Хотя он и вышел уже при дневном свете, когда нервный человек всегда несколько ободряется (а майор, родственник Виргинского, так даже в бога переставал веровать, чуть лишь проходила ночь), но я убежден, что он никогда бы прежде без ужаса не мог вообразить себя одного на большой дороге и в таком положении.
Though he set off by daylight, when a nervous man is always a little more confident (and the major, Virginsky's relative, used to give up believing in God every morning when the night was over), yet I am convinced he could never, without horror, have imagined himself alone on the high road in such a position.