Всё: быстро проехавший экипаж по улице, напоминание об обеде, вопрос девушки о платье, которое надо приготовить; еще хуже, слово неискреннего, слабого участия, всё болезненно раздражало рану, казалось оскорблением и нарушало ту необходимую тишину, в которой они обе старались прислушиваться к незамолкшему еще в их воображении страшному, строгому хору, и мешало вглядываться в те таинственные бесконечные дали, которые на мгновенье открылись перед ними.
Everything: a carriage passing rapidly in the street, a summons to dinner, the maid's inquiry what dress to prepare, or worse still any word of insincere or feeble sympathy, seemed an insult, painfully irritated the wound, interrupting that necessary quiet in which they both tried to listen to the stern and dreadful choir that still resounded in their imagination, and hindered their gazing into those mysterious limitless vistas that for an instant had opened out before them.