Хоть он и знал, что Григорий болен, а может быть и Смердяков в самом деле болен, и что услышать его некому, но инстинктивно притаился, замер на месте и стал прислушиваться.
Though he knew Grigory was ill and very likely Smerdyakov, too, and that there was no one to hear him, he instinctively hid himself, stood still, and began to listen.