My young lady gave him several looks, as if she could not exactly make up her mind what to think of him; but now he smiled when he met her eye, and softened his voice in addressing her; and I was foolish enough to imagine the memory of her mother might disarm him from desiring her injury.
Моя молодая госпожа все поглядывала на него, словно никак не могла понять, что ей думать о нем. Но сейчас он улыбнулся, встретив ее взгляд, и, когда обратился к ней, его голос зазвучал мягче, а я по дурости своей вообразила, что, может быть, память о ее матери обезоружит его и не позволит ему причинить девочке зло!