Еще меньше мог Левин сказать, что он был дрянь, потому что Свияжский был несомненно честный, добрый, умный человек, который весело, оживленно, постоянно делал дело, высоко ценимое всеми его окружающими, и уже наверное никогда сознательно не делал и не мог сделать ничего дурного.
Still less could Levin say that he was a knave, as Sviazhsky was unmistakably an honest, good-hearted, sensible man, who worked good-humoredly, keenly, and perseveringly at his work; he was held in high honor by everyone about him, and certainly he had never consciously done, and was indeed incapable of doing, anything base.