At this period of my life, my heart far oftener swelled with thankfulness than sank with dejection: and yet, reader, to tell you all, in the midst of this calm, this useful existence - after a day passed in honourable exertion amongst my scholars, an evening spent in drawing or reading contentedly alone - I used to rush into strange dreams at night: dreams many-coloured, agitated, full of the ideal, the stirring, the stormy - dreams where, amidst unusual scenes, charged with adventure, with agitating risk and romantic chance, I still again and again met Mr. Rochester, always at some exciting crisis; and then the sense of being in his arms, hearing his voice, meeting his eye, touching his hand and cheek, loving him, being loved by him - the hope of passing a lifetime at his side, would be renewed, with all its first force and fire.
И все же, читатель, признаюсь, что в разгар этого спокойного, этого полезного существования - после дня, проведенного в прилежных занятиях с моими ученицами, и вечера, посвященного рисованию или чтению в приятном одиночестве, - я обычно погружалась ночью в страшные сны; сны яркие, тревожные, полные мечтаний, взволнованные, бурные; сны, где среди необычайных эпизодов и приключений, среди романтических перипетий и опасностей я вновь и вновь встречала мистера Рочестера, и всякий раз в самый волнующий критический момент; и тогда сила его объятий, звук его голоса, взгляд его глаз, прикосновение его руки и щеки, любовь к нему, сознание, что я им любима, и надежда провести всю жизнь рядом с ним воскресали во мне со всей первоначальной силой и жаром.