А, между тем, впоследствии и во всю свою жизнь, Пьер с восторгом думал и говорил об этом месяце плена, о тех невозвратимых, сильных и радостных ощущениях и, главное, о том полном душевном спокойствии, о совершенной внутренней свободе, которые он испытывал только в это время.
Yet subsequently, and for the rest of his life, he thought and spoke with enthusiasm of that month of captivity, of those irrecoverable, strong, joyful sensations, and chiefly of the complete peace of mind and inner freedom which he experienced only during those weeks.