Балашеву становилось тяжело: он, как посол, боялся уронить свое достоинство и чувствовал необходимость возражать; но, как человек, он сжимался нравственно перед забытьем беспричинного гнева, в котором очевидно находился Наполеон.
Balashëv began to feel uncomfortable: as envoy he feared to demean his dignity and felt the necessity of replying; but, as a man, he shrank before the transport of groundless wrath that had evidently seized Napoleon.