... В небесах и на море, или кому подчиняется бизнес?
Хищения на флоте – лишь эпизод в эпопее современной российской коррупции
«Где умный человек прячет лист?» – спрашивает великий сыщик отец Браун у своего друга Фламбо, чтобы услышать в ответ: «В лесу». Героев Г.К. Честертона занимает не проблема озеленения, но криминальная психология. Они знают, что заметающий следы преступник готов на все, чтобы стать неотличимым от окружающих, полностью слиться с окружающей средой. Но известно им и другое: для сокрытия особо важного преступления может потребоваться и искусственный лес. Разумеется, подобное под силу лишь очень влиятельным людям. Но именно с такими и пришлось иметь дело адмиралам, не пожелавшим мириться с разгулом коррупции. ...Тихоокеанским флотом Игорь Хмельнов командовал с августа 1994 года. «Базой для эскадры надводного флота на Тихом океане служит городок Фокино, – рассказывает Борис Кузнецов. – Представьте себе: городок наполовину не заселен. Хмельнов через городскую администрацию просит, чтобы выделили квартиру его сыну, которого он перевез из Североморска. Чтобы выделили брошенную квартиру... И за это его обвиняют в хищениях, в злоупотреблении должностными полномочиями». Врагов Хмельнова интересовала, разумеется, не квартира. «В это время на Тихоокеанском флоте полным ходом шло расхищение кораблей, – продолжает адвокат. – Обычно это делалось так: поскольку денег на флоте не было, суда сдавались в аренду иностранным бизнесменам – как правило, это был таймчартер. Новые владельцы сразу же ставили корабли на прикол и подавали в суд: ведь ремонт кораблей входил в обязанности военно-морского флота России. Потому-то корабли и сбывали иностранным фирмам: танкер-сухогруз мог быть продан за 1 доллар!» С боевыми кораблями поступали иначе. Их, по словам Бориса Кузнецова, продавали, как говорят на флоте, «на иголки», т.е. на металлолом. После чего многие из них вновь выходили в море – только под флагами иностранных государств. Всему этому и пытался противостоять адмирал Хмельнов. В результате чего сам сел на скамью подсудимых. Срок ему, правда, дали условный, но суть дела от этого не меняется: сфабрикованное дело было призвано закамуфлировать подлинный разгул беззакония. Почему же командующий флотом потерпел столь сокрушительное поражение? По мнению его адвоката, ответ очевиден: сделки, которым пытался помешать Игорь Хмельнов, заключались на уровне командования ВМФ и Госкомимущества. «Я не сомневаюсь в том, что флотское начальство преследовало вполне материальные интересы, – утверждает Борис Кузнецов. – У меня есть уникальный материал, подтверждающий тот факт, что на счет командующего ВМФ поступило 100 000 долларов. Причем объяснить появление этих денег он не мог. И характерно, что следствие этим вопросом вообще не занималось». Разумеется, хищения на флоте – лишь эпизод в эпопее современной российской коррупции. Укрепление властной вертикали способствовало ее систематизации и, в частности, установлению строгих тарифов на государственные должности. «Продаются, к примеру, должности сенаторов и депутатов Государственной Думы, – продолжает свой рассказ Борис Кузнецов. – Конечно, вместе с экономической конъюнктурой меняются и расценки. Но речь идет о миллионах долларов». Что же представляет собой нынешний российский режим – царство толстосумов, где человек с большими деньгами легко может проложить себе дорогу к политической власти? Или, напротив – диктатуру чиновников, где высокая государственная должность – необходимое условие настоящего, защищенного богатства? Впрочем, вопрос о защищенности касается отнюдь не только богатства, но и самого существования человека. В России, случается, осуждают даже тех, кто обладает депутатской неприкосновенностью. Причем вовсе этой неприкосновенности не лишив. Именно эта участь постигла Левона Чахмахчяна. «Все было очень просто, – вспоминает Борис Кузнецов. – Чахмахчян был сенатором, его обвинили в мошенничестве. Потом Верховный суд переквалифицировал обвинения в «покушение на мошенничество». До сих пор Чахмахчян не лишен неприкосновенности. Тем не менее, он осужден, и обвинительный приговор вступил в законную силу. Человек сидит в