Правда, пред ним стояли факты яркие, тяжелые и язвительные, но грусть его заходила дальше всего, что он припоминал и соображал; он понимал, что ему не успокоить себя одному.
Of course certain facts stood before him, clear and painful, but his sadness went beyond all that he could remember or imagine; he realized that he was powerless to console himself unaided.