Толстоногий стол, заваленный почерневшими от старинной пыли, словно прокопченными бумагами, занимал весь промежуток между двумя окнами; по стенам висели турецкие ружья, нагайки, сабля, две ландкарты, какие-то анатомические рисунки, портрет Гуфеланда, вензель из волос в черной рамке и диплом под стеклом; кожаный, кое-где продавленный и разорванный, диван помещался между двумя громадными шкафами из карельской березы; на полках в беспорядке теснились книги, коробочки, птичьи чучелы, банки, пузырьки; в одном углу стояла сломанная электрическая машина.
Between its two windows there stood a fat-legged table, strewn with dusty, fusty papers; on the walls hung a number of Turkish weapons, nagaiki,2 and swords, a couple of landscapes, a few anatomical plates, a portrait of Hufeland,3 a black-framed monogram done in hair, and a diploma protected with a glass front; between two large birchwood cupboards stood a ragged, battered leathern sofa; on shelves lay huddled a miscellany of books, boxes, stuffed birds, jars, and bladders; and, lastly, in a corner reposed a broken electric battery.