Сколько ни вглядывался Ростов в эту туманную даль, он ничего не видел: то серелось, то как будто чернелось что-то; то мелькали как будто огоньки, там, где должен быть неприятель; то ему думалось, что это только в глазах блестит у него.
Rostóv could see nothing, peer as he would into that foggy distance: now something gleamed gray, now there was something black, now little lights seemed to glimmer where the enemy ought to be, now he fancied it was only something in his own eyes.