Левин ону барытын билэр. бу толору эрэмньилээх, ааттаһар хараҕы, бу хатан хаалбыт бэгэччэк тиириллибит тириилээх сүүскэ араччы өрө уунан кириэс уурарын, бу үтэн тахсыбыт хомурҕан уҥуохтарын уонна бу көрдөһө-ааттаһа сытар олоҕун аны кыайан иҥэриммэт буола иччитэхсийбит хардырҕас түөһү көрөрө киниэхэ сүрдээх ыарахан
Все это знал Левин, и ему мучительно больно было смотреть на этот умоляющий, полный надежды взгляд и на эту исхудалую кисть руки, с трудом поднимающуюся и кладущую крестное знамение на туго обтянутый лоб, на эти выдающиеся плечи и хрипящую пустую грудь, которые уже не могли вместить в себе той жизни, о которой больной просил.