Он отвернулся и поморщился, как будто хотел выразить этим, что всё, чтò ему сказал Долохов, и всё, чтò он мог сказать ему, он давно, давно знает, что всё это уже прискучило ему и что всё это совсем не то, чтò нужно.
He turned away with a grimace as if to say that everything Dólokhov had said to him and everything he could say had long been known to him, that he was weary of it and it was not at all what he wanted.