Исламская революция: 30 лет спустя
Хушанг Амирахмади: «Революция явилась полной неожиданностью для большинства иранцев»
Вопреки распространенному мнению, далеко не всякая революция потрясает мир. Португалия в 19 веке пережила две, а соседняя Испания – целых пять. Об увенчавшем последнее тысячелетие «веке революций» и говорить не приходится: если сложить вместе все события, к которым применялся этот рискованный термин, то не знаешь, чему удивляться: радикализму идеологов или амбициозности разнокалиберных политических вождей? О большинстве из них, однако, сегодня помнят лишь специалисты. Иранская же революция – произошедшая 30 лет назад и получившая название исламской – действительно потрясла мир, и объясняется это не только размерами страны или ее географическим положением. Важнее другое: лозунги исламской революции – яростно антизападные и в то же время непримиримо антикоммунистические – вызвали оторопь как в Вашингтоне, так и в Москве. Мало того: они явились провозвестием новой эпохи, когда религиозный фундаментализм – не обязательно мусульманский – начал угрожать самим основам современной цивилизации. С тех пор Иран остается одной из главных забот мирового сообщества. Это не означает, однако, что жители западных стран (к которым в данном случае можно отнести и Россию) хорошо осведомлены о том, что происходит в исламской республике. Скупыми сообщениями о фанатизме аятолл, о ядерных разработках, да еще о шокирующих высказываниях президента Ахмадинеджада их сведения о современном Иране чаще всего и ограничиваются. Иное дело внутренняя ситуация в стране. Известная журналистка и политолог Назенин Ансари (корреспондент лондонской фарсиязычной газеты «Кайан») недавно охарактеризовала ее как «шизофренический разрыв между мечтами об экспорте исламской революции и реальной жизнью иранского общества, бьющегося над решением экономических и социальных проблем». Объяснить природу этого разрыва едва ли возможно, не вспомнив о событиях тридцатилетней давности. Трудно назвать революцию, современники которой были бы едины в своем подходе к ней. Стремясь представить своей аудитории максимально широкую палитру мнений, Русская служба «Голоса Америки» взяла интервью у президента Американо-иранского совета Хушанга Амирахмади. Доктор Амирахмади, как вам представляется сегодня: революция 1979 года началась неожиданно, или ее можно было предвидеть заранее? Смотря о ком идет речь. Марксисты, да и вообще левые, давно твердили о том, что в один прекрасный день шахский режим рухнет. Да они и сами боролись против режима самыми различными способами – в том числе и с оружием в руках. Зато другие, придерживавшиеся более общепринятых взглядов, не говоря уже об окружении шаха, и не думали ни о каких переменах. А уж о религиозной революции никто и мысли не допускал. Но ведь существовала исламская оппозиция… Да, причем исламисты представляли собой единственную оппозиционную группу в шахском Иране, которой было позволено свободно высказываться, создавать объединения и проводить всевозможные собрания и конференции. И, разумеется, они противостояли и марксистам, и националистам, и демократам, которые подвергались жестоким преследованиям. Конечно, преследовали и некоторых исламистов – и, в частности, некоторых будущих лидеров исламской республики. Однако к большинству представителей религиозного движения это не относилось. Вспомним хотя бы об Али Шариати – социологе, вернувшемся в Иран из Сорбонны. Он выступал за перемены – отстаивая при этом радикально шиитские принципы. Однако никто не принимал его всерьез. Итак, все дело в том, что исламистское движение не воспринималось как угроза? Не только в этом. Не менее существенно и то, что у них не было соперников. И левые, и демократы были слишком слабы, чтобы о них можно было говорить как об альтернативе исламизму. Поэтому когда революция началась, им не оставалось ничего, кроме как признать главенство исламистского движения. К тому же у них не было лидеров, пользовавшихся широкой популярностью. Народ знал только аятоллу Хомейни. Давайте вернемся к положению дел накануне революции. Как воспринимался в иранском обществе шахский режим и лично Мохаммед Реза Пехлеви? Интеллигенция, да и многие другие не любили шаха по двум причинам: во-первых, законность его пребывания у власти была сомнительна – ведь в 1953 году он смог вернуть себе трон лишь благодаря помощи Запада, причем свергнув демократическое правительство Мосаддыка. Ну, а во-вторых, он был настоящим диктатором, не допускавшим, по существу, никакой оппозиции. Более того, он не пожелал, чтобы в стране существовали две лояльные ему политические партии и практически установил однопартийную систему. В этом и состояла одна из главных его ошибок. Но было еще одно, не менее важное обстоятельство: все помнили, что к власти шаха вернул не кто-нибудь, а Соединенные Штаты. И поэтому протест против шахского режима был одновременно направлен против США, против американского господства над Ираном. Борьба за политические свободы соединилась с борьбой за национальную независимость. Как вы полагаете, можно ли было реформировать режим, избежав революции? До самого последнего времени иранская интеллигенция просто не верила в реформы. Ее картина мира была, так сказать, черно-белой: все или ничего. Это предопределило, в частности, судьбу премьер-министра Бахтияра, выступавшего с реформистских позиций. Революционеры отвергли его – для них он был слишком умеренным. Позднее та же участь постигла Мехди Базаргана – первого главу революционного правительства. Как бы вы охарактеризовали эволюцию, которую пережила исламская республика за 30 лет своего существования? Исламская республика прошла через несколько стадий. Первую из них можно охарактеризовать как радикально революционную. И не просто радикально революционную, а радикально исламистскую. В одной статье, написанной лет пятнадцать назад, я определил ее как «исламско-исламскую». Все рассматривалось тогда исключительно с точки зрения исламского универсализма. Даже Иран, как государство, считался чем-то вторичным. Экспорт исламской революции рассматривался как важнейшая задача. Звучали и социалистические лозунги. Но и они были вторичны по отношению к исламу, и в этом смысле «радикальный исламизм» противостоял исламскому социализму. И продолжалось все это до тех пор, пока не началась война с Саддамом Хуссейном. И ситуация изменилась: иракские войска оккупировали часть страны, и исламские лидеры решили возродить иранский национализм. И началась вторая стадия – «исламско-иранская». Исламистская идеология сохранила свою руководящую роль, но одновременно все большее значение стало придаваться национальному фактору. Затем, после смерти Хомейни, когда президентом стал Хашеми Рафсанджани, началась третья стадия – я бы назвал ее «ирано-исламской», поскольку в этот период национальные интересы стали основным мотивом при принятии решений. Национализм противостоял исламизму, как прагматический подход противостоит идеологическому. Была переоценена роль частного сектора, и экономика страны стала более открытой. Позднее ситуация изменилась вновь: на протяжении последних 4-5 лет в иранском обществе стремительно возрастает роль военных кругов и спецслужб. А идеология? Нынешнюю стадию можно охарактеризовать как «режим ради режима» – нынешних лидеров беспокоит лишь выживание существующей системы. Этим объясняются и репрессии против диссидентов и свободомыслящих. Но рано или поздно и эта стадия закончится. И наступит новая, когда главным принципом станет «Иран ради Ирана» и национальные интересы страны будут поставлены во главу угла.