I was sure St. John Rivers - pure-lived, conscientious, zealous as he was - had not yet found that peace of God which passeth all understanding: he had no more found it, I thought, than had I with my concealed and racking regrets for my broken idol and lost elysium - regrets to which I have latterly avoided referring, but which possessed me and tyrannised over me ruthlessly.
Я была уверена, что Сент-Джон Риверс, несмотря на чистоту своей жизни, добросовестность и пастырское усердие, еще не обрел того благодатного душевного мира, который превосходит всякое разумение; обрел его не больше, чем я, с моей затаенной мучительной тоской о разбитом кумире и потерянном рае; тоской, о которой я избегала говорить, но которая жестоко терзала меня.