Илья Барабанов: журналисты – не разменный товар на базаре
Лауреат премии Питера Маклера дал интервью «Голосу Америки»
Заместитель главного редактора журнала The New Times Илья Барабанов стал лауреатом Премии Питера Маклера (Peter Mackler Award) за мужественную и этичную журналистику, присуждаемой организацией «Репортеры без границ» (Reporters Sans Frontiers). Премию вручают за честное и смелое освещение событий в стране, где свобода слова либо не гарантируется, либо не признается. По словам Камиль Маклер, менеджера проекта «Награда Питера Маклера», Барабанов «проявил огромное мужество, защищая принципы независимой журналистики и право российского народа на свободу прессы». Премия имени Питера Маклера, который более 30 лет проработал в агентстве AFP, была учреждена в июне 2008 года. В прошлом году лауреатом премии стал журналист из Шри-Ланки, писавший о тамильских повстанцах. В понедельник, когда стало широко известно о том, что Илья Барабанов стал лауреатом этой премии, корреспондент «Голоса Америки» побеседовала с ним. Недели три назад мои коллеги из французского отделения «Репортеров без границ» сообщили мне письмом, что меня собираются номинировать. Но я не придал этому очень большого значения – в мире много премий и много журналистов. А в минувшую пятницу мне сообщили, что я стал лауреатом. Это было совершенно неожиданно и, конечно, очень приятно. Я так понимаю, что эта премия присуждается по совокупности. Конечно, свою роль сыграла и эта громкая статья, и разбирательства, которые за ней последовали, но это далеко не единственное дело, которое мы ведем. Мы подробно освещаем и ведем дело юриста Фонда «Эрмитаж» Сергея Магнитского (Сергей Магнитский умер в СИЗО московской тюрьмы в ноябре 2009 года предположительно потому, что ему не была оказана должная медицинская помощь. – В.К.). Мы, вообще, один из немногих журналов в России, который ведет собственные многочисленные расследования коррупции и экономических преступлений. Все три года, что мы существуем, мы этим занимаемся. Так что я не думаю, что это исключительно за «Рабов ОМОНа». Мы продолжаем вести тему милиции. У нас в стране началась реформа МВД, и эта тема по-прежнему остается актуальной. В статье «Рабы ОМОНа» мы описываем, как к нам пришли офицеры-омоновцы и рассказали правду. Так вот, по их примеру мы пытаемся найти новых людей – из других подразделений, из других регионов. Совсем недавно мы делали такой материал про чувашских майоров, которые пытаются бороться с коррупцией и которые в итоге оказались сейчас под следствием. Им грозит уголовное дело только за то, что они пытались честно выполнить свой долг. У меня есть идея собрать такие истории со всей страны и сделать такой общий портрет того, что происходит. Ну и, конечно, мы продолжаем разного рода экономические расследования, но это такие вещи, которые не стоит раньше времени анонсировать. Я считаю, что сама попытка что-то делать – она уже сама по себе позитивна. Другое дело, в нашей стране есть такая проблема – о чем-то заговорят, но попыткой все и ограничится. Есть опасность, что все, что сейчас написано в законопроекте, не приведет ни к каким реальным улучшениям работы системы. Вы ведь знаете: если сменить вывеску дома терпимости на вывеску драмтеатра – дом терпимости от этого драмтеатром не станет. Да, читают и периодически их комментируют. Поэтому, я надеюсь, это тоже такой канал коммуникации. Может быть, часть наших аргументов и аргументов тех людей, о которых мы рассказываем, дойдет и до тех представителей власти, которые принимают непосредственные решения. Мы с самого начала честны со своими источниками и предупреждаем о возможных рисках, которые могут последовать за их откровениями. При этом они понимают, что мы будем честны до конца, и если какие-то проблемы начнутся, мы не раскроем наш источник, несмотря ни на какое давление. На этом взаимном доверии между журналистом и собеседником очень многое строится. И что бы там ни говорили, все-таки в России репутация журналиста – это очень важная составляющая. Люди знают, что сюда, в наш журнал The New Times, можно прийти, обратиться, рассказать, и им постараются помочь. И, конечно, журналистское расследование занимает не день и не два, над такими вещами приходится работать неделями, месяцами. Я не думаю, что эту профессию надо реабилитировать. Конечно, ситуация со свободой слова в России удручающая, но при этом остается огромное количество честных, искренних, очень талантливых журналистов, их много во всех СМИ, они делают очень большое дело. В конституции прописано право граждан на информацию – мы это право им обеспечиваем. Что касается «покупаемости», это не исключительно российская беда. «Купить» можно не только журналиста. Можно и чиновника «купить», и политика, и учителя в школе, и врача поликлинике. Здесь все зависит от конкретного человека – кто-то берет взятки, кто-то не берет. Кто-то считает для себя это допустимым и рискует своей репутацией, а кто-то – нет. Я это считаю недопустимым. И я не одинок в этом своем убеждении. Я знаю еще многих своих коллег, которые не станут продаваться и покупаться. Мы же не разменный товар на базаре. Журнал The New Times, в котором я работаю, – это достаточно уникальный для современной России журнал, может быть, единственный в своем роде, в котором цензурных ограничений нет, за что огромное спасибо нашему издателю Ирене Стефановне Лесневской, которая перед нами никаких ограничений не ставит. А за пределами журнала, естественно, есть. Потому что доступ к информации подразумевает возможность нормально работать, например, с бюрократическими структурами. Но если ты работаешь в независимом СМИ, у тебя будут проблемы с аккредитацией на какие-то мероприятия в Кремль, на какие-то другие официальные мероприятия. Я уже привык к тому, что меня ни на какие официальные мероприятия не аккредитовывают. Но мне это особо и не нужно. Мне кажется, намного более серьезно, чем проблема государственной цензуры, в России стоит проблема самоцензуры. Многие журналисты и редакторы считают, что если, не дай бог, мы это напишем, то нам за это будет что-то плохое. Но жизнь одна и надо прожить ее интересно. Так что я не разделяю эти страхи. Вы знаете, такие же молодые россияне, как я, маршируют под флагами «Единой России», в рамках движения «Наши». Или под знаменами «Молодой Гвардии». Их значительно больше. Я не думаю, что мы – это какое-то принципиально новое поколение. Я думаю, что в каждом поколении есть какой-то процент людей с пониженным порогом брезгливости и людей с более острым представлением о принципах и о том, что такое «хорошо» и что такое «плохо». Телевизионный журналист, штатный корреспондент «Голоса Америки» с 2009 года. Работала в Вашингтоне, освещала президентские выборы, законодательный процесс и общественно-политические движения в США. Переехав в Нью-Йорк, освещала работу ООН и городских институтов власти. Виктория работает над специальными телепроектами, которые отражают жизнь необычных американских общин