, они займут шесть томов. Работа над этими томами навела одну из редакторов, по фамилии Джексон, написать книгу о маргиналиях - не только Кольриджа, но маргиналиях вообще. Книга, естественно, тоже называется «Маргиналии», и читать ее очень занятно и поучительно. (, by H.J. Jackson. Yale University Press) Иногда в маргиналиях скрывается серьезная информация, имеющая историческую ценность. Вот, к примеру, что записывает на полях своей прославленной «Истории упадка и гибели Римской империи» Эдуард Гиббон. Против того места, где говорится, что падение Рима «будут всегда помнить и до сих пор ощущают… все народы Земли», он пишет: «NB. Мистер Юм сказал мне, что он, редактируя свою историю, всегда старался уменьшить число превосходных степеней и смягчить сильные утверждения. Помнят ли о Римской империи Азия и Африка, от Японии до Марокко, и испытывают ли они какие-либо чувства по этому поводу?». Здесь мы имеем, помимо полезного всем пишущим совета, указание на то, что ошибочность европоцентризма осознавалась еще в XVIII веке, задолго до русского евразийства и американской политкорректности. Иногда маргиналии - серьезная (или притворяющаяся серьезной) полемика. Вот Набоков, готовясь к лекции в Корнельском университете, перечитывает «Превращение» Кафки и разражается на полях тирадой о том, что насекомое, в которое превратился несчастный Грегор Замза, никак не может считаться тараканом. Все комментаторы, не имея, в отличие от Набокова, энтомологических знаний, ошибались. И он перечисляет отличия кафкианского монстра от таракана. Порой маргиналии приобретают мистический оттенок. Генерал Джеймс Вольф, накануне победоносной битвы с французами в Квебеке в 1759 году, читает томик «Элегий» Томаса Грея. Книгу популярного сентиментального поэта ему подарила, провожая на войну, невеста. Генерал подчеркивает строчку: «Путь славы - это путь всегда к могиле». Французов он на следующий день разбивает наголову, но сам в битве погибает. Ну и, конечно, самые узкие книжные поля не мешают разгуляться иронии и пародии. Марк Твен, читая римского историка Тацита, выражает на полях свое раздражение по поводу скверного перевода. Вот он доходит до того места, где говорится о римском сенаторе Арретинусе Клеменсе, который также был командиром преторианской гвардии, «ибо мог все исполнять в двух позициях одновременно» (пишет переводчик). Марк Твен, чье настоящее имя было Самюэл Клеменс, возражает с притворным гневом: «Не было еще такого среди Клеменсов, которого бы застукали в двух позициях одновременно!». Когда я был подростком, мать купила у букиниста том стихов Федора Сологуба. Судя по перечеркнутым печатям, он некогда принадлежал «Общедоступной библиотеке Попова». Мое первое знакомство с творчеством символиста старшего поколения сопровождалось немым хором комментаторов, читателей общедоступной библиотеки. «Мы плененные звери, голосим, как умеем…» - жаловался символист, а на полях безупречным писарским почерком ему отвечали: «Учиться надо, молодой человек!». Сологуб переходил на отчаянно веселый тон: «Взлечу я выше ели и лбом о землю - трах!». «Ах, вот оно в чем дело…» - понимающе отмечал на полях ехидный карандашик. «Жил молчанья ангел с бледной краской губ…» - заводил поэт. «…Ах, зачем он не был Федор Сологуб!» - тут же откликались на полях.