Про Николая он и рассуждать не брался: он чувствовал, что поражен; что в признании Николая есть что-то необъяснимое, удивительное, чего теперь ему не понять ни за что.
He did not attempt to think about Nikolay; he was stupefied; he felt that his confession was something inexplicable, amazing - something beyond his understanding.