Чем долее Левин косил, тем чаще и чаще он чувствовал минуты забытья, при котором уже не руки махали косой, а сама коса двигала за собой всё сознающее себя, полное жизни тело, и, как бы по волшебству, без мысли о ней, работа правильная и отчетливая делалась сама собой.
The longer Levin mowed, the oftener he felt the moments of unconsciousness in which it seemed not his hands that swung the scythe, but the scythe mowing of itself, a body full of life and consciousness of its own, and as though by magic, without thinking of it, the work turned out regular and well-finished of itself.