Одна мысль эта так раздражала Алексея Александровича, что, только представив себе это, он замычал от внутренней боли и приподнялся и переменил место в карете и долго после того, нахмуренный, завертывал свои зябкие и костлявые ноги пушистым пледом.
The mere notion of this so exasperated Alexey Alexandrovitch, that directly it rose to his mind he groaned with inward agony, and got up and changed his place in the carriage, and for a long while after, he sat with scowling brows, wrapping his numbed and bony legs in the fleecy rug.