As I walked by his side homeward, I read well in his iron silence all he felt towards me: the disappointment of an austere and despotic nature, which has met resistance where it expected submission - the disapprobation of a cool, inflexible judgment, which has detected in another feelings and views in which it has no power to sympathise: in short, as a man, he would have wished to coerce me into obedience: it was only as a sincere Christian he bore so patiently with my perversity, and allowed so long a space for reflection and repentance.
Когда мы шли рядом домой, я чувствовала в его непреклонном молчании все, что он испытывал ко мне: разочарование сурового, властного фанатика, встретившего сопротивление там, где он ждал покорности, осуждение холодного и непреклонного ума, открывшего в другом человеке переживания и взгляды, которым он не может сочувствовать; словом, как человек он бы охотно принудил меня повиноваться, и только как истинный христианин он терпеливо переносил мою испорченность и предоставлял мне столь длительный срок для размышлений и раскаяния.