Но после этого часа прошел еще час, два, три, все пять часов, которые он ставил себе самым дальним сроком терпения, и положение было все то же; и он всё терпел, потому что больше делать было нечего, как терпеть, каждую минуту думая, что он дошел до последних пределов терпения и что сердце его вот-вот сейчас разорвется от сострадания.
But after that hour there passed another hour, two hours, three, the full five hours he had fixed as the furthest limit of his sufferings, and the position was still unchanged; and he was still bearing it because there was nothing to be done but bear it; every instant feeling that he had reached the utmost limits of his endurance, and that his heart would break with sympathy and pain.