It was unreal, grotesquely unreal, that morning skies which dawned so tenderly blue could be profaned with cannon smoke that hung over the town like low thunder clouds, that warm noontides filled with the piercing sweetness of massed honeysuckle and climbing roses could be so fearful, as shells screamed into the streets, bursting like the crack of doom, throwing iron splinters hundreds of yards, blowing people and animals to bits.
Казалось невозможным - чудовищным и невозможным, - что чистая голубизна предрассветного неба будет осквернена черным дымом орудий, который грозовым облаком повиснет над городом, что солнечный полдень, напоенный таким пронзительным ароматом жимолости и вьющихся роз, может таить в себе смертельную угрозу, что улицы могут оглушать воем снарядов, несущих гибель, разрывающих людей и всякую живую тварь на куски.