Но я уже все понял: в ее голосе уже что-то другое дрожало, не резкое, не грубое и несдающееся, как недавно, а что-то мягкое и стыдливое, до того стыдливое, что мне самому как-то вдруг перед ней стыдно стало, виновато стало.
But I understood: there was a quiver of something different in her voice, not abrupt, harsh and unyielding as before, but something soft and shamefaced, so shamefaced that I suddenly felt ashamed and guilty.