Неподвижное и серьезное лицо Раскольникова преобразилось в одно мгновение, и вдруг он залился опять тем же нервным хохотом, как давеча, как будто сам совершенно не в силах был сдержать себя.
Raskolnikov's set and earnest face was suddenly transformed, and he suddenly went off into the same nervous laugh as before, as though utterly unable to restrain himself.