тюрьме. Неприкосновенности же его должен был лишить Совет Федерации. Правда, когда суд выносил приговор, Чахмахчян уже не был членом Совета Федерации: он ушел по собственному желанию, написав заявление. Но в тот момент, когда он, как утверждается, совершил то, что вменяется ему в вину, он был сенатором, и значит, прежде чем осудить, его должны были лишить неприкосновенности». Что же инкриминировали 56-летнему сенатору, представлявшему в Совете Федерации Народный Хурал Республики Калмыкия? «Его обвинили, – рассказывает ведший его дело Борис Кузнецов, – в том, что он вымогал деньги у руководителя компании ТРАНСАЭРО Александра Плешакова. Достоверно известно – на этот счет есть и мнение счетной палаты – что Плешаков не доплатил государству таможенных пошлин на сумму около 300 миллионов долларов. Тем не менее, никакого расследования в отношении Плешакова не проводилось. Дело в том, что в его поддержке были замешаны руководитель Счетной палаты Сергей Степашин и губернатор Санкт-Петербурга Валентина Матвиенко». Чем же помешал этим влиятельным людям сенатор Чахмахчян? «Аудитор Счетной палаты Владимир Пансков известен своей честностью и порядочностью, – продолжает свой рассказ адвокат Кузнецов. – Он-то в 2006 году и выявил при проверке Домодедовской таможни факт недоплаты авиакомпанией ТРАНСАЭРО таможенных платежей. И поставил вопрос о необходимости проведения специальной проверки компании ТРАНСАЭРО. А Плешаков, пользуясь своими связями, пытался этого не допустить. Тогда-то он и обратился к Чахмахчяну с просьбой ему помочь. На Панскова было оказано давление – со стороны председателя Счетной палаты Степашина – и он был вынужден уйти». Но не менее существенно и другое: стрелки были переведены на Чахмахчяна, и сенатор сел на скамью подсудимых. Что же касается трехсотмиллионной недоплаты, то о ней, по-видимому, предпочли забыть. Всего, однако, примечательнее в этой истории то обстоятельство, что Плешаков по- прежнему в должности. Удивляться тут, впрочем, не приходится, – считает Борис Кузнецов. Ведь ТРАНСАЭРО – не государственная, а частная компания. Почему же высокопоставленные государственные чиновники проявили такое рвение, защищая ее руководителя? «Я не могу утверждать, что кто-то из них на этом заработал, – подчеркивает адвокат. – Но дело в том, что мать Плешакова – это Татьяна Анодина, возглавляющая Межгосударственный авиационный комитет. От нее зависит сертификация воздушных судов, запчастей к ним, расследование авиационных происшествий. Она не только использовала свои связи, но и сама звонила Панскову и просила, чтобы проверка в отношении ТРАНСАЕРО не проводилась». Иными словами, компания ТРАНСАЭРО – частная, но не вполне. Или, напротив, настолько частная, что и закон на нее не распространяется. Впрочем, только ли к ней относится та нерасчлененность власти и собственности, которая, по мнению, пожалуй, каждого, способного и желающего видеть, составляет самую сущность нынешнего российского режима? С одной стороны, чиновники берут под защиту проштрафившегося предпринимателя, если он – родственник или союзник. С другой – можно ли считать такого предпринимателя подлинным частным собственником? По мнению Андрея Пионтковского, на этот вопрос лучше всех ответил Олег Дерипаска, публично заявивший: «По первому слову президента Путина я готов отдать все свое состояние». «По существу, это великолепное описание феодальной структуры, имеющей так много общего с нашим сегодняшним «капитализмом, – считает политолог. – Вы – собственник, пока вы лояльны феодалу. То же самое относится к каждому владельцу киоска, пока он лоялен местному начальнику милиции. Или к владельцу нефтяной кампании, пока он лоялен президенту – вспомните пример Ходорковского. Этого, к сожалению, не понимают многие на Западе. Дескать, не страшно, что там, в России, нет демократии. Откуда же в этой дикой стране демократия? Но зато там развивается капитализм, растет средний класс, который со временем будет востребован. Но в том-то и дело, что в этой системе феодальных отношений средний класс расти не будет». Существуют, впрочем, и другие интерпретации постсоветского российского общества. О них пойдет речь в следующий раз.