Николай Злобин: «Самое прекрасное в Америке – то, что при всем единстве страны все отдают первенство не себе, а кому-то другому»
Николай Злобин: директор российских и азиатских программ Института мировой безопасности США
Матвей Ганапольский представляет первые впечатление от Америки известных российских политиков, деятелей культуры и искусства, а также общественных деятелей, которые когда-то первый раз пересекли границу США и открыли для себя новую страну, которую раньше видели только в кино и по телевизору Полагаю, что я открыл Америку трижды. Когда в самый первый раз я приехал в США, то не знал английского языка – это были 80-е годы. Америка для меня тогда была далекой, чужой и совершенно неизвестной страной, где каждое действие вызывало недоумение. Я просто не знал, как что работает – как работает метро, как работает американская стиральная машина, как надо платить в магазинах и что такое кредитные карточки. Это естественное бытовое незнание становилось проблемой, и страна казалась чужой. Но прошел месяц-другой, и я открыл Америку снова, потому что научился всем этим пользоваться – и страна стала проще и понятней. Вокруг меня были общительные люди, я понимал, как что устроено – короче говоря, мне показалось, что я Америку уже понял, и проблем с ней у меня больше нет. И только года через три я оказался на подступах к сложностям постижения этой культуры, этого менталитета, этих человеческих отношений. Оказалось, что я не только не открыл Америку, но даже пока не знаю, где ключ от нее. И сейчас, прожив там двадцать с лишним лет, я могу сказать, что каждый день открываю эту страну, потому что какие-то вещи, которые привычны для тебя с детства в одной стране, поворачиваются к тебе совсем другой стороной, когда ты в другой стране. Когда ты приезжаешь в новую страну и тебе под тридцать, то такое впечатление, что ты родился второй раз. У меня не было американского детства, поэтому мне пришлось его во взрослом возрасте чем-то компенсировать. Известно, что многие понятия, шутки и понимание тех или иных вещей идет из детства, поэтому если ты не смотрел тех же мультфильмов, не ходил в те же школы, не играл в те же игры, то ты чужой. Открытие Америки не может произойти полноценно, если ты не проживешь полноценное американское детство. Поэтому готовься, что американское детство ты проживешь в зрелом возрасте. И в этом смысле мне необычайно помогли мои же дети. Они пошли в школу, и мне пришлось с ними делать американские домашние задания. Но это не все. Поскольку я не знал английского языка, то поставил себе целью чуть ли не круглосуточно смотреть американское телевидение. Наверное, с того времени я телевизор вообще не смотрю, но в тот период я смотрел все подряд, в том числе детские передачи, поскольку там язык простой, и очень много коротких сегментов, шуток. Причем это положено на телодвижения, визуальный ряд – короче говоря, это очень помогало изучать язык. Парадоксально, но я, взрослый человек, изучал Америку глазами ребенка. И это было очень смешно, потому что я, как только приехал, сразу поселился в Вашингтоне и там окунулся в серьезную политическую жизнь. Но это было на работе, а когда я приходил домой, то смотрел мультики. Таким образом, я атаковал Америку с двух сторон. Много поучительных и смешных вещей происходило у меня и на работе. Офис мой располагался в Смитсоновском институте. Сейчас об этом смешно вспоминать, но тогда все двери были открыты. Я вошел в здание – там никого не было. Я вошел в лифт, доехал до своего этажа, нашел офис со своей табличкой и приготовился работать. И лишь потом я посмотрел на часы и понял, что на них пять утра. Оказалось, что это все нервы и то, что теперь называют «джет-лег». Но ощущение тех дней было потрясающим – это был Центр Вудро Вильсона, Институт Кеннана. У меня были потрясающие коллеги, интерес к России в то время был огромен, и, что важно, я был одним из первых, кто ездил по провинциальной Америке, кто приехал после горбачевских изменений и был не иммигрантом. Интерес был ко мне большой, я выступал на плохом английском, и тут тоже была масса приключений. Напомню, что английский я никогда не учил, но уже через несколько месяцев выступал с лекцией в Центре Вудро Вильсона. Что я там говорил – я сам не понимал. Логика речи у меня была чисто русская, в речи периодически выскакивали русские слова, поскольку я пытался говорить громко, уверенно и быстро. У меня был помощник, который со мной готовил английский вариант выступления, но все равно это было ужасно. Однако когда я поднял глаза на аудиторию, то увидел, что она за мной что-то записывает. Что они записывали, я до сих пор не пойму – так я в тот момент волновался. Тогда-то я и открыл для себя американскую толерантность – никто и никогда не попрекал меня за плохой английский. Когда я стал ездить по Америке более плотно, то столкнулся с тем, что огромное число американцев никогда не были в своей столице. Доходило до того, что ко мне, человеку из-за «железного занавеса», приезжали мои новые друзья-американцы из провинции, спали у меня на полу, а утром я вел их знакомить с их же столицей. Постепенно наработался текст экскурсии, так что если бы с моей работой политического аналитика у меня были проблемы – я бы не пропал. Однако однажды подобная самонадеянность в том, что я полностью адаптировался, меня сильно подвела. Дело было на CNN, куда меня позвали принять участие в одной программе. Вместе со мной в студии сидел ведущий и еще один гость – крупный американский политолог. Мы рассуждали о распаде СССР – это был 91-й год. И тут нужно было сказать фразу о новых независимых государствах, которые появились в результате распада. И я решил употребить слово «constellation» – «созвездие», имея в виду эти государства. Короче говоря, я хотел выпендриться – действительно, почему бы не произнести красивое длинное слово, которое я вспомнил. И почему бы не блеснуть знанием английского языка на фоне тех примитивных слов, которыми я пользовался, описывая эту политическую тему. Однако я произнес совсем другое слово. Я даже не знаю, откуда оно взялось у меня в голове, потому что значения его я не знал. Просто тут, наверное, смешалось то, что я его где-то слышал, и то, что оно было похоже на слово, что я хотел сказать. Поэтому я сказал «constipation», что значит «запор» – в медицинском смысле. И в процессе разговора я это слово раза три повторил, уверенно глядя в лицо этому американцу. То, что я говорю что-то не так, я понял по тому, как телеоператоры стали сползать от смеха на пол у своих камер. Это было, если можно сказать, мое языковое открытие Америки. Жизнь может так подшутить над тобой, если ты не знаешь хорошо язык, но хочешь произвести впечатление и говорить бодро и уверенно. И снова меня поразила необычайная толерантность американцев. Никто и ничего мне не сказал о моих языковых проблемах. Хотя, скажу прямо, эта толерантность была таковой до 2001 года. И еще одно открытие. Думаю, что Ильф и Петров были абсолютно правы в своем описании Америки, когда цитировали слова американцев, что «вы никогда не найдете настоящей Америки». Я объездил всю Америку много раз, и где бы я ни был, мне говорили: «У нас тут не Америка. У нас тут такое уникальное место, очень нетипичное. А настоящую Америку нужно искать...» – и называли какое-нибудь другое место. И все время оказывалось, что Нью-Йорк – это не Америка, а Америка – это где-то на среднем западе. Но на среднем западе уверены, что Америка – это как раз восточное побережье. Но там тебя переправляют в Калифорнию, оттуда в Техас, далее в Чикаго. А все вместе они говорят, что нужно ехать на запад, куда дошли завоеватели континента. И, может быть, самое прекрасное в Америке – это то, что при всем единстве страны все отдают первенство не себе, а кому-то другому.