Затем в толпе молодых дам и полураспущенных молодых людей, составлявших обычную свиту Юлии Михайловны и между которыми эта распущенность принималась за веселость, а грошовый цинизм за ум, я заметил два-три новых лица: какого-то заезжего, очень юлившего поляка, какого-то немца-доктора, здорового старика, громко и с наслаждением смеявшегося поминутно собственным своим вицам, и, наконец, какого-то очень молодого князька из Петербурга, автоматической фигуры, с осанкой государственного человека и в ужасно длинных воротничках.
In the crowd of young ladies and rather vulgar young men who made up Yulia Mihailovna's usual retinue, and among whom this vulgarity was taken for sprightliness, and cheap cynicism for wit, I noticed two or three new faces: a very obsequious Pole who was on a visit in the town; a German doctor, a sturdy old fellow who kept loudly laughing with great zest at his own wit; and lastly, a very young princeling from Petersburg like an automaton figure, with the deportment of a state dignitary and a fearfully high collar.