Левин продолжал находиться всё в том же состоянии сумасшествия, в котором ему казалось, что он и его счастье составляют главную и единственную цель всего существующего и что думать и заботиться теперь ему ни о чем не нужно, что всё делается и сделается для него другими.
Levin still continued in the same delirious condition in which it seemed to him that he and his happiness constituted the chief and sole aim of all existence, and that he need not now think or care about anything, that everything was being done and would be done for him by others.