Ici, le vieux et le neuf sont complices pour célébrer la vie “dans toute son incompréhensibilité,” – tout à fait le genre de subversion qu'aimaient les Dadaïstes.
Здесь старое и новое рука об руку наслаждаются жизнью «во всей ее непонятности» – именно тот революционный дух, который так любили дадаисты.