Naturalmente, en momentos de horror, como el Holacausto y el Holodomyr (“genocidio”) ucraniano, unas personas aisladas e impotentes pueden envolverse en la indiferencia simplemente para conservar una pizca de cordura, pero, aun en esos casos, no se puede justificarla totalmente y le sigue invariablemente la indecible y persistente culpa de la que Primo Levi escribió tan conmovedoramente.
Конечно, в ужасные времена, такие как Холокост или украинский Голодомор, изолированные и беспомощные люди могут замкнуться в безразличии, чтобы просто сохранить хоть какое-то здравомыслие. Но, даже в этом случае, равнодушие невозможно полностью оправдать, и, рано или поздно, возникает безымянное, неотступное чувство вины, о котором так ярко писал &#160;Примо Леви.