Князь никогда прямо не решался задавать себе этот вопрос, зная вперед, что он ответил бы по справедливости, а справедливость противоречила больше чем чувству, а всей возможности его жизни.
The prince never directly asked himself that question, knowing beforehand that he would have to answer it justly, and justice clashed not only with his feelings but with the very possibility of life.