Сурово и равнодушно глядел он на все, и на неподвижном лице его выступала неугасимая горесть, и, тихо понурив голову, говорил он: "Сын мой!
He gazed grimly and indifferently at everything, with inappeasable grief printed on his stolid face; and said softly, as he drooped his head, "My son, my Ostap!"