Он не только не думал тех прежних мыслей, которые в первый раз пришли ему, когда он глядел на небо на Аустерлицком поле, которые он любил развивать с Пьером и которые наполняли его уединение в Богучарове, а потом в Швейцарии и Риме; но он даже боялся вспомнить об этих мыслях, раскрывавших бесконечные и светлые горизонты.
Not only could he no longer think the thoughts that had first come to him as he lay gazing at the sky on the field of Austerlitz and had later enlarged upon with Pierre, and which had filled his solitude at Boguchárovo and then in Switzerland and Rome, but he even dreaded to recall them and the bright and boundless horizons they had revealed.