В разоренной и сожженной Москве Пьер испытал почти крайние пределы лишений, которые может переносить человек; но, благодаря своему сильному сложению и здоровью, которого он не сознавал до сих пор и в особенности благодаря тому, что эти лишения подходили так незаметно, что нельзя было сказать, когда они начались, он переносил не только легко, но и радостно свое положение.
In burned and devastated Moscow Pierre experienced almost the extreme limits of privation a man can endure; but thanks to his physical strength and health, of which he had till then been unconscious, and thanks especially to the fact that the privations came so gradually that it was impossible to say when they began, he endured his position not only lightly but joyfully.