Georgiana said she dreaded being left alone with Eliza; from her she got neither sympathy in her dejection, support in her fears, nor aid in her preparations; so I bore with her feeble-minded wailings and selfish lamentations as well as I could, and did my best in sewing for her and packing her dresses.
Джорджиана заявила, что ни за что не останется одна с Элизой: от нее она не видит ни сочувствия в своем горе, ни защиты в своих страхах, ни помощи в своих приготовлениях; поэтому я вняла ее малодушным просьбам и эгоистическим жалобам и сделала для нее все, что было в моих силах, обшила ее и уложила ее туалеты.