Он долго не мог ничего сказать, не столько потому, чтоб он боялся словом испортить высоту своего чувства, сколько потому, что каждый раз, как он хотел сказать что-нибудь, вместо слов, он чувствовал, что у него вырвутся слезы счастья.
For a long while he could say nothing, not so much because he was afraid of desecrating the loftiness of his emotion by a word, as that every time he tried to say something, instead of words he felt that tears of happiness were welling up.