В душе его вдруг повернулось что-то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею.
Something in him had suddenly changed; there was no longer the former poetic and mystic charm of desire, but there was pity for her feminine and childish weakness, fear at her devotion and trustfulness, and an oppressive yet joyful sense of the duty that now bound him to her forever.