Aquí lo nuevo y lo viejo son cómplices en la celebración de la vida “en toda su incomprensibilidad”: exactamente la subversividad que adoraban los dadaístas.
Здесь старое и новое рука об руку наслаждаются жизнью «во всей ее непонятности» – именно тот революционный дух, который так любили дадаисты.