Как только начинала она смеяться или пробовала одна сама с собой петь, слезы душили ее: слезы раскаяния, слезы вспоминаний о том невозвратном, чистом времени; слезы досады, что так, задаром, погубила она свою молодую жизнь, которая могла бы быть так счастлива.
As soon as she began to laugh, or tried to sing by herself, tears choked her: tears of remorse, tears at the recollection of those pure times which could never return, tears of vexation that she should so uselessly have ruined her young life which might have been so happy.