Он знал, что завтрашнее сражение должно было быть самое страшное изо всех тех, в которых он участвовал, и возможность смерти в первый раз в его жизни, без всякого отношения к житейскому, без соображений о том, как она подействует на других, а только по отношению к нему самому, к его душе, с живостью, почти с достоверностью, просто и ужасно, представилась ему.
He knew that tomorrow's battle would be the most terrible of all he had taken part in, and for the first time in his life the possibility of death presented itself to him - not in relation to any worldly matter or with reference to its effect on others, but simply in relation to himself, to his own soul - vividly, plainly, terribly, and almost as a certainty.