Развод, подробности которого он уже знал, теперь казался ему невозможным, потому что чувство собственного достоинства и уважение к религии не позволяли ему принять на себя обвинение в фиктивном прелюбодеянии и еще менее допустить, чтобы жена, прощенная и любимая им, была уличена и опозорена.
Divorce, the details of which he knew by this time, seemed to him now out of the question, because the sense of his own dignity and respect for religion forbade his taking upon himself a fictitious charge of adultery, and still more suffering his wife, pardoned and beloved by him, to be caught in the fact and put to public shame.