Но в ту же секунду он оглянулся на молодого человека и сделал столь знакомое Константину судорожное движение головой и шеей, как будто галстук жал его; и совсем другое, дикое, страдальческое и жестокое выражение остановилось на его исхудалом лице.
But the same second he looked round at the young man, and gave the nervous jerk of his head and neck that Konstantin knew so well, as if his neckband hurt him; and a quite different expression, wild, suffering, and cruel, rested on his emaciated face.