Живя старою жизнью, она ужасалась на себя, на свое полное непреодолимое равнодушие ко всему своему прошедшему: к вещам, к привычкам, к людям, любившим и любящим ее, к огорченной этим равнодушием матери, к милому, прежде больше всего на свете любимому нежному отцу.
Living the old life, she was horrified at herself, at her utter insurmountable callousness to all her own past, to things, to habits, to the people she had loved, who loved her - to her mother, who was wounded by her indifference, to her kind, tender father, till then dearer than all the world.