Пределы деконструкции
Общество, основанное на шатких ценностях, особенно бдительно искореняет кощунство и карает хулителей
Авторитеты постмодернизмасчитали, что содержание, вложенное в произведение искусства автором -фикция. На самом деле оно содержит лишь то, что мы в него вкладываем, ичитается так, как мы его прочитываем. Поэтому, в принципе, не бываеттворений великих или бездарных по своей природе, мы просто придаем имэтот ранг в силу своего нынешнего понимания. Упомянутыеавторитеты уже большей частью завершили свой земной срок, но выданнаяими индульгенция на реинтерпретацию остается соблазном и поныне.Поэтому я хочу привести пример победы шедевра над толкованием, чтобыпоказать, что все не так просто. Недавно мне случилосьпосмотреть «Гамлета», поставленного Вашингтонским Шекспировскимтеатром. Если бы спектакль был чуть побездарнее, то и разговора бы неслучилось, но в данном случае и актеры, и режиссер были вполнепрофессиональны. Режиссер, однако, поставил себе задачу победитьШекспира и потерпел поражение. Его идея была понятна с первой жесцены: «Гамлета», одну из самых серьезных и глубоких трагедий, онпопытался представить как мрачный фарс с современными атрибутами.Актеры были одеты в обычные костюмы, Розенкранца и Гильденстернаснабдили диктофонами для подслушивания, Гамлет предстал взъерошеннымпанком, швыряющим рюкзак с антресолей, а Офелия порхала по сцене поднеслышную музыку своего айпода. В принципе такие вещи меня необязательно шокируют, но здесь перенос сюжета был не просто в другуюэпоху, а в такую, в которой он принципиально невозможен. Интерпретациярежиссера должна была сломаться, и я даже примерно подозревал, в какойточке это произойдет. Были, конечно, просто нелепые моменты.Когда Гамлет просит своих друзей поклясться на его мече, что они будутхранить молчание, меча у него, естественно, нет, есть только финскийнож. Ладно, на то он и фарс. Пришлось также изменить некоторые слова -Офелия, описывая отцу безумие Гамлета, перечисляет современные предметыего туалета: брюки и пиджак, хотя никакого пиджака на Гамлете нет.Хуже, что Гильденстерн с Розенкранцем изначально представлены стукачамии паяцами, и последующее их убийство Гамлетом теряет всю своюшокирующую бездушную расчетливость - так им и надо. Но где-топримерно с середины, когда безумие, раскаяние и предчувствие триумфасмерти захлестнуло сцену, актеров как подменили - они стали игратьтрагедию, известную всем с юности, в которую не втиснешь вымученнойидеи, и играть хорошо. Даже та забавная деталь, что эти современныестуденты сражались и убивали друг друга рапирами, уже не испортилавосприятия. Не удалось вразумить только Офелию с айподом, которая, невписавшись в крутой разворот, превратилась в крикливую истеричку.Замысел режиссера потерпел крах на наших глазах, что почти спаслоспектакль. Постмодернистская деконструкция имеет пределы, и чемкрупнее художник, тем успешнее он ей сопротивляется. Шекспир в этомсмысле, конечно, становится последним бастионом сопротивления - темяростней не него посягали и посягают деконструктивисты. Он что-то вродеМасады, легендарной иудейской крепости, выдержавшей, согласно легенде,многомесячную римскую осаду. Только, в отличие от нее, он держит этотнатиск и по сей день. Скепсис, в том числе не только в отношенииискусства, но и по поводу религиозных святынь, - исключительно важныйтип человеческой реакции, отличающей нас, скажем, от муравьев или пчел.Святостью по праву может обладать лишь то, что выдержит натисккощунства, и общество, основанное на шатких ценностях, особеннобдительно искореняет кощунство и карает хулителей. Им надо предоставитьполную свободу - выстоит то, что изначально обладало запасом прочности.В этом смысле, как я понимаю, моя многолетняя размолвка спостмодернизмом подошла к концу.