Лошадь эта, носившая государя еще на смотрах в России, здесь, на Аустерлицком поле, несла своего седока, выдерживая его рассеянные удары левою ногой, настораживала уши от звуков выстрелов, точно так же, как она делала это на Марсовом поле, не понимая значения ни этих слышавшихся выстрелов, ни соседства вороного жеребца императора Франца, ни всего того, чтò говорил, думал, чувствовал в этот день тот, кто ехал на ней.
This horse that had carried the sovereign at reviews in Russia bore him also here on the field of Austerlitz, enduring the heedless blows of his left foot and pricking its ears at the sound of shots just as it had done on the Empress' Field, not understanding the significance of the firing, nor of the nearness of the Emperor Francis' black cob, nor of all that was being said, thought, and felt that day by its rider.