Когда Настасья вышла, он быстро поднес его к губам и поцеловал; потом долго еще вглядывался в почерк адреса, в знакомый и милый ему мелкий и косенький почерк его матери, учившей его когда-то читать и писать.
When Nastasya had gone out, he lifted it quickly to his lips and kissed it; then he gazed intently at the address, the small, sloping handwriting, so dear and familiar, of the mother who had once taught him to read and write.