The two faces looked down on the scene, two faces as different as could be possible in two men at the helm of so momentous an undertaking: Davis with the flat cheeks and cold eyes of an ascetic, his thin proud lips set firmly; Stephens with dark burning eyes deep socketed in a face that had known nothing but sickness and pain and had triumphed over them with humor and with fire - two faces that were greatly loved.
Два лица, глядевшие сверху в зал, были столь разительно несхожи, что казалось странным, как могли эти два человека одновременно оказаться во главе столь торжественного сборища: Дэвис - с его тонким, твердо сжатым надменным ртом, впалыми щеками и холодными глазами аскета, и Стефенс - с горящим взором темных, глубоко посаженных глаз; лицо человека, познавшего лишь болезни и утраты и восторжествовавшего над ними благодаря крепости духа и природному чувству юмора.