Он вспомнил Наташу такою, какою он видел ее в первый раз на бале 1810 года, с тонкою шеей и тонкими руками, с готовым на восторг, испуганным, счастливым лицом, и любовь и нежность к ней еще живее и сильнее чем когда-либо проснулись в его душе.
He remembered Natásha as he had seen her for the first time at the ball in 1810, with her slender neck and arms and with a frightened happy face ready for rapture, and love and tenderness for her, stronger and more vivid than ever, awoke in his soul.