Тут была и просьба о прощении, и доверие к нему, и ласка, нежная, робкая ласка, и обещание, и надежда, и любовь к нему, в которую он не мог не верить и которая душила его счастьем.
There was entreaty for forgiveness, and trust in him, and tenderness - soft, timid tenderness - and promise and hope and love for him, which he could not but believe in and which choked him with happiness.